Андрей Валентинов

АРГЕНТИНА-8. НОРБИ

Расшумелись плакучие ивы

Расшумелись плакучие ивы,

Плачет девушка, горя полна,

Покидает сейчас ее милый,

Забирает солдата война.

Не навевайте нам

Печаль, что сердце рвет.

Не плачьте, партизан

В лесу неплохо проживет.

Пусть музыкой звучит

Стрельба, гранаты взрыв,

Пусть всюду смерть грозит,

Но в бой пойдем без страха мы.

По оврагам, теснинам, болотам

Мы идем за солдатом солдат,

Марширует лесная пехота,

Но не все мы вернемся назад.

Не навевайте нам…

Бесконечна лесная дорога,

Но приказ был нам: только вперед!

До победы, быть может, немного,

И свобода в сердцах не умрет.

Не навевайте нам

Печаль, что сердце рвет.

Не плачьте, партизан

В лесу неплохо проживет.

Пусть музыкой звучит

Стрельба, гранаты взрыв,

Пусть всюду смерть грозит,

Но в бой пойдем без страха мы.[1]

Глава 1

На войне как на войне

Последнее поле. — Американец в Париже. — Иди и воюй. — «Этуаль Солитэр». -Уланы. — Канадец из Квебека. — Майор Хенрик Добжаньский. — Библиотека Святой Женевьевы. — Вам пулеметчик нужен? — Консул.

1

На войне не играют танго.

Ни белых колонн, ни призрачных музыкантов. Смерть шла по истерзанному ветрами Последнему полю мимо ровного строя солдат. Посмертный смотр. Форма пробита пулями и посечена осколками, ткань потемнела от крови, но уходящие в Вечность стояли ровно, плечо к плечу. Лица спокойны, пусто в глазах.

Отвоевались!

На войне — как на войне. Смерть накинула на плечи старую, еще с Вердена, шинель, перепоясалась ремнем с тусклой медной пряжкой. Черные пустые глазницы не отрывались от строя. Годен, годен, годен… А здесь что-то не так, неказистый куцего роста солдатик в буденовке смотрит прямо, но Ее почему-то не видит. Костлявая рука на миг коснулась плеча под гимнастеркой. Живая плоть не поддалась, дрогнула. Смерть ощерила зубастый рот. Еще один! Сестра-Война слишком спешит, этому еще рано. На каждом смотре попадаются недобитки.

Непорядок!

Желтая длань толкнула в грудь, отправляя еще живого обратно в подлунный мир. Смерть любила порядок. Что Ее, то Ее, чужого не надо. Но вот строй кончился. Смерть кивнула — и резкий порыв ветра унес тени прочь, на вечные казенные квартиры.

Все? Нет, не все.

Дальше неровной толпой стояли штатские — мужчины, женщины, дети. Смерть пожала костлявыми плечами. Сестра-Война не щадит никого, эти из разбомбленного эшелона. Штатским не прикажешь, их не поставишь в строй, придется разбираться с каждым отдельно. Она поманила к себе первого, уже немолодого, усатого, в обгоревшем костюме. Заглянула в глаза. Годен? Годен!

Иди!

Второй, третья, четвертый. Смерть управилась быстро, и только однажды вышла заминка. Паренек в гимназической форме, блестящие пуговицы, фуражка с гербом. Живая плоть. Костлявый кулак ударил в грудь, но гимназист остался стоять посреди Последнего поля. Такое тоже случалось, хоть и очень редко. И жив, и мертв. Два мира — и один человек.

— Никодим![2] — позвала Смерть.

На Ее зов отзывались всегда, и живые, и мертвые. Недвижные глаза дрогнули. Смерть заглянула человеку в зрачки, увидела густую клубящуюся тьму и поняла — звать некого.

Она на миг оглянулась, затем взмахнула рукой, отправляя остальных в Вечность.

— Жди здесь, мой Никодим!

И унеслась прочь.

Люди гибнут не только на войне. Много работы, очень много.

2

Я поставил чемодан на истоптанный перрон. Опоздал! Николя Легран уже две недели как мертв, его свинцовый гроб где-то посреди Атлантики в трюме сухогруза. И это уже не изменишь, даже если разбомбить Париж и вырыть на его месте котлован глубиной в милю. Но и такого не сделать. Говорят, самый страшный гнев — гнев бессилия. Это не так, хуже, когда злишься на самого себя.

Я мог не отправлять Леграна в Париж. Мог отозвать его три месяца назад. В конце концов, мог приехать сам, пока он был еще жив.

Труп Леграна выловили в Сене возле моста, название которого я запомнил только с третьей попытки. Мост Дебийи… Две пули в грудь, одна в голову, классическая «троечка». Паспорт был при нем, фамилию сумели прочитать, и уже через три часа я получил телеграмму. Несколько минут перечитывал, пытаясь осознать, а потом достал чистый лист бумаги и написал прошение об отставке.

Не отпустили.

Что я мог? Только одно — пройти тем же путем, что и Николя Легран. Сначала Лондон, теперь Париж. Проще и быстрее самолетом, но я из принципа взял билет на поезд из Лондона. Паром, Кале, теперь — Gare du Nord, Северный вокзал.

— Porter![3]

Американец за границей, если он не Рокфеллер, должен быть безвкусно одет и при нескольких больших чемоданах. Серый плащ на размер больше и такую же серую шляпу я купил на распродаже, чтобы не выпадать из стиля. А вот чемодан только один, зато огромный, такие называют «мечта оккупанта».

— Taxi! Comprenez vous? Taxi!..[4]

Местные языки американец, конечно, знать может, но говорит обязательно с жутким акцентом, при том непременно жестикулируя, словно перед ним папуас в набедренной повязке. В исполнении Леграна это выглядело особенно нелепо, французский у него, считай, родной, в Акадиане, откуда он родом, сплошь франкофоны, заповедник для этнографа. Акцент ему мы ставили вместе. Николя тоже купил серый плащ со шляпой и при этом уверял, что наступает новая эпоха, такая же серая, не ведающая цветов. Тени — и люди среди теней. В Париже куколка обернулась яркой бабочкой, Легран переоделся по последней здешней моде, обзавелся белым шарфом, нацепил в лацкан пиджака хризантему. Таким и остался на последнем снимке. Отель «Субиз» — и Николя возле главного входа. Я тоже не собираюсь долго носить уродливый плащ, купленный в Юнион Маркете, но вначале серый неприметный американец должен покинуть Gare du Nord, проскользнуть невидимкой, никому не нужным и неинтересным.

Толпа валила к широкой лестнице, ведущей к выходу на привокзальную площадь. Я честно старался попасть в ритм, глядя в чью-то спину. По сторонам не смотрел, на здешнем перроне бывать уже приходилось и не раз. Высокие своды, стеклянная крыша, паровозная гарь, а если все вместе сложить — плохая копия Большого Центрального в Нью-Йорке. Там и воздуха побольше, и стекла моют регулярно.

Лестница была уже близко, и я решил, что на этот раз обойдется без приключений (кому он нужен, серый американец?), когда толпа внезапно колыхнулась.

— Легион Свободы! Да здравствует Польша!

По-английски, точнее по-американски, нью-йоркский говор ни с чем не спутаешь. Спина передо мною дрогнула, подалась в сторону.

— Польша! Польша! Польша!..

Сначала я заметил фотографа. Вспышка! Когда проморгался, фотографов было уже двое. Один опустился на колено, второй снимал стоя, широко развернув плечи.

Трое на ступенях, похожие словно братья. Молодые, плечистые, в светлых плащах нараспашку. У того, что в центре, в правой руке шляпа, в левой — маленький бело-красный флажок. У стоящего слева тоже флажок, но звездно-полосатый.

Голосил тот, что справа — уверенно, хорошо поставленным голосом. Наверняка месяц тренировался.

— Агрессия большевиков против Польши заставила всех честных людей мира вспомнить о том, что наши принципы следует защищать, если потребуется — с оружием в руках. Уже сотни американцев приехали в Польшу, чтобы вступить в Легион свободы.

Репортеры записывали каждое слово в блокноты, хотя такую речь нетрудно выдумать и самому. Все ясно, парни, как и я сам, отметились в Лондоне, где регистрируют добровольцев. Затем Париж, Антверпен — и морем в Гдыню. Франция держит нейтралитет, поэтому добираться приходится через Бельгию.

— Из Америки едут не только те, у кого польские предки. У всех нас общие пращуры — те, что сражались за независимость США. И сейчас настал час.

Снова фотовспышка, еще одна. Толпа обтекала слева и справа, но многие присоединялись, желая поучаствовать и, если повезет, попасть в кадр. Наверняка импровизацию тщательно готовили. И журналисты на месте, и фотографы. Полицейский-ажан, просочившийся через толпу, даже не думает мешать.

— Польша сражается! Польша не сдается! Польша Сталину не по зубам! Русские не пройдут!.. Русские.

Человека в плаще, но не светлом, а черном, я заметил слишком поздно. Не один я, даже полицейский не обратил внимания, слушая говорливого оратора. Из-под плаща выглянул короткий ствол. Я успел подумать, что самое время падать на пыльный бетон перрона.

Дах! Дах! Д-дах! Дах-дах!..

Падать я не стал, вовремя сообразив, что и затоптать могут. Повернулся, схватил поджидавшего сзади носильщика за плечо.

— Смерть фашистам! Смерть!..

Потянул за собой. Мы успели выбраться из толпы до первого отчаянного крика. Выстрелов я насчитал еще семь.

Д-дах-дах-дах! Дах!

Судя по голосу, немец, BMP-35. Я прикинул, что по этому поводу напишут журналисты, если, понятно, уцелеют.

Д-дах!

— Да здравствует Коминтерн! Да здравствует товарищ Сталин!

Да-дах!

* * *

— Скоро большая война, Норби. Мировая! А у Соединенных Штатов нет внешней разведки.

— А Отец-Миссисипи впадает в Мексиканский залив. Не надо меня агитировать. Это знаем мы, знает Конгресс. Президент тоже, представь себе, знает.

В тот вечер, где-то за месяц до отъезда Леграна в Европу, мы засиделись в моем кабинете. Секретаря я отпустил, поэтому кофе пришлось варить самому, вспомнив Никарагуа. Там этому хитрому делу меня учили бородатые сандинисты.

— Ты писал Президенту?

— Николя, я не имею права писать Президенту. Я отправил докладную начальству, начальство обещало разобраться. Если тебе интересно, доложили на самый верх. ФДР[5] ответил: «Да, это один из моих постоянных кошмаров».

Разговор начался с мелочей. Обсуждали будущую поездку, намечали встречи, список вопросов, спорили, следует ли извещать посла или сообщить ему обо всем постфактум.

— Как только США вступят в войну, разведка появится сама собой. Есть название, есть будущий руководитель. Организация посла Буллита перестанет быть частной лавочкой и официально перейдет под руку Вашингтона. Зря что ли мы ее столько лет создавали? Точно так же поступают англичане, у них целых два проекта: бюро Кинтанильи и что-то невероятно секретное в Блетчли-парке. А у нас — «Ковбои». Их отчет ты читал не далее, как сегодня.

— Читал… А им можно верить, Норби?

Тогда я подумал и честно ответил «Не знаю». Теперь знаю. У нас нет внешней разведки.

* * *

К такси пришлось добираться через соседний переход. Сзади кричали, неистовствовал полицейский свисток, носильщик то и дело пытался куда-то свернуть, наверняка от избытка впечатлений. Я брел сквозь толпу, прикидывая какой акцент у стрелявшего. Не англичанин и не немец. Если окажется соотечественником, дело может принять интересный оборот.

Такси подъезжали к тротуару сразу по два. Я рассчитался с носильщиком и для верности пропустил вперед семейную пару с маленькой девочкой. Предосторожность, но бесполезная. Если захотят перехватить, то наверняка перехватят. Оставалось надеяться, что серый американец с большим чемоданом никого не заинтересовал. Не всеведущие же они! В паспорте — чужая фамилия, ее не знает даже мое начальство. В Лондоне в посольство я не заходил, телеграмм не посылал, никому не звонил.

Но все равно чуть не попал под пули. И кто сказал, что псих с немецким автоматом собирался убить именно парней с флажками? Я вовремя сделал шаг назад, кто-то стал на мое место.

— Мсье?[6] Едем куда?

На этот раз с акцентом — полная ясность, шофер оказался русским. Немолодой, седатый с аккуратными усами и неистребимой военной осанкой. Этот здравицу Сталину кричать не станет. Не тот замес.

Я достал купюру покрупнее, вставил в щель перчаточницы.

— Приказ такой, полковник. Надо узнать, будет ли ехать кто-нибудь за вашей машиной. А если будет, то кто именно.

Русский не дрогнул лицом.

— Придется покружить, мой генерал.

— На ваше усмотрение, — подбодрил я. — Двигаемся в сторону Монмартра, а там определимся. В бой не вступаем, это разведка.

Губы под усами дернулись в легкой усмешке.

— Prikaz ponyal!

3

— Жди здесь, мой Никодим!

Он кивнул в ответ, но тело, распростертое на железнодорожной насыпи, даже не дрогнуло. От горящих вагонов несло гарью и тяжелым смрадом, бомбардировщики СБ разворачивались для очередного захода, добивая обреченный состав. Вокруг истошно голосили, а у горизонта гремела канонада. Вчера пал Белосток.[7]

Лежавший у разбитого бомбами вагона не видел и не слышал, хотя глаза оставались открыты. Перед ним клубилась безвидная серая мгла над Последним полем, и он послушно ждал, пока Смерть позовет вновь. Секунды исчезали в вечности, складываясь в минуты, но поле оставалось пустым. Смерть забыла о нем.

— Парень! Парень! Живой? Ты живой?

Он шевельнул запекшимися в крови губами.

— Так…

Ответил, не думая, почти не услышав вопроса. Просто чтобы отстали, отпустив в покой. Но те, что были рядом, оказались настойчивы. Он почувствовал боль, сильную, почти невыносимую — и понял, что поля больше нет, над ним не мгла, а яркое майское небо, очень болит голова, и рука болит, и спина. Левый глаз не открыть, во рту солоно от крови.

— Скорее, скорее, в лес!

Говорили по-польски. Язык понятный до прозрачности, но чужой. Не беда, польский он знает. И не только польский.

Боль разрослась, накрывая тяжелым темным одеялом, и он потерял сознание, как это иногда бывает с живыми.

* * *

— Anton Zemolovskij… A chto za forma?

— Gimnazist, tovarish lejtenant. Vidite nomer na rukave?

Теперь говорили по-русски, поэтому глаза открывать он не стал. То, что идет война, гимназист с номером на рукаве помнил. Два дня назад РККА прорвалась к Белостоку, в городе началась паника, эшелон грузился под обстрелом.

— Iz burzhuev, znachit?

— Net, tovarish lejtenant, burzhui u nih v liceyah uchatsya.

Лейтенант совсем молод, не голос — петушиный фальцет. Второй постарше, но ненамного. Откуда им знать его фамилию? Нашли документы?

Земоловский Антон. Память молчала, и он просто запомнил. Может и пригодится.

— Klikni feldshera. S soboj ne vozmet, tak pust hot perevyazhet.

— Tak tochno! Tolku, pravda, s etoj perevyazki… Krepko parnya prilozhilo. Ne zhilec!

Он понял и это, но почему-то ничуть не огорчился. Хотелось уйти — от боли, от бессилия. Жизнь казалась тяжелой цепью, не пускающей в полет.

Почему Смерть медлит?

* * *

— Не сейчас, мой Никодим, — устало вздохнула Смерть. — Придется подождать.

Ветер над Последним полем стих, с близких серых небес мягко опустилась тишина. Осела пыль, исчезли легкие, еле заметные следы. Человек и Смерть смотрели друг другу в глаза.

— Почему?

Белые губы шевельнулись еле заметно, но Смерть поняла и, кажется, смутилась. Она любила свою работу.

— Объясню, но потом, когда встретимся снова. А сейчас, если не хочешь ждать, иди — и воюй!

Гимназист не удивился, воспринял как должное. Идет война, на войне убивают. Первая же пуля, и он вернется сюда. И ему все объяснят.

— Мы с тобой станцуем танго, — желтый череп оскалился в усмешке. — Только оркестр будет военный. А теперь — ступай! Обо мне забудь, вспомнишь в свой срок.

Костлявый кулак толкнул в грудь.

* * *

Еще не открыв глаза, он удивился: что-то вокруг изменилось, и сильно. Нет, не вокруг, изменился он сам. Сгинула кровавая корка на лице, отступила боль. Пахнет свежей травой, потревоженной землей и чуть-чуть спиртом. И очень хочется пить.

Веки не поддавались, но слух уже вернулся. Где-то совсем рядом пела птица, негромко шумела потревоженная ветром листва. И только на самой грани, еле заметным отзвуком, гремела канонада.

Он приподнял голову, разлепил веки…

Трава, мятая и истоптанная, куски окровавленной ваты, обрывок бинта. Чуть дальше — фляжка в зеленом чехле. Китель расстегнут, на сером сукне — пятна запекшейся крови. И… И что-то на голове. Фуражка?

Он поднял руку. Пальцы нащупали мягкую ткань бинта. Кажется, фельдшера все-таки позвали. Перевязали, оставили флягу.

Ушли.

Будь он солдатом, русские взяли бы его в плен. А так вышло, что вроде как побрезговали. Все равно не жилец!

Не жилец? А это мы сейчас увидим!

Встать он сумел, хоть и не с первой попытки. Наклонился за флягой, чуть не упал. Боль вернулась, но терпеть можно. Спина, правая нога и, конечно, голова, там, где повязка. Но и с повязкой можно жить!

Вода оказалась теплой и безвкусной. Он выпил несколько глотков, сполоснул лицо. Документы нашлись в нагрудном кармане кителя, вероятно, русские положили их на место. Гимназическое удостоверение, справка об эвакуации. Синие печати, польские орлы.

Разбомбленный поезд был теперь в сотне метров, за ближайшими деревьями. Поле, железнодорожная насыпь, дымящиеся остовы вагонов, мертвые тела. Оттуда несло гарью и тленом. А между насыпью и опушкой по неширокой грунтовке тянулась редкая колонна солдат в светло-зеленой форме. Пропылил грузовик, проехала орудийная упряжка. Война никуда не исчезла, она совсем рядом.

Значит, иди и воюй!

Мысль на какой-то миг показалась чужой и странной, и гимназист попытался собрать вместе рассыпавшийся осколками мир. Итак, он — Антон Земоловский, ученик 4-го выпускного класса третьей белостокской гимназии. Эвакуируется согласно распоряжению от 2 мая 1939 года под соответствующим номером. Поезд, номер вагона, место.

С фотографии смотрел кто-то незнакомый — молоденький паренек, совсем мальчишка. Неужели это он? И кто он такой вообще?

Гимназист присел на траву, отбросив подальше кусок окровавленной ваты. Сорвал травинку, зубами закусил. Осколки не складывались. Если выпускной класс, значит, ему семнадцать. Никак не больше, иначе бы забрали на фронт. У него… У Антона Земоловского наверняка есть семья, друзья, может, даже любимая девушка. Нет, не есть. Были!

У него-сегодняшнего нет ничего, даже памяти.

А еще гимназист знал, что пусть он из польского Белостока, но не поляк. На родном языке думать легче и приятнее — и фразы складывать проще. Впрочем, это не удивило, Белосток — Белоруссия, а там и Литва рядом. Во Второй Речи Посполитой поляков едва-едва половина. И узнал он об этом вовсе не из учебника, там цифры иные, благостные.

Итак, он белорус или литовец. Скорее, белорус, родная речь не слишком отличалась от польской. В гимназии приходилось говорить только на «государственном», иначе жди неприятностей. А в учебнике истории — сплошные крылатые гусары и Яны Собесские, сказка на сказке.

Он читал и другой учебник — на родном языке. Там все совсем-совсем иначе!

Порыв ветра ударил гарью и запахом близкой смерти. Там, в поезде, погибли десятки, может даже сотни. Наверняка его одноклассники, соседи, приятели. Гимназист покачал головой. Какая теперь разница, сколько поляков в Польше? Мало ли что написано в учебнике? Сейчас война, и русские — агрессоры. Их самолеты СБ[8] разнесли бомбами мирный поезд, их танки ворвались в Белосток. Какая бы ни была Речь Посполитая, но чужую границу перешла РККА, а не Войско Польское.

Неужели не ясно, кто враг? Иди и воюй!

Гимназист вспомнил, что может определять стороны света по солнцу, и это не так сложно. А еще словно наяву представил себе карту. Белосток от Варшавы — на северо-востоке. Значит, ему на юго-запад!

Первые шаги дались нелегко, и он выломал посох — толстую ветвь от старого рухнувшего дерева.

4

Такси неспешно катило по бульвару Маджент, встроившись в поток машин. Кружить усач пока не собирался, и я пожалел, нет, не о банкноте, все еще торчащей в щели перчаточницы, а о собственной нелепой выходке. Порядок бьет класс. Из Лондона телеграмм я не посылал, зато послал из Каракаса. Могли там за мною присматривать? Очень надеюсь, что нет. Но Легран тоже на что-то надеялся, а сейчас плывет домой в трюме сухогруза среди ящиков и бочек.

Если в меня вцепились — не отпустят.

Дорогу я помнил, пусть и не в подробностях. Бульвар заканчивается, сейчас — налево…

Такси, честно отстояв очередь у светофора, свернуло направо. Усатый шофер мельком взглянул в зеркальце заднего вида. То ли честно отрабатывает сверхурочные, то ли везет меня прямиком в засаду. А что? Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Не мною сказано и не мною проверено — на собственном горьком опыте.

Теперь мы ехали по бульвару Шапель — прочь от Монмартра. Здесь было попросторнее, и авто набрало скорость. Шофер взглянул в зеркальце заднего вида еще два раза. В таких случаях помогает тяжесть под пиджаком — слева, в потайной кобуре. Но серый американец прибыл в прекрасную Францию без оружия. Нонсенс, конечно, но когда приходится пересекать несколько границ. Разобрались бы, конечно, но в этом случае поездка потеряет смысл. Точно бы учуяли.

Вправо! Название улицы на ближайшем доме разобрать удалось не до конца — «Патэн». Внезапно я успокоился. Никто меня похищать не станет, им интересны не мои предсмертные конвульсии, а цель поездки. Сам бы я водил серого американца по Парижу не меньше недели. Леграна наверняка раскусили пару месяцев назад, но труп бросили в Сену совсем недавно. Лучше подумать об ином, куда как более актуальном. К примеру.

— На Монмартре — куда? — поинтересовался шофер, резко сворачивая влево. Мы вновь оказались на бульваре Маджент и я окончательно успокоился. Сказано же — будем кружить.

— Есть такая дыра, — усмехнулся в ответ. — Отель «Этуаль Солитэр». Могу на карте показать.

Французский я знал с детства, но от ассоциаций никуда не деться. От названия так и несло пыльным зеленым сукном игорного стола. Даже обидно за Техас, славный штат Одинокой Звезды.

На карте отель действительно обозначен, хотя открыт совсем недавно. Точнее, переоткрыт.

* * *

Правило простое: чем название проще, тем лучше отель. Гости из Штатов, если они при деньгах, предпочитают «Отель Вандом», «Риц» или на худой конец «Мьюрис». Коротко и без претензий. «Бристоль» и «Мажестик» уже под сомнением, блеску много, зато публика слишком уж разношерстная. А уж с «Одинокой Звездой» все ясно с самого начала — название говорит само за себя. Добро пожаловать в однозвездочный отель!

Но только на первый взгляд…

«Этуаль Солитэр» постарше и «Рица», и «Мьюриса». Его открыли в 1840 году вскоре после признания Францией независимости Республики Техас. Техасцы и открыли, под крышей отеля даже разместилось торговое представительство. Первые годы жизнь там кипела, но потом Техас стал 28-м штатом.

— Приехали, мой генерал! — доложился шофер. — Теперь во двор?

Задумался! Только и слышал гул мотора — мы явно ползли на подъем. За окном — невысокий каменный забор и открытые ворота, как и было сказано.

— Во двор! — кивнул я, вспомнив план, виденный еще в Вашингтоне. — Входа с улицы нет.

Техасцы народ храбрый, но предусмотрительный. В первые годы независимости горячие мексиканцы находили своих врагов даже в Париже.

Авто рыкнуло от души, вкатилось за стены и, в последний раз вздрогнув, умолкло. Двор оказался двориком, двум машинам развернуться, конечно, можно, но с трудом.

Я вынул из щели банкноту, протянул, но усач не спешил.

— Мсье! Ваши друзья могут использовать в слежке больше трех машин?

«Мой генерал» исчез без следа. Человек говорил серьезно. Следовало ответить «да», но я наградил излишне резвую паранойю пинком, причем от всей души.

— Не думаю. Две — и то много.

— Тогда слежки не было. На бульваре Маджент еще могли уцепиться, но потом — едва ли. После Шапеля точно бы потерялись. Если еще захочется покружить, обращайтесь.

Взял банкноту, усмехнулся в усы. Я улыбнулся в ответ.

— Спасибо, полковник!

Усмешка исчезла, лицо потемнело, словно отключили ночную подсветку.

— Капитан. Произведен в Крыму, в июле 1920-го.

Я открыл дверцу.

— Ланс-капрал, корпус морской пехоты. Никарагуа, 1927 год.

* * *

Громила-швейцар лениво жевал чуинг-гам, вероятно для того, чтобы больше соответствовать образу. Каким еще быть истинному американцу? На техасца не тянул, не хватало ружья за спиной и широкополой шляпы. Сейчас наверняка заговорит по-французски.

— Добро пожаловать, сэр!

Ошибся! Хоть и не совсем — акцент явно с Западного побережья. Впрочем, чего я хотел?

Теперь следовало вспомнить фамилию и имя, записанные в паспорте. Пришлось брать, что дают, поэтому с фамилией как-то обошлось, а вот имя сразу не понравилось.

— Корд. Джонас Корд. У меня забронирован номер.

Джонас — Иона. Слишком уж символично.

Сэр! Ланс-капрал Корд в чрево кита прибыл, сэр!

* * *

— Скандал очень тихий, — сказал я Леграну, — ругаются шепотом при закрытых дверях. Полетят ли головы, не знаю, но случай весьма поучительный.

— За что их так? — удивился мой друг. — Военно-морская разведка — единственная служба, которая хоть как-то, но работает.

Мы шли по центральной аллее парка Рок Крик. Недавно выпал снег, хотя на календаре уже март. Холодная, долгая зима… Парк пуст, что меня полностью устраивало. В служебном кабинете о таком не переговоришь.

— Работает хорошо, — согласился я. — За это и пострадала. В Белом Доме узнали, что Президент исключен из числа получателей наиболее важных сводок — тех, что с «синим» грифом.

Легран негромко присвистнул.

— Значит, у ФДР протекает?

Отвечать я не спешил. Впереди был мостик, каменный, декоративный. Через ручей можно просто перешагнуть. Мы дошли ровно до середины.

— Протекает, — согласился я, останавливаясь. — ФДР — человек общительный и верит в дружбу. Странный идеализм для человека с его опытом. Шпионов среди гостей Овального кабинета нет, но болтуны точно имеются. Вот моряки и подстраховались. Теперь их будут линчевать, но с выключенным звуком. Как в немом кино.

— И какая из этого мораль, Норби?

Я поглядел на темную воду, струящуюся среди мокрого снега. Зима была холодной, весна ожидается ничем не лучше. Синоптики обнадежили — тепло придет не раньше мая.

— Тебе нужна мораль, Николя? Изволь. Конспект полностью готов. Сегодня ночью его перепечатали в четырех экземплярах. Я сидел рядом с машинисткой, а потом лично сжег черновики и копирку в камине. Затем попросил принести кочергу и размешал пепел.

Легран покачал головой.

— Однако! Странно, что ты не застрелил машинистку. С тебя станется.

Миссис Симпсон служит у нас уже четверть века, и ей я верю почти как самому себе. Но только почти. Титульный лист и первую страницу напечатал сам — и тут же спрятал в сейф.

— Помнишь адреса рассылки? Первый и второй экземпляры — Президенту и Государственному секретарю. Так вот, Николя, ФДР свой экземпляр сейчас не получит. Только после того, как события станут необратимыми. С Корди Халлом[9] я уже договорился.

Николя дернул щекой.

— Тогда следующим линчуют тебя. Или засунут головой в президентский камин.

— Наверняка.

Легран долго молчал, затем повернулся, взглянул в глаза.

— Между прочим, Норби, полный текст Конспекта ты мне так и не показал.

Я выдержал его взгляд.

— Естественно. А ты как думал, Николя?

Моего друга все называли Ником, по документам он был Николасом, но с первых же дней знакомства я начал именовать его по-французски. Легран не стал возражать. В конце концов, он из Акадианы, а я из штата Монтана. В Скалистых горах до сих пор не забыли своих французских предков.

5

Тропинку рассек узкий, в полшага, ручей, и гимназист, помыв флягу, набрал свежей холодной воды. Умылся, попытавшись отскрести кровавые пятна на кителе, немного посидел у журчащей воды — и зашагал дальше. Лесная тропа вела точно на юго-запад. Если не спешить и вовремя отдыхать, за день можно уйти далеко. Боль никуда не делась, но и не мешала, словно непослушная собачка на поводке. Не слишком удобно, но идти можно.

Гимназист понимал, что хватит его ненадолго. Голод можно и перетерпеть, но впереди вечер. Он, кажется, уже ночевал в лесу, причем без всякой палатки, но это было летом, а сейчас лишь начало мая. А еще — повязка. Рану следует обязательно обработать.

Оставалось надеяться на тропу. Широкая, значит, обязательно куда-нибудь приведет. Восточные Кресы — не Сибирь, хуторов здесь немало. А вот русские в такую глушь едва ли сунутся, они сейчас на дорогах, вперед рвутся. Это уж потом, когда осваиваться начнут, разошлют всюду комиссаров и чекистов.

Белосток взят, до Варшавы не так далеко. Устоит ли столица? В 1920 — м Польшу спасло Чудо на Висле, но чудеса в мире случаются редко — и никогда не повторяются.

Интересно, пошел бы он-прежний, гимназист выпускного класса, на войну? В учебнике есть целая глава про «львовских орлят», таких же гимназистов. Они сражались. Нет, не с русскими, не с немцами. И вообще, во Львове все было совершенно не так!

Гимназист Антон Земоловский даже остановился, испугавшись собственных мыслей. «Орлята» — враги! Он бы лично взял «снайперку», немецкий карабин 98k с прицелом ZF4 и зимним спусковым крючком. Как нужно целиться, помнит, и о маскировке помнит, и об упреждении на ветер.

Боль, превратившись из ручной собачонки в грозного волкодава, вцепилась в тело. Он, застонав, присел на свежую молодую траву и обхватил голову руками. Перед глазами заклубилась серая холодная пыль Последнего поля. Что-то не так, совсем не так! Он идет воевать за поляков? Но ведь поляки.

Боль переждал, заставил себя встать и взять посох-древолесину в руки. Разбираться он будет потом. Войны здесь нет, она где-то далеко, надо просто идти на юго-запад. Просто идти.

Первый шаг, второй, третий. Дальше — легче, и он уже вошел в привычный ритм, когда легкий порыв ветра, зашумев в листьях, заставил остановиться. Дым! Где-то совсем недалеко! Гимназист оглянулся и, ничего не заметив, двинулся дальше. Шаг, еще шаг, еще, еще.

Стой!

Кусты возле тропы зашевелились. Он попытался вспомнить, живут ли под Белостоком медведи — и тут же увидел ствол карабина.

— Ни с места! Стреляю!..

Руки поднимать не стал. Положил посох на траву, отступил на шаг.

Еще не на войне, а уже во второй раз в плен берут!

* * *

— Куда направляешься?

— В Варшаву, — вздохнул гимназист. — Как в справке и написано. Я же не виноват, что эшелон разбомбили!

Карабин по-прежнему смотрел в его сторону. Суровый усатый капрал держал под прицелом, документы же проверял молоденький шеренговый, безусый и в очках. Фуражки-«рогативки», форма цвета хаки, летние льняные мундиры, бриджи с кожаными леями, сапоги со шпорами. Уланы! Как на картинке, конные по пешему, но без сабель.

Тот, что в очках, отнес документы усатому. Капрал, взглянув мельком, поморщился.

— А все одно — не порядок! Ничего, начальство разберется.

Закинув карабин за спину, порылся в кармане бриджей, достал большую белую тряпку, кинул шеренговому.

— Глаза ему завяжи.

Мир исчез, погрузившись во тьму. Резкий толчок в спину.

— Пошел!

Посох остался на траве, и после первого шага он чуть не упал.

* * *

Теперь дымило совсем рядом. Не костер — здоровенная полевая кухня с высокой трубой. Могучего вида повар мешал варево, помощник в расстегнутом кителе подкладывал дрова.

Поляна — и люд на ней. Почти все спят, кто укрывшись шинелью, кто так. Не дремлет лишь кухонная команда, часовые — и хмурый пан подпоручник. Глаза злые и сонные, разбудили, не иначе.

— Итак, вы утверждаете, что учились в 3-й гимназии города Белостока.

— Ничего не утверждаю! — не выдержал он. — Очнулся возле вагона, все горит, убитые, раненые. Кто-то оттащил меня в лес, я сознание потерял. А что раньше было — не помню. Совсем! Документы мои, там фотография, взгляните. И еще у меня номер гимназии на кителе.

Подпоручник, развернув удостоверение, поморщился.

— Допустим. Разведка доложила, что эшелон из Белостока действительно разбомбили. Но при вас, пан Земоловский, обнаружена фляга советского образца. Перевязывали тоже русские, у нас бинты другие.

Гимназист пожал плечами.

— Перевязали. И водой напоили. И что?

— О чем они вас спрашивали? Русские? И что вы им рассказали?

Здесь, в лесном лагере, перевязывать его пока не собирались. Сняли повязку, приставили часового, а затем и пан подпоручник пожаловал — с блокнотом и остро заточенным карандашом.

— Не желаете отвечать, пан Земоловский?

Фамилия, написанная в удостоверении, казалась чужой и незнакомой. Ее словно нарочно коверкали.

— Желаю! Могу повторить еще раз. Русские посмотрели мои документы, перевязали — и решили, что я «ne zhilec».

Пан подпоручник понимающе кивнул.

— Ага! Знаете русский? Интересно, интересно. Хорошо знаете? Скажите что-нибудь, пан Земоловский, первое, что в голову придет.

Память молчала, и он попытался ее слегка пришпорить.

— Tri u Budrysa syna, kak i on, tri litvina.

On prishel tolkovat s molodcami.

«Deti! sedla chinite, loshadej provodite,

Da tochite mechi s berdyshami.

Spravedliva vest eta: na tri storony sveta

Tri zamyshleny v Vilne pohoda.

Paz idet na polyakov, a Olgerd na prusakov,

A na russkih Kestut voevoda».

— Мицкевич! — констатировал пан подпоручник. — Но в переводе русского шовиниста Пушкина. Предпочитаете читать классику на языке врага?

Отвечать он не стал, отвернулся. Вот и сходил на войну! Сейчас отведут в кусты — и расстреляют за шпионаж.

— В глаза смотрите, пан Земоловский, в глаза!

В глаза глядеть он не стал, скользнул взглядом по мундиру.

— А у вас, пан подпоручник форма неправильная.

Тот открыл рот, затем попытался сглотнуть, пальцы скользнули по серебряным пуговицам. Гимназист улыбнулся.

— У вас на воротнике — галунный зигзаг, такой носят только в мирное время. А сейчас вроде как война!

Пан подпоручник внезапно стал очень серьезным.

— Верно! Что еще заметить успели?

Лучше было промолчать, но он все же не удержался.

— Не заметил — унюхал. Дым от вашей кухни за километр учуять можно. Это вы так врага на бой вызываете?

Блокнот с треском захлопнулся. Офицер встал, одернул мундир с неправильным шитьем.

— Даю на размышление ровно час. В случае чистосердечного признания обещаю доставить вас в распоряжение командования. Иначе здесь и расстреляем.

Достал часы-луковицу, щелкнул крышкой.

— Шестьдесят минут, пан Земоловский!

Он хотел уточнить, в чем именно следует признаваться. Он шпион, диверсант — или все сразу? Но пана подпоручника уже не было.

Рядом шумно вздохнул караульный.

6

— Прошу за мной, сэр!

Я кивнул, но прежде, чем последовать за швейцаром, окинул взглядом здание. «Этуаль Солитэр» прилепился тыльной стеной к краснокирпичному шестиэтажному дому, явно знавшему лучшие времена. Отель же смотрелся, как новенький «никель», хотя при реставрации здание явно пытались состарить. Но все равно, получился не слишком удачный новодел в стиле первой половины прошлого века. Красная черепица, дикий камень, бронза на входных дверях.

Окон на первом этаже я не заметил и вновь подумал о горячих мексиканцах.

После того, как владельцы разорились, здание выкупил кто-то местный и превратил в общежитие для художников, а двадцать лет назад, после великого исхода богемы с Монмартра на Монпарнас, тут организовали обычную ночлежку. Место сразу же стало криминальным, местных апашей так и называли: «техасцы». Но и это кончилось, десять лет назад притон прикрыли, здание стояло пустым, пока, уже не так давно, нашелся новый владелец. Он и вернул отелю прежний облик, естественно, в меру своего разумения и финансовых возможностей.

Особой славой «Этуаль Солитэр» среди наших туристов не пользовался. Тем не менее, места были нарасхват, я забронировал чуть ли не последний свободный номер.

* * *

— Ваши ключи, мсье. Прекрасный номер на втором этаже, мсье. Бар и ресторан на первом этаже, мсье. Большое спасибо, мсье!

Неопределенного возраста тип за стойкой даже не пытался изображать американца. Поздоровался по-английски, хоть и с заметным акцентом, а после с явным удовольствием заговорил на родном. И вообще, внутри ничего не напоминало о Техасе — только на стене слева от стойки красовалась белая пятиконечная звезда на лазурном поле в окружении оливковых и дубовых ветвей. Все прочее если и напоминало Штаты, то разве что Айдахо с ее знаменитой пещерой. Такие же низкие закругленные своды, стены в камне — и ни одного окошка. Я представил, что будет, если выключить свет, и невольно поежился. Том Сойер и его подружка Бекки в подземном лабиринте. А за углом — индеец Джо.

Коридорный взялся за чемодан, но я поднял ладонь.

— Минутку!

Достал из бумажника банкноту, родную сестру той, что дал шоферу, пошелестел в воздухе.

— Если будут спрашивать Уолтера Квентина Перри, немедленно сообщите мне. В любое время — днем, вечером, ночью. Уолтер Квентин Перри, запишите.

Для верности купюру получил и коридорный. Теперь уж точно запомнят.

— Пошли!

На отдых, душ и бритье я выделил себе ровно час. Серый американец прибыл в Париж, в прекрасный Париж, в великолепный Париж, город любви и счастья. Лямур, бонжур, тужур.

В Париже апрель, там каштаны цветут,

Бокалы звенят звоном страсти.

Апрельский Париж, твои песни зовут

Лишь здесь повторяется счастье.[10]

Моего друга Николя Леграна убили в апрельском Париже, когда зацвели каштаны. Серый американец прибыл по его следам.

Теперь он должен исчезнуть.

* * *

Год назад к нам попал вопросник советской разведки. История, хоть комедию снимай. Большевистский агент выбрал свободу, но целых два дня искал место, где можно сдаться властям. Так и не найдя подходящего, раскаялся в редакции одной из газет в присутствии редактора и дюжины репортеров. По этому поводу мой босс крупно поговорил с Джоном Эдгаром Гувером. Тот проникся и обещал принять меры.

Вопросник меня удивил. Большевиков прежде всего интересовали не военные тайны, не экономика и даже не научные разработки, а порядок принятия решений в нашем руководстве. Первым пунктом шел порядок информирования Президента: кто готовит сводку новостей, кто докладывает, как идет отбор сведений, что считается самым важным. Я набрался наглости и спросил об этом у Корди Халла. Тот весьма удивился самой постановкой вопроса. Ничего похожего, оказывается, нет и в помине. Утром Президенту приносят несколько газет, покупает их обслуга, причем по своему усмотрению. Вечером же ФДР слушает радио, но не каждый день. Газетам он предпочитает книги, причем читает быстро, до восьми страниц в минуту. Все прочее — из докладов и разговоров с гостями.

Итак, Президента никто специально не информирует, он прекрасно обходится своими силами. Но вопрос задан не зря. У ФДР нет специального отдела новостей, но у Сталина-то наверняка есть, иначе бы не стали спрашивать!

Своих агентов у нас в Москве нет. Военный и военно-морской атташе собирают сплетни на редких официальных приемах, а еще какой-то парень работает ножницами, разбирая советские газеты, купленные в киоске у посольства. И это — всё. Штаты до сих пор — глухая провинция. Со времен Тома Сойера и Бекки Тэтчер мало что изменилось.

* * *

Магазин я выбрал подальше, за Сеной, на левом берегу недалеко от бывшего вокзала д'Орсе, заставив таксиста, на этот раз марокканца, изрядно поколесить по городу. Ему в радость, мне — не очень. Париж, как ни нарезай по нему круги — позолоченная труха на болоте. Не древность, не антиквариат даже, а просто старье. Кто хочет, пусть восхищается.

А вот магазины приличные, не хуже, чем в Большом Яблоке. Паренек у входа намек уловил сразу и умчался вихрем, пряча полученную купюру в карман узких брюк. Вскоре передо мной предстал аккуратно одетый мсье с аккуратными же усиками и ровным пробором в седеющих волосах. Человек выглядел солидно, и я, не став трясти деньгами перед его благородным носом, для начала представился.

— Я есть американец, знаете ли, — по-французски, но с акцентом, самым жутким, какой только мог изобразить.

Аккуратный мсье невозмутимо кивнул.

— Вы можете сказать, где куплена быть эта одежда?

Мсье еле заметно улыбнулся.

— Восточное побережье, любой из крупных магазинов. Пошита пару лет назад, значит, скорее всего, распродажа.

Спрятал улыбку, окинул меня внимательным взглядом.

— А вот туфли, мсье, вы шили сами, причем у очень хорошего мастера. Вероятно, на распродаже ничего подходящего не нашлось.

Я кивнул, сообразив, что попал куда надо.

— Задача такая. Я не хочу выглядеть американским чучелом. Пусть чучело будет французским, скажем, из провинции. Это возможно?

На этот раз я говорил без всякого акцента, по крайней мере, мне так показалось. Аккуратный мсье прислушался и покачал головой.

— Едва ли. Но канадец из Квебека из вас выйдет отменный. Кстати, рядом хорошая парикмахерская, она вам тоже понадобится.

Помолчал немного, вновь улыбнулся.

— Но если будете молчать, мсье, сойдете и за провинциала. На улице, в толпе, в кинотеатре.

Я достал бумажник.

— Приступайте!

7

С закрытыми глазами было легче. Гимназист сидел прямо на траве, отгородившись спасительной темнотой от всего мира, и пытался понять, что не так — с миром, с войной, с ним самим. Ничего не получалось, память молчала, отделываясь маленькими почти ничего не говорящими обрывками.

Начало войны, класс, бледное лицо учителя, его срывающийся голос. Он, Антон Земоловский, за второй партой. Нет, не за партой, все вокруг стоят. А кто рядом? Кто впереди? Память молчала. Лицо учителя (кажется, словесник) проступало, словно из густого тумана. Незадолго перед этим гимназист с ним поспорил, только о чем? А вот правительственное сообщение не забылось. Миролюбивая политика Речи Посполитой, провокации на границе, ничем не обоснованные претензии Москвы, вероломный удар на рассвете. Он тогда еще подумал. Нет, не помнит!

Первые вражеские самолеты над Белостоком. Он в школьном дворе, вокруг спорят о том, чьи это машины, потом — запоздалая сирена воздушной тревоги, чей-то крик «Не бежать! Не бежать!». Но они все-таки побежали. Куда? Убежище на соседней улице, в подвале кинотеатра. Как назывался кинотеатр?

Но не это самое страшное. Без мелких подробностей можно обойтись, потом сами вспомнятся (кинотеатр «Колизей»!), но почему он не помнит себя самого? Имя и фамилия звучали, словно чужие. А ведь документы его собственные! Лицо он пытался разглядеть в ручье, когда умывался, потом пан подпоручник внимательно разглядывал фотографию. Значит, он действительно учился в гимназии, жил в Белостоке. Где? С кем? Откуда он родом? Друзья, одноклассники, соседи, родители, наконец? Почему сходу вспомнил стихи Пушкина? Родной язык. Нет, не русский, хотя чем-то похож.

Антон Земоловский вдруг понял, что случилось. Память — зеркало. На первом плане сам человек, рядом те, кто рядом с ним и в жизни. Все прочее — фоном, фреской, уходящей в Прошлое.

Его стерли! Тряпка с едкой кислотой безжалостно уничтожила изображение, оставив лишь края, непонятные фрагменты — такие, как ощущение тяжести в руках, когда он стрелял из немецкого карабина 98k. Упражнение № 1, одна мишень, три дистанции. Его тогда похвалили.

Нет, ничего не понять, ничего толком не вспомнит! Зеркало стерли.

И ничего никому не объяснить. Контузия? Но при контузии кружится голова, человек теряет координацию, а он хоть и с трудом, но прошагал несколько километров. Тело болит, но это просто ушибы, только рана на голове, однако не слишком серьезная.

— Где тут шпион!

Густой тяжелый бас грянул, словно с небес.

— Ну-ка покажись, парень!

Он открыл глаза. Тьма исчезла. Прямо перед ним траву попирали кавалеристские сапоги со шпорами, заправленные в бриджи. Пахнуло лошадиным духом и почему-то коньяком.

Антон Земоловский встал. Будь что будет!

* * *

— А поворотись-ка, сынку! Крепко, гляжу, тебе досталось. Поворотись — это, гимназист, команда «Кругом!».

Высокий, плечистый, в выглаженном офицерском мундире, сабля при поясе, кобура, стек в руке.

— Кру-у-угом!

В последний миг он вспомнил, что выполнять команду следует через левое плечо.

— Куртку свою можешь выбрасывать, на тряпки пойдет. Эге, а на затылке тоже кровь! Крепко, крепко приложило. Кру-у-угом!

Лицом уже немолод, морщина рассекла лоб, серые внимательные глаза, выбрит гладко, словно только от цирюльника. Загорелый, крепкий, подтянутый.

— И кто таков будешь?

И как ответить? Гимназист? Эвакуированный? Русский шпион?

— Доброволец Антон Земоловский!

И сразу же стало легче. Он хотел на войну? Вот и будет воевать. Русские — враги, а с остальным позже разберется.

— Прибыл для прохождения службы!

Вновь пахнуло коньяком. Загорелый, ничуть не удивившись, коротко кивнул.

— Молодец! Хвалю, доброволец!..

Приложил два пальца к фуражке с серебряным орлом.

— Майор Хенрик Добжаньский, исполняющий должность командира 110-го резервного уланского полка. Поступаешь в мое распоряжение!

Поглядел куда-то в сторону, чуть нахмурился.

— Почему до сих пор не сменили повязку? Непорядок! Перевязать, переодеть, накормить, уложить спать!

Задумался на миг и внезапно улыбнулся, блеснув крепкими зубами.

— Насчет кухни ты прав, доброволец. Это я приказал, парни уже три дня горячего не ели, решил рискнуть.

Повернулся резко. Исчез. Гимназист — отныне доброволец — вытер со лба внезапно выступивший пот. Неужели все так просто? Взяли — и поверили?

— Признаваться, значит, не желаете?

Пан подпоручник достал портсигар, щелкнул крышкой. Доброволец ничуть не удивился. Но и пугаться не стал.

— Не желаю, не в чем. Но. Кажется, вас, пан подпоручник, ничем не убедишь?

Тот, еле заметно улыбнувшись, протянул портсигар.

— Не желаете?

Ответа не дождавшись, поглядел прямо в глаза.

— Убеждать меня, пан Земоловский, не надо, сам все пойму. Если человек выглядит, как шпион и ведет себя, как шпион — он и есть шпион. Выглядите вы соответственно, ведете — не совсем. Поэтому стану за вами присматривать, причем очень внимательно.

Закурил, пустил дым щегольским серым кольцом.

— Насчет формы вы правы. Я служил в Белостоке, но не в полку, а при штабе. Начальство распорядилось петлицы с шитьем не снимать, чтобы подчиненные сразу же узнавали офицера, а потом уже стало поздно. Но почему вас удивили петлицы, а не уланский полк, пусть и неполного состава, посреди леса?

Доброволец заставил себя улыбнуться.

— Вероятно потому, что я не шпион.

* * *

Из военных сводок понять что-то было мудрено. Войско Польское героически атаковало, контратаковало, окружало и громило, авиация бомбила, бравые капралы и сержанты совершали подвиги, круша в одиночку большевистские орды. Появились и исчезли «львовское направление», «брестское», потом помянули Беловежскую пущу и Полесье. Но Белосток держался, даже бомбили его не каждый день. Значит, на фронте все не так и плохо, ведь война шла уже второй месяц.

А потом в сводке упомянули Гродно. Всего лишь один раз.

110-й уланский полк защищал западные окраины города. Потом защищать стало нечего, а русские уже были со всех сторон. Командир приказал прорываться на север, к литовской границе, чтобы там интернироваться. Его заместитель майор Хенрик Добжаньский приказ выполнить отказался — и пошел на прорыв, но не на север, а на юго-запад, к Белостоку, который еще держался.

Прорвалось чуть более полутора сотен, но они опоздали. Белосток тоже пал.

— Я, значит, шпион, — вздохнул доброволец Земоловский. — А вы кто? Воинская часть, не выполнившая приказ?

— Победителей не судят, — пожал плечами подпоручник. — А побежденных.

Взглянул в глаза и проговорил по-русски.

— Mertvye sramu ne imut.

8

Я чуть было не велел таксисту ехать к мосту Дебийи — туда, где выловили из Сены тело Николя Леграна. В последний миг сдержался, прикусил губу. Ничего я там не увижу, моего друга убили совсем в другом месте, а труп бросили в Сену где-то выше по течению. Полиция лишь развела руками. Дело до сих пор не закрыто, но надежды никакой. Впрочем, в нашей работе не так важно, кто убил, главное — кто приказал.

— В библиотеку Святой Женевьевы, площадь Пантеона, — распорядился я, немало таксиста удивив. Богатые канадские туристы предпочитают иные маршруты.

Серый американец исчез, обернувшись одетым с иголочки туристом-франкофоном. Иголочка вышла кривовата, костюм хоть и сидел неплохо, но мне совершенно не нравился. В таком только гангстера играть, не хватает лишь цветка в петлице. Вместо него я купил в киоске значок с кленовым листом. Привычную шляпу сменил берет шоколадного окраса, который я сдвинул на самое ухо. В придачу — летнее пальто. Пригодится, холодный апрель сменился столь же холодным маем.

Квебек так Квебек, по мнению моего въедливого консультанта, акцент у меня вполне подходящий. А я даже не старался, говорил, как привык с самого детства. Монтана, «штат сокровищ», Форт Бентон, самая обычная школа с французским, как иностранным. Почти весь класс ходил в отличниках, дома у многих говорили только на языке Мольера. С английским дела обстояли куда хуже.

Перед тем как кликнуть такси, я позвонил по телефону-автомату. Ответили после третьего гудка.

Пора за работу.

* * *

Настоящий шпион первым делом соблазняет роковую красавицу, в идеале — сразу нескольких. По крайней мере, так утверждал Николя Легран, не знаю в шутку или всерьез. С его внешностью и манерами стратегия имела все шансы на успех. Я предпочитаю библиотеку, особенно газетный зал. За время путешествия приходилось покупать вчерашние газеты и урывками слушать радио. Конечно, роковая красавица тоже может пересказать последние новости — горячим шепотом на самое ухо, но в таком серьезном деле я привык доверять лишь себе самому.

Библиотеку Святой Женевьевы я выбрал по самой простой причине — у меня был читательский билет. Фамилия, правда, иная чем в моем нынешнем паспорте, но сойдет и так.

За окном такси мелькали полузнакомые улицы, впереди — Латинский квартал, где на очередного туриста никто и внимания не обратит, а я думал о том, что искать в первую очередь? Николя Легран поехал в Европу потому, что там могла начаться война. Она и началась. «Война отец всему и царь», — как верно выразился кто-то из умников.

Значит, война!

* * *

Наши атташе не зря хлестали спиртное на приемах со своими коллегами. Кое-что сумели узнать. Такие новости сразу же следует делить на шестнадцать, но и сухой остаток весьма интересен.

Всезнающие журналисты уверенно предсказывали быструю советскую победу, почти как в фильме «Если завтра война». Фильм я посмотрел в начале этого года — прислали из Франции с французскими же субтитрами, так что переводчик не понадобился. После просмотра я посоветовал парню из Пентагона, приглашенному в числе прочих, дать заказ Голливуду на нечто похожее. Тот развел руками: такого количества танков, как показано в фильме, у нас нет, даже если с учебными и списанными по ветхости. С самолетами все наоборот, однако, новые машины лучше раньше времени не показывать. Жаль! Если смотреть не на актерские потуги, а на железо, впечатление очень сильное.

Но я уже знал, что если завтра война, РККА не сокрушит Польшу. По крайней мере, за одну кампанию.

Кто-то из наших аналитиков назвал СССР Ираном с танками и самолетами. На мой взгляд, так оно и есть. Сама по себе РККА ничем не лучше армии шаха или, скажем, Чан Кайши. Войско Польское такой удар выдержит, пусть и не без труда. А танки и самолеты. Ими еще нужно уметь командовать, иначе стальные машины завязнут в пробках, а потом остановят ся без горючего, авиация же будет путать цели, бомбить своих же, а затем тоже замрет, оставшись без бензина и запасных частей.

Так и получилось. Первый удар был страшен, Корпус пограничной стражи буквально смели за несколько часов, танковые колонны рванули по дорогам на запад, но уже на четвертый день продвижение резко замедлилось. Танки ломались, сталкивались, увязали при переправах, небоевые потери на порядок стали превышать боевые. Самолеты летали много, но крайней бестолково — и тоже бились, и тоже ломались. Стальная лавина начала останавливаться — и тут в бой вступило Войско Польское.

Имелся еще один фактор. Русские наступали на юге — на Львов и в центре, на Брест. На севере же только обозначили прорыв, дойдя до Новоградека. Причину этого я знал. Там — земли, когда-то отторгнутые от Литвы. От бывшей державы Гедемина и Кейстута сейчас остался жалкий огрызок, прижатый к латвийской границе, но в дело вмешался Рейх. Послу Деканозову намекнули, что Германия считает Литву сферой своего влияния. В Москве призадумались — и остановили танки.

В итоге после трех недель боев поляки сумели выстроить фронт приблизительно по линии лорда Керзона, а потом и контратаковали. Без особых успехов, но русское наступление сорвалось.

Приблизительно так все выглядело, когда я вылетел в Мехико. Оставалось узнать, что случилось в последние дни. Русские, кажется, снова наступают.

* * *

— Большевики все равно победят, — сказал Николя Легран незадолго до отъезда. — Ни Франция, ни Британия войну Сталину не объявят, войска не пошлют. Как только падет Варшава, Гитлер прикажет Вермахту перейти польскую границу под предлогом защиты немецкого населения. Новая советско-германская пройдет там же, где и в 1914 году. Данциг будет включен в состав Рейха, а большевики и наци станут лучшими друзьями на год-другой.

Соответствующий раздел Конспекта Легран сочинял лично, поэтому считал себя знатоком.

— А если Варшава не падет? — поинтересовался я.

Легран всплеснул руками, мой друг был горяч и очень артистичен, таких просто обожают пожилые дамы.

— Кто помешает, Норби? Венгрия? Хорти просто оттяпает под шумок пограничные территории и поставит русских перед фактом. А кто еще? Итальянцам не до большой политики, румыны боятся Сталина.

— Кто? Вот ты это и узнаешь, Николя.

Легран узнал многое, но не все. Русские пока не взяли Варшаву.

9

Антон Земоловский закричал — и проснулся. В короткий неуловимый миг между сном и явью он еще помнил то, что окружало его в нестойком мире гипносферы. Помнил — и понимал, насколько все в этот день сложилось неправильно, даже нелепо. Но и это не было самым страшным. Лица! Те, кого он знал, любил, помнил — живые, улыбающиеся, серьезные, гневные. И мертвые, в крови и прахе. Все, кого он забыл, кто был стерт с зеркала Памяти. Он попытался ухватить уходящие в клубящуюся тьму образы, оставить при себе хоть что-то, хоть самую малость, хоть имя с фамилией.

— Совсем плохо, парень? Может, воды?

Холодный пот на лбу, боль в прокушенной губе — и привычная уже пустота. Мертвое безмолвное зеркало, и он, доброволец Антон Земоловский.

Ночь, темнота, легкое покачивание, перестук копыт. Он лежит на чем-то мягком, кажется, на свернутой попоне.

— Н-ничего, — ответил он темноте. — А воды. Воды можно.

В губы ткнулась кружка. Бывший гимназист отхлебнул глоток, затем другой.

— Спасибо большое! А где я? В смысле, мы?

— Совсем ничего не помнишь? Да-а, досталось тебе парень. Ничего, пан фельдшер сказал, что выкарабкаешься, завтра бегать будешь. Он, правда, духом изрядно весел, чуешь, как спиртом пахнет? Но дело свое знает. А мы с тобой в лазарете, только он, лазарет, на колесах. Неужто все забыл?

Сон отпустил, и сразу же стало легче. Он, доброволец Антон Земоловский, жив, может думать, двигаться и отвечать за себя. Это главное.

— Почему забыл? Помню.

После разговора с бравым майором и недоверчивым паном подпоручником, появился пышноусый фельдшер. Дохнул спиртовым духом, усадил на траву и занялся повязкой. Пришлось изрядно потерпеть, наградой за что стал все тот же спирт в маленькой мензурке. Было велено дыхание затаить, выпить одним глотком — и резко выдохнуть. С тем лечение и завершилось, боль почти исчезла, зато начали заплетаться ноги. До крытой брезентом повозки он дошел сам, а вот дальше — провал.

— Сейчас ночь? — зачем-то спросил он, но тут же сообразил, что ошибся. Тьма сгинула, сменившись нестойким сумраком. Бывший гимназист даже сумел различить силуэт собеседника, тот был справа. Слева — тоже кто-то, кажется, шинелью укрыт.

— Это как считать, — рассудил говорливый сосед. — Солнце уже село, потому и с места тронулись. Нам за ночь надо железку перейти и снова в лес нырнуть. А возле железки русские «панцеры», нарвемся, плохо будет. Одна надежда, что ночью паны москали будут дрыхнуть. Мы теперь вроде как партизаны, днем спим, воюем ночью. Интересно даже. Жаль, встану нескоро, обе ноги продырявлены.

Судя по голосу, сосед лишь ненамного его старше. Ранен — и серьезно, но кураж не утратил. Улан!

— Антон Земоловский, доброволец.

— Капрал Станислав Пачка. Пулеметчик, второй номер.

* * *

Он ждал выстрелов, взрывов, гула танковых моторов, но вокруг было тихо, лишь негромко постанывал тот, кто лежал слева. Повозку трясло, обиженно ржали кони. Дорога им выпала — от ухаба к ухабу.

— Майор наш боевой, — негромко рассказывал пулеметчик Пачка. — Герой! Еще в ту войну воевал, ушел добровольцем в легионеры. Потом Львов от москалей защищал, в офицеры вышел. А еще спортсмен, в Олимпийских играх участвовал. А вот по службе затирали, двенадцать лет в майорах ходит.

Доброволец, вспомнив густой коньячный аромат, рассудил, что майора затирали, вероятно, не без причины.

— Под Гродно без него мы бы все пропали. Как начали москали из гаубиц гвоздить, ясно стало — хана. Нашу артиллерию сразу разнесло, половину офицеров перебило, хорошо хоть лошадей укрыть успели. За развалины зацепились, я, понятно, при пулемете, после атаки пальцы от железа еле оторвал. Прилипли!

— Пешими воевали? — удивился он. — Вы же уланы!

Капрал негромко рассмеялся.

— Уланы пешими и воюют. ХХ век, парень! «Панцеры», пулеметы, авиация, газы… По уставу верхом мы только к месту боя движемся, а там лошадей коноводам отдаем. Но если к горлу подступит, тогда, да, за сабли — и в атаку, как при Яне Собесском. Марш-марш! Знаешь, как настоящий конный бой называется? Шок! Вот мы под Гродно шок москалям и устроили. Ребят, правда, много легло, но все-таки прорвались. А что было делать? Не в плен же сдаваться! Майор перед боем нам так и сказал: жизнь проходит, а честь остается навечно. Праправнуки вспоминать будут!

Доброволец Земоловский не спорил. Капрал, горячий парень, в чем-то прав. Только «шок», им помянутый, может помочь лишь раз-другой. В третий нарвешься на «панцеры», а там и авиация подоспеет. Не зря они от солнца прячутся, ночи ждут, тут майор верно рассудил.

— А какой у тебя пулемет, капрал? «Тридцатка»?

— Разбираешься! — явно удивился тот. — Да, Ckm wz.30 он же Браунинг M1917. Прошлого года выпуска, модернизированный, улучшенный затвор, новый спусковой механизм. А тачанка наша — образца 1936 года. Про Махно слыхал? Так наши тачанки получше будут.

Про Нестора Махно бывший гимназист помнил — как и про пулемет-«тридцатку». Кажется, он даже его разбирал.

— Тачанке экипаж из трех человек положен, пулеметчики — и ездовой. Ездового нашего убило, меня ранило, так что дядька Юзеф один остался. Ездового-то найдут, а с пулеметчиками плохо, почти все в Гродно полегли. Слушай, Земоловский, а может ты в пулеметчики пойдешь?

* * *

Где-то через час случился привал. Всезнающий капрал рассудил: шли размашистой рысью, значит, коней притомили. А ехать-то еще всю ночь!

Доброволец Земоловский, убедившись, что ноги держат и руки не дрожат, вызвался сходить в разведку. Пробрался к краю повозки, свесился вниз, спрыгнул на мягкую пыльную землю.

Ночь. Не видно ни зги, только конский дух, только негромкие голоса. И тяжелая черная тень у повозки — прямо перед ним.

— Не спится, доброволец? А я вот решил к раненым заглянуть. Новых, хвала Деве Ченстоховской, нет, без боя прошли.

Пахнуло коньяком. Впрочем, командира легко было узнать и по голосу. Шептал он тоже басом.

— Так точно, пан майор, выспался. И. И я здоров, могу воевать.

Тень надвинулась, обретая форму. Майор был в плаще и каске.

— Воевать? В строю? Ну, рассуди, парень, куда я тебя, гимназиста, дену? В первом же бою убьют. Вот силенок наберешься, станешь за лошадями присматривать. И ничего в этом постыдного нет, сам так начинал, мне тогда только семнадцать исполнилось. Боев на твой век еще хватит, война не завтра кончится.

За лошадями? Он был не прочь, тоже дело, и нужное. Ничего плохого в том нет, командир прав. Но…

— Пан майор! А вам пулеметчик нужен?

10

Вход в универмаг сверкал неоном, изнутри, из-за огромных стекол, лился мягкий желтый свет, фонари же у тротуара горели белым огнем. Солнце зашло уже час назад, но магазин работал, да и прохожих хватало. По улице тек поток автомобилей, небо же казалось не черным, не серым даже, а каким-то белесым.

Я прошелся мимо витрин и оценил место встречи. Случайный взгляд не зацепит, вечерняя жизнь в самом разгаре. Другое плохо. Хлопок выстрела могут просто не заметить, особенно если не поскупиться на глушитель. Годится даже старый от папаши Хайрема Максима. Впрочем, у русских и «лайми» есть кое-что поновее. Не слишком надежное, но чтобы пальнуть с трех шагов вполне хватит. «Хлоп!» — и удивленные прохожие склоняются над беднягой, упавшим на истоптанный асфальт.

Казалось бы, кому нужен модно одетый канадец в берете цвета шоколада? Я попытался составить список, но быстро бросил это занятие. Запас оптимизма и так на исходе.

Хотелось посмотреть на часы, но я сдержался, предпочтя вновь пройтись мимо горящих всеми огнями витрин. Смешно, но на карте Парижа, оставшейся в служебном сейфе, это место именуется «Водокачка». Именно у водокачки мне назначил встречу тот, с кем я говорил по телефону-автомату. Надо очень хорошо знать город, чтобы сходу догадаться. Сто лет назад на этом месте и вправду была водокачка, украшенная рельефом «Иисус и самаритянка». Парижане прозвали водокачку «Самаритэн», а когда по мановению барона Османа на этом месте вырос десятиэтажный универмаг, название перешло к нему. У нынешнего хозяина замечательная фамилия — Коньяк. Николя Легран был, кажется, с ним знаком.

Я думал о всяких пустяках, считал авто, проносящиеся по шумной Рю-де-ля-Моннэ, и успокаивал себя тем, что убивать меня именно сейчас никто не станет. Я единственный человек в Европе, знающий Консула в лицо, но незаменимых не бывает, есть еще не замененные. На смену мне приедет еще кто-то, как приехал я, ступая по следам Леграна. Крючок же, на котором висит Консул, надежный, надежней не бывает.

— Извините, мсье!

Не толкнули, но все-таки извинились. Человек в светлом летнем пальто и кепке, надетой чуть набекрень, с небольшим портфелем в руке прошел мимо и неторопливо зашагал дальше вдоль витрины. Пальцы на миг заледенели, но я сдержался, а затем облегченно вздохнул. «Хлоп» если и будет, то в следующий раз. Консул играл по правилам.

Дойдя до угла, он свернул на небольшую улочку, где фонари стояли куда реже. Краски смыло, и ночь вступила в свои права. Я шел за светлым пальто, стараясь не терять его из виду. Карту помнил, чуть дальше будет небольшой сквер. Днем старики-рантье сражаются там в шахматы, вечером — гнездятся влюбленные парочки. Лямур, бонжур, тужур.

Он ждал меня возле крайней скамейки, глядя куда-то в сторону. Фонарь горел неподалеку, и я заметил на его руках перчатки. Вновь стало не по себе. Консул — профессионал, ничего зря не делает, перчатки — неспроста.

Он щелкнул зажигалкой, когда я был уже в нескольких шагах. Сделал несколько затяжек и только потом обернулся.

— Приветствую, босс!

На этот раз по-английски с заметным нью-йоркским акцентом.

— Добрый вечер, Консул! — я заставил себя улыбнуться. — Как ты тут? Не сильно скучаешь?

Он поставил портфель на лавку, дернул плечами.

— Я знал, на что соглашаюсь, босс. Лучше жрать здешние каштаны, чем кукурузную баланду в отеле с решетками на окнах. Все в портфеле, босс. «Руби», девять патронов, пристрелял лично. Ствол чистый, купил у одного хрыча-ветерана, с войны хранил и смазывать не забывал. Еще принадлежности, патроны, плечевая кобура. Под ваше пальто — в самый раз. Отпечатки всюду вытер, но портфель лучше выбросить сразу.

Потому и перчатки на руках. Профессионал!

— Что еще, босс?

С ответом я не спешил. Консул — мой последний патрон, который положено беречь и никому не показывать. Легран о нем даже не подозревал, мы общались короткими телеграммами. Кстати, паспорт у Консула — канадский. Правда, за уроженца Квебека не сойдет, его французский куда хуже моего.

— Будь на связи, можешь понадобиться. Переводы приходят вовремя?

На лицо я старался не смотреть, хотя ничего зловещего в его облике не было. Мужчина за тридцать, морщины на лбу, чуть оттопыренные уши, небольшой шрам на подборке. Скользнешь глазом — и дальше пойдешь.

В «Синг-Синге», где я его нашел, Консул смотрелся куда как импозантнее. Полосатая тюремная роба, номер на груди, стрижка под машинку. Взгляд — обжечься можно.

— Вовремя, — он глубоко затянулся и точным движением отправил сигарету в урну. — Неделю назад бандероль с фотографиями получил, спасибо. Его. Джонни точно в приют не заберут?

На этот раз улыбку я сдержал. Крючку, на котором весит Консул, пятнадцать лет. Славный паренек, такого в приют отправлять жалко. Оттуда прямая дорога в отель с решетками на окнах.

— Не заберут, хотя местные власти очень хотели. Пришлось найти твою бывшую жену, понадобилось ее согласие на оформление опеки.

— Надеюсь, вы ее пристрелили, босс?

Консул, кажется, не шутил.

— Нельзя, — не без сожаления констатировал я. — Тогда Джонни станет сиротой, а это совсем другая статья. Но может тебя порадует, что она сейчас ест кукурузную баланду — и будет ее хлебать еще три года, если срок не добавят.

Где именно, из осторожности говорить не стал. Нью-Гемпшир, знаменитая женская тюрьма, именуемая в просторечии «Старой вдовой». С Консула станется нанести туда визит.

Пора было прощаться, но Консул вел себя странно. Достал новую сигарету, не закурил — сломал, скомкал.

— Босс! Я человек темный, колледжей не кончал, но то, что скоро война, понимаю. Вы же меня сюда не просто так прислали, значит, придется поработать всерьез. А здешние правильно говорят: на войне, как на войне.

Повернулся, шагнул ближе.

— Хочу отдать долги. Салли, женушка дорогая. Пусть живет, ладно, между нами крови нет. А то, что меня сдала, в «Синг-Синг» определила. Бог простит!

Сжал пальцы в кулак, взглянул в глаза.

— Отдайте мне тех, кто убил брата, босс! Умоюсь их кровью — и умирать будет веселее. Иначе. Что скажу младшему, когда там встретимся?

Взгляд я выдержал, отвечать же вновь не торопился. Консул, сам того не желая, вешал жирного червя на еще один крючок. Два крючка надежнее, чем один.

— Сам справишься?

Он еле заметно поморщился.

— Не обижайте, босс. Меня Лаки Лучано стороной обходил.

Я, наконец, кивнул.

— Ладно. Узнаю — и сообщу. Когда именно, сказать еще не могу, так что ты, Консул, пока не умирай.

На его улыбку смотреть было страшно.

— Я-то не умру!..

Глава 2

«Одинокая Звезда»

Тачанка. — Замечательные люди. — Проверка. — Мисс Фогель. — Первый бой. — Война уже идет, мистер Корд! — Танки! — Агентура. — «Он был террорист и подпольщик». — Люсин.

1

Щедро умащенный пахучим машинным маслом палец взлетел вверх, прямо к синему безоблачному небу.

— Цыть, лягуха зеленая! Цыть — и меня слухай! Ухами. Это тебе, хлопец, не латынь в твоей гимназии зубрить и не девиц куплиментами одаривать. Это пу-ле-мет, и не простой, а станковый. А ну-ка повтори, зелень!

Доброволец Антон Земоловский вытянул руки по швам, каблуками пристукнул.

— Так точно! Пу-ле-мет, пан вахмистр. Станковый!

Пристукивать было чем — сапоги добровольцу выдали, причем точно по размеру, однако без шпор. Все прочее, к его некоторому огорчению, тоже оказалось не в комплекте. Мундир пусть и чистый, но старый и в заплатах, бриджи на два размера больше, ремень без пряжки, вместо фуражки — выстиранная добела пилотка. И ни петлиц, ни серебряного орла. Выданное было велено подогнать по размеру и носить аккуратно. Оценить итог доброволец не смог ввиду отсутствия зеркала, но представил и оценил на «удовлетворительно». Не чучело огородное, однако, никак не улан. А кто? Как и сказано: лягуха зеленая.

— А пулемет, лягуха, он есть сложное техническое устройство, не всем доступное. Я уже двоих лесом гулять отправил. Пулемет, зелень необстрелянная, не только знать, чувствовать следует. Душой, значит, прикипеть. И не как к мамзели гулящей, а как к женке верной. Ну, про женку тебе, зелень, думать пока рано, а потому — получи и прочитай. От корки, значит, до другой корки.

Грозный вахмистр Высоцкий, он же дядька Юзеф, неспешно вытер руки тряпицей и достал из полевой сумки изрядно затрепанную брошюру.

— Держи!

«Наставление по стрелковому делу» — буквы большие. «Станковый пулемет Ckm wz.30» — буквы поменьше. Справа вверху чернилами — «Экземпляр № 3». Обложку явно отрывали, а потом подклеили обратно. Закладки. Масляные пятна.

— Читай, зелень. Вот прямо тут садись — и читай. Чего непонятно будет — спрашивай, для того тебе и язык подвесили.

Тачанка образца 1936 года, по-военному WZ. 36, издали напоминала поезд о двух вагончиках. Первый — пассажирский, на два места, второй же боевой, с пулеметом, глядящим назад. Вместо паровоза — тройка гнедых, машинистом же был пожилой усатый вахмистр. Усы, как уже успел узнать бывший гимназист, уланам были предписаны, однако не всем, а лишь старослужащим. Капрал Станислав Пачка, второй номер, до усов еще не дослужился.

А вот пан майор Добжаньский усы игнорировал. Потому, вероятно, выше майора и не вырос.

Доброволец Земоловский приказ выполнил точно. Присел на траву возле первого «вагона», положил книжку на колени. Он-то думал вначале осмотреть сам пулемет, память проверить, а потом и попытаться разобрать. Сначала отделить пулемет от станка — отвинтить гайку соединительного болта, вращая ее вправо, вынуть соединительный болт, затем — засов. Однако последовало грозное «Цыть!».

Лягуха зеленая перевернула первую страницу. Итак. Ckm wz.30 — станковый пулемет, представляющий собой модификацию пулемета Браунинг M1917.

* * *

Полк двигался всю ночь, время от времени делая короткие привалы. Доброволец Земоловский вначале честно пытался не спать, прислушиваясь к тому, что творится за брезентовым тентом повозки. Однако ничего не менялось. Топот копыт, негромкое ржание, иногда — приглушенные людские голоса. На некоторое время тряска стихла, и он понял, что вышли на дорогу, может даже на шоссе. Ненадолго — после очередного привала вновь пошли ухабы. В конце концов он задремал, а потом и заснул, на этот раз крепко, без всяких снов.

Когда же проснулся, вокруг был ясный день. Полк, как и в прошлый раз, расположился посреди леса на большой поляне. Бодрствовали лишь часовые и коноводы, все прочие спали вповалку.

Бывший гимназист попытался вспомнить карту, прикинув, с какой скоростью они двигались, но затем махнул рукой. Живы — хорошо, куда-то пришли — еще лучше. А что и как, пану майору виднее. Доброволец честно дождался пробуждения личного состава — и отправился с рапортом по начальству. Попал не к майору, а к его заместителю, немолодому пышноусому ротмистру. Тот, даже не дослушав, отфутболил его прямиком к дядьке Юзефу. Кажется, пулеметчики тут действительно требовались.

Радиостанции в полку не было — потеряли в Гродно. Об этом ему поведал пулеметчик-капрал еще ночью. Впрочем, по его мнению, новости сейчас такие, что лучше их и не знать — деморализуют личный состав. Впрочем, как успел заметить доброволец, уланы держались бодро, даже шутили и смеялись. Свою войну они еще не проиграли. Он же, эвакуированный гимназист, кажется, нашел себе дело. Выучить наставление наизусть? Отчего бы и нет, это, к счастью, не помянутая вахмистром латынь с Катилинами и Цицеронами. «Принцип действия пулемета основан на использовании энергии отдачи, он имеет воздушное охлаждение, короткий ход ствола и жесткое сцепление затвора со стволом. Боеприпасы подаются из ленты и выстреливаются очередями». Все ясно и понятно.

Доброволец перелистнул очередную страницу.

— Ах, вот вы где, Земоловский!

Вставать не хотелось, рапортовать тем более. Пан подпоручник, невыспавшийся и злой. И, кажется, еще небритый.

* * *

— Внедрились, молодой человек? Приступили к вербовке личного состава?

Отвечать он не стал, зато отозвался дядька Юзеф, перетиравший в этот момент какие-то железки.

— Пусть попробует только, зелень. Враз по шее огребет!

Пан подпоручник поморщился, дернул рукой.

— Отставить! Земоловский, идите со мной!

Отошли недалеко, к ближайшим деревьям. Офицер, все так же морщась, внимательно его оглядел, задумался.

— Вас уже переодели? Ладно, найдем что-нибудь. Земоловский, вы, в самом деле, решили воевать?

И как на такое ответить?

— Решил, пан подпоручник!

— Пулеметом займетесь позже, есть дело. Рискнуть не желаете? По — настоящему?

В ответ бывший гимназист лишь пожал плечами. Рискнуть? Почему бы и нет?

— Тогда слушайте. Мы в окружении, связи нет, а русские о нас уже узнали. Дозор столкнулся с их разведгруппой, вперед идти нельзя. Есть еще один путь — по просеке мимо лесничества. Ждать до темноты невозможно, поэтому разведку проведем сейчас. Вид у вас штатский, прическа соответствует, есть документы. Не передумали? Может быть очень опасно.

Доброволец Земоловский ответил твердо:

— Никак нет!

— Задача такая: дойти до лесничества и узнать, нет ли там русских. Если нет, поговорите с лесником, уточните обстановку. Если же есть, предъявите документы и по возможности заведите разговор. По-польски, демонстрировать знание языка нельзя. Ваша легенда простая, вы эвакуировались, эшелон разбомбили, вас легко ранили. Встретили русских, они вас и перевязали. Потом вас подвез какой-то крестьянин на телеге и указал дорогу. По нашим сведениям, русские гражданских обычно не задерживают, отпускают. Заодно послушаете, о чем они между собой беседы ведут. Пока все ясно?

Он представил, как все может случиться. Почему бы и нет, эвакуированных сейчас много. Возле железки его в плен не взяли, может, отпустят и здесь. Он пройдет дальше по просеке, свернет в лес.

— Если задержат, действуйте по обстановке. Еще раз предупреждаю: возможен и самый скверный вариант.

Доброволец улыбнулся.

— На войне как на войне!

2

Я с немалым сомнением посмотрел на барельеф, что красовался над воротами. Женщины в каких-то простынях, а то и вовсе полуголые и только один мужчина сурового вида, но тоже в простыне. Все это вместе должно по замыслу создателя олицетворять медицину, но больше походило на банный день в турецком гареме. Зато улица именовалась подходяще — л'Эколь-де-Медсин, Медицинская школа. Теперь следовало нырнуть в ворота и с независимым видом (берет сдвинут на ухо) прошагать через двор к главному входу. Пустят или нет? Вид у меня совершенно не студенческий.

Пустили! И я глубоко вдохнул дистиллированный воздух Науки. Парижский университет, факультет медицины. До конца очередной лекции — пятнадцать минут, как раз успею подняться на третий этаж и найти нужную дверь.

Свои отчеты Николя Легран отправлял обычной почтой, но на два частных адреса, в том числе той самой машинистки, которая перепечатывала Конспект. В мирное время, когда нет военной цензуры, такой способ самый безопасный. На всякий крайний случай следует избегать «опасных» слов — агент, вербовка, резидент. Достаточно начать письмо с фразы «О, Париж поистине прекрасен!», потом сообщить, что в прекрасном городе полно прекрасных — и очень интересных! — людей, с которыми приятно завести знакомство.

Список этих знакомств я составлял лично, сводя в таблицу. В некоторых случаях контрагенты Леграна «зависали», поскольку человек не оправдывал ожиданий. Зато записи рядом с иными фамилиями росли и множились. В некоторых случаях конверт не справлялся, и Николя отправлял бандероль — тоже на адрес машинистки.

Перерыв еще не начался, коридор был пуст, но возле нужной мне двери скучала остроносая девушка в строгом платье и с зонтиком. Я, словно индеец сиу, попытался подкрасться ближе, но девушка успела обернуться.

— Профессор Вернье здесь читает? — поинтересовался я вместо «бонжур».

В ответ остроносая уныло кивнула. Не иначе, опоздала на лекцию.

Я постарался как можно искреннее удивиться.

— А куда делся профессор Бенар?

На этот раз студентка дернула плечами. Я решил, что наш разговор так и будет вестись языком пантомимы, но остроносой наверняка было скучно, и меня все же удостоили ответом.

* * *

Наиболее перспективные контакты Легран в письмах именовал «замечательными людьми». Менее интересные были просто «хорошими», а вот сомнительные, с двойным дном, «обаятельными». Мой друг редко ошибался, и о «замечательных людях» информировал регулярно. Но в двух случаях соответствующая колонка в таблице осталась пустой. Почему? Знакомство не продолжилось? Или Легран не все решался доверить бумаге?

Первый такой случай — профессор Жак Бенар, преподаватель медицинского факультета. Геронтолог, возраст около сорока, холост, научные работы представляют большой интерес. И, если об этом написал Легран, интерес не только узкоспециальный. С Бенара я и решил начать, позвонил в ректорат — и узнал, что профессор в университете больше не служит. Более подробным ответом удостоен не был, поэтому и приехал сюда, на улицу Медицинской Школы. В деканат решил пока не заходить, студенты не в пример разговорчивее. В этой аудитории знакомый Леграна читал курс биологии. Теперь не читает. Почему?

Прозвенел звонок, и я отошел подальше, чтобы присмотреться к хорошим и замечательным людям.

* * *

Утром у стойки портье двое горластых соотечественников при чемоданах во весь голос требовали указать место, где записывают в Легион Свободы. Я стоял рядом, чтобы отдать ключ, и смотрел на Одинокую звезду Техаса. Как выяснилось, запись идет на третьем этаже. Номер комнаты я запомнил, отдал ключ и попросил вызвать такси.

Легионом мой друг специально не занимался, хватало прочих дел. Когда все начиналось, я не отнесся к затее всерьез. Как выяснилось, зря.

Все началось в марте, на следующий день после того, как большевики перешли польскую границу. В нескольких парижских газетах появилось многословное и громогласное воззвание с призывом помочь Польше. Подписей хватало, причем все имена были достаточно известны. Однако по примеру Испании я знал, чем кончаются такие призывы. Три месяца будут собирать средства — и в лучшем случае купят подержанный санитарный автобус.[11] Однако через два дня те же газеты сообщили о создании Комитета помощи Польше — и Легиона Свободы, куда призывали записываться всех неравнодушных. Призыв был составлен хитро: упоминались испанские события, причем так, что примером стали и Легион Кондор, и антифашистские интербригады. Намек ясен, перед лицом красной угрозы должны объединиться и правые, и левые. Тут уж пришлось крепко задуматься. Создавать армию с нуля — не шутка. Интербригады формировал Коминтерн, руку приложил сам Сталин, но от призыва до первых боев прошло два месяца.

Легион Свободы получил боевое крещение уже в конце марта.

В газетах хватало фотографий, регулярно печатались репортажи, но меня не оставляла мысль, что все это — большая, хорошо продуманная мистификация. Добровольцев даже к концу марта съехалось не так и много, однако Легион не только проводил парады и устроил марш по варшавским улицам, но и сражался. Откуда-то появилась авиация, причем машины были получше, чем в польских ВВС. А еще — противотанковая артиллерия, причем не батарея или дивизион, а куда больше. Воевали же легионеры, если журналистам верить, не где-то конкретно, а вдоль всей линии фронта, но прежде всего там, где русские пытались прорваться.

Знак Легиона — голова зубра на бело-красном фоне — не сходил с газетных и журнальных страниц. Советская пресса молчала, лишь однажды разразившись статьей о «троцкистско-фашистском интернационале», цели которого омерзительны, а методы — преступны. Легион Свободы был поименован «пресловутым» и «так называемым».

Все это можно понимать, как угодно, но факт есть факт — русские не только не взяли Варшаву, но и не вышли на дальние подступы. Кажется, за зеленым карточным столом старушки-Европы обозначился новый игрок.

* * *

Я махнул на прощание бородатому субъекту в простыне, поправил берет и повел плечами, проверяя, как сидит кобура. Под пальто пистолет, как и обещал Консул, заметить мог только очень опытный глаз.

Дома я бы ни за что не выбрал «Руби». Под испанским именем прячется старый знакомый — Browning M1906 со всеми его недостатками. Убойное действие слабовато, а предохранитель норовит сойти с места от любого толчка. Но для провинции — вполне.

Пистолет стал одной из причин того, что я так и не зашел в деканат — там наверняка пришлось бы снимать пальто. Однако имелось и нечто посерьезнее. Сгинувший неведомо куда профессор Бенар оказался иностранцем, хотя и с французским (вроде бы) паспортом. Но — акцент, причем непонятно какой, непривычные научные термины, которые приходилось то и дело переводить. А еще после лекции его часто ожидали некие дамы, в летах и обязательно под вуалью, причем почти все время — разные. Геронтолог! В общем, очень и очень странный профессор. Появился из ниоткуда, исчез в никуда.

Один говорливый студент поведал о том, что Бенар не разделял столь ныне популярные идеи Дарвина. На лекциях отмалчивался, но в частных беседах высказывался очень резко.

И это было всё.

Портье мирно дремал, и мне пришлось тряхнуть его за плечо. На этом я счел дневную программу исчерпанной, однако ошибся. Номер обыскали. Очень аккуратно, бережно, но со всем тщанием.

Вечер обещал быть томным.

3

Новый посох он нашел прямо на просеке, приметив срубленное не так давно дерево. Ствол распилили и увезли, остальное же бросили. Старый бук был уже наполовину мертв, сухая ветка нашлась быстро. Не слишком ровная, но — сойдет.

Боль отступила, почти не напоминая о себе. Вокруг шумел майский лес, дышать было легко, и доброволец Земоловский быстро поймал нужный ритм. Вспомнилась даже песня, под которую легче шагать. Только мелодия, но хватило и ее. Можно не считать шаги, не прислушиваться к себе, просто идти вперед.

О задании он особо не думал. Мелькнула и сгинула мысль, что конный разъезд справился бы куда быстрее, но мало ли какие соображения у начальства? Вдруг русские и вправду уже здесь, смотрят на него сквозь молодую листву? Пару раз он даже останавливался, пытаясь что-то заметить и услышать, но тщетно. Шумел ветер в кронах, пели птицы, и никому до него не было дела.

Перед разведкой его переодели, выдав пиджак и брюки не по росту. Пришлось закатывать рукава и подтягивать ремень. Пан подпоручник посоветовал, если спросят, валить все на неведомого крестьянина, что на телеге. У него, мол, и купил на последние деньги. Главное же, держаться твердо, не сбиваться и повторять одно и то же, даже если станут спрашивать десять раз подряд.

Неведомая песня не отпускала, и бывший гимназист даже ускорил шаг, пытаясь поймать забытые слова. Песню он вспомнил не зря, под нее маршировали. Кто? Когда? Кажется, он тоже шагал в строю.

Дождей давно не было, земля высохла, но бывший гимназист все же заметил следы копыт. Русские? Или бравые уланы уже здесь проезжали? Заметили опасность, повернули назад. Ничего, скоро узнает!

До лесничества, если пану подпоручнику верить, чуть больше километра. Сначала должен быть перекресток — еще одна просека, причем пошире этой. Там свернуть налево.

Пан подпоручник не верит добровольцу Земоловскому. Шпион, да еще русский! А зачем засылать в полк шпиона? Нет, не в полк — в партизанский отряд? Связи нет и не будет, значит, все шпионство коту под хвост. Или.

Бывший гимназист невольно усмехнулся. Смысл все-таки есть! Русские отряд потеряли, а он сейчас убежит — и точное место укажет. Время до заката еще есть, русские успеют отрезать все пути.

И все-таки в разведку послали именно его!

Доброволец Земоловский махнул рукой. Командованию виднее! Пан майор знает, лично в разведку проводил. Правда, не сказал ни слова, только поглядел как-то странно.

Перекресток!

* * *

Ворота были закрыты, зато калитка — настежь. Возле ворот — следы копыт, причем явно свежие. Кажется, он здесь не первый. Бывший гимназист заглянул в калитку.

— Эй, хозяева! Эй!

Дом угрюмо молчал. В конце дорожки он заметил собачью будку и лежащую на земле цепь. Слева от дома — сарай, ворота открыты.

— Хозяева!

Не дождавшись ответа, вошел во двор и чуть не наступил на пустую бутыль сизого стекла. Поднял, принюхался, бросил. Сивуха!

Крыльцо — и приоткрытая дверь. На всякий случай он постучал, уже зная, что не ответят. Разве что затаились, держа дверь под прицелом, но тогда почему бутыль уронили?

Вошел.

В сенях прямо на полу лежал тулуп, примятый чьим-то сапогом. Наверняка сняли с крючка на стене. Всю одежду забрали, тулупом же отчего-то побрезговали. То ли хозяева в спешке бежали, то ли незваные гости распорядились.

Тулуп он перешагнул, дошел до двери в комнату, приоткрыл. Хотел вновь позвать, но заглянул — и передумал. Хозяев нет. Нет и незваных гостей, хоть были они совсем недавно. Всюду беспорядок, большой сундук в углу открыт, вещи лежат на полу. Возле стола два табурета, один на четырех ногах, второй лежит. На столе.

Он подошел ближе и поморщился. И тут сивуха! Не бимбер, не ксенжицувка[12], а именно она, такую можно пить, только нос зажимая. Но пили, причем втроем. Кружка, два стакана, нарезанный прямо на столешнице лук и… газета «Красная звезда»! В масляных пятнах, с кусочком присохшего сала.

Что докладывать начальству, бывший гимназист уже знал, но на всякий случай прошел в следующую комнату, а затем заглянул в коморку. Приехали, разграбили, перевернули все вверх дном. Хозяев то ли забрали с собой, то ли те успели в лес нырнуть.

На всякий случай он еще раз осмотрел комнату, где гости пировали. Окурки прямо на полу, еще один кусок сала, раздавленный чьей-то подошвой. Скамья возле окна. А на скамье.

Все еще не веря, доброволец шагнул ближе. Командирская сумка! Кожаная, с металлической застежкой и ремнем! Неужто забыли по пьяному делу? Взял в руки (тяжелая!), открыл — и присвистнул. Если и упились, то в смерть, так что и себя не помнили.

Пистолет!

Достал, взвесил в руке, осмотрел. Память подсказала: русский ТТ, он же Тульский Токарева, самозарядный, действует за счет отдачи при коротком ходе ствола. Восемь патронов, кнопка защелки магазина на левой стороне рукоятки. Неужто забыли? Будет трибуналу работа!

Уже ничему не удивляясь, он пошарил в сумке. Что там еще? Неужели карта? В трибунал!

Карта оказалась настоящей, военной, на тканевой основе. Красные стрелки, синие, карандашные пометки, чьи-то подписи внизу.

Он присел на лавку, усмехнулся. Ну, точно, пиратский клад! Пятнадцать человек на сундук мертвеца — и две бутыли сивухи. Потом задумался, вновь изучил карту — и занялся пистолетом. Отсоединил магазин (кнопка справа!), выщелкнул патроны.

* * *

— Стой, — окликнули из-за дерева. — Кто идет?

— Семь, — откликнулся он. — Отзыв?

На поляне пахло дымом, возле полевой кухни выстроилась очередь с котелками, усатый ротмистр, заместитель майора, что-то внушал двум стоящим по стойке «смирно» шеренговым. Доброволец Земоловский взвесил командирскую сумку в руке, прикидывая, где ему искать пана подпоручника, но тот объявился сам, словно соткавшись из теплого вечернего воздуха.

— Сходили?

Следовало доложиться по всей форме — или хотя бы принять должный вид, но он лишь пожал плечами.

— Никого там нет. И. Возьмите вашу сумку.

Офицер взглянул недобро.

— В каком смысле — мою?

— В прямом, — бывший гимназист усмехнулся. — На русской карте — Гродно, а мы уже за Белостоком. А в пистолете патроны — вареные. Решили проверять, так придумали бы что-нибудь похитрее.

Пан подпоручник сумку забирать не спешил, думал. Наконец, вскинул голову.

— Объясните замысел проверки.

— Все просто. Русский шпион, обнаружив секретные документы, обязательно уйдет к своим. Расположение полка он знает, количество бойцов наверняка подсчитал. А пистолет — ради уверенности. Были бы патроны боевые, я бы еще засомневался.

Пан подпоручник покачал головой.

— Кто же вам, Земоловский, боевые патроны выдаст? Шпион — он еще и диверсант, мало ли что у вас на уме? В общем, я вас разочаровал, но и вы меня ни в чем не убедили. Хотите сказать, что вы обычный гимназист?

— Не знаю, — честно ответил он.

4

Я отложил меню в сторону, поглядел на гарсона.

— Жареное мясо с картошкой. Жареной, но без лука. Это возможно?

Тот, как мне показалось, поглядел с некоторым уважением, словно узрев перед собой бизона. Скотина, конечно, но очень большая и с острыми рогами.

— Конечно, мсье. Винная карта, как я понимаю, вас тоже не заинтересовала?

Догадлив, однако!

— Что-нибудь для взрослых. Рюмку! Только не виски и не коньяк.

От столика он отходил с немалой осторожностью, чуть ли не на цыпочках. Кто их, бизонов, знает?

Ресторанишка именовался «Старый Жозеф». На ресторан не тянул, в лучшем случае кафе с претензиями. Но я решил завернуть именно сюда. Столик удобный — входная дверь прямо перед глазами, пахнет прилично, и даже гарсон попался понятливый.

Зашел я сюда (угол улиц Полонсё и де Шартр[13]), потому что захотелось кое-кому подставить подножку. Гости «Одинокой Звезды» наверняка столуются в ресторане при отеле, а ближе к ночи заходят в бар, благо двери рядом. Если мною заинтересовались, станут ждать именно там. Поэтому я снял с ремня кобуру, перецепил на поясной ремень, погляделся в зеркало (сойдет!) и, накинув пальто на плечи, решил слегка прогуляться. Не оглядывался, но свернув за угол, каждый раз замедлял шаг и останавливался возле ближайшей витрины. Результат неоднозначный: и да, и нет, точно как с такси. Никто конкретный за мною не шел, но при желании. А то, что желание есть, я уже понял.

Мясо же в комплекте с картошкой заказал, потому что не выношу французскую кухню, даже от названий воротит. Легран как-то рассказал, что все здешние изыски появились по причине того, что три века назад в прекрасной Франции закончились дрова. Вот и стали готовить всякие затирухи.

Еда — это мясо. И точка!..

Народу в вечерний час собралось немало, входная дверь то и дело открывалась, и я понял, что наблюдать не имеет смысла. Зато возможно другое. После обыска наверняка последует личный контакт. Ничего серьезного, просто взглянуть поближе, словом перекинуться. Значит, ждем.

Тем временем на деревянную эстраду неспешно вышел седоусый дед с аккордеоном. Устроившись на табурете, сурово взглянул в зал. Вслед за ним выскочила певичка, совсем молоденькая, в светлом приталенном платье и яркой помаде. Протянула руки, улыбнулась.

Дед рванул меха.

Перпиньян! Перпиньян!

Я люблю твои красные крыши.

Перпиньян, Перпиньян!

Горный ветер свободою дышит.

Рядом обозначился гарсон с подносом, и я не стал вслушиваться дальше. Перпиньян далеко, в Пиренеях, возле испанской границы — бывшей границы. Французы здорово погрели руки на чужой беде, проглотив и Каталонию, и Страну Басков. У нас тогда спорили, как следует протестовать — громко или не очень. Выяснилось, что протестовать не следует вообще. ФДР лишь усмехнулся, попросив напомнить ему о Каталонии, когда закончится война.

Первую пробную мобилизацию промышленности мы провели еще в 1927 году, потом повторили, еще раз повторили.

Пусть пройдут года,

Он со мной всегда,

Перпиньян! Край чужой

Никогда не сравнится с тобой!

Я вспомнил, что во время оно, в правление графов Барселонских, заштатный ныне Перпиньян и был столицей Каталонии, так что песня эта — неспроста. В Барселоне сейчас, кстати, тоже французы. Певица между тем спрыгнула с эстрады и, взяв за руку того, кто сидел с краю, закружилась в вальсе. Затем, улыбнувшись партнеру, подхватила следующего. Мой столик — третий. Я отставил тарелку в сторону. Вовремя!

От нее пахло духами и коньяком. Рука скользнула по спине, и я порадовался, что не взял с собой наплечную кобуру. Мы кружились между столиками, она улыбалась и что-то тихо напевала. Наверняка про Перпиньян. Музыка кончилась, мы, отступив на шаг, поклонились друг другу.

— Проводите меня, пожалуйста! — шепнули ее губы, когда аплодисменты стихли.

Почему бы и нет? Тем более недалеко, к двери справа от эстрады. Она взялась за ручку, повернулась ко мне.

— Спасибо! Просто в зале сидит один человек, он очень навязчив.

Я охотно кивнул.

— Бывает. А где у вас тут дерутся?

Она скользнула взглядом по залу, усмехнулась.

— Подворотня слева от входа, но он побоится. Будет шум, а у него дома — ревнивая жена.

— Женам лучше не изменять, — охотно согласился я. — Способствует карьере.

В ответ я получил легкий щелчок по лбу. Негромко хлопнула дверь.

Шутки шутками, а в мой нынешний кабинет вначале собирались вселить совсем другого человека. Всем был хорош, но вот налево ходил регулярно. Вербовать такого — одно удовольствие.

* * *

Зайдя в номер, я первым делом запер дверь. Замок уже изучил, такие называют «против честных людей». Затем быстро осмотрел номер, прикидывая особенности здешней географии. Окно прямо против двери, кровать справа от окна. Влево от двери — коридорчик, там службы. Что еще? А еще выключатель — от двери слева, кресло, стол и два стула. Осталось осмотреть ванную. Дверь прилегала плотно — и места хватало.

Годится!

Я заказал по телефону кофе и достал из чемодана блокнот. Пора и за работу. А то, что работать придется в ванной, с пистолетом при поясе, прислушиваясь при этом к каждому шороху, не беда. Везде своя экзотика.

Ах, Париж! Лямур, бонжур, тужур!

* * *

Ключ заскрипел в двери без пяти минут два. Я встал со стула, выключил свет и осторожно шагнул в коридор. Замок сопротивлялся недолго. Скрипнула дверь. Несколько секунд было тихо, гости наверняка привыкают к темноте. Уличный фонарь далеко, поэтому разглядеть они смогут лишь кровать — и мое пальто, укрытое одеялом.

Снова шаги. Двое! Один у двери, второй уже в комнате. Белый свет скрытого фонаря, луч скользнул по одеялу. В последний момент я решил, что говорить следует по-французски. Если сразу не поймут, перейдут на язык пуль.

Выключатель.

— Добрый вечер! Не двигайтесь, первого убью сразу.

Парень у двери, молодой, в расстегнутом пальто, меня не заинтересовал. Оружия в руках нет — и ладно. А вот та, что стояла возле кровати, светя бесполезным уже фонарем. Модный плащ, шляпка с вуалью, сумочка как раз под дамский пистолет. Неужели певица? Эх, Перпиньян, Перпиньян.

Она обернулась, положила фонарь на прикроватную тумбочку, откинула вуаль с лица. Хорошо, что я ни с кем не заключал пари!

Хотя. Тоже вариант.

* * *

— Говори с ней подольше, повторяй одно и то же, — велел я Леграну. — Пусть даже она примет тебя за идиота. Постарайся понять, чего нам ждать от этой мисс. Я послушаю, потом войду, а ты не обращай на меня внимания.

Три года назад мы отправляли в Европу очередного очень полезного человека из тех, кого мой друг именовал «замечательными». Официально делать это мы не могли, прикрытием стал очередной «национальный комитет». На беседу же гостью пригласили по поводу выдачи заграничного паспорта. В документах требовалось что-то уточнить. У нас в Штатах такие бюрократы!..

Когда я вошел в кабинет, Николя Легран даже ухом не повел. А вот гостья проявила интерес, хотя постаралась не подать и виду. То, что меня запомнила — наверняка. И не забыла, такие ничего не забывают.

— Здравствуйте, мисс Фогель!

5

Дядька Юзеф взглянул хмуро.

— Не так, не так, зелень зеленая. Эх, видать унтелехту гимназического не хватает, свинусы с косвинусами башку засорили. Это же тебе не коровьи дойки! Гляди, как надо!..

Обязанности второго номера в бою доброволец Антон Земоловский изложил если не дословно, то очень близко к тесту. Придерживать ленту во время стрельбы, менять воду в системе охлаждения, прикрывать первого номера огнем из личного оружия (которое ему не выдали), а также исполнять обязанности всех прочих номеров, включая наводчика, которых в боевом экипаже не было. Растерял подчиненных дядька Юзеф!

Но это теория, с практикой же вышла заминка. Казалось бы, невелика наука — правильно ленту подавать.

— Понял? Теперь сам давай. Руки, руки держи ровнее. Отставить! Ладно. Какие твои обязанности при заряжании?

Теория все-таки легче!

— Левой рукой просунуть наконечник ленты в приемник, принять конец ленты. Придержать его большим пальцем сверху. Затем продернуть ленту влево и несколько вперед до отказа, — бывший гимназист на миг прикрыл глаза, вспоминая текст, — правой рукой подать рукоятку вперед. Удерживая ее в этом положении, вторично продернуть ленту влево. Потом.

Что потом? А!

— Бросить рукоятку, руку убрать и вторично подать рукоятку вперед, снова продернуть ленту влево, бросить рукоятку.

Вахмистр горько вздохнул.

— Теорехтик! Эх, всех перебило-покалечило! Хоть бы до первого боя ленту держать научился!.. А если прямо сегодня придется?

В пулеметный расчет его вернули. Подумав немного, доброволец решил не обижаться. Скучная у пана подпоручника служба — всех подозревать! Закатное солнце уже коснулось верхушек деревьев, и уланы начали сворачивать временный лагерь. В повозку к раненым он решил не возвращаться. Не погонят, люди у пулемета нужны.

Фельдшер в очередной раз сменил повязку, рана уже не болела — чесалась, и бывший гимназист решил считать себя условно здоровым. Бегать еще не может, но ведь уланы, как ни крути, кавалерия! Насчет же теории и практики не сильно расстраивался. Поначалу всегда так, еще пару дней — и освоится.

Антон Земоловский взял ветошь, чтобы протереть руки, но тут вечернюю тишину разорвал громкий крик боевого горна. Стало ясно — не будет у него ни пары дней, ни дня, ни даже лишней минуты.

— Ну, вот, — горько вздохнул вахмистр Высоцкий. — Накаркал, старый!

Надвинул фуражку на нос, одернул мундир.

— Все, хлопцы! Боевая тревога!..

* * *

Первый вагончик их маленького поезда так и назывался — «передок». По бокам два колеса, между ними — жесткая железная скамья. Спинка тоже железная, теплая от солнечных лучей. Слева место Яцека-ездового, с которым бывший гимназист только и успел, что познакомиться, справа — второй номер, то есть он сам. Дядька Юзеф в следующем вагончике, у пулемета.

— Трогай!..

Лошади обиженно заржали, передок дернулся, и доброволец Земоловский поспешил покрепче ухватиться за скамью. Что творится вокруг, не поймешь. Впереди — лошадиные хвосты, по бокам и сзади тоже лошади с всадниками и без, командуют и слева, и справа, появился и сгинул пан ротмистр.

— До темноты бы продержаться, — негромко проговорил Яцек-ездовой, крепкий белобрысый парень. — А там укрывай нас, матушка ночь! Патронов-то хорошо если на один бой.

Наконец, колонна тронулась, впереди уланы, пулемет в хвосте. Бывший гимназист оглянулся. Еще одна колонна строилась посреди поляны. Там же и пан майор, но не впереди, а почему-то сбоку. Кто куда пойдет — поди разбери!

— Вьё! Вьё-ё! Веселей, хромые-увечные!..

Их колонна уходила вправо, к дальней просеке. Пахнуло лесной прохладой, зеленые стены сомкнулись, образовав узкий коридор. Сразу же стало темнее. Передок легко подпрыгивал на ухабах, застоявшиеся лошади бодро стучали копытами, а бывшему гимназисту все не верилось, что сейчас, именно сейчас ему придется воевать. Уланы впереди, пулемет сзади. Может, русские за ними гонятся?

Про славных парней-махновцев он помнил. Но у тех тачанок было много, целые полки. И команда имелась особая, когда тачанки в бой вступали.

— Тр-р-р! — Яцек-ездовой, придержав лошадей, привстал, глядя вперед. Над колонной прозвучало «Сто-о-о-ой», уланы начали спешиваться, и тут доброволец Земоловский вспомнил. Команда была.

Робыгрязь!

* * *

— А я запоминаю быстро, особенно текст, — бывший гимназист вздохнул. — Во время стрельбы надо поддерживать ленту левой рукой и направлять ее в приемник. Если стрельба непроизвольно прекратилась, поднять руку и громко доложить.

— Что копец, отвоевались, — дядька Юзеф повел стволом пулемета влево, затем вправо. — Стрельба прекращаться не должна, ни теорехтически, ни прахтически. В общем, придерживай ленту и смотри только на нее. Что впереди, это уже мое дело. Понял, зубрила?

Впереди была речка, а через речку — мостик, деревянный, с невысокими перилами. Человек пройдет, всадник тоже, если конь в поводу, двоим же не развернуться. Пулемет в двадцати шагах, слева и справа — уланы. Не верхом, а лежа на земле, лошади где-то в лесу, при коноводах. Там и Яцек, там и вагончик-передок. Когда отцепляли, бывший гимназист, помогавший ездовому, чуть пальцы не прищемил. А русские. Кто их, русских знает, наверное, там, за речкой. Невелика она, вброд перейти можно. Вот и вся диспозиция.

Доброволец Земоловский диспозицию оценил. Пулемет — вещь серьезная, да только он один. Отпугнуть тех, что впереди, отпугнет, но дальше.

А вокруг тихо-тихо, только голоса птичьи слышно. Вечер, май, свежий лесной дух, ветер и тот стих.

— Лента! — негромко проговорил вахмистр Высоцкий.

— Есть лента! — откликнулся он, поправив каску, налезавшую на самый нос.

— Р-рдах! Дах! Дах! — вступил в разговор пулемет. — Рдах! Рдах!..

Резкий звук ударил в уши. Бывший гимназист хотел посмотреть вперед, но вовремя вспомнил о ленте. Поддерживать левой рукой и направлять в приемник.

Робыгрязь, доброволец Земоловский!

Вокруг уже стреляли. Над головой что-то прожужжало, впереди кричали, а где-то далеко, за деревьями, послышался грохот разрыва. Там тоже начался бой.

— Р-рдах! Р-рдах! Дах! — упрямо и зло повторял пулемет Ckm wz.30. — Дах! Дах!

Лента дергалась в пальцах.

* * *

Убитых грузили на лошадей. Не повезло двоим, троих перевязывал фельдшер. Уланы, уже верхом, строились в колонну. Небо потемнело, ночь-спасительница уже близко. Все кончилось, кто убит — убит, кто бежал — бежал. А он так и не увидел ни одного врага.

Что именно произошло, дядька Юзеф объяснил, хоть и без особой охоты. Немного русских было — усиленный дозор. От моста их отпугнули, сунулись вброд — отбили. Там и рукопашная случилась, где парни полегли.

— Страшно было? — спросил Яцек-ездовой, усаживаясь на передок. — Первый бой — не шутка.

Бывший гимназист очень удивился.

— Страшно? С какой стати?

Смерть, незримо стоявшая рядом, одобрительно кивнула.

Так держать, Никодим!

6

Теперь в номере нас было двое, парня моя гостья без лишних слов отослала в коридор. Просто кивнула — и нет, будто приснился. Я ему посочувствовал: бар закрыт, ресторан тоже. И кофе по телефону не закажешь.

Я усадил гостью в кресло, присел на стул и представился. Надеюсь, запомнить «Корд. Джонас Корд» будет несложно. Лично я запомнил почти сразу.

Можно и к делу.

— И как это прикажете понимать, мисс?

Теперь я говорил по-английски. Анна Фогель — гражданка США — со всеми вытекающими последствиями, между прочим.

Ее плечи еле заметно дрогнули.

— Позвали — пришла. Американец, знающий про Квентина. Про Уолтера Перри. Разве это не приглашение?

Я кивнул, признавая очевидное. Мисс Фогель оказалась расторопнее, чем я думал. Значит, певица сегодня не придет. Или вообще не придет, все могло быть случайностью. Ах, Перпиньян, Перпиньян.

— Четыре месяца назад вы и ваши люди разорвали все контакты с известной вам организацией.

— С «Ковбоями», — негромко поправила она.

Нелепое название резануло слух, но я решил не спорить. «Управление стратегических служб» вслух пока поминать нельзя.

— С вами попытались связаться через бюро Кинтанильи. Вы ответили, что можете все объяснить только лично. Вот я и приехал.

Фогель достала из сумочки сигареты, оглянулась, вероятно, в поисках пепельницы. Ее в комнате не было — сослана за ненадобностью в ванную.

— Не курите, — поняла она, пряча пачку. — Не буду и я, уже второй год пытаюсь бросить.

— Сочувствую, мисс.

Ее английский звучал похуже моего немецкого, но я решил не менять язык. Пусть неудобно будет ей.

— Вообще-то вы меня немного удивили, мистер Корд. Три дня назад в Париж прибыл представитель Государственного департамента. Пресса считает, что он привез секретное послание французскому премьеру. Я думала, в связи с «Ковбоями»…

— Не одна вы, — улыбнулся я. — Стараемся!

— А ответ прост. Я порвала связи с «Ковбоями», потому что в их руководстве появился предатель. Вначале я подозревала, теперь совершенно уверена.

И я был уверен, и Николя Легран. Потому и отправил друга в Париж.

— Про Викторию Фостер вы уже, конечно, знаете.

Виктория Фостер, «мисс Виктория» для своих, убита четыре дня назад, когда я был посреди Атлантики. Узнал об этом лишь сегодня, перебирая свежие подшивки в библиотеке Святой Женевьевы. «Ковбои» остались без начальника штаба.

Гибель Николя Леграна — тревожный звонок. Убийство мисс Фостер — практически катастрофа. Осмыслить случившееся я еще просто не успел, думая о чем угодно — о таинственном профессоре, о певице из ресторана.

Про Леграна мисс Фогель ничего не знает — и не должна знать. На предателя она вышла из-за провалов своей агентуры. Окно на границе, за которое отвечали «Ковбои», кто-то сдал немцам. Следы вели к одному из помощников мисс Виктории, но он исчез, сама начальник штаба убита, а я даже не представляю, кому теперь можно верить. Анна Фогель ненавидит Рейх, захвативший ее страну. Но кто сказал, что предатель работает именно на Гитлера? Провалы агентуры — не доказательство, всего лишь симптом.

Впрочем, один ответ я знал. Кому можно верить?

Никому!

* * *

— Но почему сейчас? — не выдержал я. — Почему не подождали начала войны? Только тогда и следует громить чужую разведку.

Мисс Фогель взглянула удивленно.

— Война уже идет, мистер Корд!

Я чуть не спросил: где?! Потом задумался. Кому в Европе нужны поляки? Их уже приговорили и списали в утиль. Все ждут, когда навстречу РККА выступит Вермахт, тогда и начнется настоящая Большая политика.

— Но. «Ковбои» не занимались Польшей!

Мисс Фогель покачала головой:

— Они могли узнать о тех, кто Польшей занимается.

Кубики лежали беспорядочной кучей, но я попытался расставить их по порядку. Легион Свободы, самолеты новых моделей, противотанковые орудия, Красная армия, буксующая на подступах к Варшаве.

— Кто-то желает затянуть войну. Сталину это невыгодно, Гитлеру тоже. Французам и британцам, в принципе, все равно. Кто остается?

— Не знаю, — спокойно ответила она. — Зато знаю, кто вышел на связь с мисс Викторией незадолго до ее убийства. Это некая пожилая дама, участница Великой войны — и тоже разведчица. В прошлом — точно, сейчас — неизвестно. Тогда она работала на французов, на капитана Ладу.

— И как звать старушку?

Анна Фогель улыбнулась.

— Старушка очень осторожна. В мемуарах Ладу называет ее Иволгой. Ни фамилии, ни имени. Вероятно, она осталась в разведке и после войны.

Я попытался вспомнить. Ни о какой Иволге Николя Легран не писал. Зато. Зато два пустых столбца в таблице «замечательных» — это профессор-биолог и. И некая Марта Ксавье. Не просто «замечательная», а еще и с восклицательным знаком!

На всякий случай следует пополнить список. Бенар, певица, Иволга, Марта Ксавье.

* * *

Анна Фогель ушла. После нее остался легкий запах духов, совсем других, чем у той, что пела о Перпиньяне. На миг мне стало обидно за неизвестную девушку из «Старого Жозефа». Может, она просто певица со своими маленькими радостями и печалями. Обычная парижская бабочка с яркими крыльями. А вот мисс Фогель никак не бабочка, она Мухоловка, она Сестра-Смерть. Менее всего хотелось иметь с ней дело, однако не бывает отбросов, есть кадры. Решение о предоставлении ей американского гражданства принималось на самом-самом верху.

ФДР недавно обмолвился об одном банановом президенте: «Может, он и сукин сын, зато он наш сукин сын».[14] Фогель — террорист и убийца, но.

В эту ночь я очень боялся, что мне приснится Николя Легран. При жизни не снился никогда, теперь же приходит во сне — мертвый, с пустыми глазами и пожелтевшим лицом. Молчит, смотрит, словно сквозь меня. Не уходит. И я начинаю понимать, что призрак не он, а я сам. И это мне нет покоя. На этот раз повезло, не иначе парижский ветер унес прочь кошмары. Я увидел большой южный город, где много пальм, собак и пыли. Морская пехота чеканит шаг по брусчатке, мрачная толпа заполнила тротуары, вот-вот просвистит первый камень, прогремит первый выстрел.

Мы не боимся. Мы — морская пехота.

Манагуа, горячий апрель 1927-го. Очередного местного сукиного сына свергли, вместо него выскочили, словно из-под земли, еще трое. Разбираться поздно, в Окотале наши парни уже сражаются, корабли гвоздят с моря, нужно нанести последний удар.

— Кто-то должен сильно рискнуть, парни, — обращается к строю штаб-сержант. — Нужно сходить в гости к этим людоедам.

Шаг вперед делают трое, и я в том числе.

— Нам будет очень трудно договориться, — сказал мне через несколько дней Аугусто Сесар Сандино. — Вас, гринго, многие считают людоедами.

Во сне я ничего не боялся. Двадцать лет, капральский шеврон — и все пули пролетают мимо. Смущало лишь одно. Самым краешком сознания я чувствовал — нет, знал! — что даже здесь меня не оставили одного. Мертвый Николя Легран стоит рядом и тоже видит мой сон.

7

— Все рысью да рысью, — осуждающе молвил Яцек-ездовой. — Заморим коней-то! На шаг переходить надо, на шаг!..

Парень был не слишком разговорчив, но, видать, проняло. И в самом деле, шли быстро, средней рысью, упряжные еле успевали за строем. Как объяснил Яцек, для таких дел есть особые породы, так и именуемые — рысаки. Тачанку же везли обычные лошади из обоза. Колонна растянулась, передовые ушли чуть ли не к горизонту, повозки же заметно отставали. Пулеметный «поезд» катился как раз между основными силами и арьергардом.

Полк торопился. Доброволец Земоловский, лягуха зеленая, догадывался о причине. Лес остался позади, они в чистом поле посреди ясного дня. В синем весеннем небе — ни облачка, ни тучки. Уланы словно на ладони, на одну положили, вторая вот-вот прихлопнет.

После боя, недолго отдохнув, повернули назад, однако на поляну не вернулись, свернув на узкую лесную дорогу. Где-то через полчаса их встретил дозор, и полк вновь собрался вместе. А потом был привал, но уже не в лесу, а на опушке. Поспать дали только пару часов, и — марш! Полевая грунтовка, яркий солнечный свет, пот на лице, обиженное лошадиное ржанье. 110-й полк, словно сняв шапку-невидимку, двигался точно на юг.

Перед маршем хмурый дядька Юзеф обмолвился, что от пехоты они оторвутся, кавалерии у большевиков мало, а от авиации Черная Богородица Ченстоховская убережет. Пока что берегла, лишь однажды в небе появился самолет, но в самой выси. Так и улетел, не снижаясь. Бывший гимназист рассудил, что фронт откатился далеко на запад, а ведь на западе Варшава.

Горн подал свой звонкий голос. «Прива-а-ал!» — пролетело над колонной. Яцек-ездовой облегчено вздохнул и натянул вожжи.

— Тр-р-р-р!..

— Уланы 110-го, мои боевые товарищи! — гремело перед строем. — Мы не сдались — и не сдадимся! Разведка доложила, что на западе находятся крупные силы противника, нам не прорваться.

Полевой кухни уже нет — бросили. Повозок всего две, одна с ранеными, вторая хозяйственная, с «интендатурой». В строю — сотня с невеликим довеском. Пан майор горячит коня, сабля в руке, фуражка сдвинута на затылок.

— Я принял решение двигаться в направлении Свентокшиских гор, там густые леса, они нас укроют. Будем действовать по-партизански, громить тылы врага, помогая нашей армии, защищающей Варшаву. Вчера мы взяли пленных, и они подтвердили: Варшава держится!

— А-а-а-а! — тяжелой волной прокатилось по строю. — Варшава! Польша! Польша!

— Самое дорогое для поляка — честь! Не посрамим могилы предков! Впереди новое Чудо на Висле — и мы поможем свершиться этому чуду!..

Вокруг кричали, солнце блистало на острие майорской сабли, но бывший гимназист оставался странно спокоен, словно перед ним белый киноэкран, по которому скользили цветные тени. Теперь он ясно понимал: это не его война. Воевать он хотел, но, не так, совсем иначе. Однако жребий брошен, вызвался быть добровольцем — будь им до конца. Большевики — враги, а это главное.

— Левое плечо вперед — марш! В походную колонну!.. Справа по два!.. Набрать повода!.. Рысью.

Яцек-ездовой привстал, взял в руки вожжи.

— Ма-а-а-арш!

Копыта ударили в землю. Тачанка дернулась, слегка подпрыгнула.

— Песню-ю-ю!..

Нет такой деревни, Нет такой сторонки, Где бы не любили Улана девчонки.

Эй, эй, уланы,

Балованные дети,

Не одна паненка

Попадет к вам в сети.[15]

Пели лихо, истово, от всей души. Доброволец Земоловский пожалел, что не знает слов. Храбрые парни! В окружении, во вражеском тылу, почти без всяких шансов.

Бабка умирала

И шептала: «Боже!

Будут ли уланы

На том свете тоже?»

Едет улан, едет,

Конь под ним гарцует,

Убегай, девчонка,

А то поцелует.

Эй, эй, уланы,

Балованные дети.

И тут, заглушая лихую песню, послышался гул моторов. Два самолета с красными звездами на крыльях упали прямо с небес. Прошлись над колонной на бреющем, развернулись. Пулеметные очереди прочертили пыльный след. Люди и кони уцелели, но песня умолкла.

— Стой, курва маць! — проорал из заднего «вагончика» дядька Юзеф. — Зелень, сюда! Живо, живо!..

Он соскочил на дорогу, пытаясь вспомнить, что сказано в наставлении о стрельбе по воздушным целям. Что-то было, только вот что именно.

— Ленту! Ленту держи!..

* * *

С русской колонной столкнулись где-то через час. Вначале послышалась стрельба, затем стали видны дозорные, гнавшие коней галопом. Тачанка теперь ехала впереди, как и велит боевой устав. Никто не удивился, за это время полк обстреляли уже дважды. Сначала с воздуха, изрядно проредив ряды, потом из недалекой рощи, случившейся по пути.

Их рейд — уже не тайна. Враг вцепился и не отпустит.

— К бою-ю-ю!

Доброволец Земоловский соскочил на дорогу, чтобы не мешать Яцеку разворачивать их «поезд». В полку были еще два пулемета, тоже «браунинги», но легкие, образца 1928 года. Вся надежда на тачанку, дядька Юзеф уверял, что в бою станковый пулемет заменяет сотню бойцов.

Дозорные, пыля, проскакали мимо, и он увидел русских. Колонна рассыпалась в цепь, а вокруг все то же ровное поле.

— Строй фронт! — ударил тяжелый бас.

Конь пана майора вынырнул из пыли. Все уланы надели каски, но Хенрик Добжаньский был по-прежнему в парадной фуражке с белым орлом. Сабля наголо, ворот мундира расстегнут.

— К атаке!

Полк разворачивался из колонны в строй. В ХХ веке уланы стали ездящей пехотой, но если к горлу подступит.

Под негромкую ругань вахмистра Высоцкого бывший гимназист готовил пулемет к стрельбе. Заправить ленту, проверить, еще раз проверить.

— Короткими очередями — огонь!

— Рдах! Рдах! Рдах! — деловито откликнулся станковый Ckm wz.30. — Дах! Рдах-дах!

Исчезло поле, дорога тоже исчезла, осталась лишь пулеметная лента. Фильм о войне, крупный план.

— Рдах! Дах! Рдах!

Под ухом довольно заворчал дядька Юзеф. Кажется, они стреляют не зря. Чистое поле, от пуль не спрятаться.

— Атака! Марш! Марш!..

Земля дрогнула. Неровный строй улан помчался вперед. Пулемет сейчас не помощник, тачанке за всадниками не успеть.

— Будя пока!..

Вахмистр Высоцкий оторвал пальцы от пулемета, хлопнул второго номера по плечу.

— Хорошо хлопцы пошли! Сейчас москалей в пень порубают, попластают от уха до седла. От уланов не уйти! Яцек, разворачивай, дальше двинем.

Бывший гимназист оглянулся. Слева еще шла стрельба, справа уже бежали. Но от конницы в поле не скроешься, солнце сверкало на саблях, уланы настигали, рубили, мчались дальше, снова рубили.

Добровольцу Земоловскому вновь почудилось, что он смотрит фильм о давней войне — той, что была при Наполеоне или вообще Тридцатилетней. Вот вам и ХХ век! Что делать будете, панове большевики?

Ему ответил орудийный глас — раз, другой, третий. Среди атакующего строя вспухли черные разрывы. А потом заговорили пулеметы.

Вахмистр Высоцкий вскочил, приложил ладонь ко лбу, прикрывая глаза от солнца. Всмотрелся и осел кулем обратно.

— Ах, ты! Танки! Вот холера!..

8

Швейцар ловко растворил банкноту в ладони. Умеет!

— «Галлопин» — прекрасное брассери, мсье. Одно из самых лучших во всем Париже, мсье. Может быть, самое лучшее, мсье.

Выпрямился с немалым достоинством.

— Всякая шушера к нам не ходит, мсье! У нас — солидное заведение, мсье. Журналисты, конечно, бывают, но только из самых уважаемых изданий. Безработных здесь не ищите!..

Грозно блеснул очами и припечатал:

— Мсье!

Я покосился на вывеску. Легран писал, что встречался с журналистами именно здесь, на улице Нотр Дам де Виктуар, но швейцар прав, писака писаке рознь. Мой друг предпочитал взбитые сливки, а я.

Еще одна банкнота испарилась в ладони дверного стража, и — о чудо! — он улыбнулся.

— Да чего их, голодранцев, искать? За угол заверните, там, в «Старом каштане», они и гнездятся. Тут несколько редакций рядом, всяких встретить можно, особенно тех, что работу ищут…

На заключительное «мсье» денег, вероятно, уже не хватило.

За угол? Я поправил берет и не без удовольствия повернулся к заведению спиной. Слово «брассери» с самого начала показалось мне подозрительным. Нет, чтобы просто и ясно: «Пивной бар». И пиво — не мое. Совсем.

«Старый каштан» нашелся быстро. Швейцара в нем не оказалось, зато к стойке бара пришлось протискиваться чуть ли не локтями. Начало мне понравилось. Ну, точно как в Нью-Йорке, даже сигаретный дым похож.

— Бурого цвета, — объяснил я бармену. — Градусов, как в хорошем виски, но это не виски. И не коньяк, хоть дубом пахнет.

Тот, задумавшись всего на миг, плеснул в рюмку нечто искомого колеру, как раз такое, что я пил на Монмартре.

— Граппа, — пояснил бармен. — Из Лимузена. Еще что-нибудь?

Излагая заказ, я дважды выкладывал купюры на стойку. Бармен кивал и без всякого изыска прятал деньги в карман. Простые здесь нравы! Наконец, все объяснив, я протиснулся к ближайшему столику, где имелось свободное место. Присел, приземлил рюмку. Теперь можно и подождать.

Граппа в рюмке мелко подрагивала. Совсем рядом — метро, станция «Бурс». Я прикинул, что Лимузен не так и далеко от Перпиньяна.

* * *

Приехал — вербуй агентуру, правило старое и вечное. Тут и кроется опасность, агенты не спешат докладывать о своих успехах, оставляя наиболее перспективные знакомства для особых целей. Николя Легран наверняка писал далеко не о всех контактах. Как стало теперь ясно, ничем хорошим это не кончилось.

Итак, «Ковбои» разгромлены. Уильям Буллит, наш посол, найдет для отчета совсем иные слова, но суть не изменится. Некий монстр, ужас из расщелины Голубого Джона, какими-то тайными ходами проник в самое сердце организации. Строить что-то новое на руинах рано, следует сперва монстра поймать. А для начала попытаться понять, кто его хозяин.

Мы раскидывали сеть, не нарушая местные законы. Никому не запрещается читать газеты, разговаривать с людьми, изучать экспонаты на промышленных выставках. Французам, бельгийцам, голландцам не на что обижаться. Италии сейчас не до войны разведок, с Британией мы дружим. Значит, все-таки Гитлер? До недавнего времени наша агентура работала в Рейхе практически легально, но теперь, когда кредитные линии заблокированы, а торговля резко сократилась, Адди мог и осмелеть.

Но почему именно сейчас? Через месяц-другой мы все восстановим, за это время большая война не начнется. Неужели дело в Польше? Да кому они нужны, эти поляки! Разве что немцам.

Я хотел сделать еще глоток, но рюмка была уже пуста. Слегка огорчившись, я сжал ее в руке и легко ударил по столешнице. Когда Варшава падет, немцы почти наверняка перейдут польскую границу. Это раз.

Возвращение Данцига и Силезии станет для Гитлера триумфом, венцом его карьеры.

Два!

И, наконец, три. Враги Гитлера хотят лишить его триумфа. Почему? А потому что триумфатора труднее свергнуть.

Я поставил пустую рюмку на скатерть — от греха подальше. Врагов у Адди полно, но далеко не все они могут влиять на исход войны. Значит, надо искать тех, кто может!

— Мсье?

Некто высокого роста, ярко-рыжий, при очках и клетчатом шарфе склонился над столом.

— Это вам нужен очень голодный журналист?

* * *

На улице я не без скепсиса взглянул на свое приобретение. Пиджак вытерт на локтях, брюки не в тон и коротковаты, шляпа помята, на туфли вообще лучше не смотреть. Нос в веснушках, щеки впалые. И еще портфельчик в руке, не иначе тот, с которым в начальную школу ходил.

— Я Пьер Домье, я работал в «Ля Журналь Матиньоль», у меня.

— Корд. Джонас Корд, — представился я, протягивая руку. — Мне действительно нужен журналист. Но не всякий.

Его рукопожатие оказалось неожиданно крепким, но в глазах. Неужели действительно голодный?

— Сейчас время ланча, — я поглядел на часы. — Пойдемте куда-нибудь в приличное заведение.

Светлые глаза внезапно полыхнули огнем.

— Я. Мсье, я денег не прошу! Я готов работать!

— Работайте! — я отступил на шаг и зачем-то снял берет. — Кто я такой по-вашему? И откуда?

Думал он недолго, времени хватило только на то, чтобы поправить сползавшие на нос очки.

— Вы говорите с акцентом, похожим на квебекский. Одежда куплена здесь, в Париже, в хорошем магазине. Кроме туфель, они у вас очень дорогие, сшитые на заказ.

Я невольно поморщился. Опять туфли! Надо было надеть мокасины — из Квебека.

— Вы из Соединенных Штатов, мсье Корд. Не журналист, не военный и, очень надеюсь, не гангстер. Вы не бедны, но мне почему-то кажется, что эти деньги — не ваши лично.

Я взял его за костлявый локоть.

— Пошли! Так где тут приличный ресторан?

Свой ланч парень честно заработал.

* * *

— Я журналист, мсье Корд, моя работа — задавать вопросы. Поэтому спрошу. Почему вы не обратились в детективное агентство?

— Ответьте сами, мсье Домье.

— Частные детективы вынуждены сотрудничать с полицией, если их спросят — они ответят. Вы этого не хотите.

— Именно. Успокою вас, я действительно не гангстер и не намерен нарушать французские законы. Для начала. Я лишь хочу узнать об одном человеке как можно больше. Но это — моя добыча, написать о нем вы не сможете — разве что в мемуарах где-нибудь через полвека. Пугать не стану, но. Придется работать очень и очень осторожно. Я не собираюсь сажать вас в мешок и сбрасывать с Нового моста, однако за других не поручусь. Согласны?

— У меня жена и ребенок, мсье Корд. Согласен — и обещаю быть очень осторожным. Кто вас интересует?

— Профессор Жак Бенар, преподаватель медицинского факультета, геронтолог.

— Бывший преподаватель, мсье Корд, а ныне главный врач клиники «Жёнес мажик».

9

«Едет улан едет, конь под ним гарцует».

Доброволец Земоловский провел ладонью по лицу. Пыль. Сухая земля рядом, под локтем, возле подбородка.

«Убегай, девчонка, а то поцелует».

Карабин в руках. Слева, в двух шагах, зеленая озимь, справа кювет, за ним грунтовка. Он — между, носом в придорожную пыль. Поза для стрельбы лежа, точно как в уставе.

Бывшему гимназисту было горько и обидно. Выгнали! Вторым номером дядька Юзеф взял Яцека после того, как тот отогнал лошадей куда-то в поле. Вроде бы понятно, с ездовым усатый вахмистр служил, тот воюет с первого дня. Но ведь и он воевал, два боя — для новобранца не шутка.

И все-таки выгнали. Только он успел открыть коробку с лентой, как дядька Юзеф, сунув ему в руки карабин с подсумком, кивнул куда-то за обочину.

— Прикрываешь!

И пересекая всякие возражения, рыкнул:

— Исполнять!

Вроде бы тоже по уставу, пулеметчики в центре, слева и справа стрелки. Но обидно, обидно!..

Хотелось встать, увидеть, что вокруг творится. Стрельба вроде бы приутихла, и пушки молчат. Танк же он заметил всего один — тот, что ехал прямо по грунтовке. Но моторы гудели и слева, и справа, значит, русские танки развернулись, теперь они где-то среди зреющей пшеницы. И пехота там же, из-за танка то и дело появляются неясные силуэты. Слишком далеко пока, не выстрелишь.

А своих не видать. Но слева и справа стреляют, вероятно, кто-то ушел вперед, прорвался, остальные же спешились и залегли. Теперь все правильно, наступил ХХ век, конные воюют по-пешему. Если бы не танки!

Артиллерии в полку нет, что было, то под Гродно осталось. Он вспомнил, что против танков используют ручные гранаты, только где те гранаты? А еще можно попасть в смотровую щель — если очень и очень повезет.

Значит, пулемету скоро конец. Но вахмистр Высоцкий все-таки прав, стрельба отсечет и задержит пехоту.

— Д-дах! Рдах-рдах-дах! — согласился с ним Ckm wz.30.

Доброволец Земоловский привстал, оценивая расстояние. Далековато для карабина, но. Большевики идут в полный рост, не пригибаются даже. Он вдруг понял, что если хорошо прицелится, то попадет. Кажется, его этому учили, вот только оружие было другое, не польский Маузер и не русская «мосинка».

Силуэт в прицеле внезапно вырос, набрался тяжелой плоти. Теперь затаить дыхание. Палец уже не на спусковом крючке, под ним — лепесток розы. Нужно давить мягко-мягко.

— Нежно!

— Рдаум!

Бывший гимназист улыбнулся. Ну, вот!

В следующего целился уже без всяких эмоций, словно перед ним обычная мишень. Из глубин сгинувшей памяти проступил белый мокрый песок. По движущимся мишеням он стрелял из небольшого окопчика, который сам же и вырыл. Лопатка была маленькая, едва с локоть длиной. Лежа стрелять неудобнее и еще эта пыль, пыль, пыль.

— Рдаум!

«Нет такой деревни, нет такой сторонки, где бы не любили улана девчонки».

* * *

Танк был уже в полусотне метров, когда пулемет замолчал. Бывший гимназист как раз перезаряжал карабин, радуясь, что пехоту, кажется, они остановили. Правда, теперь стрелял танк, но снаряды проносились над головой, не причиняя вреда. Поэтому он вначале воспринял молчание как должное. Танковую же броню пуля не пробьет, незачем ленту тратить. Но потом почему-то забеспокоился, привстал, пытаясь что-то увидеть, а затем не выдержал. Вскочил, пригибаясь, перепрыгнул кювет, подбежал к застывшей посреди дороги тачанке.

Яцек-ездовой лежал на пыльной земле. Дядька Юзеф уткнулся лицом в пулемет.

Все.

Танк уже близко, ревет мотор, пыль летит из-под гусениц. Кажется, русский Т-26. Верхний люк открыт, оттуда кто-то выглядывает.

Ах, ты!

Тело вахмистра Высоцкого показалось очень легким, словно смерть превратила человека в ватную куклу. Он уложил мертвеца на серую твердую землю, упал на теплое железо скамейки. Расчет пулемета бой закончил. Но пулемет цел, и он, доброволец Земоловский, еще жив.

Рукоять была горячей, и он чуть не обжег руку. Если второго номера нет, стрелять можно только короткими очередями, иначе ленту перекосит. Ничего, хватит и короткой! Тот, что из люка выглянул, уверен: дело сделано. Пулемет молчит, на дороге пыль, он и решил разведать обстановку. Сейчас разведает!

— Рдах-рдах-дах! — согласился пулемет.

Люк остался открытым, человек исчез. А через пару секунд остановился и танк. Башня еле заметно повернулась.

Выскочить на дорогу он успел, и упасть в кювет тоже. И даже сжать теплую каску ладонями. Но все равно грохот оглушил, в ноздри ударил горьковатый дым, сверху посыпалась земля. Промелькнула и сгинула странная мысль: живые притворяются мертвыми, мертвые — живыми.

* * *

— Цветы очень красивые, спасибо! Очень люблю хризантемы. Но, знаешь, давай договоримся: это будет последний букет. Мы не должны встречаться.

На хризантемы он потратил последние деньги, и больше всего боялся, что цветы ей не понравятся. Понравились! И он был счастлив.

— Неужели не понимаешь? Есть такое слово — долг. Я из офицерской семьи, у нас традиции, обязанности. У меня есть жених, в конце концов!

Жениха этого он как-то видел. Ничего особенного, пан офицерик в мундире со сверкающими пуговицами. Нос до небес, усы колечками. Такому только в оперетте играть.

— И не думай, это не из-за этих твоих «классовых различий». Не только из-за них. Да, у моей мамы имение под Краковом, а папа — генерал. Мы. Мы из разных миров! Но это не главное, нельзя думать только о сегодняшнем дне. Будет еще завтра, и послезавтра будет. Если я тебя не отпущу, и если ты не отпустишь меня. Я не могу ссориться с отцом, пусть он даже помешался на родословных и гербах! Ты — хороший, с тобой очень интересно, но пойми, пойми.

Из низких вечерних туч падал снег, свет фонаря отражался в снежинках. Он слушал и понимал, что следует попрощаться и уйти. Молча, не споря. Он ведь знал, что все так и будет, но все-таки купил хризантемы. И обижаться нельзя, ее ждет авто с шофером, ему брести домой по заснеженным улицам. И даже не домой, а туда, куда пока пускают.

Не сдержался. В глаза смотреть не стал, поймал зрачками свет фонаря.

On byl titulyarnyj sovetnik,

Ona — generalskaya doch.

Остальные строчки замерзли на губах. Она не поняла, взглянула удивленно.

— Ты о чем? Не расстраивайся, у тебя все будет хорошо — и у меня тоже. Прощай! И. Спасибо за цветы, они очень красивые!..

Хлопнула дверца дорогого авто, мотор зарычал, снежинки заплясали в желтом огне. Все кончено, ничему уже не быть. Она права, их миры слишком разные. Титулярный советник русского поэта Вайнберга может и в чинах вырасти, и наследство от дяди самых честных правил получить. А вот он.

Перевел наскоро на польский и проговорил вслух:

Он был террорист и подпольщик,

Она — генеральская дочь.

10

Отстояв очередь, я сунул паспорт в окошко и получил, наконец, письмо. Конспирация детская, адрес — Париж, главпочтамт, до востребования, обратный — домашний, все той же незаменимой машинистки. Послание плыло через океан, значит, отправили уже после моего отъезда.

Я повертел конверт в руках, оглянулся. Людям в переполненном зале не до меня, а если следят профессионалы, то не спрячусь. Впрочем, государственные тайны по почте не отправляют.

Место я нашел за одним из столов с чернильницами. Рядом какая-то старушка в большом сером берете усердно скрипела пером. Из конверта вначале выпала небольшая фотография, за нею последовали две машинописные страницы. Сразу понятно, кто автор.

Прочитал, поглядел на фото и неспешно направился к выходу. Что делать со страничками, еще не решил. Никакого особого секрета нет, но и тем, что есть, делиться не хотелось.

— Такси!

Ланч с журналистом был давно, перекусить в городе не пришлось, значит, впереди ужин. Можно зайти в одну из тысяч здешних забегаловок, можно узнать, чем кормят в «Одинокой Звезде». А можно и послушать про город Перпиньян.

Если меня ищут, пусть найдут. Контакт с противником — тоже контакт.

* * *

— Граппу, — со знанием дела велел я бармену. — Из Лимузена.

Его рука, потянувшаяся к большой темной бутыли, замерла.

— Мсье! Но кто же пьет граппу из Лимузена? Настоящую вы в Париже не купите, а то, что продается — наверняка подделка. Эта из Нима, два года в дубовой бочке.

Вот и доверяй людям! Потому и не заказываю виски. Откуда настоящий виски во Франции?

Бутыль утвердительно булькнула.

— Прошу, мсье!

Попробовал. По-моему, из одной бочки наливали. Может, и дубовой.

— Годится, — успокоил я бармена. — Я не опоздал? Про Перпиньян еще не пели?

Бармен, сделав вид, что не услышал, принялся перетирать бокалы. Я понял его правильно и положил купюру на стойку. Он сгреб деньги, быстро оглянулся по сторонам.

— Был большой скандал, бедняжке Лулу сильно досталось. Этот ее ухажер — настоящий апаш, мсье. Боюсь, сегодня выступать она не будет. Ее наверняка оштрафуют, мсье, наш хозяин, э-э-э, очень принципиален в некоторых вопросах. Лулу совсем без денег, кажется, этот апаш забирает у нее все до последнего су.

Бумажник я не прятал, поэтому следующая купюра не замедлила.

* * *

Она сидела за столиком в какой-то грязной подсобке в компании пустой рюмки. Синяк на пол-лица наскоро припудрен, рядом с рюмкой губная помада и, естественно, пудреница.

— Добрый вечер!

В ее взгляде испуг гармонично соседствовал с удивлением. Если она меня ждала, то мир лишился величайшей актрисы.

— Кто вы, мсье? Я же просила.

— Корд, — отрекомендовался я. — Джонас Корд. А в то, что вас зовут Лулу, я не верю, таких имен не бывает. У вас во Франции что, женщин с собаками путают?

Она попыталась свершить невозможное — найти хотя бы каплю в стоявшей на столе рюмке. Тщетно!

— Вам-то что, мсье Корд?

Я пожал плечами.

— Если ваш ревнивый знакомец не одобряет того, как вы выступаете, то в этом есть и моя вина. Предлагаю ее загладить, причем прямо сейчас. Мы найдем кафе поблизости, я закажу все, что вам захочется, а сам буду пить граппу и молчать. Затем исчезну.

— Потому что женам лучше не изменять, — она попыталась улыбнуться. — Я вас вспомнила. Но. Мсье Корд, Гастон — настоящий сумасшедший, он всегда носит с собой испанскую наваху!..

Кажется, я попал в фильм, в мелодраму из тех, что снимают для фермеров Великих Равнин. И ладно, один вечер можно побыть героем экрана.

То, что она согласится, я уже понял.

* * *

Разговоры про самолеты новых моделей в Польше пока оставались лишь разговорами. Никто их толком не видел, вроде бы они на аэродромах в Южной Польше, неподалеку от венгерской границы. В одном из последних писем Легран предположил, что даже не у границы, а за нею. Хорти сейчас активно закупает новые машины в Италии, их самое время проверить в деле. Танки же у поляков действительно имелись, старые французские, купленные через нейтральные страны. Ничего удивительного, но полгода назад те же поляки уже пытались их приобрести, однако цена показалась тогда слишком высокой. Или танки уценили, или Варшава получила от кого-то кредит, причем немаленький. Танков — то не десять и не двадцать.

Про противотанковую артиллерию вообще молчок. На фронте явно что-то есть, иначе бы русские танки не остановились. Только вот что? И откуда?

Но все-таки за один кончик из клубка удалось ухватить. В письме, мною сегодня полученном, рассказывалась дивная история про некую винтовку. Начало скучное, а вот финал хоть куда.

— Вы все молчите, мсье Корд, — не выдержала, наконец, девушка, покончив с чем-то взбитым в тарелке. Ох, уж эта французская кухня!

Как именуется заведение, куда мы попали, я даже не поинтересовался. И граппы брать не стал, ограничившись чашкой самого крепкого кофе. Мадемуазель Лулу этого, кажется, не заметила, настолько увлеклась здешним меню. Сегодня мне определенно везет на голодных.

— Привычка, — улыбнулся я. — Меня в детстве за разговоры во время обеда лупили ложкой по лбу.

Вход под присмотром, страшный Гастон не пожалует незамеченным. Но этот апаш, реальный или выдуманный, мало меня интересовал. Самозарядная винтовка Kbsp wz.38M Model 38M — дело иное. Сейчас все пытаются вооружиться подобными «райфлами», но не все могут. Разработать можно, но выпускать дорого. Сталин решился, Гитлер нет, Вермахт до сих пор при обычных маузерах. Польский инженер Марошек винтовку сконструировал, выиграл конкурс, попытался пустить свое изобретение хоть бы в мелкую серию — и все встало. Слишком дорого, даже если из злотых в доллары пересчитать.

История понятная, но вот конец совершенно нелогичный. Полгода назад началось крупносерийное производство на заводе в Радоме. К началу войны винтовок Марошека наштамповали уже на пару дивизий. А испытания, между прочим, показали, что из такой вполне можно сбить низколетящий самолет, а бронебойная пуля пробивает борта советских танков.

Поляки явно получили кредит, причем целевой, под самозарядный «райфл» — иначе бы потратили на новые попоны для своей любимой кавалерии.

— Вы так ничего и не ели, — с упреком сказала девушка. — И не пили!

Я поднял вверх пустую чашку из-под кофе, демонстрируя, насколько она не права. Та, что пела про Перпиньян, внезапно улыбнулась.

— Кстати, вы ошибаетесь, мсье Корд. Лулу — не кличка, а имя, только персидское. А во Франции Лулу — это Луиза. Но я не Луиза.

Привстала, протянула руку:

— Люсин.

* * *

По законам жанра, страшный апаш Гастон должен был встретить нас у входа. Шрам на лице, кепи на затылке, наваха в кулачище.

— Рр-р-р-р! Саперлипопет, это моя женщина! Моя!..

Фермеры Великих Равнин остались бы довольны.

Нет Гастона! Тот, кто шел за нами, появился из дверей кафе, в вечернем сумраке он казался неясной зыбкой тенью. Скользил, не отставал.

— Я тут рядом комнату снимаю, — Люсин зябко дернула плечами. — Можете меня оставить прямо здесь, мсье Корд.

На такое я даже не стал реагировать. Девушек надлежит провожать до дома. А хвосты — рубить!

Скользи, тень, скользи!..

Глава 3. Подземный удар

Я здесь не один. — Гвардия людова. — Тед Ковальски. — В полную силу. — «Vogel». -Плен. — Вопросы. — «Kolis, suka!» — Профессор Жак Бенар. — Иисус любит Польшу!

1

Подъезд, возле которого мы остановились, выглядел крайне подозрительно. Если бы не свет в окнах, пятиэтажный дом можно было принять за нежилой, а то и за декорацию паршивого мюзикла из жизни страдающих негров Гарлема. Для верности я открыл скрипящую дверь, пропустил девушку вперед, и только после того, как нас облаял красноносый портье, счел свою миссию выполненной.

Кажется, Люсин хотела что-то сказать на прощание, но портье рычал, а я был не в настроении. Просто улыбнулся и кивнул, не ожидая ответа.

Тень никуда не исчезла. Я без труда заметил ее, пройдя чуть дальше по улице, стоило лишь прислониться к стене и немного обождать. Фонари горели, и на малый миг нестойкий желтый свет сделал тайное явным. Невысокий человечек в клетчатом пальто и шляпе, годами за сорок, видом же никак не Гастон-живорез. Поглядев вперед, я заметил черную щель небольшого переулка и поспешил туда. С улицы тьма казалась кромешной, но пройдя несколько шагов, я без труда смог разглядеть щель между двумя домами — узкий проход, в котором двоим не разминуться. Зайдя поглубже, я замер и стал ждать. Звук шагов послышался через минуту, вероятно, клетчатый не сразу решился поиграть в прятки. Теперь он спешил, не тратя времени на то, чтобы глядеть по сторонам. И много ли увидишь в темноте?

Его ботинки стучали, мои туфли — нет. У дорогой обуви есть свои преимущества.

Одна рука под горлом.

Есть!

Вторая сжала кисть, взяв на болевой. Очень неприятно, по себе знаю. Клетчатый задергался, но я лишь усилил захват. Наконец, он обмяк и что-то прохрипел. Я убрал руку с горла.

— От. Отпустите! Что. Что вы себе позволяете?

От его возмущения густо несло страхом. Я охлопал пальто, провел ладонью по поясу. Кобуры нет, но оружие прячут и похитрее, встречал таких умельцев.

— Зачем шел за мной?

— Пусти. Пустите! Я не следил, я. Ай-й!

Болевой прием именуется таковым не зря. «Ай-й!» — только начало.

— Я частный детектив, это моя работа!

Почему-то я поверил сразу. Поверил — и слегка обиделся. Посреди ночного Монмартра нарваться на частного детектива — верх вульгарности.

— Пошли! И не пробуй убегать.

Отпустил я его только на улице, изучив в свете фонаря удостоверение. Клетчатому указали на меня возле входа в Главпочтамт. Задание дал шеф, опознавателем же был некто ему неизвестный и никогда прежде не виденный — мужчина в летах и вроде бы француз. Больше ничего вытрясти не удалось, да я и не пытался. Рядовому «топтуну» много знать не положено.

Но кое-что прояснилось. Я нанял журналиста, они не побрезговали частным детективом. И не исключено, что за этим неумехой шел кто-то куда более опытный и глазастый.

Мне в очередной раз намекнули, что я здесь не один.

2

Над полем стелился вечерний туман, осела пыль, пуста была дорога. Война ушла дальше, и теперь мертвым предстояло хоронить своих мертвецов.

Доброволец Земоловский открыл глаза, привстал, опираясь на локти, и отстегнул флягу от ремня. Вода была теплой и безвкусной. Наконец, встал, поднял с земли карабин. Каска мешала, и он бросил ее.

Отвоевались!

Танк отомстил, превратив тачанку в окровавленную груду металла. Человеческая плоть смешалась с железом. Смотреть на такое было трудно, и он отвернулся. Чуть дальше по проселку лежали чьи-то тела, убитая лошадь, брошенные карабины. Повозка с «интендатурой» свалилась в кювет, возле нее тоже лошади и тоже люди. Мертвые — живых он не заметил.

Солнце уже клонилось к горизонту. Оставаться на Поле смерти не имело смысла. Вдали, как раз на юге, куда прорывался полк, бывший гимназист заметил темную полосу леса. Закинул за спину карабин — и побрел прямо через зеленую озимь. Куда именно и зачем, как-то не думалось. Главное — подальше. Поле битвы принадлежит мародерам и призракам.

Прочь!

Среди пшеницы тоже лежали мертвецы в знакомой уланской форме. Русских не было, вероятно, подобрали свои. Остатки полка теперь где-то далеко, не догнать. Бой был встречным, кто-то наверняка успел прорваться. Упрямый майор поведет их в загадочные Свентокшиские горы, обетованную землю, где можно отдохнуть от войны. Ему до Святого Креста не дойти.

На первом же привале посреди зеленого поля бывший гимназист пересчитал патроны. Четыре штуки всего, да еще штык образца 1924 года, пустой подсумок, фляга, котелок с ложкой. Вот и воюй, улан! Мелькнула и сгинула мыслишка: недостающее можно взять у мертвых, но он понял — не сможет. Разве что патроны, на войне они ценнее, чем хлеб.

Повязка под пилоткой закаменела. Вчера так и не сподобился поменять.

Надо было идти. Доброволец Земоловский закинул ставший совсем неподъемным карабин на плечо, поправил ремень.

Выстрел прозвучал негромко, словно кто-то щелкнул в воздухе кнутом. Еще. Еще!

Он упал прямо в зеленую пшеницу, прислушался. Кажется, у леса, как раз там, куда он держит путь. Воюют? Но выстрелили всего три раза, на бой не похоже. До опушки осталось не так и далеко, можно рискнуть.

Возле опушки кто-то вновь щелкнул кнутом.

* * *

Вначале он увидел телегу. Не военную повозку под зеленым верхом, а самую обычную, крестьянскую. Гривастые лошадки мирно жевали брошенное на землю сено. Чуть дальше еще телега, на ней что-то белое.

Из-за колосьев много не увидишь, и бывший гимназист решил подождать. Люди наверняка тоже есть, откуда-то справа доносились негромкие голоса.

Человек!

Он взглянул — и удивился. Вроде бы крестьянин, но почему-то с винтовкой за плечами. На рукаве — бело-красная, с красным же треугольником повязка, за плечами — большой мешок. Подошел, бросил мешок на телегу, отодвинул подальше от края. Вот и второй, тоже с мешком, в руках — связанные бечевкой сапоги. И тоже повязка.

Не выдержав, бывший гимназист привстал, надеясь, что в вечернем сумраке заметят не сразу. И тут же упал на землю.

Трупы! Здесь тоже трупы!..

Голые тела лежали прямо возле опушки. С того, что с краю, еще одетого, третий крестьянин (повязка!) деловито снимал сапоги. Стянув один, осмотрел со всех сторон, провел ладонью по подошве.

Доброволец Земоловский скрипнул зубами. Мародеры! Но почему повязки? Оружие почему? Мародеры — твари трусливые, об этом во всех книжках пишут.

Внезапно послышался крик. Из-за деревьев появился еще один при повязке, волоча за собой паренька в польской военной форме. Толкнул, опрокинул на землю, вскинул винтовку. Тот, что снимал сапоги, вскочил, замахал руками. Вдвоем они сорвали с паренька китель, один потянул за сапог.

Бывший гимназист встал, и, уже не прячась, вскинул карабин. У него только четыре патрона.

Ничего, хватит!

* * *

— Сволочи, сволочи, сволочи! — бормотал паренек в военной форме с нашивкой капрала. — Сволочи, какие они сволочи, холера!

Замолчал, кусая губы, а затем выкрикнул, морщась от боли:

— У нас патроны кончились! Совсем! Понимаешь, ни одного патрона, ни одного!..

Бывший гимназист не слушал, смотрел на труп. Он не ошибся — крестьянин. Пиджак и брюки грубой плотной ткани, сапоги в пыли, серая кепка. Лежит навзничь, лица не увидать, зато отверстие от пули — вот оно. Куда и целился, точно посреди спины. Ткань обгорела, а вот крови совсем немного.

— Они пана сержанта сразу же застрелили. И пана канонира. А остальных, кто драться пытался — прикладами, понимаешь? Мы вначале не поняли, думали — свои. Они же по-польски говорили!

Капрал провел ладонью по лицу и внезапно всхлипнул.

Доброволец Земоловский пожал плечами. Будто среди поляков мародера не встретишь! Заинтересовала лишь повязка с треугольником. Внутри две буквы — «GL», синим по красному.

Он не промахнулся, трое других тоже мертвы. Внезапно бывший гимназист ощутил нечто странное. Люди убиты его пулями, прицелился — и насмерть, а он ничего, совершенно ничего не чувствует! И это не первые за сегодня. И, кажется, вообще не первые.

Пальцы сжались в кулак, словно ощутив тонкий скользящий шелк. Пулей убить просто, удавкой — еще проще. Был бы узел надежный, и рука тверда.

Испугался, пальцы разжал. Экая жуть примерещилась! Откуда удавка? Он же обычный гимназист, на документе его фото!

Между тем, паренек, натянув сапог обратно, встал, попытался принять строевую стойку.

— Капрал Адам Рыхлы, Корпус пограничной стражи!

Бывший гимназист приложил пальцы к пилотке.

— Антон Земоловский, доброволец, 110-й уланский полк. Кроме тебя кто-нибудь жив?

— Там! — рука указала на одну из телег. — Пан поручник и пан подпоручник. Они их — прикладами, потом сняли форму и связали.

Что-то белое на телеге. Ясно!

Прежде чем идти, бывший гимназист снял с пояса убитого патронную сумку. На этот раз рука не дрогнула.

* * *

Одному повезло, другому нет. Пана подпоручника слишком сильно ударили по голове, пан поручник же дышал, хоть и ему досталось. Капрал явно растерялся, не зная, что делать, и бывший гимназист кивнул на флягу, что висела на поясе у одного из мародеров. Сам же прошелся по месту побоища. Одиннадцать трупов, если с паном подпоручником считать. На второй телеге — солдатская форма, сапоги и винтовки, сверху — офицерские мундиры.

У мародеров он забрал только оружие и патроны, остальным побрезговал. Один из крестьян оказался совсем мальчишкой, не его лет, младше. Пуля в затылке, рот открыт в беззвучном крике.

Подумав немного, бывший гимназист сорвал с руки убитого повязку. «GL» — что за новость?

* * *

— «Гвардия людова», — объяснил пан поручник, прикладываясь к фляге. Он был в одном белье и босиком. Досталось офицеру крепко, на лице ссадины, синяк под глазом.

Бывший гимназист изумился. Народная гвардия? Ничего себе, гвардия!

— Русским служат. Вроде вспомогательной полиции, в основном в селах, где гарнизонов нет. А чем занимаются, ты, улан, сам видишь.

Доброволец Земоловский, естественно, представился, не смолчав о своем странном, уставами не предусмотренном, звании. Офицер если и удивился, то виду не подал.

— Ближе к границе в этой «гвардии» все больше белорусы и евреи, а здесь и поляки нашлись, наши доморощенные большевички, холера! А нас еще за концлагеря проклинали!

Бывший гимназист прикинул, что мародеры не слишком похожи на красных комиссаров. Но. Разве не Ленин призывал грабить награбленное?

Капрал между тем принес недостающие части формы, и доброволец Земоловский предпочел отойти в сторону, чтобы не смущать. Что делать дальше, он уже знал. Мародеров скоро станут искать, значит, все нужное на телеги — и подальше отсюда. Переночевать в лесу, а потом. Была бы карта! Вдруг Свентокшиские горы не так далеко? Уйти к Святому Кресту, как рыцари в давнюю пору.

Солнце коснулось горизонта, и он понял, что надо спешить. Мертвые. Времени нет, их похоронят другие. У живых слишком много забот.

* * *

«И над смертным часом нет власти, и отпуска нет на войне»[16].

* * *

— А теперь расскажи о себе, улан, — велел поручник Анджей Сверчевский, закуривая вторую папиросу подряд. О себе он уже поведал, пусть и кратко. Пограничная стража, воюет с марта, с самого первого выстрела. Неделю назад русские прорвали фронт севернее Бреста. Пограничный отряд охранял штаб армии, но вскоре не стало ни армии, ни штаба. Уцелевшие потянулись лесами на запад. Но не всем повезло.

Трещали дрова в костре, капрал Рыхлы возился у котелка. Не просто так, парень служил на заставе помощником повара. Ему и довелось возиться с добычей, бывший гимназист предусмотрительно взял на себя подводы. Не зря! Нашлись и припасы, и курево, и большая пачка денег.

Ехали узкой лесной дорогой, пока совсем не стемнело. Потом свернули на ближайшую поляну, разожгли костер, вырыв яму трофейной лопатой. С дороги и не заметить, если дым не выдаст.

Доброволец Земоловский рассказывать о себе не хотел. Уже пробовал, не понравилось. Но делать нечего, достал документы, протянул пану поручнику, а сам прикинул, с чего лучше начать? Наверно, с поезда, с русских самолетов в небе, с вкуса крови во рту. Когда же закончил, ужин оказался уже съеден, старательный капрал успел вычистить котелок и даже задремать.

Тихо возле умирающего костра. Гаснут красные угли в золе, ночной ветер развеял дым.

— Значит, говоришь, не верили? — спросил, наконец, Анджей Сверчевский.

Бывший гимназист кивнул.

Напрочь. Неизвестно кто, неизвестно откуда. И еще русский знаю.

— А то, что ты воевал, значит, не в счет.

Это был не вопрос, и доброволец Земоловский промолчал.

— Завтра решать будем. Могу отдать приказ, но. Так будет неправильно! Пусть каждый скажет то, что думает. Мне сдаваться нельзя, русские офицеров сразу же сажают в вагоны и куда-то отправляют. Не хочу! Но воевать. Как? До своих втроем не добраться, партизанить тут негде, в каждом селе — предатели. А русские на Варшаву идут. Наши на Францию надеялись, на британцев, а оно вот как вышло. Но ведь не сдаваться же, в самом деле!

И вновь бывший гимназист промолчал, но вовсе не потому, что не знал ответа. Где прячут лист? В лесу, среди других листьев. А где спрятаться человеку?

Слишком дорого стоил минувший день. Завтра! Все завтра!

Шумел ветер в кронах, острые звезды смотрели на поляну с холодных черных небес. По лесу неслышно шагала Мать-Тьма.

Костер умер.

3

— Ну, дал я ему в морду, — задумчиво молвил Тед Ковальски.[17] — Признаю: было. Так я же кто? Сержант я, понимаешь? А сержант это тот, кто дает в морду! Иначе всю службу запорешь. Согласен, штафирка?

— Нет, — односложно ответил я. Ссориться в этот утренний час не было ни малейшей охоты, кривить душой — тоже. Орали на меня — было, и сортир драить заставляли, иногда и зубной щеткой. Но до мордобоя морская пехота не опускалась.

— И ты не согласен, — Ковальски отхлебнул из рюмки и гулко вздохнул. — Прямо как мое начальство. Ну, не помер же он, в конце концов!

Подумал и добавил:

— Вроде бы.

Бывшего сержанта я встретил в баре, куда зашел с самой мирной целью — выпить кофе. Заодно и разведать обстановку, поскольку тут, в баре «Одинокой Звезды», бывать еще не приходилось. Вот и разведал.

— А почему я ему в морду дал? Эта сволочь меня при всех «полаком» назвала, представляешь? И не просто, а еще словечко добавил, такое, что и повторять не стану, а то вновь озверею. «Полак»! Да мои предки в Новый Орлеан больше века назад приехали! Они, между прочим, шляхтичи. Герб Абданк!.. А! Перед кем распинаюсь? Ты о таком, штафирка, даже не слыхивал.

Миновать сержанта не было ни малейшей возможности — в баре он оказался единственным посетителем. Увидев меня, махнул ручищей, явно желая завести знакомство.

Я не возражал. С теми, кто записался в Легион Свободы, пообщаться имело смысл. Сержант Ковальски был именно из них. Со службы вылетел, год помыкался без работы, пару раз угодил в полицейский участок за буйство. Немудрено, такие шкафы, как он, падают с изрядным грохотом.

— А ты-то записался? — грозно воззвал отставник, привстав. Теперь он походил уже не на шкаф, а на скалу средних размеров. Странно, пьяным он вроде бы не был, но и на трезвого не походил. С похмелья что ли?

Скал я навидался с самого детства. У нас их в Монтане полно.

— Еще нет.

Отхлебнул кофе, поставил невесомую чашечку на блюдце.

— Посуди сам, сержант! Чем мы им можем помочь? В Войске Польском таких, как ты хватает, армия неплохая, только отстала на двадцать лет. Был бы ты, сержант, танком, а еще лучше танковым полком!

Ковальски вернулся на место, сразу же уменьшившись в размерах. Взял со стола рюмку, в пальцах покрутил.

— Не скажи! Иногда и рота судьбу целого сражения решает. А в Легионе уже не рота, не батальон даже. И поляки теперь знают, что не одни они, весь мир за Польшу вступился. Иначе бы русские не задергались. Слыхал, как наших на Северном вокзале постреляли?

— Видел, — кивнул я, не став вдаваться в детали.

По поводу стрельбы газеты шумели изрядно, интонируя, прежде всего, тот факт, что террорист — не француз, более того, прибыл на территорию страны по подложным документам. Но вот особого сочувствия к легионерам я не заметил. В одной статейке прямо было сказано: хотели, мол, рискнуть жизнью, вот и рискнули.

* * *

Ни Британия, ни Франция не желали воевать. Совсем! Однако разница имелась, британцы знали, что воевать придется и тянули время, наращивая военные программы. Недаром Черчилль, старый лис, каждую вторую речь в парламенте посвящал авиации! Готовилась и разведка, бюро Кинтанильи не зря воскресло, словно Феникс из пекла.

Франция же просто боялась. Социалисты в правительстве не хотели рисковать на очередных выборах, люди же умные, знающие расклад, всерьез опасались, что новой войны Прекрасная Франция не выдержит. Николя Легран встречался с такими. Мой друг писал, что они готовы не только отдать Гитлеру Польшу, но и вернуть кое-что из колоний. Заветной мечтой этих умников было стравить между собой немцев и русских, тогда бы война ушла далеко на восток. Ах, Париж! Лямур, бонжур, тужур!..

Мои предки — французы, а не поляки. Но сейчас я бы охотно поменял Францию и Польшу местами.

— Полякам нужны деньги, — проговорил я вслух. — Очень большие деньги. Фронт они сумели создать, теперь требуется оружие, причем именно сейчас!

Ковальски грустно вздохнул.

— А кто спорит? Без денег какая война? Но ты, штафирка как бухгалтер думаешь. Побеждают не деньги, а люди. Наберу взвод из тех, кто уже служил, погоняю по полигону пару недель — и устрою русским Хэллоуин. До самой Сибири побегут!

Как бухгалтер! Не хотел, а похвалил. Только дебет с кредитом не сходится, полякам все-таки дают деньги, иначе бы те уже проиграли. Танки, самолеты, самозарядные винтовки.

— И когда едешь, сержант?

Ковальски взглянул сурово.

— А когда прикажут. Военная тайна, штафирка!

— Ланс-капрал, — улыбнулся я. — Морская пехота.

* * *

До улицы Кардинала Дюбуа я добрался пешком, благо недалеко — и под горку. На станции фуникулера, несмотря на утренний час, уже собралась толпа, небольшая, но шумная. Я прислушался. Итальянцы, этих ни с кем не спутаешь! Наверняка туристы и наверняка с Севера, из Турина или Милана. Беднякам-южанам не до поездок в Париж. Хотя после того, как в Ливийской пустыне нашли нефть, вся Италия буквально воспрянула. Князь Руффо ди Скалетта теперь национальный герой.

Если Польшу проглотят, Италия будет следующей. Гитлер не забыл о Тироле.

Я взял билет и пристроился в хвосте. Ехать недалеко, до площади Сен-Пьер, вся дорога займет чуть больше двух минут. Но почему бы не полюбоваться Монмартром? Май, солнечное утро, синее безоблачное небо.

Вагончик подъехал, итальянцы, радостно загудев, поспешили его оккупировать, оставив лишь два места в самом конце. На одном разместился я, на другом женщина в сером пальто, вошедшая самой последней. Тронулись! Я поглядел в окошко. Деревья в свежей листве, за ними — серый шестиэтажный дом, солнце плещется в стеклах.

— Здравствуйте, мистер Корд, — негромко проговорила Анна Фогель. — Шла за вами, слежки не заметила.

Я покачал головой.

— Знаете, уже ничему не верю. Можно задействовать десять человек, можно — сто. Вчера ночью поймал одного типа из сыскного агентства. Пока с ним разбирался, все казалось, будто за нами кто-то наблюдает — и посмеивается. Здравствуйте!

Рука в светлой перчатке коснулась моего рукава.

— Мы пока играем по их правилам, мистер Корд. Прячемся, заметаем следы. Нужно менять правила.

Теперь дома исчезли, скрывшись за зеленым пологом. Вагончик скрипел и слегка раскачивался. Итальянцы прилипли к фотоаппаратам, шумно обсуждая увиденное.

Ах, Париж, Париж!

— Менять правила — это взять кого-то из них за горло, мисс Фогель? Кстати, кого — «их»? Вы знаете?

— Думаю, да. Но приготовьтесь сражаться с Гидрой, вы видели головы, но не рассмотрели всю ее целиком. Сейчас назову адрес, встретимся вечером. Если снова увидите типа из сыскного агентства, не импровизируйте — слишком опасно. Где слежка, там и труп. На войне как на войне, мистер Корд!

Легкий толчок. Приехали!

— Montmartre! О, Montmartre! — возопил некий сын Апеннин. — Da qui vedremo tutta Parigi![18]

4

За деревьями было поле, за полем — шоссе. Не грунтовка, на которой погибли уланы, а настоящее, темного гудрона. По нему бесконечным потоком текли войска, машина за машиной, рота за ротой. Встречного движения почти не было, поток катился на запад.

— Трасса Брест-Варшава, — шепнул пан поручник, сверяясь с картой. — Стратегическая. Если перекрыть, все их наступление встанет.

Карта обнаружилась в командирской сумке, найденной среди мародерской добычи. Имелся и компас, и даже хитрый прибор курвиметр. Сверчевский без труда определил место, куда они попали. Только что толку? Трое их против всей Красной армии. Вот она, по дороге пылит!

Поток грузовиков кончился, заревели танковые моторы. Одна машина, вторая, десятая.

— Возвращаемся, — вздохнул офицер. — Обстановка ясна, яснее некуда.

От опушки отползли, встали, отряхнули с одежды землю и прошлогоднюю листву. Сверчевский неодобрительно покачал головой.

— А вот что без погон воюешь, плохо. Но и надевать нельзя, вроде как обман получится.

Доброволец Земоловский грустно усмехнулся.

— Надеюсь, все прочие проблемы мы уже решили.

Пан поручник ничего не ответил, лишь руками развел.

Лес оказался не слишком велик, от поля до поля — едва час ходу. Подводы спрятали в самой гуще, возле небольшого ручья. Но и там надолго не укроешься, слева одна просека, справа другая. И посты не выставишь, весь личный состав в дозор посылать придется. Да и лошади не молчат, ржание издалека услыхать можно.

По конскому маяку и вернулись. А еще по дыму костра, его тоже не спрячешь. Капрал Адам Рыхлы как раз заливал угли водой.

— Пан поручник! Докладываю: обед готов!

Из продуктов осталась одна картошка. Ее-то помощник повара и варил в котелке. Каждому — по две картофелины, без соли, зато горячие.

* * *

— Днем не уйти, — рассудил Сверчевский, затягиваясь папиросой. — И двумя подводами не уйти. Подождем до ночи, может, и не заметят. Отберем лучших лошадей, оружие погрузим.

С ним не спорили, и не только потому, что офицер всегда прав. Уходить надо, вот только куда? Была бы здесь Беловежская пуща или полесские болота.

— Создадим партизанский отряд! — Сверчевский сжал кулак. — Может, встретим таких, как мы, окруженцев. И в села заглянем, не все же там предатели! А партизанский отряд в тылу врага.

— Много не навоюет, — без всякого уважения к званию перебил бывший гимназист. — Здесь ближний тыл, рядом стратегическое шоссе. Развернут с марша батальон или даже роту. А у нас сколько людей будет? Взвод наберем?

Пан поручник явно хотел возразить, но промолчал. Доброволец Земоловский даже пожалел его мельком. Не учили парня такому! Пытается воевать, а как, не знает.

— Партизанское движение не может воевать без снабжения. Отряд, даже если мы его и создадим, будет все силы тратить на то, чтобы не умереть с голоду. Трофеями себя надолго не обеспечишь.

Бывший гимназист вдруг понял, что знает, как лучше поступить. Офицера не учили, а вот его.

— Но даже не это главное. Какой урон мы нанесем? Обстреляем из кустов колонну? Пристрелим нескольких «гвардейцев»? Так их же односельчане нас в НКВД сдадут!

Капрал Рыхлы втянул голову в плечи. Кажется, ему не очень хотелось воевать.

— Но не сдаваться же! — выдохнул пан поручник. — Мы — солдаты Войска Польского! Наша обязанность.

— Причинить врагу наибольший ущерб, — вновь перебил бывший гимназист. — Представьте себе большой город. Там наверняка будет русский штаб, может, и не один. Возле штаба останавливается авто, из него выходит комбриг или даже комдив. А я на крыше с винтовкой. Снайперки не надо, карабином обойдусь. А если снайперку достать? И ручной пулемет? Но это я без фантазии, исхожу из того, что у нас есть. А если по-умному. Добраться до Бреста или даже до Львова, там сейчас полно русского начальства. Хрущев, Ворошилов — выбирай любого! Русские небитые, о террористах кричат, а настоящая охрана только у Сталина. Этого не уцепим, а вот остальных.

Он вдруг понял, что повторяет чужие слова. Большой город, снайпер на крыше. А еще организация слежки, изучение маршрутов движения.

— Разве так воюют? — неуверенно возразил пан поручник. — Это неправильно! Это. Это неблагородно, в конце концов!..

Доброволец Земоловский вспомнил атакующий строй уланов. Марш! Марш! И — прямо под танки. Благородная война, как при Яне Собесском.

Промолчал. И так наговорил лишнего.

— Если не получится создать отряд, попытаемся перейти линию фронта, — решил офицер. — Вы, капрал, принимали присягу, поэтому в любом случае пойдете со мной.

Адам Рыхлы испуганно моргнул.

— А тебя, Земоловский, ни к чему не принуждаю. Решай сам.

Бывший гимназист прикинул, что он-то не пропадет, а вот пан поручник с капралом.

Додумать не успел — земля дрогнула. Раз, другой, третий.

— Ай!

Капрал Рыхлы попытался вскочить, но не устоял на ногах. Упал, перекатился на живот, прижимая ладони к лицу. Земля гудела, словно под лесной травой заработал гигантский мотор. Толчки не прекращались, становясь все сильнее, стреноженные лошади отчаянно ржали, ровная твердь пошла волнами.

И тут ударило в полную силу. Земля взметнулась к небу.

* * *

Вода лилась на лицо, попадая в раскрытые губы. Он закашлялся, открыл глаза. Фляга. Рука пана поручника. И сам пан поручник — без фуражки, лицо в земле и крови.

— Жив? Вставай, Земоловский, вставай. Надо уходить, правда, куда, не представляю.

Он нащупал руками траву, приподнялся, выпрямился, сдерживая стон. Земля змеилась трещинами, край поляны исчез под кронами рухнувших деревьев, телега лежала на боку.

Ни лошадей, ни капрала Адама Рыхлы.

— Землетрясение, — пан поручник, морщась, счищал грязь с мундира. — Х-холера! Угодили в самый эпицентр. Сколько баллов, даже не рискну предположить.

Бывший гимназист вспомнил бесконечный поток войск, идущих на запад, к Варшаве. Вот он, эпицентр!

— Нет, не землетрясение. Это ударили по шоссе.

* * *

Добираться пришлось больше часа. От леса мало что уцелело, деревья лежали вповалку, сломанные, вырванные с корнями. Отчаянно голосили птицы, остро пахла разрытая земля.

На одном из коротких привалов пан поручник вспомнил о Тунгусском метеорите, но бывший гимназист, подумав, сравнение отверг. Там беда пришла с неба, здесь — из земных глубин. Да и беда ли? Капрала жаль, и лошадок тоже, но если он прав, целили не в них.

Вот и место, где они были совсем недавно. Опушка, за нею поле. Было — и нет. Вместо опушки — поваленные стволы, а за ними неровная, усеянная огромными кратерами, равнина до самого горизонта. Ни шоссе, ни машин, ни людей.

Ничего!

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum, — Анджей Сверчевский, расстегнув мундир, вытащил нательный крест, приложил к губам. — Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra. [19]

Бывший гимназист перекрестился — в первый раз за все эти дни. Кем бы Он ни был, Свою волю Он явил.

5

В подъезде пахло так, будто все окрестные кошки приходят сюда умирать. Краска на стенах облупилась, а побелка осталась со времен Великой войны. Если бы на лестничных площадках лежало по трупу, я, конечно, удивился бы, но не сильно.

Четвертый этаж, мне — на пятый. На всякий случай я расстегнул пальто и поудобнее пристроил кобуру на поясе. Едва ли поможет, зато чувствуешь себя куда бодрее.

До встречи с Анной Фогель — три минуты. Интересно, предусмотрены ли здесь звонки — или придется колотить ногами в дверь? Видал трущобы и пострашнее, но это все-таки Париж!

Пятый этаж! Номер на нужной двери имелся, равно как кнопка электрического звонка, что несколько обнадежило. Осталось взглянуть на часы. Ровно девять вечера, если по-военному — ноль-ноль, двадцать один, ноль-ноль.

— Заходите!

Услышать услышал, но не увидел. В квартире стояла тьма. Я невольно замешкался, и меня втянули внутрь.

Свет не горел не только в прихожей, но и во всей квартире. Анна Фогель дышала совсем рядом. Духи совсем другие, чем у певицы, но тоже неплохие.

— Как у вас с нервами, мистер Корд?

Я невольно восхитился, насколько к месту пришелся вопрос.

— В детстве мне снился один и тот же кошмар, мисс Фогель. Мертвый волк, вмерзший в лед. Я подхожу ближе и понимаю, что сейчас он бросится на меня и растерзает в клочья. Но все равно подхожу, наклоняюсь — и вижу, как вспыхивают красным его глаза.

— Неплохо, — оценила она. — Волка, увы, не обещаю. Дайте руку!

Наши пальцы встретились.

— Плохая новость, мистер Корд. За вами действительно следят. Когда начали, не знаю, но считайте, что все контакты вы засветили. Но сейчас мы их сильно удивим. Идемте!

По пути я пару раз приложился плечом о стену. Наконец, мы оказались в комнате, и я сумел что-то разглядеть. Серый сумрак за окнами, открытая балконная дверь.

— Туда!

Теперь я смог ее увидеть — и вновь удивился. На Мухоловке был лётный комбинезон — шлем, кожаные ремни, за спиной что-то вроде ранца.

— Наденьте!

Еще один шлем был вручен мне. Я обреченно вздохнул и спрятал берет в карман. Меня развернули, один из ремней перехватил грудь. За ним второй.

Теперь она дышала мне прямо в ухо.

— Знаете, что такое Прибор № 5?

— Э-э! Не надо! — возопил я, догадавшись, что сейчас будет. — Я. Я тяжелый!

Попытался отстраниться — тщетно. Не пускали ремни, к тому же ее рука лежала на поясе.

— Вес я не почувствую, мистер Корд, только стану больше уставать. Но это не слишком далеко. Представьте, что мы на русских горках.

Ноги легко оторвались от тверди, в горле мгновенно пересохло. Я зажмурился — и покорился судьбе.

— Взлетаем!

В последний момент я вспомнил, что «Vogel» по-немецки — «птица».

* * *

Холод и ветер. И еще кромешная тьма — глаза я решил не открывать. Мало ли что увижу? Еще приснится! Хватит с меня и мертвого волка!..

— Ориентируетесь? — ее губы коснулись уха. — Ситэ позади, под нами — Сена.

Вопрос я игнорировал и еще сильнее зажмурил веки. Темноту расцветило большое желтое пятно. Она, кажется, поняла и негромко рассмеялась.

— А мне сразу понравилось! Кстати, мой лётный псевдоним — Ведьма.

Кто бы усомнился? Она и есть. Летим же мы наверняка прямиком на Брокен.

— Ну, за что мне такое? — воззвал я к невидимому небу. — Десять лет честно отслужил в «водопроводчиках», после каждой командировки в госпиталь попадал. Наконец-то мне дали кабинет, машинистку и телефон.

— Десять лет полевым агентом, — задумчиво проговорила она. — У меня стаж поменьше. Уважаю. Кстати, знаете, как они организовали слежку?

Прежде чем ответить, я пошевелил подошвами. Под ними оказалась не пустота, а нечто упругое, словно мы на натянутом батуте. Очень захотелось открыть глаза, но я преодолел соблазн. Обойдусь!

— С машинами — ясно. За тобой едут десять авто, время от времени одно из них — то, что едет первым, — сворачивает в переулок. Если начинаешь крутить по улицам, тебе едут наперерез. Дорого, сложно, но весьма эффективно. Мы такое пару раз применяли.

Ее губы вновь коснулись уха, и я почему-то вздрогнул.

— Но у вас нет невидимок, мистер Корд. Вы идете по пустой улице, сзади никого. Или, как вариант, за вами идет частный детектив, громко шлепая подошвами. А невидимку вы не заметите. Эта технология с той же планеты, откуда и «марсианский» ранец.

Я представил себя со стороны — и понял, что лучше этого не делать.

— Мисс Фогель! — вздохнул я. — Если у вас сохранились остатки совести. Никому не рассказывайте, пожалуйста, про сегодняшнее. Дойдет до моей жены.

— Она у вас такая ревнивая, мистер Корд?

Кажется, Ведьме очень весело.

— Нет. Просто она потребует «марсианский» ранец. А у нас в Штатах он только один.

* * *

Открыл глаза я на балконе, но уже совсем другом. Анна Фогель отстегнула ремни и, развернув меня за плечи, стащила с головы шлем.

— Ну, и вид у вас, мистер Корд!

— Еще издеваетесь! — возмутился я. — И учтите, мисс Фогель, если в вашей берлоге не найдется чего-нибудь покрепче здешней кислятины.

— Виски, — кивнула она. — «St. George's Distillery», привезла из Лондона. Так и знала, что придется поить начальство.

Вечер начал мне нравиться, но вниз смотреть я все-таки не стал.

* * *

— Помощь Польше оказывают десятки фирм, из них полдюжины крупных. Кредиты выдают банки Лихтенштейна. Если написать их названия в столбик, никакой связи не увидишь.

Виски оказался правильным, как и бокалы. Анна Фогель наливала ровно на треть.

— Не открывайте Америку.

Я с удовольствием отхлебнул глоток и погонял виски по рту. Изрядно! Если Ведьма стремилась угодить начальству, то. Угодила!

— Еще полгода назад стало ясно, что против нас — Структура.

— «Апаши», — кивнула она. — Но Структура — тоже правильно. Внешнее кольцо — картель, далее синдикат, а внутри, в качестве твердого ядра, финансовый трест. Сейчас в их орбиту так или иначе входит почти половина европейской экономики. До прошлого года мы с ними считались союзниками. Ильза Веспер честно пыталась улыбаться при каждой встрече.

— И на чем разошлись? — самым невинным тоном поинтересовался я.

Толстое донце бокала негромко ударило о стол.

— Некоторые вещи лучше вслух не произносить, мистер Корд. Но если настаиваете. Соединенные Штаты уже много лет готовят большую войну. Сами не начнут, нужны злодеи-поджигатели. В Европе таким станет Гитлер. Ему скормили уже несколько стран, но этого мало, следующей станет Польша, Сталин поделит ее с Рейхом, между Германией и СССР возникнет общая граница. Останется слегка подтолкнуть Британию — и все, Франция никуда не денется. Мировая война! А Штаты вступят в нее в самый выгодный для себя момент.

Анна Фогель не читала Конспект. Не могла! Но из одних и тех же фактов делаются очень похожие выводы.

— Вам, мистер Корд, очень хочется меня пристрелить. Я права?

Наши взгляды встретились, и я заставил себя улыбнуться.

— Нет, не правы. Мы знали, кого отправляем в Европу. Пешек хватает, но нужны и ферзи. Структура, как я понимаю, не хочет, чтобы Германия вступила в войну. Им нужен переворот — и новое правительство без Гитлера. В Италии нечто подобное уже произошло.

— Даже без Гитлера моя страна останется частью Рейха, — негромко проговорила Анна Фогель. — Поэтому я продала душу дьяволу.

Мне бы возгордиться, но на душе почему-то стало горько.

6

Из леса выбрались только ближе к вечеру. Просеки и тропинки скрылись под завалами, приходилось то и дело преодолевать баррикады из поваленных деревьев. Пан поручник вспомнил, что на далекой Тунгуске стволы лежали, словно опрокинутые ветром — сработала ударная волна. Здесь же все вповалку, значит, беда действительно пришла из глубин земли.

По дороге встретился чей-то двор — и груда бревен на месте дома. Вероятно, лесничество, очень похожее на то, где бывший гимназист проходил проверку. Сарай тоже рухнул, убив двух лошадей. Спасать некого…

Кромка леса уцелела, здесь удар был уже не так силен. Тропа вывела на просеку, та — на грунтовую дорогу. Неподалеку горели костры, и они пошли к тому, что ближе. Огонь высветил знакомые шинели и фуражки-«рогативки».

Свои!

Пан поручник и доброволец представились. Им ответили, хоть и не сразу. Батальон попал в окружение, самые смелые пошли на прорыв — и скрылись в спасительном лесу. Через два дня кончились продукты, а на третий — ударило.

— Это м-москали, москали! — повторял одно и то же солдатик в окровавленной повязке. — Б-бомбу! Бомбу на В-варшаву сбросили! Бомбу! М-москали, москали!

Спорить с ним даже не пытались, не было ни желания, ни сил. Люди просто сидели у огня, подбрасывая щепки в пламя. Доброволец Земоловский понимал, что это уже не армия, никто больше не захочет воевать. Значит, не завтра, так послезавтра — плен. Уйти? Прямо сейчас, в ночь, не ведая куда? Подумав, он решил поговорить с офицером. Анджей Сверчевский выслушал внимательно, кивнул.

— Уйдем. Попытаемся найти тех, кто еще воюет.

Он проснулся в сизом предрассветном тумане. Шинель пропала вместе со всем прочим, мундир и бриджи отсырели, холод пронимал до костей. Бывший гимназист разбудил пана поручника, тот проверил пистолет, спрятал в кобуру и молча указал рукой на юг, куда вела грунтовка.

Ушли недалеко. При первых лучах солнца их встретил русский патруль.

* * *

— Солдаты Войска Польского! Для вас война окончена. РККА не сражается с рабочими и крестьянами Польши. Мы несем освобождение народам бывшей Речи Посполитой от власти панов и капиталистов!..

Русский командир (по шпале в петлицах) говорил негромко, зато переводчик в штатском с все той же повязкой «Гвардии людовой» вопил во всю глотку, рискуя сорвать голос.

— Весь рядовой состав будет отпущен по домам! Вы вернетесь к семьям и включитесь в строительство новой, Народной Польши. Три дня назад в городе Бресте объявлено о создании Польского комитета национального освобождения.

Пленные слушали молча. Доброволец Земоловский стоял ближе к левому флангу. Всего набралось не меньше роты — только рядовые и сержанты. Офицеров сразу отделили от остальных и увезли в крытом грузовике. С Анджеем Сверчевским даже не удалось попрощаться. Раненых отнесли в сторону, приставив к ним двух попавших в плен медиков, врача и фельдшера.

— А сейчас вы должны помочь своим же соотечественникам. Землетрясение разрушило многие города и деревни. Вы будете разбирать завалы и оказывать помощь людям. С этого начнется ваша служба Народной Польше, нашей общей родине!

Пленные негромко зашумели, но никто не стал протестовать. Не только из-за конвойных с винтовками наизготовку. Все понимали, что уцелевшим нужна помощь. От русских узнали, что полоса разрушения тянется на много километров, в ближайшем городке рухнула половина домов, дороги повреждены, уже сейчас не хватает продуктов, а через несколько дней неизбежно начнутся эпидемии.

Командир со шпалами в петлицах достал из полевой сумки вчетверо сложенную бумагу, подал переводчику. Тот развернул документ, поднял над головой:

— Вот приказ командования 4-й армии! Всем пленным, задействованным на восстановительных работах, положен красноармейский паек. Отличившиеся будут всячески поощряться, в том числе наградами Польского комитета национального освобождения. Вы сможете вернуться домой героями!..

* * *

Контрразведчик, молодой парень с «кубарем» на малиновых петлицах, долго рассматривал гимназическое удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом. Затем спрятал документ в командирскую сумку.

— Итак. Вы. Антон. Земоловский. Гимназист. Эвакуированный.

Слова звучали правильно, даже без акцента, а вот складывались с немалым трудом. Можно было подумать, что заговорил военный разговорник, лежавший рядом, на траве.

Кабинета не нашлось, допрашивали прямо в поле, где колючая проволока уже обозначила границы будущего лагеря военнопленных. Контрразведчик устроился на бревне, конвойный с винтовкой скучал неподалеку.

— Причина. Почему. Форма. Улана. Отвечать.

Слушать такое было истинным мучением, и бывшему гимназисту так и хотелось ответить на великом, могучем и свободном. Нельзя! «Малиновый» и так смотрит с немалым подозрением. У всех прочих только проверили документы, его же явно зацепили всерьез.

— Отвечать! — контрразведчик надавил голосом.

Доброволец Земоловский улыбнулся.

— «И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету. Эй, вставайте, кто еще остался! Только бы нам ночь простоять да день продержаться».

Переводилось легко, слова сами ложились на слух. Он вдруг вспомнил, что уже переводил сказку про храброго Кибальчиша, только не на польский, а на родной.

— «И отцы ушли, и братья ушли — никого не осталось».

«Малиновый» соображал долго. Наконец, догадавшись, потемнел лицом, сжал кулаки.

— Tak, znachit? S podhodcem? Glumishsya, vrazhina? Nad proletarskimi idealami glumishsya?

Встал, расстегнул ворот, оскалился.

— Агитация. Контрреволюция. Отвечать. Наказывать.

Подумал и подытожил.

— Провокатор. Шпион.

Доброволец Земоловский вдруг понял, что убить этого «малинового» не так и трудно, не понадобится даже шелковая удавка. Вот только уйти не успеет, конвойный слишком близко.

Нет, умирать еще рано.

Подбежали солдаты, обыскали, вывернули карманы, бросили пилотку на траву. Бывшему гимназисту стало смешно. Суетитесь, панове, старайтесь! Из черных глубин памяти всплыла песня, не на польском, на родном.

Zgolosivsya komar do povstanciv,

Shob kusati moskaliv-golodranciv.

7

Когда чистишь зубы пальцем, чувствуешь себя дикарем. Но щетки в ванной не оказалось, хорошо хоть мыло и полотенце не забыли. Не предусматривалась и пижама, поэтому, когда я вышел из ванной в брюках и мокрой майке, появление мисс Фогель, уже одетой и причесанной, не то, чтобы смутило, но. В общем, посмотрела она, словно на мешок картошки.

— Доброе утро, мистер Корд! Как там ваш волк?

Ночевал я на диване в гостиной, спальню без обсуждения заняла Мухоловка. Перед этим она долго стояла на балконе, курила, смотрела куда-то в ночь. Я сделал вид, что очень заинтересовался позапрошлогодним спортивным журналом.

— Еды в квартире нет, заказывать в ресторане опасно. Портье я еще не проверяла, кроме того, у соседей есть глаза. Могу предложить кофе и кофемолку, но предупреждаю — сама сварить не смогу. Пробовала. В общем, больше не стану.

Я прошел в гостиную, накинул рубашку, вспомнив, что бритву с собой, естественно, не захватил. Брутальный небритый янки во всей красе.

— Зато я знаю рецепт настоящего кофе со Среднего Запада, мисс Фогель. Заваривается чашка из чего попало и как попало, после чего результат растворяется в кастрюле горячей воды. Для цвета можно добавить жженый сахар.

Теперь ее взгляд трудно было назвать равнодушным, и я порадовался результату.

* * *

— Я наметила несколько вопросов, которые неплохо бы обсудить, — заметила Фогель, отставляя в сторону пустую чашку. — Но порядок дня придется поменять. Кое-что случилось. Кстати, кофе не так уж плох. Прибедняться это ваш стиль? Так вот, вчера днем в Польше произошло сильное землетрясение. Вечером новости я не слушала, но сегодня, как проснулась, включила радио.

Новая карта упорно не ложилась в расклад. В Польше идет война. Землетрясение — это в рубрике «И о погоде».

— У меня тоже кое-что намечено, — улыбнулся я. — Будем обсуждать по очереди, один вопрос ваш, второй — мой. Но поскольку я — босс, я и начну. Почему мне нужно опасаться частного детектива? И что за невидимки у вас тут развелись?

— Это два вопроса, мистер Корд.

Я смотрел на эту женщину, прикидывая, что красивой ее не назовешь, а вот интересной — да. К тому же ей идет строгий стиль. Еще вчера я понял, что именно такая должна заменить мисс Викторию. Такая — но не обязательно сама Анна Фогель. Вопросов к ней у меня накопилось слишком много.

— Для начала я хотела бы узнать, что там у вас произошло.

Делать нечего, и я честно рассказал про певицу и нашу с ней ночную прогулку. Со стороны эта история выглядела достаточно глупо. Наивный американец в поисках приключений в Париже, городе любви. Лямур, бонжур.

Мухоловка ненадолго задумалась, а потом взглянула так, словно перед нею агент-новичок, проваливший задание по наивности и глупости.

— Мистер Корд! Руководство Структуры каким-то образом узнало о вашем приезде. Уверена, вы приняли все меры предосторожности, но. Не будем их недооценивать. Что с вами делать? Убийство гражданина США вызовет большой скандал.

Я невольно кивнул. О гибели Николя Леграна шумели много — как и о ребятах, убитых на Северном вокзале.

— Итак, убивать опасно, Дядя Сэм — мужчина серьезный, может и ответить. А теперь представьте, что вы искусились и заглянули в гости к вашей талантливой знакомой, а там угостились бы одной-единственной чашкой кофе. Разбудила бы вас полиция, на постели же рядом с вами лежал окровавленный труп этой самой певицы. Эксперты бы уже снимали отпечатки пальцев, а вы стояли бы голый посреди комнаты и лепетали какую-нибудь чушь.

Я оценил. Кажется, Мухоловке уже приходилось устраивать нечто подобное, во всяком случае, говорила она явно со знанием дела.

— Посольство, конечно же, вступилось бы за вас, полиция недели через две нашла бы настоящего убийцу.

Я вновь кивнул. Гастон с большой испанской навахой. Чем не кандидат?

— А вас бы выслали из Прекрасной Франции. Структура выигрывает как минимум месяц, а что вы доложите руководству и расскажете жене, вообразите, пожалуйста, сами.

Вспомнилось, что еще одно ее прозвище — Сестра-Смерть.

— Примем как версию, — постаравшись не дрогнуть лицом, согласился я. — Остались «невидимки».

Она щелкнула зажигалкой, жадно вдохнула дым.

— Сама не видела, но верю тем, кто видел. Нечто, напоминающее лётный костюм, такой же, как у меня. При включении человек становится невидимым. Очень надежно, вечером и ночью вы не заметите даже тени. Во Франции есть как минимум один такой. Если он понадобился Структуре, считайте, что костюм уже у них.

Мне вдруг тоже очень захотелось закурить. Завязал я с этим делом сразу после того, как вернулся из Манагуа. Один хороший парень погиб на моих глазах — ночью, не вовремя затянувшись.

— Значит, фиолетовая планета Аргентина, она же Клеменция? Но кто именно? Правительство, Братство подмастерьев, Тауред, эмигранты? И кого они поддерживают?

— Много вопросов, мистер Корд, — без тени улыбки проговорила она. — Много вопросов, мало ответов.

* * *

Название «Аргентина» придумал лично Николя Легран. Именно ему было поручено наладить издание «палпа» в ярких обложках, рассчитанного на чтение в метро. Что именно должно быть в историях про доблестного Капитана Астероида решали не мы. Я получал конверт под роспись и передавал Леграну. Операцию курировал кто-то на самом-самом верху.

В одном из таких конвертов оказалось имя Уолтера Квентина Перри. Николя, не долго думая, предложил сделать из него сыщика-неудачника. Мисс Виктория Фостер, которую мы как раз тогда собирались отправить во Францию, была этим почему-то очень недовольна. Легран еще удивлялся. Какая разница? Что тот Перри, что этот!

С названием фиолетовой планеты решилось просто. Танго «Аргентина» завоевывало мир. Танцевать мой друг любил и умел.

А вот настоящей Клеменцией нам заниматься запретили, причем настолько категорически, что я предпочел сделать вид, будто так и надо. Все досталось парням из Военной разведки. Перед поездкой я заглянул туда, надеясь узнать что-нибудь полезное. Мне вежливо улыбнулись.

* * *

— Вы не были на Эйгере, мистер Корд? Там есть Ледовое поле, скользкий обрыв над пропастью. На такое поле мы сейчас вступаем. Нам не понять того, что происходит в Польше, в Европе и во всем мире, если мы будем игнорировать Клеменцию.

— Клеменцию никто не игнорирует, мисс Фогель. Полгода назад мы наняли одного талантливого парня, чтобы он накануне Хэллоуина пересказал по радио роман Уэллса «Война миров». Парень этот подошел к делу творчески, марсиане высадились у него не в Англии, а в штате Нью-Джерси. Для большего эффекта «Си-би-эс» подготовило несколько репортажей с места событий. О результате вы наверняка слыхали, сама мысль, что инопланетяне высадились на Землю, привела миллионы людей в ужас.[20] Это ответ на вопрос, почему мы в ближайшие годы ничего не скажем о Клеменции добрым американцам. Кстати, европейские правительства с нами полностью согласны.

— Но не согласны клементийцы. Поздно! Марсиане уже на Земле со своими треножниками и излучателями. Вы зря не обратили внимания на землетрясение в Польше.

— Вы не преувеличиваете, мисс Фогель?

— «В знойном небе пылает солнце, в бурном море гуляют волны…» Красное вино Аргентины. Очень много красного вина.

8

Он уже привык к запаху леса и сырой земли, к свежему утреннему ветру. К пороховой гари тоже привык, все это было частью мира, в котором довелось прожить пусть короткую, зато настоящую жизнь. Иной у него и не было, над тем, что случилось прежде, клубилась черная мгла.

И вот прежний мир исчез, сменившись четырьмя стенами в грубой побелке, лампочкой под потолком и нарами, окрашенными в зеленый цвет. Пахло же карболкой и хлором, причем так, что и полной грудью не вздохнешь.

Исчезновение прежнего мира он пережил спокойно. Жизнь словно текла мимо, то обдавая холодными брызгами, то обжигая огнем, он же по-прежнему стоял на Последнем поле, терпеливо ожидая своего часа. Когда и где этот час наступит, не все ли равно?

* * *

— Сейсмические зоны до сих пор всерьез не изучены, — вещал сосед, немолодой мужчина в мятом костюме. — Статистика имеется лишь за несколько последних веков, причем далеко не полная. Землетрясение такой силы в Центральной Польше не фиксируется исторической литературой, однако это вовсе не значит, что ничего подобного не было прежде.

Борода клинышком, близорукие, близко посаженые глаза. Очки отобрали, равно как и шнурки от ботинок. А вот за что арестовали учителя женской гимназии, он и сам толком не ведал. Пришли перед рассветом — и взяли.

— Конечно, было бы более логично, если бы землетрясение произошло южнее, ближе к Карпатам, но это говорит только о неполноте наших знаний.

Бывший гимназист слушал вполуха, но учитель уже завелся, не говорил — вещал. Тем более слушателям никуда не деться: камера, четыре стены, окошко под потолком, нары да отхожее место.

— По радио сообщили, что разрушения в Варшаве не слишком велики, но есть жертвы. Основной эпицентр восточнее, там разрушения действительно чудовищны.

Городок именовался Радзынь, полностью же Радзынь-Подляски. Тюрьма в нем была всего одна, равно как и женская гимназия. Об этом добровольцу Земоловскому удалось узнать уже в камере, когда надзиратель захлопнул за ним тяжелую, обитую железом дверь. А перед этим везли в крытом грузовике при молчаливом конвое, не слишком далеко, за час управились. Автомобиль остановился прямо в тюремном дворе. Высокие стены с колючей проволокой по верху, красный кирпичный корпус. Он почему-то был уверен, что заключенным полагается душ, но его без особых разговоров записали в толстый гроссбух в канцелярии, провели коридорами на второй этаж.

В большой камере их было только трое: бывший гимназист и бывший улан Антон Земоловский, учитель географии, арестованный, если верить его предположениям, за то, что не сдал радиоприемник, и швед, то ли Стурсон, то ли Сторлсон. Тот, языков не зная, на все вопросы вежливо отвечал: «Извьинитье, нье понимай совсем». Но слушал очень внимательно, не пропуская ни единого слова.

Разговор завел учитель. Ему, географу, закончившему Варшавский университет, очень хотелось высказаться. По его мнению, в случившейся катастрофе ничего невероятного нет, разве что масштаб. К сожалению, наука предсказать подобные катаклизмы пока не в силах.

По его словам, Радзынь не слишком пострадал, разве что в домах вылетели стекла. Куда опаснее было то, что русский гарнизон после первого толчка открыл стрельбу, целя, куда попало. Солдаты почему-то решили, что где-то рядом упала невероятной мощи бомба. Но Варшава подобные измышления опровергла, а московское радио обмолвилось лишь о «сейсмических толчках».

Бывший гимназист не спорил, да и слушал вполуха, только чтобы не обидеть соседа. Лунный пейзаж на месте шоссе убедительнее любых радиопередач. Куда интереснее узнать о положении на фронте — и есть ли вообще этот фронт? — но, по словам географа, в сводке лишь указывалось, что за сутки ничего существенного не произошло. Вероятно, кратеры на месте стратегического шоссе — мелочь, не достойная упоминания.

Его собственное будущее внушало еще меньше оптимизма. Как пояснил «малиновый», оформляя сопроводительную, бывшего гимназиста отправили в тюрьму Радзыня не за Аркадия Гайдара, а за грубое нарушение обычаев войны. Он, штатский и несовершеннолетний, надел форму, не будучи в армейских списках, и принял участие в боевых действиях. Пример Мальчиша-Кибальчиша наглядно свидетельствовал, чем такое может закончиться. «Торопитесь же, буржуины, и погубите этого гордого Мальчиша». А еще — шпионаж, у большевиков плановое хозяйство, поэтому количество арестованных шпионов наверняка намечено заранее. «Заковали Мальчиша в тяжелые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню».

* * *

— Слушаю вас, гражданин Земоловский. Рассказывайте, рассказывайте, не тяните время!

Этот «малиновый» заметно старше предыдущего. «Шпала» в петлицах, годами под сорок, лицо в загаре, морщины на лбу. И по-польски говорит не в пример лучше, почти без акцента.

— Состав преступления ясен, но искренние, чистосердечные показания могут существенно облегчить вашу участь.

Кабинет, решетки на окнах, свет лампы в лицо. Бывший гимназист почему-то был уверен, что вспомнят о нем нескоро. До того ли русским? Как выяснилось, в самый раз. Он только начал привыкать к своему новому миру, к решеткам на окнах и хлорному духу, как отворилась дверь, и конвой увел его на допрос. Надзирателей с ключами на поясе, о которых приходилось читать в книгах, он так и не увидел. Только солдаты, хмурые неразговорчивые парни при карабинах.

— Начинайте, Земоловский!

«Малиновый» положил перед собой чистый лист бумаги и легко пристукнул карандашом по столешнице. И тут внезапно заговорила память. На допросе самая правильная тактика — молчать. Всякий ответ это уже диалог, ниточка, за которую рано или поздно сумеют вытащить все.

— Вам что-то неясно? — «малиновый» взглянул удивленно. — Найденные при вас документы свидетельствуют о том, что вы — лицо гражданское. Но вы принимали участие в военных действиях, о чем говорит ваша военная форма. Значит, вы, Земоловский, кто? Вы террорист! Статья 58, пункты 3 и 4. «Оказание помощи международной буржуазии, которая не признаёт равноправия коммунистической системы, стремясь свергнуть её». То, что жили в буржуазной Польше, смягчающим обстоятельством не является. Согласно разъяснению Генеральной прокуратуры, данные пункты названной статьи могут быть применимы на территориях, занятых Красной армией в ходе военных действий. А если установлен факт терроризма, то неизбежно вменение вам и пункта 6. Террор без шпионажа невозможен. Вы несовершеннолетний, но в СССР высшая мера наказания в отдельных случаях применятся с 12 лет. Осознали, Земоловский?

Булькнула вода в стакане. «Малиновый» глотнул, вытер щеки платком.

— Kolis, suka!

Доброволец Антон Земоловский молчал.

9

На папку, самую обычную, картонную, я поглядел с немалым сомнением. Надо бы спрятать, только вот куда? Под пальто, к кобуре поближе?

— Смотрите, смотрите, — подбодрил Пьер Домье. — Никто и внимания не обратит, здесь все или читают, или пишут. Место такое!

На этот раз мы встретились с ним в «Галлопине», том самом брассери, куда, по мнению швейцара, ходит исключительно элитная публика. Рыжий не подкачал, надев новый, с иголочки, пиджак. Брюки, правда, оставляли желать лучшего, но тенденция обнадеживала. Портфельчик, правда, остался прежним, из начальной школы.

Ничего особенного в хваленом «Галлопине» я не заметил, разве что большие грифельные доски, на которых гарсоны писали счет — и кучу портретов всяких знаменитостей, среди которых почему-то не было ни единого бейсболиста. Зато публика не столько ела и пила, сколько читала — или творила сама. Официанты воспринимали это как должное, ставя блюда на самый краешек стола.

Я предложил рыжему заказывать от души, но тот проявил характер, ограничившись рюмкой коньяка. Я, уже по привычке, взял граппы, отхлебнул, после чего и появилась папка с матерчатыми тесемками.

— Не стоит, — рассудил я. — Мне недавно сообщили, что появились сыщики-невидимки. Подкрадется такой на цыпочках, затаит дыхание.

Не к месту вспомнились губы Мухоловки на моем ухе. Дразнилась она, что ли?

— Могу себе представить, — негромко рассмеялся журналист. — Невидимка пристраивается к кому-то на улице, и его тут же начинают толкать и пихать. Ему придется двигаться противолодочным зигзагом!

Мысль мне понравилась. При свете дня мрачные фантазии Анны Фогель изрядно поблекли.

— Прочитаю, но позже, пока же своими словами, мсье Домье. Представьте, что вы диктуете репортаж.

Он задумался на миг, кивнул.

— Представил. Итак! Заголовок: «Молодость или смерть?» Первый абзац: «Противник эволюции бросает вызов Времени».

* * *

Профессор Жак Бенар приехал в Прекрасную Францию из Сайгона, по крайней мере, так рассказывал он сам. До поры до времени никому не было дела до скромного выходца из Французского Индокитая, поэтому где профессор жил и чем занимался, осталось неизвестным. Как и то щекотливое обстоятельство, что никаким документом о присуждении профессорского звания он не обладал.

Впервые Бенара заметили на одном из приемов, где он оказался в компании греческого миллионера Манолиса Орфанидиса. Никто особо не удивился, грек собирал вокруг себя очень необычных людей, включая хиромантов, гадалок и даже, как говорили, оборотней-воркулаков, своих земляков. Профессор держался скромно, пил только лимонад и не смотрел на дам.

После приема Орфанидис исчез, с ним пропал и профессор. Снова появились они через год, тоже на приеме, но на этот раз их появление вызвало фурор, куда больший, чем если бы грек привел с собой воркулака. Профессор был прежним, пил лимонад и молчал, зато миллионер помолодел лет на двадцать. Его сначала даже не узнали, но потом присмотрелись.

Еще через полгода в одном из парижских пригородов открылась клиника «Жёнес мажик». Цены на лечение были, по слухам, заоблачными, но это не отпугивало тех, кто соглашался заплатить миллионы, чтобы повернуть Время вспять.

Дебют профессора в Парижском университете оказался не столь удачен. Его нападки на теорию эволюции коллеги еще как-то терпели, но после доклада на университетской научной конференции над ним стали смеяться. Бенар заслужил не слишком почетное прозвище «Факир», статью с опровержением его научных построений подписали несколько видных специалистов, после чего профессор, даже не дочитав курс, вернулся в клинику.

Очередь в «Жёнес мажик» не убывала, но множились разговоры о том, что «магическая юность» порой бывала слишком недолговечной. Пациенты молодели — и умирали.

* * *

— И чему из этого можно верить? — поинтересовался я, разглядывая фотографию грека-миллионера, рядом с которым пристроился неприметный и скромный профессор. — Таких факиров и у нас хватает, некоторые давно и прочно прописались в полицейских сводках.

Пьер Домье пожал плечами.

— Претензий к Жаку Бенару никто не предъявлял, даже родственники умерших. С каждым пациентом он перед началом лечения беседует лично, причем предлагает подписать соответствующие бумаги. Пациент берет всю ответственность на себя. Тонкость, как я понял, в том, что «минус» пять-десять лет человеческий организм переносит без особых проблем, но вот дальше начинаются риски. Помолодевшие на двадцать лет могут прожить год или два. И представляете, мсье Корд, многие все равно соглашаются. Один депутат хотел обсудить вопрос в парламенте, так его поймали на улице и долго били.

— Вероятно, били женщины, — рассудил я. — Зонтиками и сумочками.

Факир-профессор стал мне совершенно неинтересен. Молодеть мне еще рано, а прикладная геронтология имеет весьма опосредованное отношение к внешней политике США. Вероятно, Николя Легран рассудил точно так же, потому и не стал разрабатывать профессора из Сайгона.

Я отправил гарсона за еще одной рюмкой граппы, желая запить разочарование. Впрочем, нет худа без добра. Пьер Домье вполне оправдал ожидания, накопав целую кучу свидетельств, списки пациентов и даже их воспоминаний о чудесах в «Жёнес мажик». Мне это совершенно не требуется, но…

— Мсье Домье! А что ваши коллеги говорят о землетрясении в Польше?

— Смотря какие, мсье Корд.

Рыжий привстал, окидывая взглядом шумный зал. Вернувшись на место, кивнул куда-то влево.

— За два столика от нас. Жермен де Синес по кличке Кальмар. Три года назад он уже писал о чем-то очень похожем, тогда это оценили, как очередной его эпатаж.

Поймал мой взгляд, понимающе усмехнулся.

— Все материалы принесу завтра.

Я покачал головой.

— Сегодня.

* * *

В бар при «Одинокой Звезде» я заходить не собирался, но шум, оттуда доносившийся, невольно заставил остановиться. Уж слишком громко там орали.

Нет, не орали — пели!

Солдат вернуть мечтает любовь минувших дней

Ждет Роза из Техаса, что он вернется к ней

Той Желтой нежной Розы солдату не забыть

Вернется он к любимой, чтоб вместе с нею быть

Столы сдвинуты, дым коромыслом, а посреди толпы разгоряченных парней — сержант Тед Ковальски собственной шкафообразной персоной. Все поют, он дирижирует. Песня, кстати правильная, техасская. Как раз для «Этуаль Солитэр».

Прекрасен цвет любимой, глаза ее горят,

Сверкают как бриллианты, и помнит их солдат.

Поете вы, ребята, про «Самый лучший Май»,

Но родина той Розы — Техас, любимый край.

Кажется, уже празднуют. Интересно, что именно? В газетах пишут разное, но очевидно одно: наступление русских на Варшаву сорвано. А на юге поляки сами перешли в наступление, и не одни, а вместе с венграми.

Я мысленно вырвал из Конспекта пару страниц. Пока это еще не критично. Пока…

Теперь и я обзавелся папкой, но не картонной, а кожаной, с медными застежками. Ее содержимое мне предстояло изучить до завтра. И начать следовало с параболоида, который, если верить школьным учителям, не более чем геометрическая абстракция, незамкнутая поверхность второго порядка.

Течет там Рио-Гранде, и звезды так близки,

И тихой летней ночью грустишь о друге ты.

Солдат Техас покинул свободу отстоять,

Но знает, что солдата там Роза будет ждать.[21]

10

— Плохи их дела, совсем плохи, — учитель, сосед по камере, улыбался сквозь кровавую корку на лице. — Под Варшавой наши-то дали им жару! Второе Чудо на Висле! Я не очень верующий, панове, но Иисус любит Польшу!..

Географа приволокли с допроса и кулем бросили прямо на цементный пол. Бывший гимназист заметил, как темным огнем вспыхнули глаза, казалось бы, равнодушного ко всему шведа. Вдвоем они уложили соседа на нары, Стурсон-Сторлсон достал носовой платок, смочил водой. Кровь отмывалась плохо.

— Сейчас их комиссары виновных ищут.

Сосед попытался привстать, но тщетно. Застонал, опустил голову на крашеные доски. Но все равно улыбнулся сквозь кровь.

— Им обязательно надо кого-нибудь найти, расстрелять и отчитаться перед начальством. Каннибалы — и обычаи у них каннибальские. До подполья не дотянутся, руки коротки, так они придумали тюремный заговор. Точно как при Французской революции, в Париже! Мы с вами, панове, готовим восстание. Я — руководитель, вы, пан Стурсон, связной фашистской разведки, а вы, пан Земоловский, боевик, присланный «Двуйкой» как раз ради такого случая. Вам, панове, ничего советовать не могу, но я все подписал. По крайней мере, бить больше не будут.

Доброволец Земоловский учителю сочувствовал, но почему-то не верил. Слишком уж тот был словоохотлив. Мертвая трясина Памяти колыхнулась, и он увидел тюремные стены, но другие, хоть и похожие. Он сидит на нарах, рядом сосед. Еле различимый шепот: «Им все известно, лучше признаться, иначе отправят в лагерь, в Березу, оттуда не возвращаются». А он молчит, хотя знает, что Береза Картузская — верная смерть.

Не признался. Через два дня его отпустили. Тогда он и понял, что лучшая тактика — молчание.

Бывший гимназист шагнул в узкий проход между нар. За немытыми стеклами зарешеченного окна плавало что-то серое, непонятное, словно небо затянули пыльной парусиной. В лицо ударил холодный ветер, принеся обрывки старого военного марша. Очередная колонна убитых, правых и неправых, уходит в Никуда, в вечность и покой, а он все еще здесь.

— Подожди еще немного, Никодим, — донеслось с Последнего поля. — Подожди!

Он шевельнул губами, неслышно и неразличимо.

— Жду.

Глава 4. Дунайские волны

Допрос. — Происхождение параболоидов. — Луч фонаря. — Попугайчики. — Антек. — «Расшумелись плакучие ивы». — Мара и ее виллан. — Шесть миллионов мертвецов. — Под землей. — Нить Ариадны.

1

«Малиновый» пил чай с лимоном. Стакан в тяжелом серебряном подстаканнике, сахар — вприкуску. Глоток, и крепкие желтоватые зубы с треском разгрызали очередной кусок. Время от времени следователь доставал аккуратно выглаженный платок и вытирал пот со лба.

— У нас и не такие bobry кололись, Земоловский. Как это по-польски? Вроде бы так же, только ударение другое. Я ваш язык крепко выучил. Была причина!..

Еще один кусок сахара попал в челюсти…

— Я в 1920-м в плен угодил под самой Варшавой. Друзей-товарищей всех побило, а меня в лагерь, за проволоку, гнилую balandu хлебать. А мне тогда, между прочим, пятнадцать лет всего исполнилось, меньше, чем тебе сейчас.

Подстаканник с треском ударился о столешницу, чай плеснул на скатерть.

— Первое польское слово, которое я запомнил — «быдло». Это существительное. А потом и прилагательное — «красное». Вот такие у меня университеты, Земоловский. Там, за проволокой, я одну важную истину понял: есть буржуазия, есть рабочие и крестьяне. А есть поляки. Вот так-то!

Сесть не предложили, хотя табурет с привинченными к полу ножками рядом, у левой ноги. Бывший гимназист старался стоять ровно, чтобы не показать слабость. Соседа-учителя час назад снова увели. На всякий случай он попрощался, попросив не судить строго.

— А ты напрасно молчишь, Земоловский! Сейчас я чай допью и ребят кликну. Сразу запоешь птицей-канарейкой! Признаешься во всем, даже в том, что копал тоннель из Кракова в Лондон, чтобы оружие тайно перевозить.

Последний кусок сахара «малиновый» разгрызал с особым старанием.

— Скажешь, глупость? А это не глупость, Земоловский, а тактика. Если человек признался в том, что тоннель до Лондона копал, то все прочее без лишних раздумий подпишет.

Бывший гимназист еле заметно пожал плечами. Каннибалы, что с них взять? «Малиновый», однако, заметил и одобрительно кивнул.

— Осознал, vrazhina? Проникся? Ладно, садись!

Ноги устали, и он невольно вздохнул с облегчением — стоять пришлось больше двух часов. Следователь заметил и это.

— Хорошо, правда? А знаешь, парень, что такое «stojka»? Я сижу за столом, с бумагами работаю, а ты стоишь. Потом приходит сменщик, тоже работает. А ты все стоишь, стоишь. Затем я возвращаюсь. Представил? А стоять не захочешь, усадим. И спать не дадим. Будь ты из камня сделан, на третьи сутки во всем признаешься. И заметь, на тебе ни синяка, ни царапины.

Отставил в сторону подстаканник, посуровел лицом.

— Слушай внимательно, kontra nedobitaya. Трудящиеся Западной Белоруссии и Западной Украины единодушно высказались за воссоединение со своими братьями, живущими в СССР. Однако не всем такое по душе! Буржуазные националисты, лютые враги белорусского, украинского и польского народов, встретили это решение усилением диверсий и террора. Но наши славные органы не дремлют! В ближайшее время в Минске и во Львове состоятся судебные процессы против агентов вражеского подполья. У тебя, Земоловский, есть шанс прожить еще немного и даже сохранить свое хилое здоровье — до самой положенной тебе пролетарской стенки. Пойдешь обвиняемым, если мы с тобой договоримся, конечно. Это лучше, чем превратиться в мешок с кровавыми костями, правда? Ocenil?

И тут он впервые по-настоящему удивился. Большевикам нужен очередной кровавый спектакль, это ясно. В таком деле они мастера, и Зиновьев в грехах каялся, и Бухарин. Во всем повинились, всех оговорили, куда там Шекспиру! Но он-то — не Бухарин! Какой смысл выводить на процесс под вспышки фотокамер ученика белостокской гимназии № 3?

Следователь криво усмехнулся.

— Героем все равно не умрешь, не позволим. Завтра здесь, в этом кабинете, начнешь писать показания. И начнешь с себя, со своей вражеской личности. Кто, откуда, от какой разведки деньги получал. И не вздумай врать, нам все известно!

Стер усмешку с лица, поглядел в глаза.

— Спрятаться думал? Под чужой личиной затаиться? Никакой ты не гимназист! И не Земоловский!..

2

Что отмечали славные парни-новобранцы, выяснилось утром, когда я спустился вниз, к стойке портье. У выхода толпилась дюжина похмельного вида соотечественников во главе с все тем же сержантом Ковальски. Тот внешне был бодр, и даже пытался покрикивать, но взгляд имел стеклянный. Груда чемоданов не дала усомниться в происходящем. Отъезд! Вчера его и отмечали. Очередная «молекула» отбывала в Брюссель.

Месяц назад газета «Правда» разразилась грозной статьей по поводу «поджигателей войны» и их покровителей. В последние были зачислены все империалистические державы мира, но особенно досталось французам с британцами. Легион Свободы прямо не назывался, превратившись в «фашистских и троцкистских провокаторов». Тон статьи свидетельствовал, что кому-то в Москве попала под хвост крепкая вожжа. Одновременно последовали заявления по дипломатическим каналам, не такие крикливые, но тоже весьма недвусмысленные. Советский НКИД резко протестовал против нарушения нейтралитета, поминались не только добровольцы Легиона, но и поставки оружия. Все это сильно напоминало Испанию, только с обратным знаком. Тогда протестовали британцы и те же французы, недовольные откровенным вмешательством Сталина в пиренейские дела.

Что интересно, Соединенные Штаты никто вслух не поминал ни в первом, ни во втором случае. ФДР умеет вести дела.

Результатом стало то, что Франция и Британия запретили прямые поставки вооружений в Польшу, а также проезд иностранных граждан через свою территорию. Добровольцы Легиона направлялись теперь морем из Бельгии, танки же Польша получала через Швецию и Норвегию. Советский Балтийский флот вышел в нейтральные воды, но там их уже ожидала британская эскадра. Лондон в очередной раз защитил свободу судоходства.

— Пошли, парни, пошли! — торопил сержант. — Вещи не забываем! Шевелись, шевелись!..

Добровольцы шевелились, но не слишком бодро. Во дворе отеля их поджидал автобус. «Молекула» — как раз отделение, как правило, обычная пехота. Летчиков и артиллеристов, а также офицеров отправляли не «молекулами», а «атомами», по одному, в крайнем случае, по двое. И собирали их не в «Одинокой Звезде».

Я вышел во двор, чтобы помахать вслед автобусу. К моему удивлению, сержант никуда не уехал. Проводив взглядом отъезжающих, он внезапно шагнул ко мне, обдав густым перегаром.

— А вы, значит, так и не записались, капрал?

Капрал! Надо же, запомнил. Оставалось пожать плечами.

— Беру с вас пример, кто-то должен ковать победу в тылу.

Ковальски со скрипом провел ногтями по небритому подбородку и ничего не возразил.

* * *

— Норби, но это же чушь. Смеяться будут!

— Не чушь, Николя, а научная фантастика. Самый современный жанр литературы для домохозяек и студентов-прогульщиков.

Фиолетовую планету Аргентину выдумал Легран. Гравитационное оружие — моя заслуга.

Настоящая серьезная дезинформация всегда подается с гарниром из правды. В текст книг о Капитане Астероиде мы вставляли данные о новом немецком и французском оружии, порой давая подробное описание и даже чертежи. И одновременно подсказывали авторам идею скафандра с пуговицами — и пешего перехода через Млечный путь.

— Шахты с параболоидами. Это даже не смешно, Норби. Гитлер не поверит. А нам надо, чтобы поверил.

— Не поверит, но засомневается. Параболоид ничуть не фантастичнее Копья Судьбы. А если мы еще помянем Теслу, то засомневаются и куда более образованные люди, за его исследованиями в Европе следят очень внимательно. А еще хорошо бы подсказать чехам, чтобы те начали копать в Судетах шахты. Терять-то им все равно нечего. Адди сложит два и два.

— Да, с высшей математикой у него проблемы. А когда о параболоидах заговорят, хорошо бы подкинуть карту секретных шахт в редакцию. Да хоть французской «Фигаро», они такое любят! Но все равно. Гравитационный пояс Земли, порода, аккумулирующая земное тяготение.

— Ничем не хуже твоей Аргентины. Главное, Николя, самим в эти сказки не поверить.

Пьер Домье не подвел, принес-таки трехлетней давности газету. Кальмар, он же Жермен де Синес, посвятил целый разворот ужасному и смертоносному гравитационному оружию. Вроде бы опровергал, сомневался, даже посмеивался, но читать, особенно сейчас, страшновато. Тогда речь шла о раздавленном в Рудных горах доме. Позавчера в Польше погибли десятки, если не сотни тысяч. Варшава почти не пострадала, но ударная русская группировка, если верить тому, что пишут газеты, буквально ушла в землю.

А ведь параболоиды, если быть честным, придумал не я, мне о них рассказали! Весь прошлый вечер я пытался вспомнить, кто именно. На память никогда не жаловался, но.

Так и не вспомнил.

Конечно, можно было довериться мнению серьезных ученых, уже успевших сообщить с газетных страниц, что случившееся в Польше не более чем природный катаклизм, пусть и невиданных масштабов.

Три года назад Жермен де Синес писал именно об этом.

* * *

Люсин я без всякого труда нашел в «Старом Жозефе». Народу было мало, и я сразу же заметил ее за одним из столиков.

— Граппа, мсье? — вопросил памятливый бармен, беря в руку знакомую черную бутыль. Я чуть было не согласился, но вовремя сдал назад. Это парни из голливудских фильмов могут хлестать спиртное круглые сутки.

— «Доктор Пеппер»[22] есть?

Полюбовавшись выражением его лица, заказал крепкий кофе.

Когда я подошел к столику, она даже не подняла взгляд. И только когда присел, посмотрела без всякого удивления.

— Я почему-то думала, что вы придете вчера.

— И решили, что я испугался Гастона с его страшной навахой, — понял я. — Как бы мне оправдаться? Пришлось уделить время одной старой знакомой. Она не из тех, от чьих приглашений отказываются.

Люсин посмотрела так, словно заметила на скатерти большого черного таракана. В Мексике таких именуют «кукарача».

— По-вашему это оправдание, мсье Корд?

Гарсон принес кофе, и я воспользовался ситуацией, чтобы не спешить с ответом.

— Гастона я не испугался, — вздохнул я, отхлебнув пару глотков. — Испугался за вас. Какой-то тип из детективного агентства очень интересовался нашей поздней прогулкой. Кто-нибудь из ваших знакомых мог его нанять?

Люсин покачала головой, бледно улыбнулась.

— У нас на Монмартре нравы куда проще. Если, конечно, его не прислала ваша супруга, мсье.

Я чуть не подавился кофе и поспешил поставить чашку на скатерть. Кажется, ее это слегка развеселило.

— Вы типичный американец, мсье Корд.

Я так и не понял, хорошо это или плохо.

— Сегодня вечером я рискну выступить, у меня есть новая песня. Не приглашаю, просто ставлю в известность. А за меня бояться не стоит, кому я нужна, кроме Гастона? Но даже его интересуют только мои деньги, свободное время он предпочитает проводить с другими.

Мелодрама для фермеров Великих Равнин приближалась к кульминации. Неужели Анна Фогель права?

Я улыбнулся.

— Очень постараюсь прийти.

Она даже не кивнула. Чтобы поставить точку в разговоре, я решил спросить о чем-нибудь совершенно постороннем, о совершеннейшем пустяке.

— Люсин! А Перпиньян действительно красивый город?

— Никогда там не бывала, — равнодушно бросила она.

Я почему-то крепко обиделся.

3

Сосед тоже не спал, даже не делал вид. Странный швед неподвижно сидел на нарах, время от времени беззвучно шевеля губами. То ли молился, то ли что-то повторял в уме. Доброволец Земоловский встал, подошел ближе. Стурсон-Сторлсон внешне никак не отреагировал, но губы замерли.

— По-польски вы понимаете, но, вероятно, не говорите? А если. Sprichst du Deutsch?

Взгляд шведа остался прежним, никаким, но уголки рта еле заметно дрогнули. Бывший гимназист принялся лихорадочно вспоминать немецкие слова, выдергивая их из вязкой пучины Памяти. Он не просто учил Deutsch, приходилось и разговаривать. Кажется, кто-то заметил, что первым делом будущий солдат запоминает ругательства, но у него было иначе. Sicherung. Dynamitladung. Ausfuhrungsobjekt.

Взрыватель, динамитный заряд. Объект исполнения!

Пучина колыхнулась от близкого взрыва. Слова чужой речи искрами взметнулись над Последним полем.

— Завтрашний день я. Я могу не пережить. Если вам очень повезет, если уцелеете. Расскажите обо мне! Просто расскажите. Не хочу уходить без следа. Я не помню свое имя, и о себе ничего не помню, но. Пусть останутся ваши слова!

Играть в чужие игры не имело смысла. «Малиновых» не обмануть, слишком палачи опытны. Все равно сломают — и добьются своего. Но можно поменять правила. Следователь слишком самоуверен, допрос ведет без конвоя. Привык к покорности, к чужому страху! Чтобы свалить его с ног и выхватить из кобуры пистолет, понадобится несколько секунд. А дальше — последний бой, как тогда, на пыльном проселке. Тачанка против танка Т-26!

А если будет конвой — начать с конвоира, с того, что ближе.

Смерть, незримо стоявшая рядом, положила ему на плечо костлявую ладонь.

— Я буду рядом, мой Никодим!

Слова закончились, не осталось и сил. Странный швед по-прежнему молчал, но внезапно улыбнулся — и протянул руку.

* * *

Ночью он вновь был на Последнем поле. Безмолвные шеренги солдат исчезали в сером сумраке, холодный ветер заметал следы, тени множились, окружали, подступали все ближе и ближе. Он терпеливо ждал, но так и не услышал зова. Бывший гимназист был уже готов отчаяться, забытый среди забытых, когда внезапно соткавшаяся из тумана Смерть взяла его за руку.

Человек без имени открыл глаза, пытаясь понять, в каком из миров довелось проснуться. Серый сумрак остался, но это уже не поле, а камера, рядом чья-то черная тень.

Сосед, Стурсон-Сторлсон, поднес палец к губам.

— Тс-с-с!

Первое слово, им произнесенное. Зато понятное без всякого перевода.

Рука шведа протянулась к его лицу, коснулась уха. Бывший гимназист почувствовал что-то маленькое и твердое в ушной раковине, словно тугую пробку вбили в бутыль. Сосед вновь поднес палец к губам, ладонь протянулась к другому уху.

Второе «тс-с-с!» доброволец Земоловский не услышал. Мир онемел, только сердце громко стучало в тишине. Швед присел рядом, надавил рукой на плечо. Бывший гимназист понял, что вставать нельзя, и послушался.

Теперь в немом мире не осталось ничего, кроме ночного сумрака — и живого, бьющегося сердца. Он мог только ждать. Почему-то вспомнился миг перед тем, как дрогнула земля. Они с паном поручником спорили о том, как лучше воевать, а Грядущее уже стояло рядом, непредсказуемое и невероятное.

Неужели и сейчас?..

Он успел испугаться, прежде чем в уши паровым молотом ударила боль. Попытался привстать, поймал губами клочок воздуха.

* * *

Очнулся он от яркого света — луч фонаря бил в прямо в глаза. Боль не ушла, но стихла, только очень сильно давило в висках. Луч исчез, затем вновь скользнул по камере. И — никого, свет словно жил своей собственной жизнью. Наконец, рядом проступила знакомая тень. Швед? Но откуда у него фонарик?

Ладонь вновь коснулась плеча, словно торопя. Бывший гимназист попытался встать, но рука потянула вниз, усадила. Луч фонаря между тем плясал где-то у входа. Доброволец Земоловский повернулся. Обитая железом дверь открыта настежь, из коридора сочится желтый электрический огонь.

И тут что-то изменилось. Звуки! Из коридора донесся жалобный плач, затем чей-то голос негромко произнес по-немецки:

— Не двигайтесь! Очень тугая затычка. Сейчас.

Оказывается, одно ухо уже слышало. То ли пробка выпала сама, то ли швед ловко ее вынул.

Вторая! Ухо отозвалось легкой болью, и он облегчено вздохнул. Мир снова стал прежним, даже луч фонаря исчез. Но дверь камеры открыта!

— Пойдемте, — рука шведа потянула за плечо. — Времени мало.

* * *

Плакал охранник, сидя на полу возле дверей. Ладони прижаты к ушам, взгляд пуст и безумен. Рядом еще один, но этот мертв, лежит в луже крови. Кто-то очень постарался.

Кто бы ты ни был, спасибо!

Доброволец Земоловский нагнулся над трупом, расстегнул кобуру. «Тульский-Токарев»! Рядом с ним — связка ключей. Пригодится!

— Скорее, скорее, — торопил швед. — Надеюсь, стрелять не придется.

Луч фонаря мелькнул в нескольких шагах, обозначая дорогу. Бывший гимназист решил пока не удивляться. Потом! Есть данность — тюрьму взяли штурмом, у него в руке — русский пистолет, а фонарик указывает путь.

Вперед!

Он нагнал шведа, и они пошли рядом. Останавливались у камер, бывший гимназист отпирал замок, Стурсон-Сторлсон терпеливо ждал.

— Не успеют, — заметил он возле дверей последней камеры. — Слишком сильный удар. Вы думали, у вас в ушах были простые резинки? И все равно не уберегло.

Луч появился уже на ступеньках железной лестницы. Нетерпеливо дернулся, указывая вперед. Но тут снизу загрохотали шаги. Один из охранников все-таки остался на ногах. Сейчас он появится.

Доброволец Земоловский выбросил руку с пистолетом вперед, согнул в локте. Но стрелять не пришлось, впереди, в нескольких метрах, что-то негромко хлопнуло — и тут же послышался грохот. Путь был свободен.

Тело охранника лежало внизу, рядом с карабином. Швед задержался на миг, покачал головой, но ничего не сказал.

Двор прошли спокойно, но возле самых ворот раздался первый выстрел. Пуля ударила в булыжник, высекая нестойкие искры. Бывший гимназист обернулся, пытаясь найти стрелка, но швед потянул его дальше.

— Сюда!

Ворота заперты, но открыта калитка. Еще одна пуля ударила у самых ног.

* * *

На улице горели фонари, и луч-проводник он заметил не сразу. Вначале — мотоцикл, большой, черный, с коляской. Луч рядом, скользит по асфальту.

Пули ударили вновь, и бывший гимназист поспешил вперед. Металл коляски был еще теплым. Он хотел усадить туда шведа, запоздало пожалев, что не догадался взять карабин, но тут его толкнули в плечо.

— Вы — в коляску, — приказали из пустоты. — Профессор плохо стреляет.

Он подчинился без слов, отметив, что голос — женский. Прыгнул на сидение, наскоро проверил оружие. Из калитки уже выбегал охранник с карабином наизготовку.

— Тох! То-тох!

Резко запахло порохом. Доброволец Земоловский зло усмехнулся. Один есть. Следующего давай!

Не успел. Мотоцикл, взревев мотором, рванул с места.

4

— Мы узнали! Мы все узнали, мсье! — перебивая друг друга, заспешили мальчишки.

Чтобы усилить энтузиазм, я выдал каждому по монетке. Мелочи наменял в баре полный карман.

— Мадемуазель Лулу приехала две недели назад. У нее был с собой большой чемодан и сумка. Не на такси приехала, ее большой автомобиль подвез.

— Очень дорогой, такие даже на центральных улицах нечасто увидишь.

Наверняка братья, один слегка постарше, в кепке, у второго, что поменьше, волосы торчком. Два голодных попугайчика, прилетевшие поклевать зернышек. Пусть клюют, не жалко! Я выдал еще по монете.

— Она вообще не приезжая, ее тут раньше видели.

Монетка!

— Квартиру сняла, а квартира, кстати, дорогая, ее мсье Фаро сдает, а он скупердяй известный. Целый год квартира пустой стояла.

Клюй, попугайчик, клюй!

Птички гнездились неподалеку от «Старого Жозефа». Не бездельничали, пытаясь торговать старыми мятыми открытками с красотами Парижа. Для затравки я прикупил сразу три, затем объяснил правила — и отправил попугайчиков в свободный полет. Управились за два часа.

— С парнями ее видели.

— С американцами, которые в «Этуаль Солитэр» живут. Сначала с одним, потом с другим. Она, мадемуазель Лулу, для них особую песню поет, на американском языке, когда они в «Старый Жозеф» приходят.

— Песня. Песня называется. В общем, про Лили она.

— «Лили Марлен»? — удивился я, позвенев мелочью на ладони. Глаза мальчишек вспыхнули огоньками.

— Не-е-е! Другая, не про бошей.

— Лили. Лили Обзавес! Точно!

Я скормил попугайчикам еще по зернышку. Всякое дело следует доводить до конца, даже самое на вид пустяковое. В страшилку, рассказанную Анной Фогель, не очень верилось. Мухоловка судила по себе. Все бы ей трупы множить.

Но и Люсин я почему-то не верил.

— Обзавес, значит?

Петь я не мастак, но вполголоса, чтобы не распугать прохожих.

Я летом в Луисвиле

Девчонку повстречал,

Ее глаза, как стрелы,

Разили наповал,

Как лепесточки, губы,

И стан, как стебелек

Лили, мой белый ирис,

Мой западный цветок.[23]

Я уже понял — это «Lily of the West». Пока все ясно и логично.

— Вы хорошо поете, мсье.

— Лучше даже чем она, чем мадемуазель Лулу!

Маленькие голодные льстецы!

— А теперь о Гастоне. Есть здесь такой?

Мелочь я спрятал, достал по банкноте. Мальчишки онемели, столько им не заработать и за неделю. Но ненадолго. Переглянулись, один кивнул другому.

Запели!

Денег не жаль, агентам положено платить. К тому же лучше так, чем отдавать Люсин все той же Мухоловке для «потрошения». Говорят, мастерица.

Убийц я не люблю. Когда в бою, на равных, еще ладно. Но «потрошить»!..

Ее губы на моем ухе — клыки вампира.

— Спасибо! Мсье, большое спасибо!..

— Если что, зовите! И возьмите открытку, она красивая, с Домом Инвалидов, там Наполеон похоронен. Просто так возьмите, на память.

Попугайчики улетели, радостные и взволнованные. Наклевались! Я посмотрел им вслед и побрел обратно в «Одинокую Звезду». От хорошего настроения не осталось и тени.

Гастон действительно существовал. Сутенер, по-здешнему «кот». Требовал денег не только со своих девиц, но с тех, что выступают в кафе и ресторанчиках. Его территория! Носил, правда, не наваху, а «зарин», нож апашей.

Мальчишек не проведешь!

Ему платили, от такого дешевле откупиться. Люсин же, вероятно, от неопытности, отказалась. Последствия я видел. Скверно, однако, тоже вполне логично. Но вот дальше.

На следующую ночь Гастон сгинул без следа — втолкнули в машину и увезли. Сестра заявила в полицию, ажаны объявили розыск, обошли все здешние темные углы. Был Гастон — и канул, если не в Лету, то в Сену точно.

Вот такая, значит, Лили Обзавес.

С одной дамочкой, я, кажется, разобрался. На очереди еще две.

От ревности ослепший,

Я заступил им путь

И этому красавчику

Пронзил кинжалом грудь.

Сорвал с ее головки

Я в ярости венок.

О, как, Лили, мне больно,

Мой западный цветок.

* * *

О «замечательной» Марте Ксавье ничего узнать не удалось. Имя и фамилия из самых распространенных, подробностей же Легран не сообщил. В списках пациентов «Жёнес мажик», составленных рыжим журналистом, таковой тоже не значилось. Впрочем, Домье уточнил, что списки неполны, к тому же некоторые дамы предпочитали лечиться под вымышленными фамилиями.

Жаль! Счета я предпочитаю закрывать, иначе придут за расплатой в самый неподходящий момент.

Оставалась Иволга, бабушка-пенсионер, отставная шпионка. Впрочем, нет. Разведчица! Агент капитана Ладу воевала за родную Францию.

Анна Фогель оказалась права — в своих мемуарах отставной разведчик Жорж Ладу Иволгу только упоминает. Куда подробнее пишет об иной птице из своей стаи — Жаворонке, знаменитой Марте Раше. Но тезка «замечательной» мадам Ксавье потому и знаменита, что была разоблачена и даже попала в тюрьму. Не в Германии, в родной Франции. История темная, в конце 1917 года Жоржа Ладу уволили из разведки. Сам он считал, что по вине немцев, но кто теперь разберет? Его самого не спросишь, умер шесть лет назад.

Библиотекарь, которому я объяснил, что люблю книги «про шпионов», оказался человеком знающим, посоветовав заглянуть в мемуары генерала Андре Мажино — того самого, строителя укрепленной линии на границе. Оказывается, в годы Великой войны Мажино занимался не только инженерным делом. Я последовал совету — и не прогадал. В 1918 году будущий строитель спас капитана Ладу от трибунала, а заодно выручил и его «птиц». О Жаворонке я ничего нового не узнал, а вот Иволге автор посвятил несколько прочувственных абзацев. Кажется, они были не просто знакомы.

Имени и фамилии нет, как и в книге Ладу, зато полно эпитетов и метафор. Интересно, читала ли мемуары мадам Мажино? У нас в Монтане и за меньшее могут кочергой огреть! В любом случае генералу было что вспомнить. В сухом же остатке немного. Иволга «почти» его ровесница, но выглядела молодо не по годам, спортсменка, любила дорогие авто, хорошо разбиралась в механике. Знала языки, причем говорила без малейшего акцента. А еще — абсолютная память и прекрасный слух.

О работе Иволги в разведке Мажино ничего не пишет, как и о том, что случилось с ней после войны.

«Почти» ровесница. Покойный Мажино родился в 1877 году.

Перечитав страницу еще раз, я отметил некую интересную подробность. Мажино не скупился на комплименты, однако ни разу не назвал Иволгу красивой. Тоже деталь.

Оставалось подвести итог. Пару недель назад Иволга навестила мисс Викторию Фостер. Та работала на «Ковбоев», на организацию посла Буллита. А кого представляла Иволга? Французов, кого-то еще? Или просто зашла выпить чаю и поговорить о былом?

Часть ответа я знал. Второе бюро французского Генерального штаба прекрасно знает, кто такие «Ковбои» и чем они занимаются. Франция и США — эвентуальные союзники в будущей войне. Значит, кровь мисс Виктории на ком-то другом.

Про Иволгу мне рассказала Анна Фогель. Кто громче всех кричит «Держи вора!»?

5

Ночные улицы Радзыня были темны и пусты, даже окна не горели, действовал приказ о светомаскировке. Лишь однажды попался патруль, и вслед мотоциклу ударили бесполезные выстрелы. Товарищи красноармейцы слишком долго соображали.

Бывший гимназист вытер пот со лба. Кажется, ушли, даже на мотоцикле их теперь не догнать. Значит, можно разобраться в скользящем сквозь него мире, в очередной раз изменившем свой лик. Вместо камеры — узкие городские улочки, дух хлорки сменился свежим ночным ветром. Гул мотора, теплый металл, «Тульский-Токарев» в руке.

Оставалось повернуться, чтобы оценить остальное. Как и ожидалось, странный швед, он же профессор, занял заднее сидение, а вот впереди.

Черный комбинезон, черный шлем, тяжелые летные очки. Вот он, путеводный фонарик! А если вспомнить, что говорит он женским голосом. Доброволец Земоловский сложил все вместе и оценил результат. Смелая девушка — и с воображением! «Слишком сильный удар!» О таком он, кажется, читал, в какой-то из переводных фантастических книг. Лучи Смерти, Лучи Ужаса, Лучи Боли. А еще — невидимка, огонек фонаря в темноте.

Новый мир оказался действительно новым, невероятным, но бывший гимназист воспринял это почти как должное. После виденных им лунных кратеров на месте сгинувшего шоссе и поваленного на корню леса, прочие чудеса лишь дополняли картину, складываясь в пеструю яркую мозаику. Разум смирился, вместо задиристого «не может быть!» — чуть усталое «почему бы и нет?»

Вот и город позади, невелик Радзынь. Интересно, чем он еще славен, кроме тюрьмы?

Дорога-грунтовка стелилась по полю, ночная тьма подступала со всех сторон. Фару девушка в лётном шлеме не включала, что доброволец Земоловский полностью одобрил. В мире много чудес, вдруг по полю бродит меткий стрелок, решивший поохотиться на ночную дичь? Мотоцикл мчал очень быстро, на пределе, и ему внезапно подумалось, что девушка видит в темноте. Почему бы и нет?

Наконец, голос мотора изменился, утратив мощь и напор. Мотоцикл притормозил, затем свернул на проселок. Впереди было что-то темное. Лес? Нет, просто небольшая роща, по фронту и сотни метров не будет.

Остановились у самой опушки.

* * *

— Ты можешь идти, парень. Пистолет оставь себе и постарайся больше не попадаться.

Голос был действительно женским — и очень молодым. Все прочее скрывали комбинезон, очки и ночная тьма. Разве что рост, луч фонарика.

Лучик!

Его заметно пониже, даже если со шлемом считать. А еще язык, очень правильный немецкий, но какой-то неживой, словно дистиллированный.

Бывший гимназист взвесил в руке ТТ. Идти некуда, прятаться негде, документы — и те забрали, а еще возвращается старая боль, загнанная в темный угол адреналиновым всплеском.

— Ухожу. «Спасибо» за такое — это очень мало, но. Спасибо! И. Haj Bog dopomozhe!

— Не спешите, — швед шагнул вперед. — Побудьте, пожалуйста, здесь, нам нужно переговорить.

Взял девушку-лучик за руку, шагнул в темноту. Доброволец Земоловский присел прямо на теплую землю. Уходить никуда не хотелось. Если эти двое его оставят, поспать можно будет прямо здесь, укрывшись звездным небом. Искать что-то получше просто нет сил.

У шведа-профессора немецкий неплох, но явно не родной, как и следовало ожидать. Интересно, почему русские его задержали? Не хватило печати в документах? И были ли эти документы вообще? Он бы сам, если б не уланская форма, охотно назвался хоть норвежцем, хоть ирландцем. Пусть комиссары переводчика ищут!

— Господин Земоловский!

Он встал. Девушка и швед уже успели вернуться.

— Я не Земоловский. Кто на самом деле, даже не знаю, память отшибло. Хотите верьте, хотите нет.

Лгать своим спасителям он не хотел, пусть даже им придется сейчас расстаться.

— Вы говорили, помню, — профессор на миг задумался. — Но надо же к вам как-то обращаться? Суть проблемы в том, что по моей вине группа понесла большие потери. Невосполнимые. В свой час я за это отвечу, но теперь нам очень нужны люди. Однако. Не все так просто!

— Будешь выполнять все наши приказы, — девушка шагнула вперед. — Все до одного, парень! Не сможешь никуда уйти, пока не разрешим. Вопросы можешь задавать, но ответы по возможности. Взамен. А чего ты сам хочешь?

Тяжелая перчатка легла на плечо, теплое дыхание коснулось лица. Он невольно вздрогнул, но постарался ответить честно.

— Не знаю. Не помню! У меня нет ни имени, ни прошлого. Гожусь такой — берите!

Она покачала головой, сняла очки.

— Я попробую, профессор?

Тот что-то ответил, но язык на этот раз оказался совершенно чужим, непонятным. Девушка-лучик подошла совсем близко, взглянула в глаза. Смотрела долго, не мигая, и он вдруг почувствовал, что мир становится меньше, зато получает объем, сгущается, обволакивая его со всех сторон. Он скользит вниз, вниз, вниз.

— У тебя есть имя. Вспомни! Мама звала тебя.

Дыхание замерло, боль хлестнула со всех сторон, но не убивая, а возвращая к жизни. Ненадолго, на невероятно малый миг, но и его хватило.

— Sonce sidaye,

Nich nastupaye,

Spiv solovejka

Chuti u gayi…

Spy, mij Anteku, spi lyubyj!

— Антек, — шевельнулись губы. — Антек.

— Хватит! Хватит!..

Негромкий голос профессора ударил, словно гром, возвращая привычный мир. Он.

Антек! Антек! Антек!

Антек пошатнулся, выпрямился.

— Пока достаточно, господин Антек. Если вы согласны, то — пора!

Он (Антек!) хотел пояснить иноязычному шведу, что gerr Antek звучит нелепо, это не фамилия, детское имя. Не стал. Ничего иного у него пока нет.

Антек согласно кивнул, и все трое шагнули во тьму.

* * *

Луч фонарика вновь вспыхнул на небольшой поляне. В темноте она казалась самой обычной, разве что очень ровной, словно залитый каток. Но электрический огонь сделал тайное явным. Ни травы, ни старой листвы. Земля потревожена, разрыта — и вновь утрамбована.

Девушка поглядела на профессора и отстегнула от пояса что-то, напоминающее папиросную коробку. Луч высветил несколько кнопок, блеснул серебристый металл. Швед взял коробку в руку, внимательно осмотрел, направил вперед.

Земля задрожала, пошла мелкими волнами, а потом и вовсе исчезла, превратившись в бурое облако. Изнутри вспыхнул яркий белый свет, в луче фонаря заплясали пылинки. Через минуту все стало почти как прежде, только над рыхлой землей плавал, покачиваясь, большой остроносый цилиндр, чуть сплющенный по бокам. На серебристой поверхности выделялись контуры люка.

Швед еле заметно дернул рукой, и люк беззвучно отошел в сторону.

— Добро пожаловать в автобус! — улыбнулся Стурсон-Сторлсон.

6

Пьер Домье, согрев коньяк в руке, поднес к губам, блаженно улыбнулся, глотнул.

— И что вы в нем находите? — не утерпел я. — Карамель со спиртом!

Журналист, поставив рюмку на скатерть, взглянул печально.

— Предпочитаете кукурузный бурбон, мистер Корд?

Коньяк парню заказал я, уж больно вид у того был встрепанный. Не подрался ли часом с акулой местной журналистики?

В «Галлопин» я пришел на сорок минут позже рыжего, рассчитывая, что тот успеет побеседовать с Жерменом де Синесом. Срок более чем достаточный, с Сандино мы договорились о перемирии за полчаса, и то почти половина времени ушла на его гневные инвективы по адресу проклятых гринго. Здесь, кажется, случай посложнее.

— Этот Кальмар!.. Нельзя же быть таким живоглотом?

Коньяк свое дело сделал, Домье если и рычал, то вполголоса.

— Кровь Христова! Всем нам нужны деньги, но.

Отставил пустую рюмку в сторону, вздохнул.

— В общем, он согласен продать историю с параболоидами. Но за эти деньги можно открыть неплохую газету где-нибудь в Арле. Эх! А почему бы и нет? Античные руины, виноградники, бой быков.

Дела следует доводить до конца. Публикация трехлетней давности никому уже не нужна и не интересна. Кроме меня! В книжке про героического Капитана Астероида и красотку Кэт, щеголявшую в розовом скафандре с пуговицами, особых подробностей о гравитационном оружии нет, а вот в материале де Синеса имеются очень интересные детали. Выдумал сам? Подсказали? Откуда Синес вообще об этом узнал? Он что, регулярно читает американский «палп»? Были переводы, но не на французский.

Домье озвучил цифру, и я поневоле задумался. Деньги налогоплательщиков — субстанция трепетная, откровения Кальмара столько не стоят. И я решил рискнуть — не деньгами, не собой, а самим Кальмаром.

— Вернитесь к его столику, мсье Домье, и объясните де Синесу, что он — жадный и глупый осел. И покажите это.

Фотографию я достал из бумажника заранее и положил рядом, словно последний патрон. Может и не выстрелить, но попытаться нужно.

Рыжий не без опаски протянул к снимку руку.

— А мне взглянуть можно?

— Можно, — улыбнулся я.

* * *

Кто подсказал мне идею параболоида, я все-таки вспомнил. Первые выпуски про Капитана Астероида писали три голодных парня, кормившиеся до этого в «Amazing Stories». К 1935 году журнал читателям поднадоел, тиражи упали, и братья-фантасты стали искать вольные хлеба. Случалось всякое, очередной выпуск сильно задержался по вине одного из авторов, ушедшего в запой. Тогда и появился новичок, очкарик со встрепанной шевелюрой. Ему-то я поведал свою задумку — гравитационный удар из-под земли. Твердь встает волнами, каменное цунами обрушивается на мир. Новичок вдохновился, но, подумав, предложил развить идею. Удар из-под земли — слишком абстрактно. А вот если выкопать шахту, установить там аппарат, а первого помощника Главного Злодея направить в экспедицию за веществом из кратера вулкана.

Так и родился параболоид. Немцы, заняв Судеты, изучали пустые шахты долго и основательно. Говорят, даже что-то нашли.

Все ясно и понятно, если бы не подземная буря, разразившаяся в Польше. Ее уже успели прозвать Чудом над пропастью.

* * *

— Мсье? Можно вас на минутку, мсье?

Я как раз созерцал новую рюмку лимузенской граппы. Кукурузный бурбон! Почему обязательно кукурузный?

— О! Я вижу у вас тут, мсье, свободно? Да-да-да! Малыш Домье решил прогуляться. Так я сяду?

Я отхлебнул граппы и только после этого взглянул на нового соседа. Жермен де Синес мило улыбался и строил глазки. Ни дать, ни взять педофил, решивший угостить ребенка конфеткой.

— Здесь ничего не продается, — сообщил я, едва удостоив его взглядом. Кальмар закивал, подергал длинным носом.

— А если обмен?

На продуктах пишут «Довести до кипения». Оставалось последовать совету.

— Мсье Корд! Вас ведь так зовут, правда? Я понял, что вы очень любопытный человек. Но, знаете, я тоже любопытен, да-да-да! Моя история в обмен на вашу.

Я задумался.

— Могу рассказать про то, как мы входили в Манагуа в 1927-м.

Его улыбка из просто умильной стала поистине ангельской.

— Да-да, это очень, очень интересно. Мсье Корд! Женщина на фотографии. Вы мне о ней, я — о глупой шутке с параболоидами, и будет вполне справедливый обмен. Спра-вед-ли-вый! Я, конечно, очень жадный осел, но у меня абсолютная память. Без этой женщины история с параболоидами — торт без вишенки, да-да-да!

Закипел! Вот и пусть варится. Правильно сделанный салат из кальмара я уважаю.

— Думать над вашим предложением, мсье де Синес, я не стану. Думать будете вы. В следующий раз жду более интересный вариант.

Любопытство сгубило Кальмара. Хотел заинтриговать, и все выболтал. Подробностями же можно пока пренебречь.

На фотографии была Анна Фогель. Мухоловка!

* * *

— Наша прекрасная мадемуазель Лулу!

Аплодировать я не стал, и без меня хватало желающих. К тому же место выбрал подальше от сцены, почему-то не хотелось, чтобы Люсин меня заметила.

А вот сержант Ковальски — впереди всех. И не один. Короткие одинаковые стрижки, костюмы с распродажи — новобранцев прибыло. Интересно, почему Ковальски привел их к «Старому Жозефу»? Его тоже пригласили?

С певицей, поющей про прекрасный город Перпиньян, лично мне уже почти все ясно. Но почему бы не поглядеть со стороны? Опять же, новая песня…

Впрочем, слушал я вполуха. Пела Люсин так себе, типичный здешний лямур-тужур, как раз для кафе на Монмартре.

Анна Фогель когда-то выступала на столичной сцене. Талантливый человек талантлив во всем. Я уже совсем было решил скормить ей де Синеса, но в последний миг пожалел Кальмара. Выпотрошит!

Пьеру Домье я без особой надежды поручил разработку Иволги, честно предупредив, что бывших шпионов не бывает. Но вдруг где-нибудь заметит перышко? Когда разведчик уже в возрасте, ему не поручают текучку, таких берут в руководство, в крайнем случае, в советники. Мисс Виктория Фостер возглавляла штаб «Ковбоев», майор Вансуммерен руководит разведкой Тауреда. А кто и куда пригласил Иволгу? Не Второе бюро, иначе бы я об этом знал.

Задумавшись, я даже не заметил, как Люсин спела про Перпиньян. Танцевала она на этот раз исключительно с добровольцами Легиона Свободы. Последним был Ковальски, плясавший с грацией канадского гризли.

Все? Нет, еще новая песня. На этот раз Люсин обошлась без конферансье.

— В Польше идет война, друзья.

В зале сразу же стало тихо. Я невольно кивнул. Война, поэтому я здесь. Но ей-то, монмартрской фиалке, какое до этого дело?

— Я только певица, я могу лишь напомнить вам о тех, кто сейчас защищает свободу. Это песня на музыку старого русского марша, слова написал Роман Шлензак. Буквально два дня назад их перевел на французский мой друг Болеслав Краковский.

Заиграл аккордеон, Люсин шагнула вперед, взглянула строго.

Расшумелись плакучие ивы,

Плачет девушка, горя полна,

Покидает сейчас ее милый,

Забирает солдата война.

Если Люсин хотела меня удивить, то это ей удалось. И наверняка не меня одного.

Не навевайте нам

Печаль, что сердце рвет.

Не плачьте, партизан

В лесу неплохо проживет.

Пусть музыкой звучит

Стрельба, гранаты взрыв,

Пусть всюду смерть грозит,

Но в бой пойдем без страха мы.

7

Кресло оказалось самым обычным, только обитым не кожей, а чем-то иным, гладким и твердым. На автобус то, что он увидел внутри цилиндра, если и походило, то весьма отдаленно. Вместо окон гладкие белые стены, впереди, над пультом с горящими лампочками — большой овальный экран. Светильники под потолком в белом огне, а еще каждому креслу ремень полагается. Мест же всего шесть, включая то, что рядом с. Водителем? Шофером? Пилотом?

— Быстрее, Антек-малыш, — рука девушки надавила на плечо. — Пристегнуться надо. Давай покажу.

На «малыша» бывший гимназист решил не обижаться. Имя действительно детское, к тому же прозвучало совсем необидно. Ремень же пристегивался без всяких проблем, просто прилипал.

Девушка присела рядом, устроилась поудобнее. Тем временем странный швед, он же профессор, занял кресло. Пилота?

— Мы полетим, фройляйн?

Та на миг задумалась.

— Едва ли, скорее будем скользить. Представь себе торпеду.

Торпеду? Антек потер лоб, пытаясь вспомнить. Что-то знакомое, очень знакомое.

— Точно! Люкс-торпеда, я на такой ездил!

Краков, два года назад. Лето, вкус мороженого, шумный вокзал. Он был там не один, кассир выдал ему два билета. Место у окна досталось кому-то другому, но он, тогда еще гимназист (точно! точно!), почему-то совсем не расстроился. Поезд Краков-Закопане. С кем же он ездил?

Искра памяти погасла, и он огорченно вздохнул.

— Люкс-торпеда? — девушка, кажется, удивилась. — А! Автобус на рельсах? Это, Антек-малыш, баловство, поляки решили утереть нос бошам. Те никак не могли довести до ума свой скоростной поезд, поляки их вроде как опередили. Только вагон не польский — австрийский, завод Austro-Daimler-Puch.

Вспыхнул экран. На миг стал виден ночной лес и краешек звездного неба. Швед, уже сидевший в.

Торпеде? Значит, все-таки пилот!

В пилотском кресле, надел большой черный шлем с наушниками. Экран побледнел, поверхность словно захлестнули серые волны. Корпус еле заметно дрогнул, кажется, они уже двигались… Нет, опускались! Но куда? В землю, в разрытый рыхлый грунт?

— Не спрашивай пока ничего, — пальцы девушки коснулись его локтя. — Скоро все тебе расскажут. Что обещал, помнишь?

Торпеда вновь дрогнула, но уже совсем иначе. Легкая вибрация сотрясла корпус, экран побелел, затем посреди него вспыхнула яркая синяя звездочка. Стурсон-Сторлсон положил руки на черный штурвал.

— Помню, — вздохнул Антек. — Записался в крепостные. Теперь я ваш.

— Виллан, — она весело улыбнулась. — А хорошо звучит: Антек Виллан! Только не наш — мой. Ты же именно мне обещал!

Вибрация стала заметнее, послышался низкий ровный гул. Торпеду тряхнуло, дрогнула синяя звездочка на экране.

— Мы уже едем, светлая госпожа?

Она, вновь усмехнувшись, стащила с правой руки перчатку, протянула ладонь.

— Едем! Госпожой, Антек-малыш, будешь меня звать, когда повелю. Ты — Антек, я. Задумалась, закусила губу.

— Мара! Не представляешь, как давно меня так не называли.

Он не хотел, но удивился. Девушка его никак не старше! Впрочем, если и она колыбельную вспомнила, то и вправду давно.

Рукопожатие словно поставило точку.

* * *

Последнее поле опустело, даже ветер стих. Осела пыль, сквозь низкие тучи выглянул белый череп Луны. Тихо-тихо.

— Ты сам выбрал дорогу, — негромко проговорила стоявшая рядом Смерть. — Не захотел ждать. Теперь даже Я не знаю, что будет.

На Последнем поле тоже удивляются. И даже вопросы задают.

— А кто знает?

Смерть дернула костлявыми плечами.

— Я тоже не всесильна, Никодим.

— Антек! — перебил он.

— Я просто делаю свою работу. А теперь работать будешь ты. Удачи не желаю. Антек.

Поле вздыбилось, пошло волнами, превращаясь в холмистую равнину на месте сгинувшего шоссе, в бурую лесную землю, в синюю точку на экране.

Он сцепил зубы, сдерживая стон, открыл глаза. Белый салон торпеды, экран с синей точкой, профессор у штурвала…

— Дохлый мне попался виллан, — пальцы Мары сжимали его запястье. — А если бы на максимальной скорости шли? Что у тебя на голове?

Повязку он содрал еще в лесу. Волосы запеклись в застывшей крови, прикасаться больно, но терпеть можно.

— Царапина, — он невольно поморщился. — Смазать бы чем-нибудь.

Мара улыбнулась.

— Будем тебя лечить, готовься. Виллан должен быть здоровым, сильным и глупым. А еще преданным.

— А умным — можно? — не выдержал он.

Девушка покачала головой.

— Не знаю, Антек. Представь! Ты в чужой стране, без документов, язык знаешь на уровне военного разговорника. Поймают — трибунал и расстрел под «Дунайские волны».

— К-какие волны? — опешил он.

Мара прикрыла глаза, сразу как будто став много старше.

Дунай голубой,

Ты течешь сквозь века,

Плывут над тобой

В вышине облака.

А ночью встает

Над тобою луна,

И песню поет

Голубая волна.

Оркестр играет, а ты стоишь у стенки, — у самой настоящей стенки, Антек! — и думаешь только об одном: успеют ли доиграть до конца. А потом залп, и музыка стихает[24].

— Ты. Ты это видела? — не выдержал он.

Мара покачала головой.

— Только слышала, на лице была повязка. Только в кино герои смело смотрят смерти в глаза.

В ее взгляде — серый сумрак Последнего поля.

— Иногда и шесть пуль не убивают сразу. Доктор был пьян, не стал даже проверять пульс. Гроб положили на телегу, отвезли на ближайшее кладбище. А парень был глупым, вместо того, чтобы бежать и спасаться, пробрался к могиле, оглушил местного сторожа, нашел лопату. Я даже не знаю его имени, Антек. Кличка — Лекс, он был бельгийцем. А дальше, как в сказке, принц выкопал Белоснежку, нашел врача и хорошо ему заплатил. Белоснежку долго лечили и вылечили.

— А Лекс?

Мара отвернулась.

— Не ушел. Его расстреляли через неделю, если верить нашему агенту. Тоже под вальс.

И разливается

Вольный дунайский простор,

В нем отражения

Сказочных гор,

В нем серебристая

Тропка луны

И звезд золотой костер.

Бывший гимназист потер внезапно занывший висок. Мара не лгала, но. Когда это было? И где? Спросить? Но ведь его предупредили. «Вопросы можешь задавать, но ответы по возможности».

— А разве этот парень. Лекс. Был глупым?

Мара бледно улыбнулась.

— Еще и приказ нарушил. Нужно было немедленно уходить, передать командованию важные документы, а не выкапывать из могилы полудохлую разведчицу.

Антек понял, что больше ему ничего не скажут, поглядел на белый экран, на синюю звездочку. Жизнь неслась сквозь него, не давая опомниться.

«Кажется, меня тоже откопали». Не сказал — подумал.

8

Копов — ажанов по-здешнему — я заметил слишком поздно, когда уже спустился на первый этаж. Двое возле стойки портье, еще один у дверей бара. Четвертый монументом воздвигся при входе.

Пистолет при поясе немедленно ожил, пнув меня в бок. Я мысленно развел руками. Кто же его знал?

Ажан, тот, что был ближе, усатый и уже в годах, грузно шагнул навстречу. Все что я успел — нацепить на лицо улыбку, самую глупую из возможных.

— Мсье! Вы говорите по-французски?

— О, йе! — радостно воскликнул я. — Говорить! Прекрасная Франция! Лафайет и генерал Першинг! Свобода, равенство, братство! Мадам, сколько это будет стоить?

Подумал немного и добавил:

— Париж — город любви!

Усач взглянул кисло, и я поспешил подсластить пилюлю, вручив ему паспорт. Тот, перелистав его без всякой охоты, сунул в карман плаща.

— Придется немного обождать, мсье Корд.

Я хотел было воззвать к американскому послу и пригрозить присылкой в Сену Атлантического флота, но решил не прикупать лишнего к семерке. Отойдя в сторону, прислонился к холодной стене и принял обиженный вид. Вскоре рядом со мной оказались еще двое постояльцев, молодые люди весьма похмельного вида. Кажется, именно их я видел вчера в «Старом Жозефе». Они вяло пытались протестовать, но ажаны даже ухом не вели. Наконец, появился еще один, на этот раз в штатском, причем самого мрачного вида. Кажется, утро выпало не слишком доброе.

Осмотрев нашу компанию, мрачный ажан ткнул пальцем в сторону бара. Мелькнула и сгинула надежда на то, что задержанных собираются угостить рюмочкой. Мечты! Нас рассадили за пустыми столами, после чего ажан достал блокнот, окинул нас внимательным взором, шагнул прямиком ко мне.

* * *

— Нет, — улыбнулся я. — В Легион Свободы не записывался. Возраст, мсье инспектор! Гожусь только в качестве мишени.

Перо скользнуло по бумаге. Английским полицейский владел вполне прилично, и я старался взвешивать каждое слово.

Ажан достал какой-то список, бегло проглядел, спрятал.

— Почему вы остановились именно в «Одинокой Звезде», мистер Корд?

Я постарался вздохнуть как можно печальнее.

— Презренный металл, мсье инспектор. «Риц» мне не по карману.

«Мсье» употреблял из принципа. Прекрасную Францию я уважаю.

— Вы знаете этого человека?

На скатерть легла фотография. Сержант Ковальски, но, боже, в каком виде! Кажется, парня сунули в стиральную машину.

— Видел, мсье инспектор. Фамилию не знаю, но он мой соотечественник, поэтому требую немедленно сообщить о нем в наше посольство! Немедленно! В любом случае, я сам туда позвоню. Надеюсь, он жив?

— Жив, — фотография исчезла. — В посольство мы уже сообщили. Но если вы, мсье Корд, с ним не знакомы, почему вы решили, что он — гражданин США?

Я подался вперед, словно желая боднуть настырного копа.

— Он песню пел! Прямо здесь, в баре. Только настоящий дикси решится спеть «Желтую розу Техаса»!

Вобрал в грудь побольше воздуха. Держись, лягушатник!

Разбиты мои ноги, так хочется в Техас,

Но Дяде Джо нужны мы, он ожидает нас.

И Борегард достоин, и Ли не подведет,

Но наш техасский парень,

Джон Худ нас в бой ведет.

— Достаточно! — взмахнул рукой инспектор. — Хоть бы в сторону дышали, что ли? Вы свободны, мистер Корд.

Пожевал губами, взглянул брезгливо.

— Документы вам отдадут.

Я слегка обиделся. А где же вопрос о моем алиби? Ответ приготовил заранее, и он мне очень нравился.

Выйдя во двор отеля, я посмотрел на солнце и расстегнул пальто. Теплеет на глазах, завтра можно гулять в одном костюме. Правда, опытный глаз может заметить пистолет.

Итак, Ковальски крупно влип. Во что именно, скоро узнаю, однако уже сейчас я имел догадку, причем вовсе не смутную. Ах, Перпиньян, Перпиньян!

* * *

— Знаю, — кивнул Пьер Домье. — В дневных выпусках обязательно сообщат. Убийство, мсье Корд! Ваш соотечественник изнасиловал и зарезал какую-то певицу.

Мы оба спешили, поэтому встретились у станции метро Бурс. Место людное, никому до нас нет дела — кроме, понятно, невидимки с большими ушами.

— Тело он успел спрятать, сейчас ищут.

Ищут? Но тогда почему — убийство? Как говорят наши копы, нет тела — нет дела.

— Кровь в ее комнате, — понял меня журналист. — А еще, извините за подробности, следы на простыне. Фамилия певицы вам нужна?

Я чуть было не сказал «нет». Какое мне дело до фамилии Люсин? Однако дела следует доводить до конца.

— Узнайте, мсье Домье. Но это не к спеху.

Народ торопился по своим делам, и я невольно представил себе невидимку прямо посреди толпы. Вот его пихнули раз, наступили на ногу, пихнули — два. Однако с певицей Анна Фогель не ошиблась, все, как и обещано. Мухоловка прозревает Грядущее? И такое возможно, если самому это Грядущее приблизить.

Убийство и Сестра-Смерть — почти синонимы.

— Теперь, мсье Корд, по нашему делу.

— А? — очнулся я. — Вы про Иволгу? Узнали что-то?

Рыжий помялся, затем решительно тряхнул шевелюрой.

— Я верну вам деньги, мсье Корд, все до последнего су. Извините, не стану делать ничего, что идет во вред безопасности Франции!

Если я и удивился, то не слишком. Все мы патриоты! Но парень напрасно решил, что этим он от меня отделается.

— Мсье Домье! Возвращать деньги не надо. Вы прекрасно справились.

Не без удовольствия полюбовавшись его физиономией, улыбнулся.

— Разведчики в отставке спокойно пишут книги и дают интервью, значит, Иволга — не в отставке. Однако после Великой войны она исчезла на много лет, поэтому.

Парень открыл было рот, но я покачал головой.

— Молчите, молчите! Поэтому она, вероятнее всего, была за границей. Потом вернулась, но ненадолго.

Поглядел ему в глаза.

— И еще, мсье Домье. Если бы Иволга по-прежнему работала на государство, на Второе бюро, вы получили бы соответствующий инструктаж. Вам бы приказали не патриотизм поминать, а сетовать на то, что сведений мало, требуется еще время. Вывод? Иволга сейчас работает не на государство… У вас есть что добавить или уточнить?

Честно говоря, в своих выводах я сильно сомневался, но рыжий лишь грустно вздохнул.

— А родилась она в 1878 году, мсье Корд.

Я крепко пожал ему руку.

— Спасибо!

* * *

Толстячок за стойкой экскурсионного бюро откликнулся сразу.

— О, мсье, о-о! Вы сделали правильный выбор. Шесть миллионов мертвецов ждут вас! Полторы тысячи километров мрака и ужаса, подземный некрополь, вобравший в себя добычу кладбищ за десять веков. Первые подземные разработки появились на месте нынешнего Люксембургского сада, когда король Людовик XI пожертвовал землю замка Воверт.

— Призраки и бродячие скелеты в ассортименте, — перебил я. — Годится! Дайте два! В смысле, билета. На завтра.

Рю де Савиньи, музей Карнавале. Именно здесь продают билеты в знаменитые парижские катакомбы.

— О, мсье, о-о! Вас ожидает настоящий макабр!

Я спрятал билеты в бумажник и, чуть подумав, извлек оттуда купюру покрупнее. Толстячок дернул носом.

— Завтра будет только завтра, — пояснил я. — А сегодня.

Вторая купюра! Толстячок со свистом втянул в себя воздух.

— Индивидуальная экскурсия. Сейчас! И чтобы гид знал родословную каждой косточки.

— О, мсье, о-о!

9

Хрустящая простыня под подбородком, непередаваемое ощущение чистого тела, легкий, насыщенный озоном воздух, негромкое пение птиц….

А если глаза открыть?

Антек, бывший гимназист, так и сделал. Полежал секунду-другую, затем рывком сел, окидывая взглядом комнату. Помещение, как объяснила Мара, именуется «бокс», не в смысле мордобоя, а просто «ящик», если с английского перевести. Он в спальне, маленькой, как раз на одну койку, за двумя дверями — службы, в том числе восхитительный душ с особым краном для морской соленой воды (здорово!), еще одна дверь входная, за которой коридор. Свет идет от плафона на потолке, причем не желтый электрический, а почти что настоящий, словно под стеклом спрятан маленький кусочек Солнца. Стены гладкие и чуть теплые, цвета темной слоновой кости. Маленький откидной столик, два стула, упругий ковер на полу, врезанный в стену шкаф. Прямо на стене — телефонный аппарат, трубка почему-то без шнура, но работает. А птицы — это радио. Мара вчера предупредила, если запоют, то с добрым утром.

С добрым утром, доброволец!

Антек встал, пригладил волосы, задев пластырь, закрывавший рану. Девушка объяснила, что это только на ночь, с утра его станут лечить всерьез. Заодно запретила делать гимнастику, даже самую простую. А вот обтереться жестким полотенцем советовала, в душе их целых два.

Куда он попал, Антек решил пока не задумываться. Раз окон нет, то это либо тюрьма строгого режима, либо бокс находится где-то под землей. Для тюрьмы слишком уютно, значит, он на станции подземного метро. Торпеда привезла их на платформу, почти такую же, как на газетных фотографиях, только поменьше.

На фотографиях? Антек провел ладонью по лбу. В метро он уже бывал, причем самом настоящем! Интересно, где? В Польше о таком пока еще только мечтают.

Голоса птиц умолкли, и бывший гимназист тряхнул головой. Не беда, еще вспомнит. Новый день начался, что дальше? Под душем он побывал совсем недавно, но почему бы не повторить? С морской водой!

* * *

— Готовить я не умею, — Мара виновато улыбнулась. — И свежих продуктов нет. Консервы…

Антек только рукой махнул. Гречневая каша с мясом, яблочный сок и еще горячий кусочек хлеба. Такие бы консервы — да в полк майора Добжаньского! А еще кофе, в углу у стены целый аппарат, только кнопку нажми.

Маленькая столовая всего на три столика находилась в том же коридоре, что и его бокс. Всего дверей с десяток, в торце же лифт. На нем Мара и приехала, когда Антек, следуя телефонному приглашению, вышел в коридор. В шкафу нашлась одежда, правда очень странная — то ли пижама, то ли гимнастический костюм, причем темно-синего цвета. А еще сандалии из неведомого, почти невесомого материала.

Девушка была тоже в синем и тоже в сандалиях, только ей еще полагался кожаный пояс, на котором подмигивал лампочками маленький, с мыльницу, прибор.

Странный швед на завтрак не пожаловал.

— Посуду моет автомат, я тебе потом покажу. Вообще здесь все просто, я освоилась за три дня. Кстати, можно включать музыку, но она тут какая-то, непривычная.

Антек невольно кивнул. Музыка — ладно, но почему на машине, которая кофе варит, надпись «Capulus apparatus», а на двери столовой табличка «Caupona»? Неужели латынь? Для Древнего Рима все выглядит слишком уж современным.

— Ничему не удивляйся, Антек-малыш, — очень серьезно проговорила девушка. — Вся эта техника — пустяки. Сейчас я заварю кафе, благо, требуется всего лишь нажать нужную кнопку, и поговорим всерьез.

Странное дело! Сколько Антек не приглядывался, толком рассмотреть свою новую знакомую он так и не смог. Когда молчит и улыбается, совсем девчонка, его даже младше. Без улыбки — ровня, а если заговорит, причем без шуток, то сразу же хочется перейти на «вы». А еще она — девушка-лучик, свет фонаря, появляющийся и исчезающий в темноте. Красивая? Тоже не поймешь, зато интересная — точно, с такими не скучают.

А глаза — зеленые, ведьмины.

* * *

— Не хочу тебя пугать, Антек-малыш, но разговорить такого, как ты, несложно — без всяких пыток и «уколов правды». Как именно, не спрашивай, плохо спать будешь. Но ты не враг, ты смелый и честный парень, профессор рассказал, как ты держался в камере. Поэтому расскажи мне все, что знаешь.

— Честно? Поезд попал под бомбы, вагон разнесло в щепки, и. Я там погиб, Мара, меня-прежнего уже нет. От памяти — какие-то обрывки. И. И я почему-то не жалею о парне, сгоревшем в разбомбленном вагоне. Пусть его судит Бог. Тебе он нужен? Мне — нет.

— Представляю, что о тебе подумала русская контрразведка! Профессор — почти как Рентген, видит людей насквозь, ты ему сразу понравился. И мне понравился, хоть ты, Антек, немного хитришь, кое-что в твоей памяти все-таки осталось.

— Я — террорист. Скорее всего, ехал с подложными документами в Варшаву. Хорошо стреляю, прошел специальную подготовку. И еще. Я не поляк, и воевал за поляков только потому, что Сталин — много хуже.

— Quid pro quo[25], Антек-малыш. Я разведчица, и моя миссия под угрозой. Ты наверняка заметил — здесь пусто. На объекте нас всего трое, остальные погибли. Тебе многому придется научиться, но сначала надо всерьез тебя подлечить, сегодня и начнем. Виллан мне нужен здоровый, сильный.

— И глупый, помню. Постараюсь, светлая госпожа.

— Антек, Антек. Как бы ты не прятался, что бы не скрывал, но я прекрасно вижу: тебе и двадцати-то нет. В этом возрасте очень хочется быть умным. А потом приходит настоящая мудрость, и ты начинаешь понимать, что ум — вроде хорошей винтовки. Вещь полезная, жизнь спасет и других выручит. Но много ли в винтовке счастья?

* * *

Бумага была странной, на обычную непохожей, и вечное перо больше напоминало карандаш, но Антек без особых сомнений проставил число и время (часы с календарем на стене), после чего перо вывело с красной строки: «К дежурству приступил в 09.50 по среднеевропейскому времени». По-польски, немецкая грамматика в памяти так и не всплыла. А вот прежние записи в тетради — определенно латынь, и на двери табличка «Media communicationis».[26]

На столе радиоприемник, немецкий Telefunken, тетрадь и маленький карманный атлас в твердой черной обложке. А еще стопка машинописных страниц, врученных ему Марой. Задание простое: прослушать новости, отметить самое существенное в журнале, а затем браться за машинопись. И так — до обеда, после которого должно начаться обещанное лечение.

Все это не слишком походило на серьезную работу. Ему даже подумалось, что Мара отправила его сюда просто, чтобы не мешал. Ну и пусть! После ада приятно немного побездельничать. Впрочем, если верить журналу, подобным здесь занимались и прежде — слушали новости и переводили на латынь.

Прежде чем включить радиоприемник, бывший гимназист еще раз оглядел комнату и понял, что главное-то сразу и не приметил. На стенах — панели, сейчас они плотно закрыты, но можно заметить отверстия, куда вставляют ключ. Знать, что там спрятано, Антеку Виллану еще не по чину. Ну и ладно!

Что слушаем? Варшаву? Нет, лучше Берлин!

Он повернул переключатель, ловя нужную волну, и тут слух зацепился за что-то знакомое. «Дунайские волны»! Пальцы на миг похолодели. Неужели Мара и в самом деле.

«Думаешь только об одном: успеют ли доиграть до конца».

Дунай голубой,

Ты течешь сквозь века,

Плывут над тобой

В вышине облака.

10

Анна Фогель брезгливо поморщилась.

— По-моему, это просто дурной вкус.

Я не спорил. В катакомбах (шесть миллионов мертвецов ждут вас!) бывать приходилось и раньше, поэтому горы желтых костей, вделанных в стены или сложенных рядом, воспринимались не слишком удачной декорацией. К тому же лампочки, указатели, чисто подметенный пол — все это явно выпадало из стиля.

— Мертвых надо оставлять в покое, — рассудил я, — иначе они не оставят в покое нас.

Мухоловка взглянула удивленно, но ничего не ответила.

В подземелье было прохладно, и я не пожалел, что захватил с собой пальто. При мне был и небольшой портфель, купленный накануне. С ним я наверняка походил на бухгалтера. Анна Фогель, напротив, надев серый брючный костюм по последней моде, повязала шею цветастым платком и сдвинула берет, тоже серый, на ухо. Ради кого, интересно, старалась? Ради мертвецов, чьи желтые черепа пялились на нас пустыми глазницами? Впрочем, под таким пиджаком удобно носить пистолет.

Шли мы в конце группы, подальше от говорливого экскурсовода. Карта с маршрутом лежала у меня в кармане, но и без этого заблудиться мудрено — указатели уверенно указывали путь. Обычная экскурсия, самая популярная у тех, кто тут еще не бывал.

— А где невидимка? — как бы между прочим поинтересовался я, когда мы завернули за очередной угол. Впереди, насколько я помнил, ничего интересного нет. Кости, кости, кости.

Анна Фогель остановилась, дернула плечами.

— Вам не идет наивность, мистер Корд! В экскурсионной группе организовать слежку можно без всяких хитростей. Но такое устройство действительно есть.

— «Капитан Астероид и серые тени», — кивнул я. — Там призраки на службе Темного Властелина похищают красотку Кэт. А вот насчет дурного вкуса, я с вами полностью согласен, и предлагаю заглянуть в настоящие катакомбы. Там нам уж точно никто не помешает.

Скромная железная дверь, врезанная в камень, была уже в двух шагах. Ее обычно запирают, причем на два замка. Пришлось раскошелиться, что вылилось в изрядную сумму. Надеюсь, Дядя Сэм простит. Ради него стараюсь!

Когда дверь с противным скрежетом отворилась, являя черную, беспросветную тьму, Мухоловка взглянула странно.

— Я предложила вам небо, мистер Корд, но вам больше по душе преисподняя.

Оставалось развести руками.

* * *

Нужный камень я приметил еще вчера. Интересен он тем, что в незапамятные годы кто-то по неизвестной надобности вколотил в него большой железный штырь.

— Нить Ариадны? — Мухоловка улыбнулась. — Да вы романтик, мсье Корд!

Клубок прочной бечевки лежал в портфеле поверх всего прочего.

— Уж какой есть, — вздохнул я, затягивая узел. — Кстати, это вам.

Фонарь, если верить продавцу, предназначался для спелеологов. Вот они точно романтики.

— Включайте!

Белый луч разрезал тьму, и я поспешил прикрыть дверь. Экскурсия уже далеко, нас определенно не хватились. Значит, можно доставать иную карту, на этот раз нарисованную мною лично.

— Мисс Фогель! В невидимок я не верю, однако наша работа действительно превращает людей в параноиков. Поэтому предлагаю поговорить там, где нет ничего, кроме камня. Мертвецов тут никогда не было, в этих галереях разрабатывали известняк. Чуть дальше есть подземный зал, в нем тихо, сыро и совершенно безопасно. Я указываю направление, вы светите под ноги. Имейте в виду, тут полно камней и всякого хлама. Карта у меня, бечевка станет дополнительной гарантией. Диспозиция понятна?

Она, кажется, хотела возразить, но я решительно кивнул.

— Вперед!

И глубоко вдохнул стылую подземную сырость.

* * *

Мы шли плечо к плечу, белый луч фонаря скользил по мокрым камням, где-то вдали слышался голос падающих капель. Клубок бечевки я держал в руке. Пальто я расстегнул еще в городе, теперь настала очередь пиджака. Одна пуговица, вторая, третья.

Анна Фогель молчала, думая о чем-то своем. То, что придется идти в катакомбы, она заранее не знала. Сюрприз так сюрприз! Встретились у метро, и там ее обрадовал.

Экскурсовод, которому хорошо заплачено, будет молчать.

— Скоро зал, — проговорил я, не жалея голос, чтобы распугать тишину. — Надеюсь, тут не слишком мрачно?

— На Серебристой дороге страшнее, — эхом отозвалась она. — А тут… Вы правы, мистер Корд, только камень и сырость.

Белый луч утонул во тьме, проход резко расширился, и я удовлетворенно кивнул. Пришли!

— Тут и поговорим, мисс Фогель.

Портфель — на землю, на осклизлый сырой камень.

— Дайте фонарь. Спасибо! А теперь я покажу вам нечто очень интересное. Взгляните сюда!

Луч ударил в стену. Мухоловка повернулась.

— Вот тот камешек, острый, похожий на звезду.

Ствол пистолета коснулся ее затылка. «Руби», испанский, девять патронов.

— Если дернетесь, это будет последним, что вы увидите в жизни. Проверять не надо, лучше поверьте на слово.

Она негромко рассмеялась.

— А вы действительно романтик!

Я отошел на шаг и выстрелил. Пуля скользнула по камню, высекая искры.

Глава 5. Мара

Потрошение. — Пушки Трафальгара. — Morir, perro! — Войнушка-военка. — Апаш. — «Я никому не верю». — Глупый американец в поезде. — «Песнь о Роланде». — Селест. — Инсула Солис.

1

— Пиджак! — велел я, когда подземное эхо стихло. — Сначала снимаете, затем кидаете подальше. Не пытайтесь выхватить пистолет, все равно выстрелю первым.

Ткань с негромким шумом упала на камни.

— Теперь отойдите на шаг и упритесь руками в стену.

Обыскивать женщин еще не приходилось, и я постарался представить, что передо мною манекен с витрины.

— Не останавливайтесь, мистер Корд, — посоветовала она, — мне уже нравится.

Проигнорировав, я положил фонарь на землю и вернулся к портфелю. Еще один моток бечевки, самой прочной, что нашлась в магазине.

— Повернитесь и протяните руки вперед.

Когда я убедился, что запястья прочно связаны, то взял фонарик и посветил вперед. Деревянный ящик оказался там же, где и был вчера, точно посреди зала. Оставалось взять Мухоловку за плечо и отконвоировать в нужном направлении. Ящик был стар и грязен, поэтому я без особых терзаний накрыл его своим пальто.

— Садитесь, мисс Фогель. У вас такое, насколько я помню, именуется потрошением. Приступим?

Она вновь рассмеялась.

— Вы дилетант, мистер Корд. Подсказать, как это делается?

Я вспомнил фотографии из ее досье. Обычно жертвы пропадали без следа, но один труп швейцарской полиции удалось найти. Судья в Монтане присудил бы ее к электрическому стулу, даже не заглядывая в кодекс.

— Кстати, мистер Корд, зачем вы солгали, что женаты? Настолько опасаетесь женщин? Клыки вампира на моей коже. Я помотал головой, отгоняя невольную оторопь.

— Мисс Фогель! Подобную тактику я знаю, но никогда не рекомендую агентам. Дилетант действительно может сорваться и пристрелить вас на месте вместо долгого вдумчивого допроса. Но я не дилетант. Пытать людей — занятие мерзкое и совершенно противоестественное, даже если от этого зависит твоя жизнь. Но иногда не бывает выбора.

Душная тропическая ночь, лесная поляна, догорающий костер. Взвод попал в окружение, и нам очень нужно, чтобы пленный партизан заговорил. Я не самый опытный и не самый безжалостный, зато хорошо знаю испанский. Школу заканчивал в Сан-Диего, куда отец перевез семью, надеясь найти приличную работу. Первыми испанскими словами, которые довелось выучить, были «Morir, perro!»[27]

— Вероятно, вам тоже это объясняли, Сестра-Смерть. Не претендую на ваши лавры, но поговорить со мной всерьез вам все-таки придется.

На этот раз она замолчала надолго. Я не торопил. Наконец, послышался равнодушный голос.

— Скажите, что именно вас интересует. Отвечу, как смогу.

— «Смогу» не годится, — вздохнул я, жалея, что вообще покинул Вашингтон. — Объект должен сообщить не то, что может, а то, что знает.

— Да, именно так мне и объясняли, — тихом эхом отозвалась она.

Я присел на камень и пододвинул портфель поближе.

2

Жужжание, наконец, прекратилось, и Антек облегченно вздохнул. Внутри странной белой капсулы было все-таки страшновато. Да еще эти провода с присосками-пиявками, которые именуются «датчиками». Его словно положили на противень и сунули в печь злой ведьмы из Пряничного домика. Когда жужжит, еще ничего, но если гудеть начинает.

Крышка беззвучно отъехала, и бывший гимназист не выдержал — улыбнулся. Не испекли!

— Вот и все, — над ним склонилось лицо профессора. — Как видите, больно не было.

Для того, чтобы попасть в капсулу, пришлось подниматься на лифте. Возле двери с вполне понятной надписью «Medical laboratorium», ему на миг стало страшно. В лаборатории не лечат, там лягушек потрошат.

Синяя пижама лежала на стуле. Антек поспешил одеться, радуясь, что Мары здесь нет. В подобном виде появляться перед ней не хотелось. Тем временем странный швед раскладывал на столе длинную белую ленту, покрытую извилистыми линиями. Что они означают, бывший гимназист даже не пытался понять.

Фамилию профессора он запомнил правильно, имен же оказалось целых два, что не редкость в Швеции. А вот профессором Оскар Стефан Сторсон не был. Как пояснил он сам, профессора преподают в университете, лекции студентам читают. А он исследования проводит, следовательно, просто доктор наук.

Хоть и не профессор, а все равно похож, почти как на иллюстрациях к Жюлю Верну. Вроде Паганеля, только успевшего в армии послужить и получить звание как минимум сержанта. А то и повоевать.

Открылась дверь, вошла Мара. Оскар Стефан Сторсон встал.

— Забирайте вашего подопечного, фройляйн, фройляйн Мара. Мне нужно подумать.

То, что девушку зовут иначе, Антек уже понял. «Фройляйн Мара» — чтобы он, случайный гость, лишнего не узнал.

— Герр Сторсон, — решился он. — А что со мной? Я. Я себя неплохо чувствую.

Швед покачал головой.

— Напрасно бодритесь, герр Антек. Синяки и царапины можно не считать, но у вас тяжелейшая черепно-мозговая травма. Сколько раз за последние дни сознание теряли? Про утраченную память даже говорить не буду. То, что вы при этом умудряетесь бегать, прыгать, стрелять и обаять девушек, является совершенно необъяснимым научным парадоксом.

Бывший гимназист почему-то смутился, особенно когда почувствовал пальцы Мары на своем плече.

— Может понадобиться операция, но я не хирург, — герр Сторсон встал, переворошил лежавшие на столе бумаги. — Если бы не катастрофа, я бы вас немедленно эвакуировал.

Отвернулся, сжал пальцы в кулак.

— Некуда.

* * *

Перед глазами — белый потолок, негромко поют птицы, легкий запах озона. Он вдруг понял, на что похож его бокс. Больничная палата.

— Не вставай пока, — сидевшая рядом Мара погладила его по руке. — Нам всем за последние дни крепко досталось. Шеф решил лично наблюдать за ходом эксперимента, взял с собой троих. Уцелел, как видишь, только он и то случайно. Остальные просто ушли в землю. Без следа.

Антек кивнул, вспомнив поляну, куда они вернулись с поручником Сверчевским. Ни капрала, ни лошадей. Просто ушли в землю… Но почему — эксперимент? «Шеф» Сторсон заранее знал о землетрясении и решил исследовать его прямо в эпицентре? Смелый он человек, этот швед!

— Тебе в школе рассказывали об адмирале Нельсоне?

Антек не хотел, а рассмеялся, настолько нелепым показался ему вопрос.

— Конечно! Победил французов и испанцев при Трафальгаре. Там и погиб.

Девушка кивнула.

— Да, там и погиб. Но не все знают, что Нельсон был тяжело болен. Его много раз ранили, он остался без глаза и руки. После его смерти сделали вскрытие и узнали, что в самом скором времени он должен был ослепнуть и впасть в паралич. Представляешь, как это? Полная тьма — и неподвижность.

Антек зябко повел плечами.

— И представлять не хочу! Но. Нельсон до такого не дожил, он погиб в бою!

— Погиб победителем, — Мара взглянула строго. — Обманул судьбу — и напоследок над ней посмеялся. А если бы Трафальгар не случился?

Он задумался ненадолго, всего на миг.

— Ты хочешь сказать. От смерти все равно не уйти, главное — не пропустить свой Трафальгар!

Девушка кивнула.

— Именно так. Ты мне сразу понравился, парень. Если отдохнул, собирайся. Кое-что тебе покажу.

* * *

Экран был полон звезд. Непривычно огромные, яркие, острые, они заполнили темную небесную пропасть. На короткий миг возник белый силуэт кометы, затем одна из звезд, желтая, словно спелый апельсин, начала расти, закрывая весь экран. Промелькнули планеты — серая, белая, голубая. И все исчезло, сменившись резким контуром небесного корабля. Ровная площадка с возвышением на самом краю, ажурные гроздья антенн. Еще один корабль, очень похожий, но поменьше, рядом, словно на привязи.

А потом все исчезло, и на экране появилась неведомая планета. Темно-синее небо, ничуть не похожее на земное, прозрачные перистые облака — и огромный город в легкой туманной дымке. Остроклювый самолет со скошенными острыми крыльями бесшумно рассек экран, уходя в зенит.

— Пока хватит, — Мара нажала кнопку на пульте. — Ты уже, наверно, понял, Антек, что это не фильм про Капитана Астероида, снятый студией «Уорнер Бразерс».

Он только и мог, что кивнуть. Такое на Земле не снимешь.

На этот раз пришлось не подниматься, а спускаться вниз на два этажа. Пустой коридор, запертые двери. Одну из них Мара и открыла, но не ключом, а цветной карточкой, которую требовалось приложить к замку. Внутри оказался маленький кинозал на дюжину кресел, экран, пульт управления — и звезды в темной бездне.

Антек покачал головой, словно отгоняя видение.

— Вначале я подумал, что все это создал какой-то безумный ученый, чудак-миллионер. Подземный Франсевилль доктора Саразена[28]. Почему бы и нет, это, по крайней мере, в пределах логики.

— Земной логики, Антек.

Она присела рядом, поймала взглядом взгляд.

— Я тоже в первые дни вспоминала «Пятьсот миллионов бегумы», только не Франсевилль, а Штальштадт. Не кажись наивным, малыш! Ты почувствовал, что такое акустический удар, и мой костюм-невидимку тоже наверняка заметил.

Бывший гимназист улыбнулся.

— Когда я тебя впервые увидел, ты была лучом света. Белым, но, очень теплым.

— Перестань! Хотя. Таких комплиментов мне еще не говорили. Так вот, это не главное. И даже то, чем занимается шеф — тоже. Главное ты только что увидел.

— Космос, звезды, космические корабли, иная планета, — медленно проговорил он. — Видел, но. Кажется, еще не поверил.

— И я поверила не сразу, — вздохнула она. — Как-то все, несравнимо. Прежде казалось, что я помогаю вершить историю. Представляешь, малыш? На фронте готовится наступление, миллионы солдат, тысячи орудий, новые секретные газы, аэропланы. А я все могу остановить! Ради такого не жаль и у стенки встать. Шесть пуль, какая мелочь, Антек! А потом я увидела звезды.

— Ты. Ты летала? — не поверил он. — Там, в космосе?

— Всего один раз, — девушка встала, хлопнула его по плечу. — Кажется, я тебя успешно завербовала, страшный террорист Антек?

Бывший гимназист не знал, что ответить, мысли путались. Он был титулярный советник, она.

— Вы меня отсюда не отпустите, — понял он, но почему-то не испугался.

Пушки Трафальгара гремели у горизонта.

3

Газету я купил в киоске возле метро, даже не взглянув, просто ткнул пальцем. Как выяснилось, «Матэн», вчерашняя. С первой страницы мне радостно улыбался французский премьер Эдуар Деладье. Я расстелил газету поверх мокрых камней и принялся разгружать портфель, время от времени оглядываясь назад. Анна связана, слух у меня чуткий, но с Мухоловкой лучше не шутить.

Ее досье попало к нам вместе с архивом бывшего министра Дивича. Купить документы предложил Николя Легран и даже вызвался ради этого съездить в Европу. Растранжиривание казенных средств я пресек и поручил это дело одному парню из посольства. В смутные дни, когда Вермахт уже стоял на границе, покупку и вывоз архива удалось осуществить без особых проблем.

Документы мы с моим другом изучили вместе, но вот выводы сделали разные. Легран посчитал, что судьба Мухоловки — классический пример «выгорания» агента. Подобной работы рано или поздно не выдерживает никто, Анна Фогель сломалась на Уолтере Квентине Перри. Министр Дивич просто не уследил и вовремя не перевел сотрудника на службу куда-нибудь в архив.

Мои выводы были совсем иные. Анна не ломалась, она все решила заранее и тщательно подготовила свой выход из игры. С Перри она не ошиблась, парень сработал очень толково. Жаль, я не мог зачислить его в «водопроводчики». После тесного знакомства с Фогель человек становится подозрительным по определению.

— Ты не прав, Норби, змеи тоже бывают полезны, — сказал мне Легран, когда решался вопрос о ее возвращении в Европу. — Пусть уползает! Одним ночным кошмаром меньше.

Разложив все нужное в должном порядке, я вернулся к Фогель и присел рядом. Мухоловка глядела куда-то в сторону, в самое средоточие тьмы. Я положил пальцы на ее шею, почувствовав, как дрогнула кожа. Руки ее были связаны, поэтому я без особых сантиментов разрезал блузку ножом, после чего сложил куски ткани неподалеку и поднес зажигалку.

В свете маленького костерка лицо Анны казалось мертвым. Даже глаза стали каменными, нелюдскими. Мухоловка, кажется, поняла, что я не шучу.

Подземелье вновь превратилось в ночной тропический лес. Партизан-сандинист тоже показался мне каменным, пока я нагревал нож в огне.

— Я знаю, как вы пытали своих жертв, мисс Фогель. Меня такому не учили, и слава Богу. Но. Наука Соединенных Штатов — самая передовая в мире. Взгляните!

Я вернулся к газете, взял небольшую стальную коробочку, взвесил на ладони.

— Шприц, мисс Фогель. Самый обычный, купил вчера в аптеке. А вот эти ампулы привез из Штатов. На упаковке написано «Глюкоза», но там кое-что иное.

Следующим на очереди были фотографии, поменьше одна, побольше другая.

— Смотрите! Это Джон Талава, грабитель и убийца. На его счету восемь убийств, в том числе один коп. Такие вещи у нас не прощают, смертный приговор привели в исполнение полгода назад. Не требуется Ломброзо, чтобы понять — крутой был парень. На допросах молчал, никого не выдал.

Фотография упала в костер.

— На нем-то мы и провели опыт. «Сывороткой правды» профессионала не удивишь, но химики из концерна Дюпона на этот раз очень постарались.

Мухоловка еле слышно фыркнула. Я ее понял.

— Да, есть методики блокирования сознания, я с ними знаком. Но препарат Дюпона ломает их без особого труда. Сначала подопытный молчит, как вы сейчас, потом все же идет на контакт. Агрессия, угрозы, проклятия — это вроде закуски. А затем он начинает рассказывать все, он просто не в силах больше молчать. Ему кажется, что слова — последнее оружие, и он тратит их, как ганфайтер при встрече с индейцами.

Я открыл один из пузырьков. Запахло спиртом, и Мухоловка впервые вздрогнула. Камень наконец-то треснул. Я смочил ватку и резко провел по ее шее. Анна повернулась, на меня взглянули живые страшные глаза.

— Вы сильно рискуете, герр Корд. Ведь я могу и выжить!

По-немецки, с характерным южным акцентом. Мой Deutsch далек от совершенства, но чтобы ответить, слов хватит.

— Джон Талава выжил. Он говорил сутки подряд, пока не потерял сознание. Точнее не так, несколько последних часов его речь уже и отдаленно не напоминала людскую. За столом, прикованный наручниками, сидел бешеный павиан. Врач бывал в Африке, это его сравнение. Перед тем, как сесть на электрический стул, он выглядел так…

Второе фото. Я поднес снимок к ее глазам и подержал не меньше минуты, прежде чем и его отправить в огонь.

Я заметил, как дрогнули ее плечи, руки, запястье. Освободиться Фогель не могла, но я, кажется, понял, что она задумала. Протянул руку к ее лицу, крепко сжал подбородок.

— Не вздумай! Шприцов у меня всего два, ты надеешься, что первая иголка, сломается, за ней другая. Колоть надо в вену, причем очень точно. Значит, следует пнуть меня ногой, попытаться ударить в пах, хороший укус тоже сойдет.

Я вздернул ее за плечи, поглядел в лицо. Мои губы оказались как раз на уровне ее серых глаз.

— Ты Смерть, Анна Фогель. Победить тебя невозможно, а вот обмануть — вполне.

Хотел толкнуть на камни, но в последний миг что-то внутри щелкнуло, и я просто вернул ее на место.

— Хлороформ! — я поднял повыше очередной флакон. — А вот самый обычный носовой платок. Усыплю тебя ненадолго, всего на полчаса, и спокойно сделаю укол. Потом ты проснешься, я тебя выслушаю, а когда в тебе уже не останется ничего человеческого, оттащу в угол. Там есть колодец, внизу — подземная река. А затем возьму клубок — и вернусь под майское солнышко.

«Поете вы, ребята, про «Самый лучший Май», но родина той Розы — Техас, любимый край».

Она попыталась улыбнуться.

— Не угадал, янки. Мой самый страшный кошмар — могила, куда меня закапывают живой. Крышка гроба, фонарик и кулек с конфетами. Ты будешь разочарован, я не предавала Соединенные Штаты Америки. Впрочем, нечто подобное мне говорили при потрошении много раз, прежде чем я вонзала в человека первую иглу. «Ибо каким судом судите, таким будете судимы».[29]

— «И какою мерою мерите, такою и вам будут мерить», — подхватил я. — Кажется, мы поняли друг друга, фройляйн Мухоловка. Впрочем…

Я вновь подошел ближе и наклонился, чтобы поймать ее взгляд.

— Есть вариант. Вдруг он тебе понравится? Кстати, я — не янки, Монтана была за дикси.

«Разбиты мои ноги, так хочется в Техас, но Дяде Джо нужны мы, он ожидает нас». Предки пристрелили бы меня без всякого суда, если бы увидели сейчас. Как бешеную собаку.

Morir, perro!

* * *

— Я не буду ставить на тебе опыты и забуду, что ты существуешь, взамен на рассказ о том, как ты, Мухоловка, убила Викторию Фостер. Кто помогал, кто заказывал и платил. Ее не вернешь, а мне очень нужно знать правду. Не хочется рисковать, ты можешь слишком рано спятить и превратиться в хихикающий овощ. Итак, сделка: твой рассказ — в обмен на то, что я выкину шприц прямо сейчас. Идет?

— Нет, герр Корд, не получится. Я не убивала мисс Викторию. Если бы ты дал мне еще несколько дней, я бы все узнала… Отпустить ты меня все равно не отпустишь, а ради легкой смерти брать чужой грех на душу не стану.

— Это, как видишь, хлороформ. Может, все-таки передумаешь?

— Не передумаю, дикси.

4

Послышался негромкий гудок, вслед за ним что-то щелкнуло и зажужжало. Антек, оторвавшись от причудливых готических букв, отодвинул машинописную страницу в сторону. Одиннадцать утра по среднеевропейскому, очередная уборка.

Перерыв!

Механический «жук», выползший из отверстия в стене, деловито сновал по комнате, распространяя вокруг себя острый запах озона. Подполз к самым ногам, замер в нерешительности, сдал назад и принялся искать обходной путь.

Лучше не мешать! Бывший гимназист прошел вдоль стены к выходной двери. Создатели объекта «Плутон-1» прямо-таки помешаны на чистоте. Самодвижущиеся «жуки»-уборщики, сложная система вентиляции — и обязательный душ дважды в день для личного состава. И еще специальный тамбур при входе на подземную станцию, откуда стартует торпеда, она же аппарат «UGB-3». А там, если верить бумагам, контроль биологических веществ и, в случае необходимости, обеззараживание. Как именно, не объяснялось, и Антек не без содрогания представил себе падающий прямо с потолка тараканий дуст.

Все эти подробности, наряду с многими иными, и были изложены в описании подземного объекта, переведенном кем-то на немецкий язык. Схемы и рисунки копировались от руки, но очень красиво и четко. Пришлось вчитываться в «готику», вспоминая немецкий письменный и ломая глаза. Постепенно втянулся, и дела пошли на лад. «Жук» заставил прерваться на предпоследней странице.

А вот три первые отсутствовали — вся вводная часть. Там явно имеется нечто, для Антека Виллана не предназначенное.

За первой частью машинописи следовала вторая. Бывший гимназист уже туда заглянул — описание аппарата «UGB-3». Тоже перевод и тоже с приклеенными к страницам схемами и картинками. Интересно, для кого переводили? Наверняка для тех, что погибли, когда отправились на поверхность вместе с профессором (который не профессор) и, для Мары? Девушка была необычной, ни на кого не похожей, но никак не марсианкой. А вот Оскар Стефан Сторсон — поди пойми! Ученые — они по определению странные, да и шведов встречать пока не приходилось. Ни щупалец, ни стебельковых глаз, ни защитного панциря. Но все-таки есть в нем что-то этакое.

Жужжание за дверью стихло. Антек осторожно заглянул внутрь, чтобы увидеть «жука», исчезающего за стенной дверцей. Щелк! Исчезла и она, стена вновь стала ровной и гладкой. Бывший гимназист невольно потер лоб. Техника, однако!

Теперь можно возвращаться к столу и дочитывать оставшиеся страницы, после чего следует обязательно сделать запись в рабочем журнале. Бюрократия в подземелье почиталась ничуть не меньше, чем гигиена.

* * *

— Подсчитали количество жертв, — сообщил «шеф» за обедом, когда настал черед пить кофе. — Если не желаете портить аппетит, я просто дам потом почитать распечатку.

Антек отметил про себя очередное новое слово. «Ausdrucken» — вроде бы по-немецки и смысл понятен, но почему не «машинопись»? Или «Werkzeugmaschine» для шведа слишком громоздко, все-таки язык не родной?

— Смерть одного человека — трагедия, миллиона — статистка, — негромко проговорила Мара. — Автора этого афоризма я бы пристрелила на месте, но ничего не поделаешь, так оно и есть.

Оскар Стефан Сторсон горько вздохнул.

— А еще говорят: малая кровь остановит большую. Подземный удар затронул прежде всего шоссе Брест-Варшава и окрестные города. Там у русских склады, штабы и резервы. Точно можно говорить о двухстах тысячах погибших, нонкомбатантов из них меньше половины. Такого результата можно добиться ударом нескольких сот тяжелых бомбардировщиков, но и в этом случае разрушения не будут сплошные.

Антек вспомнил лунные кратеры — и серую пыль над местом, где совсем недавно шли русские колонны. Второе Чудо на Висле, которое обещал своим уланам бравый майор Добжаньский.

И вправду, расстрелять бы тех, кто считает жертвы миллионами!

— Да, значительно кровавее того, что случилось в 1920-м. Однако теперь удар был концентрированным — и не стоил Войску Польскому серьезных потерь. Линия фронта пострадала мало. Правда, нонкомбатанты. Но если бы Британия прислала бомбардировщики, результат получился бы куда страшнее.

На миг бывший гимназист прикрыл глаза, чтобы увидеть Последнее поле. Безмолвные колонны уходили в стылый туман. И несть им числа.

— Польское контрнаступление, судя по всему, остановлено, — добавила Мара. — Поляки не смогли вернуть ни Брест, ни Львов. И у них, и у русских не осталось резервов. Сталин может мобилизовать миллионы, но винтовок и пулеметов на всех не хватит. И еще. В Монголии, у Номонгана, японцы перешли границу. Это второй фронт!

— Цугцванг, причем взаимный, — подытожил «шеф». — Им придется пойти на мир. Если это не результат, то что такое результат?

Ему никто не ответил. Вроде бы и не поспоришь. Антек и не пытался. То, что «Плутон-1» не сейсмологическая станция, он догадался быстро. Марсиане пришли на помощь Речи Посполитой. Малая кровь остановит большую.

Нет!

Из черных глубин памяти всплыли когда-то слышанные слова. Язык чужой, но вполне понятный. А если по-польски.

Малую кровь можно унять тряпицей, большую — временем, великую же кровь не унять ничем, течь ей, пока вся не вытечет.

* * *

Кофе допит, за новой чашкой идти лень. Швед, распрощавшись до вечера, убежал по своим таинственным делам, Мара. И ее нет. Пустая столовая, белый искусственный свет, негромкое гудение неведомых механизмов. Чудесная техника, чудесная мощь. И — статистика. Комбатанты, нонкомбатанты.

Уланы, уланы, балованные дети. С саблями на танки — глупость. А подземный удар из-за неприступных стен объекта «Плутон-1»? Очень правильное название, в самую точку.

А зачем он, Антек-террорист, ехал с чужими документами в Варшаву?

Вновь вспомнились лихие уланы. Хорошо пели хлопцы! Только на войне песни всякие бывают. Когда-то он слыхал, и не с патефонной пластинки, не из радиоприемника.

На войне прекрасно, кто Бога упросит,

Воины стреляют, воины стреляют,

Пан Бог пули носит.

Марширует вера, пот кровавый льется,

Раз-два — шагай, братцы, раз-два — шагай братцы,

Так вот Польша бьется.

Войнушка-военка, что в тебе за сила?

Тот, кого полюбишь, тот, кого полюбишь, —

В хладной спит могиле.[30]

Войнушка-военка, что ж за госпожа ты? И он тоже хорош, контуженный, почти без памяти, пошел людей убивать. Да, русские — враги!

Но и поляки — враги!

Белый искусственный свет давил на глаза. Антек закрыл лицо ладонями и замер, слыша лишь собственное дыхание. Зачем его откопали? Зачем?

— Встань! — велела Мара.

Как дверь открыла, как подошла, даже не услышал. Но встал и даже пальцы от лица сумел оторвать.

— Накрыло? — девушка смотрела прямо в глаза. — Понял, куда угодил?

Удар пришелся по лицу, открытой ладонью, со всего размаху.

— Плакать будешь потом, Антек-малыш. Ночью, под простыней, я тебе платок подарю, чтобы нос вытирать. А сейчас пошли в тир, покажешь, чему тебя учили.

Он понял, хотя и не сразу. Тир — там стреляют. Сам виноват, расхвастался.

Отсюда его не отпустят.

— Пошли!

5

Когда она заснула, я первым делом бросил платок с хлороформом в погасший костерок. Затем извлек из портфеля маленькую бутылочку минеральной воды, купленной в аптеке, открыл и сполоснул руки. Фогель лежала тихо, но губы то и дело беззвучно шевелились.

Одежда! Я нашел ее пиджак и первым делом изъял из внутреннего кармашка маленький, как раз в ее ладонь, пистолет. Кажется, «австриец», дамский, под три патрона. Под обшлагом рукава нащупал что-то твердое и, кажется, с острыми краями. Трогать не стал, пусть ее!

Пиджак отряхнул и, забрав свое пальто, уложил на него Мухоловку. Разрезал бечевку на запястьях, сжег в костре. Что еще? Фотографии мне отпечатали в здешней библиотеке, они из какого-то театрального журнала. Страшный Джон Талава на самом деле — характерный актер, подвизавшийся на подмостках в Марселе.

Шприцы и глюкозу (настоящую!) было жаль, не люблю выбрасывать полезные вещи. Но делать нечего, пришлось отправить их вместе со всем лишним в обещанный «колодец». Ни к какой подземной реке он не вел, обычная яма метра в полтора.

Пора!

Я оставил у ее ног фонарь, клубок — нить Ариадны — и недопитую бутылку с водой. Нам лучше не встречаться на этой земле, мисс Анна Фогель!

Она в своем деле профессионал, я — нет. А всякую «сыворотку правды» можно если не победить, то обмануть. Ничего-то я толком и не узнал! Мухоловка не предавала Соединенные Штаты, но умудрялась работать на три разведки, включая свой опереточный Национальный Комитет и Бюро Кинтанильи. Мне такую не сломать, да это и не требуется, просто стану держаться подальше.

А если Сестра-Смерть не поймет намека, я сообщу Консулу, кто убил его брата.

Амен!

* * *

— Я — апаш! — с вызовом в голосе сообщил молодой человек, расставляя ноги пошире. Кепка, яркий шейный платок, матросский тельник — и невообразимо старый пиджак весь в заплатах. Правда, обязательный нож-«зарин» на поясе отсутствовал. Не было и пояса, штаны, порванные на одном колене, поддерживала завязанная узлом бечевка.

Ботинки у парня разные, тот, что на левой ноге — слегка поновее.

Братцы-попугайчики неподалеку, переглядываются тревожно. Я уже узнал — они действительно братья, причем тот, что в разных ботинках — старший.

Апаш, однако!

— Молодежь, брысь! — распорядился я, послушал нестройный топоток убегающих, после чего занялся старшим. Пора и ему поклевать.

— Это тебе за разговор, апаш!

На банкноту он взглянул кисло.

— С апашами рассчитываются только серебром, мсье американец. С вас мы берем двойные доллары, которые с орлом.

Хотелось щелкнуть нахала по лбу, но я все-таки сдержался.

— Брали лет двадцать назад, причем в танцевальных залах. Твои апаши за эти двойные доллары ублажали пожилых дамочек, не щадя последних сил. А настоящим апашем стать не так просто. Назови свою банду, район, главаря, а потом объясни мне, где потерял свой «зарин».

Парень скис. Я прикинул, сколько ему лет. Шестнадцать, едва ли больше.

— Вторая попытка, юноша.

На этот раз банкнота исчезла с моей ладони, словно от порыва ветра.

— Мне сказали, что вам нужен сыщик, мсье.

— Корд. Джонас Корд, — улыбнулся я. — А ты действительно сыщик?

* * *

От портье в «Одинокой Звезде» я узнал, что дела сержанта Ковальски плохи. Не помогло заступничество из посольства, прокуратура уперлась и стояла насмерть. Тело Люсин так и не нашли, но на простынях кровь, на ноже тоже, а в углу комнаты обнаружились два отрезанных женских пальца с маникюром. Именно такой, если верить свидетелям из «Старого Жозефа», певица сделал себе накануне.

Беднягу Ковальски газеты уже прозвали «Янки-расчленителем». То-то обижается этот закоренелый дикси!

«Одинокую Звезду», к удивлению портье (да и моему тоже) оставили в покое. Сегодня утром в отель прибыла еще одна группа добровольцев.

* * *

— Монмартр — райончик неспокойный, мсье Корд. Кошельки режут, сумочки, чердаки потрошат, квартирами, ясное дело, не брезгуют. Но обращаться к фликам — не по понятиям, правильные люди сами между собой разбираются. Мой отец с этого всю жизнь кормился, да только два года назад на чей-то нож налетел.

Паренек носил вполне библейское имя — Давид. Мы с ним, царь да пророк, вполне себе пара.

— Я, мсье Корд, все тут знаю. И люди со мной говорить не боятся, потому как фликам никого не сдаю. Моя работа — заказчику все сообщить, что дальше — его забота.

Я думал недолго. Почему бы и нет? Ничем не рискую, а страшный апаш сможет купить себе новые ботинки.

— Пошли в какое-нибудь кафе, Давид. Есть длинный и серьезный разговор.

Фотографию сержанта Ковальски я вырезал из газеты, а снимок певицы Лулу купил в «Старом Жозефе». Люсин кружилась с кем-то в вальсе и весело улыбалась.

То, что в этом деле ни полиции, ни прокуратуре доверять нельзя, я понял сразу, в первый же день.

* * *

Бар в «Одинокой Звезде» был почти пуст. Я велел скучающему бармену налить все той же граппы и присел за столик, за которым впервые увидел незадачливого сержанта. Может, апаш Давид и справится, мне же предстоит разбираться с куда более опасными «апашами».

Впервые неприметную организацию, скромно именуемую Структурой, окрестили так в ведомстве покойного Гейдриха. Имя с намеком, «апашей» явно хотели стравить с «ковбоями». Кое-что удалось, однажды сладкая парочка с автоматами наперевес пошла на штурм мансарды, где проживала Анна Фогель.

Мухоловка, Мухоловка, куда же без тебя?

Их вскоре помирили, и от этого я и постарался оттолкнуться. Парни из конторы Гувера рассказывали, как происходят гангстерские войны. Вначале — стрельба из «томсонов», трупы на пустыре, дохлая рыба в почтовом ящике. А потом, когда кровушки пролито изрядно, является миротворец, весь в белом и чуть ли не с нимбом над головой. Как правило, он и есть зачинщик, организатор всего. Цель достигнута, пора делить барыши.

«Апашей» и «ковбоев» пытался мирить посол Буллит, но без особого результата. А вот миротворец № 2 справился с делом за пару дней. Мухоловка и та, которая приходила по ее душу, чуть ли не облобызались. И воцарился мир — до поры, до времени. «Апаши» делали вид, что их интересуют только экономика и финансы, «ковбои» же пытались всем доказать, что их вообще не существует. Первой тревогу забила (опять!) Анна Фогель, потом я отправил Николя Леграна в Париж, труп моего друга выловили из Сены, неизвестные убили Викторию Фостер и сожгли ее дом.

К миротворцу № 2 соваться слишком опасно. Не в Сену кинут, так закопают. Значит, атакуем на флангах.

— Ланс-капрал, приказ ясен?

— Сэр! Так точно, сэр!

Я допил граппу и велел портье заказать билет первого класса до Ниццы. Не скучай без меня, Анна Фогель. И ты, Люсин, где бы ты сейчас не пребывала, не скучай.

Солдат вернуть мечтает любовь минувших дней.

Ждет Роза из Техаса, что он вернется к ней.

Той Желтой нежной Розы солдату не забыть,

Вернется он к любимой, чтоб вместе с нею быть.

6

Не рисунок — распечатка. Перевода нет, подписи на неведомом языке, и на латынь похож, и на французский. Но смысл понятен сразу: человечек в трусах и майке бодро поднимает руки вверх, приседает, наклоняется, касаясь пальцами пола. Комплекс оздоровительной гимнастики, простейший, почти не требующий сил. Инструкция от таинственного шведа.

Изучать распечатку довелось сидя в маленьком спортивном зале на скамейке в углу. Привела его сюда Мара, определила к месту, велев инструкцию изучать, ей же никак не мешать. Как объяснила девушка, у нее — свой оздоровительный комплекс, и не простой, а особый, восстановительный.

Мара на брусьях, на кольцах, на шведской стенке. На покрытом упругими матами полу. Почти без отдыха, без перерывов. Встанет, руками помашет — и снова.

Антек помнил, у кого бывают зеленые глаза. Только ведьмы нечасто ходят в спортзал. А если комплекс восстановительный, то. Что с Марой случилось?

Смотреть на нее было. Странно, если не лукавить. Вроде бы и приятно, но что-то чувствовалось неправильное, даже стыдное. Словно Мара выставляла напоказ. Нет, не молодое гибкое тело, не саму себя, способную бегать, прыгать, почти что летать, а какую-то страшную тайну, которой нельзя делиться с людьми.

С живыми людьми.

Бывший гимназист помотал головой, отгоняя нелепые мысли. Чего тут стыдиться-то? Чушь, чушь, чушь! Просто засмотрелся на девушку, пусть и не красивую, таких в кино не снимают, но симпатичную, яркую, умную. И непонятную.

Не с Марса, точно. Но и не из привычного мира.

* * *

А еще его поразил тир. Каким ему быть на подземном объекте? Маленьким, понятно, едва ли больше спортивного зала. В таком только из мелкашек стрелять и, может, из пистолета. Не угадал! Тир оказался даже меньше спортзала, зато с готовой «боевой частью»: окопы для стрельбы лежа и стоя, полевые укрытия и даже бугорки, поросшие травой. Все, понятно, не настоящее, но очень похожее. А на месте мишеней, всего в метрах десяти — стена, не каменная и не бетонная. Больше всего это напоминало застывшую манную кашу, кое-как обрезанную ложкой. Бывший гимназист, понятно, удивился. Куда стрелять-то? И как? Мара лишь посмеялась и открыла боковую дверь. А там — оружие, самое разное, стеллаж за стеллажом.

Руки сами потянулись к немецкому «маузеру». Знаком! Auf die Position! Ziel! Feuer!

Оружие пришлось вначале разобрать, потом собрать, зарядить, затем все то же в обратной последовательности. Мара наблюдала внимательно, но замечаний не делала, молчала.

И, наконец, стрельба. Сперва самое простое: три цели в позиции лежа. Но какие цели, до «манной каши» бутылкой докинуть можно! Но девушка негромко скомандовала: «Loslegen!»[31] — и тир исчез. Вместо него — поле до самого горизонта, синее небо — и мишени среди высокой травы.

Feuer!

Винтовка стреляла по-настоящему, отдача била в плечо, мишени падали. Сначала стрелял лежа, потом с колена, затем мишени стали двигаться. Перезарядить, вытереть пот со лба, нащупать взглядом следующую цель…

Feuer! Feuer!

А потом тир вернулся, а на «манной каше» засветилось табло с результатами. Гордиться особо нечем, но — отстрелял, пересдавать не придется.

После чистки оружия (Мара дышала над самым плечом), девушка отправила его в душ, пообещав, что в следующий раз вместо мишеней будут солдаты. Форма и знаки различия — по его желанию. Хоть зулусы в набедренных повязках.

Потом сказка, пусть и страшноватая, кончилась, и они пошли в спортзал. Антеку Виллану почему-то подумалось, что светлая госпожа желает показать ему, сирому и недостойному, что может и умеет она сама.

А ведь может. И умеет!

* * *

— Скучал? — Мара подбежала к нему, по пути играючи сделав два кувырка. — Теперь я в душ, а ты — в столовую, свари два кофе. Мне — мокачино. Сам не заблудишься?

Исчезла.

Бывший гимназист спрятал сложенную распечатку в нагрудный карман синей пижамы и отправился исполнять. Не заблудится, недаром материалы по объекту «Плутон-1» изучал!

И вот теперь они пили кофе. От девушки пахло свежестью и травами. Костюм-пижаму она успела сменить.

— Ты это нарочно, — констатировал он, допив свой эспрессо до половины. — Скучно без зрителей?

Зеленые глаза взглянули серьезно.

— А ты как думал, Антек-малыш? Два года назад я и ходила с трудом. Заучивала страшные слова: ревмокардит, остеохондроз. И тратила последние деньги на санатории, только не очень помогало.

Он не поверил и. Поверил! Здесь, под землей, все было тайной — и техника, и люди. Но техника — всего лишь металл.

— А ты неплохо стреляешь, парень. С этого дня — работа в тире, не меньше двух часов. Но. Не это главное.

Отставила чашку подальше, накрыла его ладонь своей.

— А давай-ка подумаем вместе, Антек-малыш!

* * *

— Я никому не верю, парень, работа такая. И тебе не верю, уж извини. Представим — только представим! — что ты сказал правду. Давай сделаем следующий шаг. Ты не за поляков и не за русских. Ты — террорист, ты ехал в Варшаву. Зачем?

— А зачем нужен террорист в Варшаве, Мара? Это называется. «Центральный акт»! Кто-то из руководителей государства, армии — или иностранный гость не ниже министра. И еще. Меня тренировали в Рейхе, и был я там, кажется, не один раз.

— В Рейхе, значит? А как ты относишься к Гитлеру? Говори первое, что в голову приходит!

— Ему удалось очень многое. Всего за несколько лет Германия стала самой влиятельной страной в Европе, такое не под силу ни Сталину, ни бывшему Дуче, ни Рузвельту. Однако. Рейх только для немцев — как и Польша для одних поляков. Будет большая война, и Гитлера уничтожат. Но пока он может быть союзником. Против России, против Польши.

— Хватит, Антек-малыш. Вот ты сам все и рассказал.

* * *

Он лежал на кровати, глядя в пустой потолок, и думал обо всем сразу. Это оказалось неожиданно легко. Мир вырос, стены словно расступились, исчезли пол и потолок, уступив место бездонному звездному простору. Светила — и планеты возле них. На одной, маленькой, почти незаметной, он родился и вырос. Но есть и другие, там тоже живут люди — или почти люди. Они уже пришли сюда, на Землю, они сильнее и мудрее. А еще они чего-то желают, планируют — и действуют. Он, бывший гимназист, увидел немного, самый краешек, но и этого хватало. Невероятная мощь холодного чужого разума, для которого гибель миллионов — статистика.

И девушка по имени Мара. Она им служит. Или. Или совсем наоборот? Не все ли равно марсианам, кто победит — Россия или Польша? А вот Маре не все равно.

А если. Марсиане мистера Уэллса прилетели на Землю — и попали в плен вместе со своими треножниками. И теперь просто выполняют приказы?

Мысль вначале показалась дикой, совершенно невероятной, однако новый мир, ему открывшийся, был тоже невероятен. В бесконечности возможны любые, самые фантастические варианты.

Среди мириадов планет и звезд он сам, бывший гимназист, маленький небесный камешек. Законы гравитации неумолимы, его втянуло на орбиту — на чужую орбиту. Лети, камешек, лети! Но Космос далеко, за облаками, а зеленоглазой девушке нужен хороший стрелок именно здесь, на Земле. Никуда он не убежал, вокруг все то же — жизнь, смерть и война.

А еще — Мара. Если по-польски — призрак, кошмар, гибель. И по-русски так, и на его родном тоже.

Не уйти, не спрятаться.

Войнушка-военка, что в тебе за сила?

Тот, кого полюбишь, тот, кого полюбишь, —

В хладной спит могиле.

7

Американцы — они богатые и глупые, а еще ни слова не понимают по-французски. К тому же упрямые, втемяшится что-то в их американскую башку — пулей из «кольта» не вышибешь. С ними лучше не связываться, все равно на своем настоят.

Богатый глупый американец, ни слова не понимающий по-французски, решил повидать Ниццу.

— Oh, Nice, о-oh!

Не хватало лишь полудюжины тяжелых чемоданов, которые каждый уважающий себя богатый и глупый американец обязательно возит с собой. Не сложилось, чемодан всего один, и тот маленький, остальные, вероятно, в багажном вагоне. Все прочее же вполне соответствует — крупная купюра, утонувшая в ладони проводника вагона первого класса, надменный вид, указующий перст, воздетый к небу.

— Oh, Nice, о-oh!

Маленький седой старичок, аккуратно одетый, при галстуке-бабочке, поначалу даже испугался. Сосед по купе громогласно приветствовал его не слишком понятным: «Hello-о-о old chap!», затем из чемодана на столик спикировала бутылка (естественно) виски. При этом сосед улыбался совершенно людоедским образом, а на все попытки заговор ить с ним на приличном английском, отвечал одним и тем же:

— Oh, Nice, о-oh!

Виски американец пить все же не стал. Заказав у проводника кофе («Coffee! Did you get it?»), он им и удовлетворился, после чего повернулся к окну, за которым мелькали парижские пригороды, и принялся негромко, но с чувством напевать нечто печальное, но истинно американское:

Он был одиноким ковбоем,

Отважным, надежным, простым,

И храброе, верное сердце

Он отдал глазам голубым.

Была уж назначена свадьба,

Остались недолгие дни,

Но кошка меж них пробежала,

Внезапно расстались они.[32]

Когда дело дошло до могильного холмика, к которому друзья подвели безутешного ковбоя, американец смахнул рукавом набежавшую слезу.

Глаза голубые закрылись,

Проститься была не судьба,

О Джеке она помолилась,

Его перед смертью звала.

Старичок проникся. И дикари чувствовать умеют! С тем и оставил всякие попытки наладить с соседом контакт, погрузившись в купленный в привокзальном киоске журнал.

— Oh, Nice, о-oh! — меланхолически отреагировал на это богатый глупый американец и тоже достал газету — «Нью-Йорк таймс» недельной давности. Иной на все том же вокзале — Лионском, откуда отходил поезд до Ниццы, купить не удалось.

Одинокая бутыль дрянного поддельного виски скучала на столике, гадая о своей судьбе.

* * *

В невидимок, идущих по моим следам, я так и не поверил, но то, что ведут меня плотно, не сомневался. Как вычислили? Даже моя машинистка в Вашингтоне не знала точный маршрут. Ежедневно в Париж приезжает целая толпа американцев, за каждым хвост не пустишь, но, далеко не все останавливаются в «Этуаль Солитэр», перевалочной базе Легиона Свободы. За всеми постояльцами тоже не уследишь, но этого и не требуется. Выделяют тех, кто ведет себя не так, как прочие, формируемые в «молекулы» и отправляемые в Бельгию. Сержант Ковальски уезжать не торопился, я тоже, и результат налицо. У тех, кто присматривает за отелем, возник неизбежный вопрос: зачем пожаловали?

Я допустил худшее — отслеживали всё, встречи, контакты, передвижения. Разве что Консула пропустили, с ним мы виделись сразу по приезду, когда подозрений еще не возникло. Да и слабы они против Консула, от него никакой невидимка не укроется.

Итак, отследить могли. А вот зачем конкретно приехал, если и догадываются, то смутно.

Чемодан-«оккупант» я оставил в «Одинокой Звезде», сообщив, что вернусь через пару дней, а перед поездкой переоделся в свой прежний серый костюм, купленный на распродаже. Не забыл и шляпу — если уж американец, то по полной программе.

Бутылку виски купил уже перед самым отъездом в первом же попавшемся магазине. Пусть будет вишенкой на торте.

Oh, Nice, о-oh!

* * *

Перед поездкой удалось повидаться с рыжим журналистом, однако ничего особенного Пьер Домье не сообщил. О том, что расследование по делу об убийстве Виктории Фостер фактически свернули, я догадывался и сам. Газеты, поначалу немало шумевшие, утратили всякий интерес, хотя вместе с мисс Викторией были убиты еще двое, в том числе француз и подданный Его Величества Георга. Но посол Буллит на продолжении расследования особо не настаивал, его британский коллега тоже. Я их прекрасно понимал. Мало ли что могут раскопать настырные флики? Дело в архив — и все спят спокойно.

О Николя Легране я журнал иста, естественно, не спрашивал, и все время ждал, не упомянет ли рыжий моего друга. Но — обошлось.

Под конец разговора Пьер Домье, чувствуя, что не угодил, принялся рассказывать новости из клиники «Жёнес мажик». Там случился очередной скандал, который пока не всплыл на страницах газет. Некая престарелая графиня, помнившая еще Франко-Прусскую войну, побывала в клинике и, сгинула. Вместо нее на прием к графу Парижскому явилась юная особа никак не старше двадцати лет, нагло претендовавшая на то, что она графиня и есть, о чем свидетельствовали фамильные бриллианты и характерная родинка на левой щеке. Самозванка не пропустила ни один танец, улыбалась, кокетничала — и умерла на ступеньках дома, где ее уже поджидала полиция.

Правнуки исчезнувшей графини дело возбуждать отказались. Через два дня кого-то без всякого шума похоронили в фамильном склепе. Администрация клинки предъявила безупречно составленный документ, в котором графиня заранее отклоняла все претензии к «Жёнес мажик», беря всю ответственность на себя.

Если Домье думал, что эта история меня особо заинтересует, то сильно ошибся. К внешней политике Соединенных Штатов Америки — и к Конспекту, из которого выпадала страница за страницей — она никакого отношения не имела.

* * *

— Oh, Nice, о-oh! — сообщил я проводнику и радостно улыбнулся. Тот сонно моргнул в ответ. В Ниццу поезд прибывал поздним утром, сейчас же за окнами поезда еле проступал рассвет. Горы остались позади, мы сворачивали к морю.

— Oh, Nice, о-oh! — повторил я, нагнетая энтузиазм, после чего потряс чемоданом. Проводник, просыпаясь на ходу, принялся многословно объяснять на непонятном мне французском, что до конечного пункта еще ехать и ехать, а сейчас будет никак не Ницца, а просто небольшая станция, стоянка всего три минуты.

Я оскалил зубы и всучил ему купюру покрупнее.

— Nice!!!

Старичок-сосед мирно спал. Даже если проводник куплен с потрохами, ничего ему не успеть. Связаться с Парижем он сможет только в Ницце, не раньше. А я уже буду далеко.

Бутылку виски я оставил соседу на память.

— Oh, Nice, о-oh!

Последний раз я повторил это, уже ступив на пустую платформу, поеживаясь от холодного утреннего ветра. Подождав, пока поезд уедет, я оглянулся и, не заметив никого, кроме железнодорожника с жезлом, взял чемодан и побрел мимо здания станции, еще закрытой в столь ранний час. За ней обнаружилась привокзальная площадь, на которой скучало одинокое такси.

Водитель мирно дремал, проснувшись же, вначале не поверил своим глазам. Улыбаться я не стал, ранний пассажир и без того подарок. Достал карту, развернул.

— Есть возможность заработать, мсье.

— О! — очнулся тот. — Вы американец?

8

За ужином Оскар Стефан Сторсон упорно молчал, и только получив свою чашку макиато (третья кнопка в последнем ряду) задумчиво молвил, размешивая ложечкой сахар.

— Аналитик меня поправил, дамы и господа. У Сталина все же преимущество, пусть и не решающее.

Мара и Антек переглянулись. О чем речь, понятно. Только.

— Аналитик — это кто? — не сдержался бывший гимназист.

«Шеф» наставительно поднял палец.

— Что! Механизм, умеющий делать правильные выводы. Вроде арифмометра, но слегка посложнее.

Антек сглотнул.

— Он. Он думает?

Оскар Стефан Сторсон негромко рассмеялся.

— Как сказал один ваш ученый-биолог, машина не должна думать, машина должна ездить.[33] Герр Антек! Думающие машины — в книжках для подростков. Но для правильных выводов требуется учет огромного числа данных, и механизм с этим справится лучше, чем тысяча математиков. У вас такие машины тоже имеются, в Британии, к примеру.

Антек понимал, что самое время прикусить язык, но вновь не выдержал.

— У нас, значит. А у вас, это где? На другой планете?

Швед (да швед ли?) невозмутимо кивнул.

— Да, на Клеменции. Я думал, герр Антек, что вы спросите об этом еще вчера.

— Шеф! — осторожно проговорила Мара. — Название.

— Лучше не поминать вслух, — подхватил тот. — Мое нынешнее начальство ничем не отличается от начальства прежнего. Если я скажу не «Клеменция», а «Аргентина», что-нибудь изменится? Так вот, аналитик выдал расклад, по которому Сталин Польшу все-таки может додавить. Дело не в потерях и не в резервах, следует учитывать саму его личность. Для Сталина важен только результат, никакие жертвы ему не помешают. Значит, все зависит от «хоппо».

Полюбовавшись эффектом, снисходительно пояснил.

«Хоппо» — «северные», если я не забыл японский. Сторонники экспансии на север, прежде всего против СССР. Бои на Хасане показали, что Красная армия ничуть не сильнее японской, а сейчас у Номонгана японцы имеют все преимущества, включая авиацию. Если «хоппо» убедят императора начать войну, Сталин потеряет весь Дальний Восток. Момент очень удобный, из польского капкана русские выберутся не скоро, особенно если выступит Венгрия. Вчера Хорти заявил о создании специальной армейской группы «Арпад» и обвинил русских в нарушении венгерской границы.

Антек потер лоб, пытаясь понять хотя бы половину. Его новый мир оказался очень и очень сложен. А он, горе-заговорщик, собрался ехать в Варшаву, чтобы там кого-нибудь пристрелить. И многое бы изменилось?

«Он был террорист и подпольщик».

* * *

Стрелять в этот день снова довелось, но обещанные зулусы так и не появились. Вначале мишени стояли и двигались среди травы, затем видение обрело глубину, и он оказался на крыше. Внизу — большая площадь, сразу же показавшаяся знакомой. Мишень обнаружилась на заднем сидении открытого авто.

Feuer!

Мишень не давалась, машина двигалась — прямо и зигзагами — резко тормозила, даже крутилась на месте. Но куда-то Антек все-таки попал, во всяком случае, Мара его не ругала, сказала лишь, что до зулусов ему еще далеко.

А потом она стреляла сама. Мишени были в поле, они почему-то двигались шеренгой, словно гренадеры из прошлого века. Девушка всаживала в них обойму за обоймой, мишени падали, но Антек заметил, что у него получается как бы не лучше. Зулусы Маре тоже не по плечу.

Оружие чистили вместе. В воздухе стоял запах масла и сгоревшего пороха. А потом девушка как-то резко помрачнела и ушла, даже не попрощавшись. Только за ужином и встретились.

* * *

Вечера на «Плутоне-1» были невероятно скучны. Радио имелось только в комнате с табличкой «Media communicationis», куда можно заходить только во время дежурства, патефон с пластинками отсутствовал как явление. Книги? На его вопрос девушка лишь развела руками, потом, немного подумав, ушла ненадолго и вернулась с самой настоящей книгой в твердой обложке и с картинками. Антек раскрыл, полистал. Стихи? Стихи!

Carles li reis, nostre empere magnes

Set anz tuz pleins ad estet en Espaigne:

Tresqu'en la mer cunquist la tere altaigne.

N'i ad castel ki devant lui remaigne;

Mur ne citet n'i est remes a fraindre,

Fors Sarraguce, ki est en une muntaigne.[34]

Сообразил, хотя и не сразу. «Песнь о Роланде»! Но. На каком языке? Это даже не французский!

Мара, невозмутимо пожав плечами, пояснила, что именно на этом не-французском «там» и пишут, и говорят. На объекте есть библиотека, в ней половина книг на нем, все прочее же на латыни.

Принести?

Поэтому Антек вернулся в свой бокс без особого настроения. И очень обрадовался, когда почти сразу в дверь постучали.

— Пойдем! — позвала его Мара.

* * *

Стол, на нем медицинская банка с плотно пригнанной крышкой, рюмки — и большая бутыль с минеральной водой, явно из столовой. Антек только глаза протер.

— У тебя глупый вид, — сообщила ему девушка. — Но пить все равно больше не с кем. Садись!

Он настолько растерялся, что без слов опустился на стул.

Идти пришлось всего ничего, несколько шагов по коридору. От его двери мимо двери запертой к боксу Мары. А там.

— Что смотришь, парень? — девушка поморщилась. — Шеф не пьет, шампанское в здешних запасах не обнаружилось, шнапса, и того нет. Зато есть спирт. Пить приходилось?

Антек лишь головой помотал. Спирт, конечно, пьют — на Южном полюсе. И на Северном. А еще где-нибудь в горах на высоте шесть тысяч метров.

Мара невесело рассмеялась.

— Спаиваю ребенка. Толку с тебя, Антек Виллан! Смотри и учись. Наливаем понемногу, в первый раз тебе больше не осилить. Главное — резко выдохнуть, как будто свечу задуваешь — и не дышать, пока в горло все не зальешь. Собственно, и финиш, но тебе, как начинающему, разрешается запить водой. Могу еще персики консервированные достать. Главное — начать. А там. А там, глядишь, еще на что-нибудь сгодишься.

Он думал недолго.

— Не хочу! И тебе не советую.

Зеленые глаза потемнели.

— А кто ты такой, чтобы мне советовать, мальчишка? Что ты видел? Что понимаешь? Да ты у меня из рук есть должен и хвостиком за мной бегать!

Бывший гимназист едва не отшатнулся. На него смотрела сама Тьма.

— Не хочу! — упрямо повторил он. — Даже если ты… Если ты старше меня на целую жизнь! Дело же не в рюмке спирта, правда? Сначала спирт, а что потом?

Тьма дрогнула.

— Заткнись! А то пожалею, что тебя спасала.

Шагнула ближе и внезапно ударила головой — прямо в нос. Что-то хрустнуло, губам сразу же стало солоно. Вначале Антек даже не почувствовал боли, только очень удивился. За что?

Мара протянула ладонь, размазывая кровь по его лицу. Оскалилась.

— Чтоб знал, как со мной спорить. Скажи спасибо, что в последний момент удержалась, не сломала тебе переносицу.

Выхватила носовой платок, бросила в лицо.

— Утрись, сопляк! Ключ от медицинской части я тебе дам, сам разберешься.

Он резко выдохнул, словно и вправду свечу задувал.

— Спасибо! За переносицу — особенно.

Следовало спешить, кровь капала на шею, на костюм, на пол. Бывший гимназист повернулся к двери.

— Я. Я не хотела, — внезапно донеслось сзади. — Антек, я не хотела, чтобы так!..

Он усмехнулся сквозь кровь.

— А что случилось?

9

Улица была узкой, высокий забор бугрился диким серым камнем, и меня не покидало ощущение, что довелось угодить прямиком в лабиринт, причем никаких Ариадн на этот раз не предусматривалось. А над головой — яркое майское небо и зеленая гора с острой серой вершиной. Море близко, но отсюда его не увидеть.

Что такое Селест — село или городишко, от села неотличимый, я даже не пытался угадать. Туристы сюда заезжают редко, и я без труда снял комнатку неподалеку от автостанции, где меня высадил таксист. По пути пришлось проехать три почти точно таких же городишки и объехать две горы.

Умывшись и приведя себя в порядок, я с трудом отбился от дегустации вина прошлогоднего урожая, пообещав вкусить его, но вечером, а заодно узнал от хозяина, что никакого санатория в Селесте нет, и не было никогда. Николя Легран явно переплатил кому-то из своих агентов. Но вот приезжие из Парижа тут и в самом деле обосновались не менее года назад. Дом купили самый лучший, отремонтировали, и с тех пор живут-поживают. Не шумят, с соседями не знакомятся, ездят же на дорогих авто. Однажды хозяин заметил у ворот даже британскую «Лагонду Рапид», которую и в Ницце не часто встретишь. А постоянно там дежурит «Лоррен Дитрих», не самый новый и явно после ремонта.

Хозяин-винодел оказался еще и автомехаником по основной профессии.

В это утро я брился особенно тщательно, американец со щетиной — это уже перебор. Впрочем, улица была практически пуста, если не считать просвистевшего мимо велосипедиста с безумными глазами. Зато у железных ажурных ворот обнаружился помянутый «Лоррен Дитрих» кофейного цвета. Разглядывать его я не стал и сразу прошел к калитке. Перед тем, как нажать белую кнопку звонка, оглянулся. Никого, даже невидимки! Если за мною все-таки проследили, готов поить этих парней год подряд самым лучшим бурбоном по их выбору — даже если они предпочитают «Jim Beam». Заслужили!

Звонок я так и не услышал, но открыли мне быстро.

— Мсье?

Дом за воротами выглядел пусть и не на миллион долларов, но вполне прилично, а вот привратник шагнул сюда явно из городской подворотни, где перед тем добывал тяжкий хлеб грабежом и душегубством. Приодели слегка, побрили, но помогло не слишком. И несло от него отнюдь не бурбоном.

— Корд. Джонас Корд. С новостями от Норби.

Если в ответ я услышу «Че-че-чего?!», значит, я сильно недооценил этих людей.

— Подождите здесь, мсье!

Калитка захлопнулась перед самым моим носом, но я отнюдь не расстроился. Сейчас побежит!..

Уже побежал.

* * *

До поры, до времени Структура была обычным картелем, пусть и очень разветвленным. Зарабатывала на всем подряд, но более всего на военных поставках. Оружием не торговала, а вот все прочее — в полном ассортименте. Их своеобразным коньком были «военные тревоги», которые вот уже три года сотрясали старушку-Европу. При малейшей угрозе войны народ немедленно устремляется в магазины. Бидон керосина и сотня спичечных коробков вроде бы мелочь, но когда паника охватывает целые государства.

Структура окрепла и, развивая успех, принялась «тревоги» организовывать сама. Это не так и сложно, если заранее поделиться с кем-нибудь из правительства. Премьер-министры и министры просто тоже не прочь иногда пугнуть доверчивого избирателя. Вся эта не слишком приятно пахнущая возня нас почти не касалась, но в 1937-м Структура впервые решилась заняться оружием. Покупали его испанцы, а вот посредниками были — вот сюрприз! — люди самого Лаки Лючано. Тогда я и подключил к этому делу Николя Леграна.

А потом настал черед Польши. Здесь уже Структура не стеснялась, даже завела собственную армию. Легион Свободы — целиком их детище. Легран сразу вспомнил покойного баронета Базиля Захароффа, творившего нечто подобное перед Великой войной. Мой друг оказался совершенно прав, как выяснилось, в руководстве Структуры есть его прямые наследники.

Так и вырос монстр, имеющий собственные планы на будущее Европы. Они написали свой Конспект.

* * *

— Проходите, мсье Корд, вас примут. Хозяйка нездорова, но вы можете рассказать все секретарю.

Я чуть было не повернул назад. Если это не наглость, то что такое наглость вообще? Но — сдержался и смирно прошел в калитку. Громил было уже трое, но вели себя они тихо, во всяком случае оружие не доставали. Один, явно имея глаз-рентген, просветил меня взглядом насквозь, но я лишь развел руками. Испанец «Руби» остался в Париже, при мне нет даже зубочистки.

— Сюда, мсье Корд!

В холле висели какие-то картины из тех, где кубики чередуются с полосочками. Кубики были яркие, полосочки еще ярче. Кажется, я попал к культурным людям.

— Пожалуйста!

Громила открыл дверь, и я увидел пальму в большом глиняном горшке. За пальмой оказался стол, а за столом.

— Доброе утро, мсье Корд! Как добрались?

Девочка выглядела лет на четырнадцать, но если вычесть серьезный вид, дорогой серый костюмчик, потуги на косметику и легкий немецкий акцент, то и четырнадцати не наберется.

— Превосходно! — изобразил я аллигатора на все тридцать два. — Милые у вас тут места!

Затем, пинком отогнав аллигатора, прошел к столу, наклонился.

— И как это все понимать?

Девочка встала. Не испугалась, но определенно прониклась.

— Маме действительно плохо, ей нужно еще поспать. Если вы считаете, что я слишком маленькая, чтобы говорить о делах, мсье Норби, можем просто поболтать о погоде. Как только мама проснется, ей о вас сообщат. Присаживайтесь, мсье!

Я прикинул, как все это видится с ее стороны стола. Ни свет, ни заря в дом вваливается американская разведка. Вступиться некому, а мама больна. Девочка встала на пути.

— Вы Жертюд Грандидье, — я протянул руку. — Ваше досье составлял лично.

Еще бы! Приемная дочь покойного адмирала Грандидье, племянница нынешнего руководителя военной контрразведки и одновременно.

— Гертруда Веспер, — поправила она, пожимая ладонь. — Как меня не переименовывай, я все равно мамина дочь. Сейчас принесут кофе, но. Вы же американец! У нас есть виски, говорят, хороший, целая бутылка!

Ее глаза смотрели серьезно, но я понял — издевается. Так, чуть-чуть, чтобы американский заброда прочувствовал.

Ладно!

— Граппу, если можно. Из Лимузена. И обязательно из дубовой бочки.

Гертруда Веспер мечтательно улыбнулась.

— Это моя любимая!

Да-а-а.

* * *

— Когда мне говорят «вы», чувствую себя табуреткой. Так что если можно.

— Можно. Мне действительно надо поговорить с твоей мамой, Гертруда. Имя Норби, как я понимаю, тебе известно?

— Тоже мне, секрет! Вы, мистер Корд, посланы руководством внешней разведки США. А меня в разведку не берут, ни в какую, даже в Тауред. Туда только марсиан вербуют. И лунатиков.

— Если не секрет, что у вас тут случилось? Отчего твоя мама уехала из Парижа? Мне почему-то кажется, что вы тут прячетесь.

— Не прячемся, а держим оборону. А вообще-то случилось многое, но… Загляните в свое досье, там наверняка все написано. А я лучше граппы выпью.

— А надо? Хочешь доказать, что ты очень взрослая? Мне? Или самой себе?

— Вы не Зигмунд Фрейд, мсье Корд. Вы всего лишь американский шпион.

10

Как нос ни прикрывай, Оскар Стефан Сторсон заметил все сразу. Поглядел выразительно.

— Так!

Этого хватило, чтобы завтрак прошел в гробовом молчании. Мара сидела, не поднимая глаз, Антек же старался дышать ртом — нос распух безобразно. Допив кофе, странный швед отставил чашку в сторону, встал.

— Герр Антек, прошу пройти в мой кабинет. Фройляйн Мара, на сегодня все физические нагрузки для вашего подопечного отменяются. На завтра — тоже.

Слово «подопечного» было превосходно интонировано. Бывший гимназист в очередной раз убедился, что «шеф» отнюдь не был безобидным Паганелем.

Чтобы попасть в кабинет, пришлось подниматься на лифте. На двери когда-то висела табличка, но теперь ее нет, сорвана. Кабинет же своему званию вполне соответствовал. В небольшой комнате — книги во всю стену, на столе ворох бумаг, а еще большой экран на стене, от книг свободной. И непонятные механизмы, как без них? Жужжать не жужжат, но лампочками перемигиваются.

Антек был усажен на стул, Оскар Стефан Сторсон, оставшись стоять, с минуту помолчал, явно подбирая слова.

— Что произошло, догадываюсь. Приношу глубочайшие извинения за поведение моей сотрудницы. В ее оправдание могу сказать, что фройляйн Мара не всегда может себя контролировать. Это последствия не слишком удачной медицинской операции. Физическое восстановление прошло успешно, но с психикой, как вы наверняка заметили, проблемы.

Что за операция, Антек уточнять, естественно, не стал. Сразу вспомнился рассказ о расстреле под «Дунайские волны». Но. Когда это было? И на какой войне — на той, что идет? Русских не заподозришь в подобном кровавом эстетстве, в крайнем случае, кликнули бы балалаечников.

— Нос — ерунда, — рассудил он, честно попытавшись вдохнуть через обе ноздри. — Заживет, не пропаду. Но. Раз уж поговорить выпало, объясните мне, что мы тут делаем? За кого воюем?

«Шеф» прошелся по кабинету, затем, свернув к столу, нажал пару кнопок на одном из механизмов.

— Лично я, герр Антек, не воюю, а стараюсь предотвратить очередную Мировую войну.

Экран вспыхнул белым огнем, затем потемнел, и на нем проступило изображение Земли. Не такой, как на глобусе, а непривычной, в белых пятнах облаков, сквозь разрывы в которых проступали знакомые очертания континентов.

— По нашим подсчетам в будущей войне погибнут не менее пятидесяти миллионов человек, впятеро больше, чем в войне предыдущей. Две трети — нонкомбатанты, мирные жители. Это минимальные цифры, реальность будет страшнее.

Бывший гимназист попытался представить масштаб. Пятьдесят миллионов — это пятьдесят таких городов, как Варшава. Сразу и не осознать.

— Скажу больше, — Оскар Стефан Сторсон переключил кнопки на механизме. — Вы, земляне, прекрасно учитесь — если речь идет о смертоубийстве. В ходе войны может дойти дело до принципиально нового вида вооружений. Это еще не наши «тяжелые системы», но вам вполне хватит.

Теперь на экране — взметнувшийся к самым небесам грязно белый силуэт, очень напоминающий гигантский гриб. От него во все стороны разбегаются волны, в которых исчезают непропорционально маленькие дома под острыми крышами.

— Это, к счастью, только реконструкция, мультипликационный эскиз того, что может случиться. И подобное сотворите вы сами, без всякой помощи. Ни Марс, ни Юпитер, ни моя Клеменция не будут виноваты. Наш грех в ином, самим своим существованием мы обнадеживаем агрессора. Хуже! Могут найтись те, кто и в самом деле вмешается в вашу войну. И что тогда?

Антон Земоловский, бывший доброволец, в который уже раз вспомнил лунные кратеры на месте шоссе и лежавший вповалку лес. Малая кровь, значит?

— Вы и так уже вмешались!

Экран погас, но чтобы через мгновение вновь вспыхнуть. Теперь на нем — океанские волны, невероятно огромные, с белой шапкой пены. За волнами — остров, зеленые горы, белый город у подножия. Дома, улицы, храмы.

— Инсула Солис, — негромко проговорил Оскар Стефан Сторсон. — Остров Солнца, моя родина.

* * *

— Клеменция — планета беглецов, герр Антек. Несколько веков назад некая высшая цивилизация из неведомых нам соображений спасла от верной гибели несколько десятков тысяч человек из Окситании, которую уничтожали крестоносцы. Дверь оставалась открытой, каждый век на Клеменцию прибывали новые эмигранты. На Острове Солнца поселились уцелевшие ученики великого Томазо Кампанеллы. Наш учитель хотел построить Город Солнца, и мы возвели его согласно всем заветам. И только потом поняли: на Клеменции он попросту не нужен. Город Солнца нужен Земле! В книге Кампанеллы говорится, что Цивис Солис стоит где-то посреди океана, но на самом деле учитель имел в виду свою родину — городок Стило в Калабрии, именно там Солнце должно было взойти. Но для этого требовалось прогнать испанских оккупантов. Прогнать силой! Мы вступили в союз с Римским папой, с турками. Тогда не повезло. Но. Может, еще не поздно? Идеи Кампанеллы на Земле помнят и даже пытаются воплотить в жизнь в меру сил и разумения.

— Но зачем вмешиваться в чужую войну?

— Потому что мертвым Солнце ни к чему.

* * *

Мара зашла к нему поздним вечером. Антек сидел на кровати и листал «Песнь о Роланде», пытаясь угадать слова чужого языка. Он очень старался, но смысл ускользал, не давался.

Li empereres est en un grant verger,

Ensembl od lui Rollant et Oliver

Sansun li dux e Anseis li fiers

Gefreid d Anjou le rei gunfanuner,

E si i furent e Gerin et Gerers.[35]

Девушка присела рядом, взглянула неуверенно.

— Хочешь, я себе нос разобью?

Он перелистнул страницу, даже не оглянувшись.

— Спятила?

Мара согласно кивнула.

— Спятила, малыш. Извиняться не рискну, лучше упрошу шефа взять тебя в рейс, такого ты точно еще не видел. Может, простишь старую вредную тетку.

Антек отложил книгу, поглядел осторожно.

— A-а. Куда едем?

Девушка улыбнулась.

— Летим.

Глава 6. Небо и море

Ильза Веспер. — Тропинка. — Гертруда. — Высотный корабль. — У вас есть кавалерия? — Черный силуэт. — Труп в номере. — Волны. — Ночной тариф. — Снова плен.

1

Я был очень не прочь остаться в морской пехоте и дослужиться хотя бы до сержанта («Сэр! Так точно, сэр!»), но мне не предложили. Тогда в Никарагуа все кончилось плохо, бой при Окотале мы проиграли, а потом у кого-то на самом верху не выдержали нервы, и Окоталь стерла с лица земли наша авиация. Шума было много, и нас поспешили убрать куда подальше. Вслух не обвиняли, но если все пошло не так, то кто виноват? Ясное дело, «кожаные шеи»! Сандино торжествовал, его «Армия защитников национальной независимости» готовилась наступать на столицу.

Надменным гринго утерли нос. В Вашингтоне Всеамериканская антиимпериалистическая лига готовилась пикетировать Белый дом. Не до тебя сейчас, капрал! Иди домой!..

То, что нашим ставленником в тот момент был именно Сандино, я понял только через несколько лет. Не все шахматные партии выигрывают блицем. Полковник Генри Стимсон, которого я и сопровождал на переговоры с мятежниками — мастер «долгих» и очень сложных стратегий. Полковника он получил во Франции во время Великой войны и требовал, чтобы к нему обращались именно так. То, что Стимсон еще и Государственный секретарь США, я узнал лишь в Вашингтоне, когда зашел с его запиской в кабинет за обитой кожей дверью. Так я стал «водопроводчиком» и уже через неделю отправился обратно в Никарагуа.

— Это снова ты, гринго? — грозно вопросил Аугусто Сандино. — Да я тебя сейчас расстреляю!

Не расстрелял. И где он сейчас? А в Никарагуа правит Сомоса, полностью наш «сукин сын».

Так я учился.

Полковник Генри Стимсон сейчас — тихий пенсионер. Немногие знают, что с началом большой войны именно его ФДР скорее всего назначит военным министром. Нам нужно создать армию в десять миллионов человек.

Полковник справится!

* * *

— Что вам от меня нужно, мсье Корд?

— Получить ответ на некоторые вопросы, мадам Веспер. Структура решила начать войну против Соединенных Штатов Америки. Прежде чем предупредить о неизбежных последствиях, хочу поинтересоваться: чем мы это заслужили?

На фотографиях она совсем иная — стройная, подтянутая, надменная, в жемчуге и бриллиантах. И очень опасная. «К такой спиной не повернешься! — заметил как-то Николя Легран. — Интересно, сколько трупов на ее личном кладбище?» Досье портовой шлюхи, ставшей миллионершей, лучше не читать на ночь. Люди вокруг мадам Веспер мрут как мухи или попросту исчезают без следа, начиная от ее первого мужа, убитого в Шанхае, и заканчивая неведомо куда сгинувшим основателем Структуры отставным чикагским гангстером О'Хара.

— Лично я не начинала войну, мсье Корд. Но причину могу объяснить.

Фотографии лгали. В оранжерее среди цветов и буйной зелени меня встретила немолодая усталая женщина на последних неделях беременности, утонувшая в глубоком кресле. Не привстала, не протянула руки, просто кивнула. Ни золота, ни украшений, лишь приметное кольцо на безымянном пальце. Гиммель — две сомкнувшиеся ладони, знак вечной верности.

Мы беседовали по-французски, и я сразу заметил, что ей приходится подбирать слова. Тем лучше!

— Могу я узнать, с кем именно говорю? С курьером от Норби — или с самим Норби?

Я вновь включил аллигатора.

— Индусы назвали бы меня аватаром. Политика моей страны не зависит от конкретных личностей, мадам Веспер. Мы — не Наполеоны, мы обычные скромные парни, которые делают свою работу. На «Мэйфлауэре» каждому найдется дело.

Просочившийся безмолвный громила принес на подносе две хрустальные рюмки. Что было у мадам Веспер, я так и не понял, меня же оделили (издеваются, да?) все той же граппой. Я плеснул ее в рот, запоздало сообразив, что в оранжерее и так жарко. Орхидеи любят тепло — и по слухам не брезгуют человеческой плотью.

— Снимите пиджак, — впервые улыбнулась она. — Кстати, вы понравились моей дочери, а такое случается не часто.

Когда только успел?

— Воздержусь, мадам Веспер. Сначала пиджак, потом рубашка. Тактика интенсивного допроса! Прежде чем начать бить, человека раздевают и ставят по стойке «смирно». Когда торчишь голышом, лишние мысли быстро испаряются.

— Знаю, — спокойно кивнула она. — А потом — первая кровь, лучше всего из носа. Мсье Корд, я не убивала ваших людей. Уже полгода как меня устранили из высшего руководства Структуры. Решения принимают без моего участия.

Я вытер пот со лба и расстегнул последнюю пуговицу. Возможно и так, иначе зачем ей уезжать в забытый богом Селест? Но может, и нет, пауку совершенно ни к чему красоваться на фоне паутины.

— Скромные парни делают свою работу, мсье Корд. Но решают не они, а те, кто отдает приказы. Судьбу сегодняшней Европы определил поединок между баронетом Базилем Захароффым и полковником Эдвардом Манделом Хаузом. Двадцать лет назад мы, европейцы, победили и теперь не хотим, чтобы Штаты взяли реванш.

Надеюсь, мне удалось сохранить серьезный вид. Неужели она в такое верит? Впрочем, мадам Веспер — ученица Захароффа и по слухам даже его родственница.

— Вы хотите, чтобы Мировая война началась именно в Европе, мсье Корд. Сам континент вам пока не нужен, требуется втянуть в войну Британскую империю, на которую вы нацелились. Поэтому вы не жалели денег на Гитлера. Война уже идет, как только Вермахт перейдет польскую границу, она станет мировой. Вы-то отсидитесь за океаном.

Я решил не комментировать. Помянутый мною Наполеон однажды назвал Европу «крысиной норой». Насчет нравов и кругозора корсиканец явно угадал. Я бы мог рассказать этой мадам, кто действительно платил Гитлеру — и кто платит ему сейчас. Но… В шахматы здесь явно не играют.

* * *

— Итак, Структура помогает Польше, чтобы русские не сговорились с Гитлером и ее не поделили. Могу вас огорчить — все равно поделят, только Сталину достанется кусок поменьше. А Гитлер наверняка поймет, что им занялись всерьез и поспешит вступить в войну. Еще недавно он планировал ее на 1943-й, но теперь начнет раньше. Вот и вся цена ваших усилий, мадам Веспер! Но если это так, почему вы поссорились с руководством Структуры?

— Меня считают сторонницей СССР. Это не так, но без Сталина нам не победить, Рейх слишком силен. Мои коллеги рассчитывают на антигитлеровский переворот, подкармливают Германское сопротивление. А я знаю, что никакого переворота не будет, Германское сопротивление создано Генрихом Гиммлером для грядущего передела власти! А Гитлер всех обманет — и захватит Европу. Противостоять ему может только Сталин.

— Мадам Веспер, вы недооцениваете мою страну.

— Я оцениваю ее правильно. Вы создадите гигантскую армию, вооружите ее до зубов — и придете на руины.

* * *

Рядом с кофейным «Лорен-Дитрихом» я увидел, как и обещано было, красную «Лагонду Рапид». Двигатель работал, обдавая улицу сизым горьким дымом. Я хотел пройти мимо, но дверца внезапно открылась.

— Куда спешите, мистер Корд?

На этот раз Гертруда Веспер говорила по-английски. Во всяком случае, пыталась.

— В Селесте смотреть нечего, тут даже кинотеатра нет. Хотите по горам покатаемся?

Следовало промолчать и пройти мимо, но я все же не сдержался.

— С тобой за рулем? Разве что лет через пятьдесят — и на катафалке.

— Так я и знала.

Мотор умолк. Мамина дочка выбралась из авто, зябко дернула плечами.

— Вы не представляете, как здесь тоскливо, мистер Корд! Если бы не мама. Дальше по улице есть маленький ресторан.

Я хотел поинтересоваться, как к этому отнесется мадам Веспер, но сказал совсем другое.

— Можешь рассчитывать только на молочный коктейль.

2

Включение! Переключатель вправо и до упора. Синяя лампочка. Есть!

Проверка двигателей. Кнопка № 2, оранжевая. Нет, зеленая, оранжевая это № 4. Итак, проверка. Есть! Сейчас должен включиться этот мони. Как его? Мо-ни-тор! И на нем не должно быть красных строчек. Есть! Строчки синие и желтые.

Антек смахнул пот со лба. Управлять торпедой (она же аппарат UGB-3) оказалось делом мудреным. В инструкции сказано, что все основные операции осуществляются автоматически, а на деле без пилота никак. Прежде чем эта автоматика включится, пальцы устанут.

Основной двигатель! Резервный! Маневровые.

В кабине стоял негромкий гул, стены еле заметно подрагивали. Еще немного — и полный вперед, хоть до Варшавы, хоть до Берлина. И никто не помешает, в кабине он, пилот-стажер, один, никто не контролирует, не дышит над ухом.

Бывший гимназист грустно усмехнулся. Вот прямо сейчас и умчит! Верхом на кресле.

Инструкцию по управлению торпедой тоже перевели с неведомого языка и украсили картинками. Изучил он все быстро, но когда попытался сдать зачет, Мара не стала даже слушать и отвела коридором к лифту. Два этажа вверх — и маленькая дверь с табличкой «Test laboratorium». Там и оказалась кабина, почти как настоящая, даже со звуком. Только не уехать никуда.

Оскар Стефан Сторсон объяснил, что пилота готовят не один месяц. Кроме кнопок требуется узнать еще очень и очень много. Только вот людей на объекте не осталось. Во время рейса требуется кто-то на подхвате, особенно если ехать долго. На этот случай и недоучка сгодится. Пилот может устать и пропустить что-то важное, тогда сосед в правом кресле его поправит.

Антек поверил — и не поверил. Ему все время казалось, что нужен он тут для чего-то совсем иного, а переключатели и кнопки — просто чтобы не скучал.

Тем не менее, бывший гимназист очень старался. Где еще о таком узнаешь? Оказалось, что торпеда двигается не по подземному тоннелю, как ему показалось, а прямо сквозь землю. Не прогрызает твердь, словно крот, а скользит сквозь нее. Особый двигатель создает какое-то поле, не электрическое, другое совсем, в результате чего земля на пути становится, как пояснил странный швед, даже не пустотой, а как бы сильным ветром. Понять такое сходу не представлялось возможным, и Антек решил даже не пытаться. Подземный ветер — значит, подземный ветер. Главное — работает, сам испытал.

Инструкция оказалась неполной. Отсутствовал раздел о двигателях, что бывшего гимназиста не слишком удивило. Секретная информация, особый допуск. Но был еще грузовой отсек, располагавшийся сразу же за кабиной, чуть ли не половина переключателей и кнопок предназначалась для управления именно им. Значит, и там — сплошные секреты.

Огорчило, что чьи-то ножницы прошлись по бумаге, вырезав некоторые интересные абзацы. Например, максимальная дальность маршрута и время работы двигателей. Более того, неясно, требуется ли их чем-то заправлять — или подпитывать от какой-нибудь батареи. И это тайна!

Антек прикинул, что двигать переключатели, равно как за кнопками следить, сможет и дрессированная обезьяна. Слегка огорчился, но виду решил не показывать. Лампочки горят, на мониторе — желтое и синее. Полная готовность!

Пуск!

* * *

— Погуляем, — сказала Мара после обеда.

Гулянье началось с того, что они зашли в оружейную комнату при тире. Девушка, окинув взглядом стеллажи, указала на знакомый немецкий «маузер», сама же взяла тяжелый пистолет неведомой модели, похожий на тот, что был у нее в ночь побега. Бывший гимназист, уже не удивляясь, проверил оружие и взял три обоймы. Гулять можно по-разному.

За оружейной последовала тесная комнатушка, куда его даже не пустили. Девушка заглянула туда сама, вернувшись с чем-то похожим на серое трико из очень плотного материала. За ним последовали тяжелые ботинки, шлем почти как у танкиста и ремень с кнопками.

Переодеваться пришлось прямо в коридоре. В комнатке явно имелось нечто, для его глаз не предназначенное.

Мара появилась при всем параде, трико застегнуто, пояс затянут, кобура на боку. Почти такая же, как в первую их встречу, но Антеку показалось, что костюм у нее был тогда какой-то иной. Спрашивать ни о чем не стал, все равно не скажут.

— Повернись!

Осмотром осталась довольна, только поправила танкистский шлем.

— Теперь, Антек, не перепутай. На поясе три кнопки, тебе нужна первая, которая ближе к пряжке. Смотреть не надо, нащупай, не глядя — и нажимай.

Получилось, но не с первого раза, кнопки оказались слишком близко друг к другу.

— Еще раз! — вздохнула девушка. — Пока не наловчишься, никуда не пойдем. Не бойся, там все пока заблокировано.

Наконец, пальцы перестали ошибаться. Мара удовлетворенно кивнула.

— Годится! Там, наверху, когда я скажу «Кнопка», ты ее и нажмешь. Запомнил? Это не сложно?

На этот раз Антек решил обидеться всерьез, но девушке было явно не до его эмоций.

— Наверху — лес. Ты идешь первым, я следом. Стреляешь в каждого, кто встретится, сразу, не предупреждая. Живых не оставляй. Как понял?

Стало не до обид. Бывший гимназист подтвердил, что понял все правильно, после чего ему велено было закрыть глаза. Пальцы девушки коснулись его пояса и что-то там нажали.

— Готово! А теперь открой глаза, улыбнись — и вперед!

* * *

Тропа была, но очень узкая, звериная. Антек двигался осторожно, стараясь не хрустнуть веткой. Мара шла позади в паре шагов. В лесу же тихо и пусто, сколько ни прислушивайся, сколько не смотри.

Зато на самого себя поглядеть так и тянуло. После того, как пальцы нажали на нужную кнопку, серый цвет трико исчез, превратившись в нечто пятнистое, в разводах, к тому же постоянно мерцающее. Вначале он ничего не понял, но потом случайно заметил, как на рукаве проступают очертания древесного ствола, мимо которого вела тропа. Бывший гимназист, не выдержав, оглянулся. Мару он, конечно, увидел, но узнал не сразу. Зеленое пятно среди зеленых пятен.

А еще его поразил лифт. Вместо кабины — луч белого света. Надо было просто шагнуть внутрь. На всякий случай он затаил дыхание и закрыл глаза. Открыл их он уже на маленькой полянке. Мара стояла рядом и улыбалась.

Сама же прогулка выдалась скучной. Идешь и идешь, а вокруг — никого. На всякий случай бывший гимназист попытался запомнить направление, благо сквозь кроны светило солнце. Они двигались точно на юг.

— Стой! — негромко прошелестело сзади.

Впереди — просека, широкая, в колеях от машин. Там тоже пусто. Пальцы, сжимавшие «маузер», расслабились.

— Дорогу запомнил? Ночью пройти сможешь?

Мара, подойдя неслышно, стала рядом. Бывший гимназист на миг задумался.

— Сейчас — нет. Но как вернемся, смогу, постараюсь ориентиры по пути наметить. А что, я пойду один?

Девушка покачала головой.

— Слишком много вопросов, малыш. Ладно, объясню. Возможно, кто-то будет ранен или убит, но вернуться все равно нужно. У меня на поясе пульт, я тебе потом покажу. Откроешь лифт, попадешь на объект и.

Замялась на миг.

-..сделаешь, что велят.

Антек кивнул.

— «Солдат, не спрашивай!» Кажется, есть такая песня.

Мара невесело улыбнулась.

— Просто — не спрашивай!

3

— Маленькая — не значит глупая, — ворчливо заметила Гертруда. — Это вы, взрослые, дальше своего носа ничего не видите.

От молочного коктейля — молочные усы. Именно их наследница мадам Веспер сейчас тщательно вытирала салфеткой.

Ресторанчик был практически пуст, что нас обоих вполне устроило. По крайней мере, можно не шептаться.

— И кто тут маленький? — поразился я. — Ты только ростом не вышла. Но это, знаешь, не беда, не всем жирафы нравятся.

На этот раз она чуть не подавилась, и я понял, что выбрал верный тон.

— Тебя же мама прислала?

В то, что малолетка принялась меня ловить по собственной инициативе, я не поверил сразу. Не та семейка.

— Мама сказала. — она на миг замялась, — сказала, что вы, мсье Корд, уже фактически труп. А ей сейчас лишние трупы не нужны. Остальное — на мое усмотрение. И я вот сижу здесь — и честно пытаюсь усмотреть. В разведчицы не берут, поэтому даже не представляю, кому и зачем нужно охотиться на американского шпиона.

Если и шутила, то всерьез. А я тем временем прикинул, что шпионок много, а вот наследница мадам Веспер — одна. Через несколько лет эта взрослая девочка может возглавить Структуру.

Ну, если взрослая — то по-взрослому.

— Темп, Гертруда. Вместо меня пришлют другого, но это будет не раньше, чем через месяц. За это время очень многое может измениться. Во Франции работал мой друг. Его убили, и мы упустили Польшу. Некому было держать руку на пульсе.

То, что при правильной налаженной агентурной службе такое невозможно, говорить не стал. Нет у нас еще ее — правильной. «Ковбои» — пока всего лишь импровизация.

— В доме чужих нет, — чуть подумав, заметила она. — Мама отбирала каждого человека. Селест — городишко маленький, все на виду, но при хороших деньгах можно завербовать кого угодно.

Я кивнул. Да хоть моего квартирного хозяина!

— Междугородний телефон — в соседнем городе, туда добираться не больше часа. За телеграфом мы присматриваем, но и телеграфиста можно перекупить. Будем считать, что в Париже уже знают о приезде брутального дикси с развязными манерами.

Дикси! Я невольно возгордился. Девочка оправдывала надежды с лихвой. Жаль, в шпионки не возьмешь, мама не позволит.

— И кто именно знает? — как можно наивнее осведомился я.

В ответ на меня посмотрели, словно на кубинского таракана.

— В досье свое загляните, мсье Корд.

Допила коктейль, поставила стакан на стол.

— Этот Адди — явный педофил. Маму он побаивается, поэтому мы и живы до сих пор. Три года назад его бандиты попытались маму украсть, так она их живьем сожгла. Жаль, до него самого не добралась!

Хорошо, что свой кофе я тоже допил, поэтому подавился только воздухом. Гертруда улыбнулась.

— У вашего Марка Твена повесть есть — «Простаки за границей».

Комментировать я не решился.

* * *

Мотор «Лагонды Рапид» гудел ровно и мощно. Впереди — горный серпантин, уже не первый на пути. Справа — пропасть, позади — тоже. К счастью, за рулем был шофер — один из виденных мною громил. Гертруда устроилась рядом со мной на заднем сидении.

Темп мы, кажется, выигрывали. Брутального дикси наверняка поджидают в Ницце, машина же ехала на запад — в Экс-ан-Прованс. Невидимку мы в салон не пустили, трасса же за нами пуста. Не всевидящий же он, педофил Адди!

В последние годы несколько легкомысленное имя Адольф внезапно потяжелело и налилось кровью. Чуткие Адди поспешили сменить первую букву. Эдди — нейтрально и даже благородно. Однако педофила звали вовсе не Адольф, Адди — кличка, которая ему, если верить досье, чрезвычайно не по душе. Но раз заслужил — носи.

Адди — глава Структуры. Выходить лично на него я не спешил. В разговоре с таким требуются очень весомые аргументы, он же и вовсе не расположен меня лицезреть, по крайней мере, в живом виде. Денег у Адди хватит и на невидимок, и на вербовку квартирного хозяина, и на танки для Польши, и на Легион Свободы.

Окно приоткрыто, и я с удовольствием вдыхал холодный горный воздух. Гертруда молчала, глядя куда-то вперед. Перед поездкой взрослая девочка спрятала в свою миниатюрную сумку пистолет — «жилеточный браунинг». Мне же никто не мешал, и я в очередной раз мысленно раскладывал костяшки домино. Не сходилось! Структура помогла полякам купить танки и самолеты, наладила производство самозарядного «райфла» Kbsp wz.38M Model 38M, но все это капля в море. У русских все равно больше и техники, и людей. А вот подземный удар, нежданное Второе Чудо — дело совсем иное. Но тектоническое оружие — всего лишь фантастика, как и напугавшие когда-то Гитлера чешские параболоиды. Блеф остается блефом.

Но! Если (вдруг!) такое оружие и вправду существует. Значит, нашим войскам делать в Европе нечего, по крайней мере еще несколько лет. Создадим свое, чтобы не хуже — тогда, пожалуй. Однако это будет неправильная война, Дядя Сэм не привык считать потери миллионами. Интересно, знает ли уже ФДР?

Страницы Конспекта желтели и распадались в прах.

— Мсье Корд, скажите, а шпионом быть интересно? — внезапно спросила Гертруда.

— Восхитительно! — не задумываясь, ответил я.

* * *

Самолет оказался итальянский — «Савойя-Маркетти», не слишком новый и явно после ремонта. Зато летел прямо в Париж, пусть и с пересадкой. Возле билетной кассы я подмигнул Гертруде.

— Может, вместе полетим?

Стоявший рядом громила грозно нахмурился. Мамина дочка грустно улыбнулась.

— Нельзя! В Париже меня тут же поймает дядя и запрет на три замка. А я маму оставлять не хочу. Знаете, мсье Корд, однажды я ее чуть не предала. Больше — никогда. И что бы я в этом Париже делала?

К счастью, очередь как раз подошла, и я мог не отвечать.

К трапу я ее не пустил, попрощались там же, у касс. Громила вздохнул с явным облегчением. А уже через несколько минут я увидел Экс-ан-Прованс с высоты птичьего полета. Люди на взлетном поле казались не больше мошек.

В Париже у меня будет всего несколько «чистых» часов, пока простака за границей вновь не приметят. Правильнее всего прямо с аэродрома ехать на Северный вокзал, оттуда в Лондон, а там — сразу в посольство. Правильнее — и безопаснее. Что случилось с «Ковбоями» я уже понял, с кем мы воюем, тоже. Но следующего простака пришлют сюда не раньше, чем через месяц. И кто будет выручать сержанта Ковальски?

Я заставил себя улыбнуться. Работа шпиона и вправду восхитительна. Иисус Христос и генерал Джексон!

Прекрасен цвет любимой, глаза ее горят,

Сверкают как бриллианты, и помнит их солдат.

Поете вы, ребята, про «Самый лучший Май»

Но родина той Розы — Техас, любимый край.

Консулу я позвоню прямо из Орли.

4

Выглянул из-за деревьев — ничего, черным черно, словно на дне колодца. Но все равно, самое время гордиться. Точно пришли, к самому краю просеки. Без фонаря, без карты, без компаса.

— Чингачгук, — губы Мары коснулись его уха. — Теперь садись и отдыхай.

Антек не стал возражать, хотя совершенно не устал. Шли всего-то минут пятнадцать, из груза только «маузер» и патроны. И не слишком беспокоились, иначе бы не пустили новичка в авангард. Вероятно, для него этот поход — очередная проверка. Но если «шеф» здесь, значит, не только в нем, бывшем гимназисте, дело.

На всех троих — знакомые трико. Теперь, в ночной тьме, их и не заметить, разве что неясные силуэты, и то при движении. Куда и зачем, спрашивать не стал — из гордости. Не солдатское это дело. Но про обещанный полет помнил. Мара, она, конечно, странная, однако ничего не говорит зря.

Над лесом тяжело нависла Мать-Тьма. Часы не выдали, и Антек давно потерял счет времени. Сначала команда «не спать!», затем в его бокс заглянула Мара, позвала. Когда они пришли к нужной комнате, Оскар Стефан Сторсон уже успел переодеться. Оружия швед с собой не взял, зато захватил небольшой кожаный чемоданчик. Пока собрались, пока вышли. Наверняка, полночь уже близко.

После подземелья лес ощущался словно праздник — все настоящее, живое, правильное. Еще бы костер разжечь, и в угли — картошку.

А ведь и это было! И ночной костер, и картошка, и песни над поляной. Память дрогнула, засветилась неясным трепещущим огоньком, отозвалась забытой болью. Не вспомнить, не пережить вновь. Наверно, тогда у костра он, гимназист, мог только мечтать о подобном: настоящий лес, настоящая война, и оружие настоящее. Только не радует почему-то. Вот если бы и вправду в космос!

— Внимание! — негромко проговорил «шеф».

Антек вскинул к плечу карабин, но вокруг было по-прежнему тихо.

— Не вздумай стрелять, — прошелестел голос Мары. — Только по моей команде. Смотри!

Он оглянулся, не понимая. Ночь оставалась ночью, лес — лесом, и звезды над просекой светили, как и прежде. Разве что одна, как раз в самом зените, вроде бы стала больше.

Точно!

Белый трепещущий огонек рос и словно тяжелел. Вот он уже размером с лунный диск, вот — как белое неяркое солнце. С далеких небес донесся негромкий, едва уловимый гул. Огненный шар распался, превращаясь в россыпь огоньков поменьше. Главный, что в центре, по-прежнему светил белым, вокруг же него проступало яркое синее кольцо. Антек затаил дыхание. Корабль, космический корабль!

— Пошли! — рука Мары легко толкнула в плечо. Бывший гимназист встал, неуверенно поглядел на «маузер».

— Отбой, — поняла его девушка. — Стрелять не придется.

Три черных, почти неразличимых во тьме силуэта вышли к центру просеки. Огни корабля светили прямо над ними. Оскар Стефан Сторсон поднял руку, и в тот же миг с неба упал яркий белый луч.

— Как в лифте, помнишь? — Мара уже не шептала, говорила в полный голос. — Шагнешь внутрь — и все. Только глаза закрой, свет очень яркий.

Антек кивнул, лифт, ведущий на поверхность, он, конечно, помнил. Белый луч окончательно примирил с реальностью. Каким может быть подъем в космический корабль? Именно таким, невероятным и невозможным. Не по канату же подниматься!

Странный швед шагнул первый — и пропал в белом огне.

— Ты! — велела Мара.

Антек улыбнулся и шагнул вперед.

* * *

В первый миг корабль разочаровал — тамбур, коридор, запертые двери. Словно никуда и не уходил, все тот же подземный объект. Почему-то их никто не встретил, но Оскар Стефан Сторсон вел себя на диво спокойно. Снял шлем, пригладил короткие волосы.

Оглянулся.

— Фройляйн Мара! Герр Антек! Здесь мы расстанемся. Вам — туда. Задача: вести себя спокойно и ждать.

И указал на одну из дверей, после чего, не дожидаясь ответа, прошел вперед, в самый конец коридора. Антек успел заметить, как прямо посреди стены заклубился молочный туман. Странный швед шагнул в самую его сердцевину — и пропал.

— Приказ ясен? — вздохнула Мара. — Пошли, малыш!

За дверью был густой сумрак — и звездное небо в половину стены. Большая комната, диваны, кресла. Звезды горели за огромным окном-иллюминатором. Антеку показалось, что в комнате они не одни, он решил осмотреться, но пол под ногами внезапно дрогнул. Гул, до этого еле слышный, стал громче, басовитей. Мара взяла его за руку.

— Вот и летим. Видишь, как просто? До утра больше ничего не будет, пошли спать.

Антек искренне возмутился. Спать?! В полете? Когда звезды за иллюминатором? Девушка поняла, погладила по руке.

— В космос сегодня не попадем. Это высотный корабль, вроде транспортной платформы. Шеф говорил, что обычная высота полета — километров десять-двенадцать. С него на землю спускаются в особых шлюпках, но их, кажется, уже не осталось. Этот диван вроде бы свободен, его и займем.

И потянула за собой.

* * *

Теперь над ним был черный потолок. Чтобы увидеть звезды, следовало повернуться, но диван оказался узкий, как раз, чтобы двоим лечь рядом и не двигаться. Антек закинул руки за голову, прикрыл глаза. Не спалось!

— Так неправильно! — в конце концов не выдержал он. — Ничего не вижу, ничего не знаю… Девушка негромко рассмеялась.

— Не шуми! Что ты хочешь увидеть? Вот тебе звезды, вот тебе корабль. Если бы и в самом деле в космос летели, каждому бы полагалось особое кресло, а это не полет — прогулка. Скользим где-нибудь над Гренландией.

Бывший гимназист представил — и проникся. А потом и задумался.

— А-а. А мы зачем нужны? Шеф, понятно, к своим отправился, к инопланетным. Здесь что, охрана?

Мара ответила не сразу.

— Точно не знаю, но. Вероятно. Все логично: внутри клементийцы, здесь земляне. Нам с тобой показали только то, что можно. Мне кажется, эти, с Клеменции, решили собрать нечто вроде совета. Их не так много осталось, в Европе едва ли десяток. Но есть и другие.

Толкнула губами в ухо, зашептала.

— У них тоже война. Те, что тут, за правительство, а против них какое-то Братство Подмастерьев, то ли коммунисты, то ли вообще за анархию. Чей сейчас верх, пока не пойму, но союзники на Земле им точно нужны. Но берут, заметь, не кого попало. Ты из Польши, я из Франции. Закономерность уловил?

В ответ Антек только вздохнул. Поди найди эту самую закономерность! Франция и Польша вроде бы друзья, только где сейчас французы? Спят за своей линией Мажино, а русские к Варшаве подходят. Или. Или не спят? Мара, француженка, в Польше, на объекте «Плутон-1», с «шефом» рядом… Землетрясение. Лунные кратеры на месте шоссе.

Внезапно вспомнилось, как девушка рассказывала о войне. Наступление, миллионы солдат, пушки, танки, самолеты. И одна разведчица.

«А я все могу остановить!» Шесть пуль — и «Дунайские волны».

— Думаю, Польше наконец-то решили помочь, — проговорил он вслух. — Если, конечно, все это правда. Знаешь, Мара, мне иногда кажется, будто я умираю, и то, что вокруг — просто предсмертный бред. Мир, он правильный, понятный, объяснимый. А я куда попал?

Ее ладонь легла на губы, останавливая речь.

— А я куда попала? Не думай об этом, Антек-малыш. Спи!

Он все-таки сумел повернуться. Звездный огонь плеснул в глаза.

5

Лучший способ помешать агенту работать — подкинуть ему труп. Ты возвращаешься в номер после веселого вечера в баре, в ушах еще гремит самба, ты думаешь о мулатке, что подмигнула тебе на прощание. А труп уже на твоей кровати — сосед по номеру, случайная проститутка, норвежский турист или только что подмигнувшая тебе мулатка. Ты включаешь свет, зовешь коридорного, и о работе можно забыть. Смуглые копы допрашивают тебя двадцать часов подряд, консул растерянно вытирает пот со лба, тебе подсовывают на подпись протокол с признанием. Через неделю все выяснится, перед тобою даже извинятся. Такая наша работа, сеньор, ничего личного, все улики, сеньор, были против вас.

Когда арестовали Ковальски, я сделал стойку. Правда, в этой истории нет собственно трупа, что заставляет крепко задуматься. Профессионалы так не работают. И кому нужен этот крикливый сержант?

До моей встречи с Ильзой Веспер Структура только присматривалась, теперь же сомнений не осталось, ни у них, ни у меня. Поэтому несколько «чистых» часов следовало использовать по полной. За все трупы в мире я не в ответе, но предавать агента и оставлять его на заклание нельзя. Австралийский бумеранг — прилетит, не увернешься.

— Вам кого, мсье?

Молодая красивая женщина в наскоро застегнутом халате, рядом с нею мальчик лет трех, рыжий, словно апельсин. Адресом я не ошибся.

— Мне нужен Пьер Домье, мадам.

Своего адреса журналист не давал, но я навел справки в первый же день нашего знакомства. Вот и пригодилось.

— Мсье Корд? Зд-дравствуйте! Я… Я сейчас рубашку накину.

Пьер Домье был в майке, брюках и шлепанцах — встрепанный, сонный, но живой. У меня отлегло от сердца.

— Накидывайте! Где тут ваш рабочий кабинет?

Таковой обнаружился на кухне, перегороженной ширмой. Столик, пишущая машинка, на полу — гора папок и книг. Я мельком пожалел, что с рыжим придется расстаться. Старательный парень!

Я был усажен на стул, принесенный из-за ширмы, после чего извлек из бумажника заранее написанный чек. Пьер Домье недоуменно моргнул.

— Мсье Корд! Но я же ничего не узнал! То есть, по вашим вопросам не узнал, но, может, вас все-таки заинтересует.

Папка — самая верхняя в стопке, надпись на обложке простым карандашом — «Жёнес мажик».

Я сделал вид, что мне интересно. Не хотелось обижать человека!

* * *

— Бомба, настоящая бомба, мсье Корд! Сенсация! Из этого выйдет серия репортажей на первую страницу или даже целая книга. Всё не так! Всё! Манолис Орфанидис — никакой не миллионер, он жулик и авантюрист, его наверняка наняли, чтобы отвлечь внимание от тех, кто действительно финансирует клинику!..

— Велика ли разница, мсье Домье? Что тот миллионер, что этот.

— Разница есть. Высший свет — тесная компания, там кипят страсти, там любят и ненавидят. А теперь представьте, что некто вправе подарить молодость — или обречь на старость. Тут уже решают не деньги.

— Но ведь люди умирают. Что за цена такой молодости?

— Умирает тот, кто берет ответственность на себя, кто желает сбросить двадцать лет, тридцать, полвека. Но большинству хватает десяти лет, такое даже не слишком заметно. А через десять лет лечение можно повторить. Это действительно магическая молодость! Но расплачиваются в основном не жены, а их мужья. Богач не пожалеет денег, а вот министр, депутат или советник правительства. А еще возможны заказы с самого верха, в том числе от военных.

— Я покупаю вашу папку, мсье Домье. Заверните! И если вам хоть немного дорога жизнь, забудьте о ней.

* * *

На этот раз Консул сумел подобраться ко мне незаметно, и я невольно вздрогнул, когда пальцы в перчатках коснулись моего локтя.

— Приветствую, босс!

Маленький скверик, но уже не тот, что в прошлый раз. Рядом — шумная Рю Монтаржи с ее кафе и магазинами. Мамаши с колясками, пенсионеры с шахматами. Я бы никогда не назначил здесь встречу, но Консулу виднее.

— Вас действительно пасут, босс. Двое топтунов и еще один в автомобиле, сели на хвост у Главного почтамта. Я потом пробью номер машины, но уверен, что это сыскное агентство. Там профессионалы, почти все бывшие копы, вцепятся — не отстанут.

Мне было приятно слышать его нью-йоркский акцент. Кусочек реальности в нереальном мире.

— Приказывайте, босс! Могу их завалить, невелик труд, только.

— Только тогда начнется война, — вздохнул я. — Мы с тобой ляжем на матрасы, возьмем по «томсону».

По его лицу скользнула не слишком почтительная усмешка. Среди серьезных бойцов отставной гангстер меня явно не числит.

— При таком раскладе, босс, есть два выхода. Первый и самый правильный — сматывать удочки. Нельзя работать, если тебя так плотно ведут.

Кто бы спорил? Но выхода, кажется, два?

— Можно вызвать кавалерию. У вас есть кавалерия, босс?

* * *

На что рассчитывают французы в будущей войне, я совершенно не представлял. Двадцать последних лет превратили Французскую Республику в пацифистское болото. Дело не в количестве самолетов и танков, солдаты и генералы просто не готовы воевать. Новой Марны не будет, после первых же поражений они капитулируют.

Об этот знают сами французы, об этом догадываются немцы и заранее предвкушают. Но война не всегда решается одним сражением. При премьер-министре Леоне Блюме начались переговоры с нашим представителем о том, что будет после неизбежного поражения. В подробности меня никто не посвящал, но главное вполне понятно: Соединенные Штаты гарантируют восстановление Франции в ее прежних границах с колониями и подмандатными территориями, причем с правительством, избранным самими французами, а не навязанным, к примеру, той же Британией. В качестве гарантии Франция отправила к нам немалую часть своего золотого запаса и договорилась о предоставлении баз в Вест-Индии.

Итак, Франция войны не хочет, воевать боится, но все-таки имеет страховку на самый крайний случай. Мы — их кавалерия.

А какая кавалерия есть у меня?

* * *

Заходить в посольство США я не рискнул, позвонил. Французы клялись и божились, что подслушивать наши телефоны они не будут. Слушают, конечно, однако не всех и не всегда. Атташе по культуре? Да кому он нужен!

— Привет, капитан! Если ты меня сейчас не узнаешь, завтра же уволю.

В трубке что-то булькнуло, но отреагировал адресат на диво оперативно.

— Больше уважения, капрал. Я тебе не Аугусто Сандино.

Порядок!

— Завтра же заявите протест министерству внутренних дел, пока неофициальный. Граждане США на территории Франции не чувствуют себя в безопасности. Имеются факты слежки и организации провокаций. Мы это терпеть не намерены.

Теперь уже трубка не булькала, молчала. Капитан — никакой не капитан, просто кличка со студенческих времен. В качестве пароля в самый раз.

— Тебе нужен большой скандал или что-нибудь другое?

Скачет, скачет кавалерия!

— Нужно, чтобы министр внутренних дел промыл мозги всем детективным агентствам. Никакой слежки за гражданами США, все дети Дяди Сэма неприкасаемы! И напомни, что такая договоренность уже была, так что мы вправе крепко обидеться.

— Все будет сделано, капрал! Я лягушатников еще извиняться заставлю.

Оставалось повесить трубку и выйти из телефонной будки на вольный парижский воздух. По улице как раз рысил кавалерийский эскадрон. Я приложил два пальца к берету.

Разбиты мои ноги, так хочется в Техас,

Но Дяде Джо нужны мы, он ожидает нас.

И Борегард достоин, и Ли не подведет,

Но наш техасский парень,

Джон Худ нас в бой ведет.

6

На этот раз сон был спокоен и чист. Ему снилось море — бесконечное, бездонное, от одного края горизонта до другого. Громадные волны с белой пеной на гребне сменяли одна другую, уходя вдаль, свежий ветер бил в лицо, губы чувствовали вкус соли. Морю не было никаких дел ни до него самого, ни до всех прочих людей, у пучины свой масштаб и свой закон. И эта чуждая невиданная мощь почему-то успокаивала, придавая сил. Он смотрел и смотрел, не отводя глаз, а волны росли, тянулись к самому небу, далекое солнце светило в глаза.

— Вставай, соня! — услышал он сквозь плеск воды и шум ветра, но прежде чем проснуться, успел подумать о том, что перед морем не чувствуешь страха. Это только стихия без злой воли и умысла.

Когда Антек открыл глаза, первым делом заметил стаканчик с кофе у себя под самым носом — картонный, белый с желтыми полосками.

— Сначала — умываться! — велела Мара, отставляя стаканчик подальше. — Беги, за карабином я присмотрю.

Бывший гимназист привстал на локте, огляделся. Там, где ночью горели звезды, раскинулась бесконечная густая синева. Вроде бы и небо, только очень странное. Окно-иллюминатор занимало всю стену большой комнаты (каюты! он на корабле!) с тремя диванами и полудюжиной кожаных кресел, похожих на гостиничные. А еще имелось несколько дверей, утопленных в стенах, светильники под потолком — и люди, с оружием и без. У всех нечто общее — знакомые серые трико и оружие. А так и лица разные, и возраст.

Три дивана — четыре маленьких компании, еще одна расположилась прямо на полу, в спальных мешках.

— Дверь в центре, — ладонь Мары толкнула в спину. — Мальчики налево, девочки направо. Можешь не здороваться, я уже пробовала. Не отвечают!

Антек все же решился сказать «Доброе утро!» здоровенному парню, с которым столкнулся у самых дверей. Сначала по-польски, затем для верности и по-немецки. Парень равнодушно взглянул куда-то сквозь него.

У «мальчиков налево» обнаружились не только все удобства, но и душевые кабинки. Там уже кто-то мылся, и Антек, подумав о кофе, просто ополоснул лицо.

Кофе, как выяснилось, брали в автомате в дальнем углу. Там стояла очередь, и Антек мысленно поблагодарил девушку. Та уже допила свой и сидела с пустым стаканчиком в руке.

— Кажется, все получили одинаковый приказ, — задумчиво молвила она. — В контакты не вступать, посторонних игнорировать. Переговоры предстоят очень сложные.

Антек и сам о таком подумал. Охрану внутрь не пустили, но и разоружить не решились.

— Интересно, они — инопланетяне? — не утерпел он, кивая на соседей.

Мара пожала плечами.

— Те, что ближе к окну, говорят по-немецки, но они не из Рейха, австрийцы или швейцарцы. А остальные — «Песнь о Роланде», но это, малыш, ничего не значит, язык выучить нетрудно. Есть такое слово — конспирация. Сколько тут людей, столько и докладных записок. Тебе тоже придется писать, так что готовься.

«Зачем?» чуть было не спросил он, но вовремя прикусил язык. Затем! Мало ли что глаз зацепить успеет? Скажем, два парня на среднем диване — типичные военные, даже прически схожи, а те, что в спальниках — совсем мальчишки, его как бы не младше. И оружия у них нет.

— По-моему, здесь не только охрана, — рассудил он. — Вы же меня на объекте не оставили! С собой брали всех.

Девушка кивнула.

— А вдруг улетать придется? Наберем высоту — и в космос.

Антек почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Нет, ему не страшно, но. Космос!

— Не мечтай! — Мара негромко рассмеялась. — Шеф сказал, что корабль — суборбитальный. Что это значит, точно не скажу, но «суб» переводится «под», так что делай выводы. Сейчас мы идем на высоте километров двенадцать. Ни один истребитель не достанет — и с земли едва ли заметят.

Антек поглядел в синюю бездну за иллюминатором. Они выше Альп, выше Эвереста! Только вот падать долго.

— Не всматривайся в бездну, малыш! — рука девушки потянула за плечо. — Приказ помнишь? Вот и будем ждать. Говорят, это самое трудное в жизни. Если хочешь, расскажи что-нибудь о себе. Секреты твои мне, малыш, даром не нужны, но, может, ты вспомнишь хоть что-то? Нельзя же забыть самого себя!

Внезапная боль ударила в сердце. Нельзя! Человек без памяти — пустая оболочка, фантом, гаитянский зомби! Нельзя! А он забыл. Напрочь!

Мара, что-то почувствовав, придвинулась ближе, взяла за руку, словно ребенка. Антек, не удержавшись, вновь поглядел в синюю бездну. Да, падать долго.

* * *

— Ты, малыш, ничего не помнишь, а я давала подписку. Не знаешь, что это? Да то же самое, что у тебя, только по приказу. Ни имени, ни биографии, погибну — даже свидетельство о смерти не выпишут. Почему согласилась? Потому что годы идут, а впереди — ничего, совсем! Скоро начнется большая война, я пойду к своему начальству, попрошусь на службу. Меня возьмут, все-таки я — командор ордена Почетного Легиона. Выделят кабинет и велят перекладывать бумажки. А мальчишки и девчонки будут жить настоящей жизнью — и умирать настоящей смертью. Только не намекай, что я выгляжу моложе тебя, все это мне выдали на время, причем не на очень долгое.

— Но. Зачем?

— Затем, что сейчас, как когда-то, я чувствую каждую секунду — и наслаждаюсь ею. Я живу!.. Шеф не хотел, не решался, он у нас гуманист, верит в высокие идеалы. А я его убедила — и заставила взорвать бомбу!

— Ты убила сотни тысяч людей.

— Я спасла сотни тысяч французов! Пока воюют в Польше, моя Родина в безопасности. Ты, горе-террорист, тоже ехал в Варшаву, чтобы там кого-то убить и умереть. Значит, оно того стоит! Мы живем в трех измерениях, из них не вырваться. А я смогла!

— Хорошо, что нас сейчас никто не слышит.

— Пусть! Подозреваю, что здесь половина таких, как я и ты. Эта работа для сумасшедших. Но. Разве плохо?

* * *

Тревогу поднял один из мальчишек — крикнул, ткнул рукой в стекло. К нему подбежали другие, принялись расспрашивать, спорить, а потом все вместе стали возле иллюминатора.

Подошли и остальные. Антек и Мара переглянулись.

— Кажется, сглазила, малыш.

За толстым стеклом — холодное синее небо. И острый крылатый силуэт, черный, словно сгусток тьмы. Мелькнул, исчез, снова появился.

— Нашли, — негромко проговорила девушка. — Шеф говорил, что у Тауреда есть высотные самолеты.

Черный силуэт уже совсем близко. Антек всмотрелся. Если и самолет, то очень-очень странный, крылья короткие, косые, сам же длинный, словно веретено.

— И что теперь? — выдохнул он.

Мара промолчала.

7

«О, неуверенность! Во мраке меня ведешь ты наугад», — любил повторять Николя Легран, когда дела заходили в тупик. Цитировал он какого-то то ли француза, то ли итальянца, который прославился тем, что украл Джоконду. Вечер еще не наступил, мрак впереди, но вот неуверенности хватало с избытком. «Чистое» время кончилось, меня заметили, пустили «хвост» — и доложили наверх, возможно, самому Адди. А тот уже знает, что я встречал ся с Ильзой Веспер.

Я велел шоферу свернуть к церкви Святого Сердца. Тоже Монмартр, но до «Этуаль Солитэр» еще идти и идти. Днем здесь всегда людно, ажаны присматривают за туристами, так что мне ничего пока не грозит.

Пока!

Из Орли я сразу же заехал в «Одинокую Звезду», забрал пистолет и все самое необходимое. Номер сдавать не стал, пусть думают, что я еще вернусь. Чемодан «мечта оккупанта» остался в качестве безмолвного заложника. Если меня станут ждать, пусть ждут именно там.

Следят ли за мной именно сейчас, подсказать мог бы только Консул. Туристы фотографировались на ступенях, влюбленные парочки (амур, бонжур, тужур) лепились друг к другу, игнорируя реальность, а я все не мог решиться. Адди тоже не хочет начинать войну, убитый среди белого дня американец — слишком очевидный casus belli. Но остановить меня он непременно захочет. Был бы сейчас вечер, ко мне непременно подошли бы трое громил и попросили закурить. Но пока солнце — мой союзник.

Лавочки были заняты плотно, и я не без труда отыскал свободное место. Рядом двое старичков сражались в шахматы. Стараясь им не мешать, я пристроился на самом краю и достал из портфеля папку, купленную у Пьера Домье.

* * *

Эдвард Мандел Хауз, помянутый Ильзой Веспер, был жутким дилетантом, чье наследие нам до сих пор приходится расхлебывать. Пользуясь тем, что его друг, президент Вильсон, не понимал во внешней политике ровным счетом ничего, он принялся составлять наполеоновские планы. Изюминкой его замысла стал проект вступления в Великую войну на стороне Германии. К счастью, об этом вовремя узнали военные и успели напугать президента возможностью японского десанта в Калифорнии.

Такая у Соединенных Штатов тогда была, извиняюсь, внешняя политика.

В результате мы опоздали со вступлением в войну ровно на год. К Перем ирию наших войск в Европе было слишком мало, чтобы победители разговаривали со Штатами всерьез. А тем временем тот же Хауз закрыл глаза на японские захваты в Тихом океане. Адмиралы сейчас смотрят на карту и буквально рычат.

Что интересно, Хауз не успокоился и после войны, создавал какие-то фонды, посылал людей в Европу. Пришлось мягко и ненавязчиво подмять его хозяйство под себя. Уолтера Квентина Перри отправили скупать мемуары полярников уже с моей подачи. Постепенно удалось наладить работу организации Буллита, но от дилетантизма мы так и не избавились. «Ковбои» — еще не разведка.

Успокаивало то, что у Структуры грамотной разведки тоже нет. Адди и его компания слишком привыкла полагаться на деньги. Нанять детективное агентство просто, а если сыщики откажутся работать? Где новых взять? Отправить на улицу личную охрану?

Скорее всего, у Адди, как у каждого уважающего себя «крестного отца», есть отряд убийц, безжалостных холодных профессионалов. А вот для каждодневной скучной работы найти людей не так и легко. Допустим, обеспечение секретности. Охрана в «Жёнес мажик» это одно, контроль за персоналом и пациентами — совсем иное. Поэтому и за Пьером Домье не уследили.

Надеюсь, у рыжего хватит ума последовать моему совету и затаиться. Не стоит испытывать удачу.

О неуверенность! Во мраке.

Меня ведешь ты наугад,

И вот мы пятимся как раки —

Всегда назад, всегда назад.[36]

* * *

— Стой, стой, красавец, не дергайся! А что это у нас такое? Ух, ты, пистолет!..

Консул остался бы мною доволен, топтуна я отследил сам и сам же обезвредил. Поймал его приблизительно там же, где и первого, неподалеку от дома, где квартировала Люсин. Тамошние переулки мне очень понравились. Пришлось, правда, битый час бродить по Монмартру, делая вид, что меня интересует буквально все — и пьяный аккордеонист на углу, и фокусник, пытавшийся глотать огонь, и какие-то безумные поэты, решившие декламировать свои опусы прямо на площади Шарбоньер. А еще художники. Надеюсь, топтуну было не менее скучно, чем мне. Но я, по крайней мере, разглядывал картины, а ему приходилось любоваться американцем в дорогом костюме и берете.

Когда стемнело, мы оба созрели, оставалось найти подходящий переулок. Классическая «двойка», джеб и кросс, после чего объект оказался полностью готов к сотрудничеству.

— Мсье! Мсье! Вы не так поняли, мсье! Я не грабитель, я частный детектив, мое удостоверение во внутреннем кармане!..

Тем не менее, пистолет он взял — престарелый Bergmann Simplex бельгийского производства. Зря, зря.

— На пистолете твои пальчики, парень, а я, как видишь, в перчатках. Завтра твой «ствол» найдут возле свежего трупа.

Топтун задергался, и мне пришлось крепко приложить его о стену.

— Сколько вас здесь?

С ответом он замялся, и я без всякого удовольствия представил, что вокруг не кирпичные дома, а лесная поляна. Партизан-сандинист упрямо молчит, а счет идет на секунды. Или мы их — или они нас.

Его рот прикрыл ладонью, поэтому услышал не крик, а глухое мычание. Укусить меня я ему не позволил.

— Еще? Учти, в следующий раз ухо точно оторву.

— Мсье! Мсье!..

Наверняка он привык следить за неверными мужьями. Легкая работа расслабляет.

— Не надо, не надо, я все расскажу.

Через пару минут я вздернул его вверх и отправил в нокаут. Простейший удар под левое ухо, вдоль линии челюсти. Еще через полчаса он очнется, но в очень плохом настроении.

Итак, их двое, прибыли на авто. Нашли меня уже на Монмартре, на дальних подступах к «Одинокой Звезде». А возле отеля дежурит еще одна машина.

У входа в переулок неясной тенью обозначился еще один силуэт. Напарник топтуна явно забеспокоился. Я решил слегка обождать. Прекрасный повод продемонстрировать здешним, что я не шучу. Пристрелить парня из «бельгийца» — и пусть следователь разбирается, почему не поладили господа сыщики.

Нет, нельзя! Первый выстрел в этой войне — не мой. Значит, сперва джеб, потом кросс.

* * *

Давно не крашенная дверь квартиры открылась, и из полумрака выглянул испуганный попугайчик, кажется, самый младший.

— Мсье Корд! Это. Это вы? Вас не арестовали?

Начало мне понравилось. Не арестовали же!

— А есть за что?

Рядом с самым младшим обозначился старший, великий сыщик и апаш. Тот соображал быстрее.

— Заходите, мсье Корд! Вы. За вами флики не идут?

— Двое шли, — честно отчитался я. — Теперь им очень нужно в больницу.

Давид-апаш взглянул на меня с немалым уважением.

— Мсье! Вы можете у нас спрятаться, но только до утра. Консьерж — сволочь, стучит в комиссариат, как дятел. Надо будет уйти, пока он спьяну лыка не вяжет.

— Эй! — воззвал я к здравому смыслу. — А зачем мне прятаться, ребята?

Они изумленно переглянулись.

— Труп! В вашем номере труп нашли, мсье Корд!

Я почему-то совсем не удивился.

8

Небо чуть потемнело, синева теперь казалась густой, осязаемой. Стих уже привычный гул двигателей, воздушный корабль словно застыл на месте. Антек догадывался, что это не так, просто теперь они доверились ветру и скользили над бездной, словно над морской глубиной. Черный самолет не отставал, а затем откуда-то снизу вынырнул еще один силуэт с острыми крыльями.

Привыкаешь ко всему, даже к близкой гибели. Люди возле иллюминатора молчали. Одного, попытавшегося кричать, тут же скрутили и бросили рядом с диваном, еще у одного вырвали из рук пистолет.

— Значит, он такой, Трафальгар, — негромко проговорил Антек.

Теперь они сидели на полу возле самого стекла. Пример подала Мара, бывший гимназист, решив не отставать, пристроился рядом.

Плечом к плечу, щека к щеке.

— Пока еще разговаривают, — предположила девушка. — Шеф считает, что таких аппаратов на Земле всего несколько единиц, ими не захотят рисковать. Значит, скорее всего, предлагают капитулировать. Ценный трофей! Но по законам Клеменции эти, из Тауреда, мятежники и предатели, сдаться таким — потерять честь. Они все рыцари, представляешь? И мужчины, и женщины.

Антек понимающе кивнул.

— А против них — подмастерья. Зря говорят, что понятие классовой борьбы устарело.

Мара взглянула удивленно.

— А кто говорит?

— Понимаешь, — бывший гимназист потер лоб. — Сейчас вот сижу и пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь — напоследок, чтобы не так обидно пропадать было. А в голову лезет невесть что. В условиях борьбы за национальную государственность нужно перешагнуть классовые различия и сплотиться в интегральную нацию.

Девушка погладила его по плечу.

— Бедняга! Какой чушью тебя пичкали, горе-террорист! А я, знаешь, совершенно спокойна. Главное сделала, а возвращаться домой мне и так не хотелось. Отправят в госпиталь, обвешают приборами и начнут вкачивать всякую химию. А я буду умирать. Лучше уж здесь, посреди неба. Тебя, малыш, конечно, жаль, но ты ведь не собирался жить вечно.

Он посмотрел в синюю бездну. Смерть по-прежнему там, никуда не исчезла. На Последнем поле Она совсем другая.

— А если эти, рыцари сдаться решат? Они всегда так делают, выкуп заплатят — и все. Феодализм в чистом виде.

Девушка пожала плечами.

— Может, и заплатят, отдадут корабль и секретные объекты, такие, как наш «Плутон». Они рыцари, а мы с тобой — вилланы и сквайры, к тому же свидетели их позора. Значит, допрос — и последующее уничтожение. Кстати, рассказывай все, ты присяги не давал.

— Я еще вспомнил, — криво усмехнулся он. — Тактика поведения на допросе. Если взяли с поличным, с оружием или взрывчаткой, правильнее всего молчать. Убьют, но быстро. А если заговоришь.

— Бедный, бедный маленький Антек, — вздохнула Мара. — Что они с тобой сделали?

Внезапно корабль задрожал. Вновь заработали двигатели, корпус тряхнуло, наклонился пол. Антек схватил девушку за плечи, пытаясь удержать. Черная тень приблизилась, рядом с ней появилась вторая.

— Не отпускай, — выдохнула Мара. — Так. Так хорошо.

Белые молнии рассекли синеву. Одна, другая, третья. Корабль закрутило, потянуло вниз. Еще одна молния ударила совсем близко. Погас свет, остро запахло горелой проводкой. Кто-то закричал, сорвался с места, упал, покатился по полу.

— Не отпускай, — вновь шевельнула губами девушка.

Собралась с силами, потемнела лицом.

— Второй раз, говорят, не страшно. А я, знаешь, и в первый раз не боялась.

Улыбнулась, прикрыла глаза.

Дунай голубой,

Ты течешь сквозь века,

Плывут над тобой

В вышине облака.

* * *

Антек очнулся, застонал, попытался подняться. Он, кажется, жив. А остальные?

Последнее, что запомнилось — белый огонь, плеснувший в иллюминатор. И сразу же стало нечем дышать. Он успел обнять покрепче Мару, а потом навалилась тьма. Он, кажется, вновь увидел Последнее поле, но его там не ждали.

Синяя бездна исчезла без следа. За разбитым иллюминатором — утреннее небо, перистые облака, а внизу, до самого горизонта, море, безграничный простор, почти как в его сне. Корабль не падал — скользил, один из двигателей еще работал, и пилоты, вероятно, живы. Антек прикинул, могут ли они сесть на воду. Почему бы и нет? Что ни говори, инопланетная техника.

Мара лежала на полу, живая, но без сознания. А дальше — только трупы. Молния обуглила тела и расплавила металл. Стены и потолок почернели, свежий ветер не мог до конца развеять тяжелый дух сгоревшей плоти.

Бывший гимназист прикинул, сколько еще до воды. Несколько минут, и это в лучшем случае. Сядут ли они, упадут, в любом случае море плеснет в иллюминатор.

Он заставил себя встать. Корабль трясло, но Антек все-таки устоял, переждав подступившую боль. Думал погибнуть в небе, а придется тонуть. Разницы нет, просто его Дунай будет без берегов.

Морские волны уже совсем близко, почти рядом. Не такие огромные, как в его сне, но белые барашки все же есть, и свежий морской ветер бьет в лицо, и никого не видно до самого горизонта.

Толчок! Корабль накренился, и вода лишь плеснула, облизав ботинки. Море вновь ушло вниз, пилот пытался набрать высоту. Тщетно! Новый толчок, еще, еще. Небо исчезло, вместо него впереди вздыбился зеленый вал. Море спешило забрать добычу.

Антек подхватил девушку, прижал к себе что было сил — и прикрыл глаза. Пол ушел из-под ног, его закрутило, потянуло вглубь. Он успел сообразить, что так и не вдохнул воздуха, подумал о Маре — и внезапно увидел солнце, совсем близко, за призрачной зеленой дымкой. Не поверил, потянулся вверх…

В глаза ударил желтый огонь. Антек отвел взгляд и увидел мокрое лицо Мары. Вокруг было море, невысокие волны закрывали горизонт, губы покрылись солью. Тело девушки стало очень тяжелым, и бывший гимназист понял — не удержит. Его собственный костюм-трико словно налился камнем, волна приподняла их тела, бросила вниз, следующая захлестнула, потянула вглубь.

— Derzhis!

Крик он не услышал — угадал. Небо не спешило отдавать добычу. Сверху рухнула черная тень, застыла на миг. И сразу стало легче, тело Мары взяли у него из рук.

Тень исчезла. Антек перевел дух и попытался лечь на воду. Не получалось, слишком тяжел костюм. Он принялся его расстегивать, пытаясь удержать голову над водой.

— Ruku! Ruku davaj!

Он наконец-то сообразил, что кричат по-русски. Удивился, но последовал приказу. Тело сразу же ушло вглубь, но чьи-то пальцы крепко держали его кисть. Потянули, вздернули над водой.

Над волнами парили двое — парень его лет, тот, что не дал утонуть, и девушка слегка его постарше. Летные костюмы, черные «блины» на груди, очки — стрекозьи очи.

— Zieh ihn![37]

Теперь по-немецки. Девушка исчезла, парень же, взяв его за обе руки, потянул вверх. Не слишком высоко, но Антек успел заметить идущий к ним катер.

Кажется, его снова взяли в плен.

9

Итак, по улицам ходила прекрасная Мадлен. Давно ходила, потому и успела примелькаться, во всяком случае, в полицейские хроники попадала регулярно. А поскольку возраст прекрасной уже подкатывал к сорока, ходить приходилось много и далеко не всегда успешно. В долг ей уже не наливали, а о новой шляпке к весеннему сезону приходилось только мечтать.

Однажды ясным майским утром Мадлен все же повезло, она попала в номер к американцу, поселившемуся в отеле «Этуаль Солитэр». Да там и осталась — до самого приезда труповозки. С перерезанным горлом не побегаешь.

Я постарался запомнить имя и фамилию — Мадлен Герр, вышедшая в тираж проститутка с Монмартра, первая жертва войны, которую объявил не я.

Счет открыт.

— Флики в начале двенадцатого приехали, их портье вызвал, — докладывал Давид-сыщик, прихлебывая крепкий чай. — А портье от горничной узнал, та прибраться в номере собралась.

Расположились мы на кухне, удобно и демократично, отправив любопытных попугайчиков в единственную комнатку маленькой квартиры. Птичья семейка жила тут одна, отец-пьяница сгинул невесть где, а мать уехала в Алжир с каким-то сержантом, надеясь устроить личную жизнь.

— Значит, в начале двенадцатого.

А я зашел в номер сразу после девяти и пробыл там полчаса. Портье сразу же позвонил кому следует, но пока приехали, пока нашли Мадлен, пока пробирались через черный ход.

— Крови много?

— Море! — глаза апаша зловеще блеснули. — Даже на оконные стекла плеснуло. И на кровати кровь, и на полу, и на ковре. То есть, сам не видел, но говорили.

Значит, Мадлен Герр пришла своими ногами, иначе бы кровь вытекла раньше, там, где ее и убили. Интересно, много ли девице пообещали? Такие работают с вечера, а тут — смертная рань. Даже выспаться напоследок не позволили.

— Все как в том деле, что вы мне поручили, мсье Корд.

— Только теперь на труп не поскупились, — уточнил я. — Но это уже не важно.

Выручить сержанта Ковальски я не прочь, но момент совсем уж не подходящий.

— Как? — огорчился Давид-сыщик. — Я же все узнал, мсье Корд. Я старался!

Я вытащил бумажник и выложил обещанный гонорар прямо на давно не стиранную скатерть. Подумав, добавил еще одну банкноту покрупнее.

— Если меня не отправят вслед за Мадлен, встретимся, и ты все расскажешь.

Чем хороша французская полиция (или плоха, кому как), так это своей цепкостью. Если объявят в розыск, то почти непременно найдут. Живого — или в виде трупа, однако отыщут.

Николя Леграна искали четыре дня.

— Ну да, вам, мсье Корд, ноги делать надо, — погрустнел апаш. — Не знаю, как завтра, а послезавтра ваши фотографии каждому флику раздадут и на столбах развесят. Но я все-таки скажу, вдруг пригодится. Певичку, которая Лулу, никто не резал, она на красном «ситроене» уехала. С ней еще двое были, шофер (его никто не разглядел) и какой-то шкаф со шрамом на лице.

И опять я не удивился.

— Красных «ситроенов» много.

Давид-сыщик победно улыбнулся и выложил на скатерть бумажку с номером.

— Силен! — восхитился я. — Надеюсь, никого пытать не пришлось?

— Зачем пытать? — поразился он. — В соседних домах полно стариков и старух, скучно им, делать нечего, вот и глядят в окна. Одна полуночница даже дневник ведет. Чего видела, чего приметила. Это при фликах они молчат, а я же вроде как свой. Главное, чтобы рассказывать начали, а там и не остановишь.

Я подержал бумажку в руке, запоминая цифры. Мне бы еще один день в Париже.

— Эх, узнать бы, чье это авто! В полицию-то не обратишься.

Великий сыщик гордо расправил худые плечи.

— Я узнал, мсье Корд!

* * *

Берет я обменял у Давида на старую шляпу его непутевого папаши. Консьерж, как и обещано, спал, распространяя винные ароматы, и я без особого труда выбрался под черное небо Монмартра. Осталась сущая мелочь — решить, что делать дальше.

Ночь только наступила, витрины еще горели, из кафе лилась незатейливая музыка, и даже фокусник-огнеглотатель был на прежнем месте. Нестойкая иллюзия свободы. Давид-сыщик ошибся. Это при обычном ходе дел мою фотографию достали и размножили бы не сразу, и я имел бы, по крайней мере, один «чистый» день. Но Адди наверняка позаботился обо всем заранее, значит, следует исходить из того, что меня уже ищут. На вокзалах лучше не показываться, возле посольства тоже. А еще пункты проката автомобилей, почтамт, телеграф, банки. В этой сети с мелкими ячейками имелась только одна дыра. К сегодняшней ночи они могут взять под наблюдение Париж, но не всю Францию. Тут полицейского начальства мало, требуется приказ министра внутренних дел. А если атташе по культуре не станет медлить, министр крепко задумается. Убийцу Мадлен Герр искать, конечно, следует, однако и затевать международный скандал ни к чему.

Пусть ищут меня в Париже!

Ближайшая стоянка такси оказалась возле все той же церкви Сакре-Кёр. Машина там была всего одна. Кстати, «ситроен» 1935 года, но не красный, а желтый.

Я открыл дверцу.

— Работа на всю ночь, мсье!

— Ночная работа — ночной тариф, — ответил мне женский голос.

Не слишком молодая, коротко стриженая и скромно одетая. Руки крепкие, такая при рукопожатии пальцы сломает. Тем не менее, женщина.

— Мадам! — возгласил я, усаживаясь на переднее сиденье. — Этой ночью мне предстоит приоткрыть страшную тайну любви, измены и мести!

Она дернула носом, но поскольку граппы я сегодня избежал, рассудила иначе.

— Будем следить за чьей-то женой?

Оставалось горько вздохнуть.

— Поздно! Смерть уже забрала всех, и правых, и неправых. Непроницаем ее покров!

— Кладбища ночью закрыты, мсье, — сообщила она, заводя мотор. — Но если хотите прокатиться от Пер-Лашез к Монпарнасу.

Я покачал головой.

— Ее похоронили в фамильном замке, в часовне, где возлежат все ее предки. Саван сшили из куска батиста, купленного для свадебного платья. Гроб опустили в склеп ровно в полночь, когда над замком разразилась гроза. Само Небо гневалось.

Зачем Пьер Домье раскопал эту историю, я вначале не понял. Однако пригодилась!

* * *

29 июня 1811 года барон Николя Шарль Леритье де Шезель убил на дуэли графа Антуана де Безье. Тот пытался вступиться за честь сестры, но барон стрелял без промаха. Дуэлью во Франции никого не удивишь, однако давняя трагедия несколько выбивалась из ряда. Фамилия «Безье» короткая, зато графский титул самый настоящий, известный со времен Людовика Благочестивого. А вот Леритье, бывший мясник и кровожадный санкюлот, стал бароном в 1808 году, отличившись на службе Империи. В глазах спесивых де Безье нувориш так и остался возомнившим о себе вилланом. Когда граф Антуан узнал, что его сестра тайно встречается с бароном, вызов последовал без малейших колебаний.

Девушка, потерявшая брата и возлюбленного, выпила яд.

Семьи Леритье де Шезель и Безье стали врагами. Дуэли следовали одна за другой, последний де Безье был убит в 1913 году, накануне Великой войны.

Адди — кличка, данная злоязыкой Ильзой Веспер. Полное имя руководителя Структуры — барон Симон Анри Леритье де Шезель.

— Не люблю аристократов, — рассудила таксистка, тормозя на красный свет. — Они все ненормальные.

Спорить я не решился.

10

Солнце исчезло, пропало море. Мир стал непроницаемо черен, и это неожиданно успокоило. Ничто не отвлекало, не путало мысли. Нет ни глубокой пучины, куда погрузился корабль, ни катера, на котором его везут, ни крепких парней в странных костюмах и с еще более странным оружием. И Мары нет. Он сделал, что мог, но человек не всесилен. Трафальгар позади, он, бывший гимназист, не сделал ни единого выстрела, просто не успел. Но и при настоящем Трафальгаре далеко не всем довелось стрелять. Все решают большие пушки.

Последнее поле тоже исчезло — предсмертное видение, прощальный обман. Черным-черно. Жизнь текла мимо, не задевая и не тревожа. Далеким отзвуком звучали голоса на непонятном языке, том самом, на котором написан «Роланд». Carles li reis, nostre empere magnes set anz tuz pleins ad estet en Espaigne. Король наш Карл, великий император, провоевал семь лет в стране испанской. У графа Роланда тоже был свой Трафальгар.

— Эй, утопленник! Говорить можешь?

Это уже по-немецки. Спрашивает наверняка тот, что и выдернул его из моря, крылатый без крыльев, белокурый парень с черным блином на груди. Русскоязычный. В безвидном мраке перепутались страны, времена, народы.

— Может, еще коньяку? Да не молчи ты!

Черный мешок на голову надели почти сразу, как только втащили на борт. Почти — потому что перед этим дали хлебнуть из металлической фляги. Ни вкуса, ни запаха он не почувствовал. Коньяк. Мара хотела накачать его спиртом.

— У него шок. Упасть из стратосферы — это даже не свободный полет с выключенным ранцем.

Второй голос — женский. Очень неприятный, резкий и какой-то скрипучий.

— Может, и шок. А может, нам достался очень хитрый утопленник. Поэтому при нем никаких имен и названий.

Бывший гимназист, доброволец Антон Земоловский, Антек глубоко вздохнул, прогоняя липкий морок. Ничего не кончилось, есть море, катер, черная ткань на лице, сталь наручников на запястьях. Не очень много, но иного пока не дано.

— В общем так, парень! При попадании в плен военнослужащий обязан назвать свою фамилию и воинскую часть. Советую поторопиться, здесь глубина с километр. И для чего тогда я тебя спасал?

Он улыбнулся запекшимися в соли губами. И как ответить? Антек с объекта «Плутон-1»? Тогда следующий вопрос будет про сам объект. Но если он военнослужащий, попавший в плен.

— Антон Земоловский, Войско Польское, 110-й уланский полк. Если коротко, Антек.

Глава 7. Своя война

Тауред. — В Ламотт-Бедроне — Серенита. — Никаких «макдональдсов». — «Тебе повезло, наемник». — Ядовитая бабочка. — Варшава. — Ужин. — Майор и генерал. — Не по плану.

1

Тьма сменилась сумраком. Повязку разрешили снять, освободили руки, и он смог увидеть смутный контур маленькой каюты, больше похожей на пенал, поставленный стоймя. Лечь негде, можно лишь присесть и прислониться к стене. Воздух неожиданно чистый, но какой-то мертвый, без малейшего вкуса и запаха. А еще шум двигателей. Плывут или летят, сразу и не поймешь.

Антек и не пытался. Мара сказала, что у Тауреда есть высотные самолеты. Значит, могут быть и корабли, такие же, как тот, который они сбили. Тауред — подмастерья, Клеменция-Аргентина — рыцари. Плохо воевать на чужой войне! Кто прав, кто неправ? Не спрашивай, солдат! Все равно не ответят.

А вот у него, военнопленного Земоловского, спросят. И, вероятно, очень скоро.

* * *

— Освоился, парень? Извини, тюрьмы здесь нет, и вообще мы не думали, что кто-нибудь уцелеет. Между прочим, честно предложили вам сдаться. Ты, конечно, ничего не решал, но раз уж согласился за них воевать, так и отвечай по полной.

На этот раз каюта была побольше, не пенал, а почти железнодорожное купе. Откидной столик, два сиденья, тоже откидные, белый светильник под потолком, стены из неведомого гладкого материала. Допросчик, впрочем, знакомый, все тот же крылатый без крыльев. На этот раз не в комбинезоне, в обычном костюме, только без галстука.

А вот где это все, не поймешь. Мешок на голову — и потащили коридорами. Только здесь и осмотрелся.

— Ко мне обращайся «шеф-пилот», можно без «господина». Gospoda v Parizhe!

Военнопленный Земоловский сделал в памяти очередную зарубку. Шеф-пилот русский знает и даже этим хвалится. Спросить его, что ли?

— To pan zacnyj iz NKVD?

Взгляд белокурого на миг окаменел, и Антек с трудом сдержал усмешку. Тюрьмы здесь нет, а этот шеф-пилот никак не следователь.

— Не из НКВД, — чуть помолчав, выдавил из себя парень. — Разведка Великого княжества Тауред. А ты, Земоловский, смотрю, не прост.

Бывший гимназист пожал плечами.

— Простые — они в овраге лошадь доедают. А скажи, шеф-пилот, когда Тауред объявил войну Польской Республике? От какого числа нота?

Белокурый на миг задумался.

— Значит так. Тауред с землянами не воюет. А вот Клеменция начала боевые действия с использованием оружия массового поражения. И воюет она именно с планетой Земля.

Антек вспомнил поваленный лес, лунные кратеры, белесую пыль, заслонившую небо. Все верно, только Земля — она большая.

— Клеменция воюет с СССР, значит, она союзник Войска Польского. А ваш Тауред за кого? За Сталина?

Шеф-пилот покачал головой.

— Вот как ты рассуждаешь, Земоловский! Тауред против вооруженного вмешательства в земные дела. На вашем корабле как раз шло совещание, наверняка планировался очередной удар. Это сотни тысяч жизней, а то и миллионы.

Антек мысленно перелистал книжку про Роланда. Carles li reis, nostre empere imagines… А как там дальше? Выручай, память!

— Tresqu'en la mer cunquist la tere altaigne. N'i ad castel ki devant lui remaigne; mur ne citet n'i est remes a fraindre, fors Sarraguce, ki est en une muntaigne.

Выражение лица шеф-пилота ему очень понравилось. Тауред, значит?

— Непонятно? А вот мне все ясно. Ты землянин, значит, обычный наемник на инопланетной службе. А я за Польшу воевал. Может, она не самая лучшая страна, но, по крайней мере, земная. А кто у нас союзник, командованию виднее.

Белокурый ответил не сразу. Долго думал, а когда заговорил, то явно без малейшей охоты. Каждое слово сквозь зубы цедил.

— У тебя, Земоловский, выбора нет. Ты обязан рассказать все о своем сотрудничестве с Клеменцией — с кем общался, где бывал, что видел. От этого зависит, станут ли еще умирать люди, кстати, в первую очередь поляки. Если нет, то не обессудь. Как поступают с пленными в разведке, наверняка сам знаешь. Противно, гадко, но война — она еще гаже. Подумай, только не слишком долго.

И открыл дверь, впуская безмолвных парней с черным мешком.

Тьма.

* * *

И снова был сумрак, жесткая стена под лопатками, негромкий гул двигателей. Не спрятаться, не убежать. Антек жалел об одном — не спросил о Маре. Жива ли? Но может, и к лучшему, если поймут, что ему не все равно, могут взяться и за нее. С пленными в разведке не церемонятся.

Тем, кто остался на корабле, легче. Отвоевались.

Привычный шум стал отдаляться, голос моторов сменили звуки вальса. Мара говорила, что это совсем не страшно.

Дунай голубой,

Ты течешь сквозь века,

Плывут над тобой

В вышине облака.

2

— Так вы, значит, не шутили? — поразилась таксистка, вглядываясь в редеющий предрассветный туман. — Это действительно замок!

— А то! — приосанился я. — К счастью, ночь позади, призраки вернулись в свои могилы.

— Ну, вас! — фыркнула она. — Странно, на карте тут просто городок, коммуна Ламотт-Бедрон.

Мы оба бодрились, но я, по крайней мере, не сидел всю ночь за рулем. Гнать, понятно, не гнали, а после Орлеана я настоял, чтобы мадам водитель хотя бы немного отдохнула. Она заснула прямо в водительском кресле, обещала на час, а проспала ровно пятьдесят восемь минут. Есть железные женщины на свете!

Я, понятно, не спал и минуты. От полиции можно умчаться на «ситроене» 1935 года, отгородиться широкой Луарой, а вот от мыслей не убежать. И от сомнений. Если я ошибся, придется добираться до Марселя, в консульстве уже предупреждены. Уйти-то я уйду, но вся миссия — насмарку. Сам и буду виноват! Как ни плохо я думал о французском правительстве, реальность оказалась хуже. Структура проводит свою собственную внешнюю политику, а премьер Даладье делает вид, что так и надо.

Хитрость в политике — вещь совершенно необходимая, но вот обманывать такого союзника, как Соединенные Штаты, грешно. И очень опасно! Когда немецкие танки пойдут на Париж, мы можем сделать вид, будто не слышим воплей о помощи.

— Здесь должна быть гостиница, — рассудил я. — Выбросьте меня у входа и забудьте навсегда. Вы задремали за рулем возле церкви Святого Сердца, и вам приснился сон про сумасшедшего пассажира. Пересказывать этот сон никому не стоит. Если не поверят, еще ничего. А вдруг поверят?

— У меня двое детей, — нахмурилась она. — Считайте, что сон я уже забыла, мсье!

* * *

Замок именовался Бедрон. Издали он очень напоминал фанерную декорацию из очередного фильма про благородных рыцарей — квадратный, серый и очень аккуратный. Стены, башни, ворота — все на месте, но какие-то излишне правильные, под линейку, словно замок построен только вчера. Древность носит печать Времени, здесь про эту важную деталь забыли.

Туристов сюда не привозят, в путеводителях Бедрон не упомянут. Обычная частная собственность, загородный дом при зубчатом заборе.

В маленьком отеле оказалось всего два номера — и оба свободны. Проводив взглядом желтый «ситроен», я попросил хозяина разбудить меня в полдень. Раньше в замке, если судить по поездке к Ильзе Веспер, все равно не проснутся.

Дорога оказалась под стать замку, асфальтовая и очень новая — старину тут явно не ценили. И гостей не ждали. Мост через самый настоящий ров имелся, но вот высокие ворота оказались закрыты наглухо. Слева имелась калитка, но тоже запертая. Ни звонка, ни дверного молотка, ни колокольчика.

Стучать я не стал, равно как взывать к тем, кто за воротами. Вода во рву была неподвижна и темна, словно свинец. Я без всякого успеха пытался проникнуть взглядом в черную глубину и терпеливо ждал. Наконец, калитка заскрипела. Я обернулся.

— Мы ничего не покупаем, мсье.

У Ильзы Веспер меня встретили громилы в штатском, здесь же из сумрака выступил самый настоящий лакей в ливрее и парике. Я вновь подумал об историческом фильме. Лакей, конечно, из времен иных, не рыцарских, но для Голливуда сойдет.

— Передайте графине де Безье, что ее хочет видеть американец по фамилии Корд. Джонас Корд.

Лакей безмолвно отступил во тьму, калитка вновь заскрипела. Я шагнул ближе к краю и вновь принялся смотреть вниз. Возможно, графиня — просто немолодая и очень больная женщина, которой нет дела ни до моей миссии, ни до Структуры, ни до смертных врагов своего рода. В бумагах Домье сказано, что Агнесса де Безье очень редко бывает в Париже, не появляется на приемах, репортеров избегает. Однако асфальт на подъезде к замку совсем новый, а над одной из башен я заметил решетчатую антенну. А еще Адди, барон Симон Анри Леритье де Шезель, чего-то очень боится. Три года назад еще рисковал ходить по Парижу без охраны, теперь же ездит сразу в трех одинаковых автомобилях с опущенными шторками. На приемах бывает редко, появляется там ненадолго, ничего не ест и не пьет.

— Проходите, мсье Корд!

На этот раз калитка почему-то не скрипела.

* * *

В надвратной башне царил сумрак, а за ним был ясный день. В вымощенном булыжником дворе стояли три авто и мотоцикл, причем не какой-нибудь, а военный «Gnome-Rhоne», курьерский. Рассмотреть мне его не дали, за двором оказалась еще калитка, и мы зашли в сад. Что там цвело и благоухало, я так и не понял, однако проникся. Не хуже, чем в Бронксе, где мне однажды пришлось встречаться с боливийским консулом. Я передал ему три тысячи долларов и умудрился запомнить слово «павлония». Это оказалась не женщина, а растение, похожее на лиану.

За садом спрятался двухэтажный дом в белой побелке. Вид он имел свежий, но я внезапно понял, что это и есть настоящая древность, а не современная декорация. Слишком толстые стены, слишком странные окна, больше похожие на бойницы. И воздух, который я глотнул, переступив порог. Не сырость, не ветхость, но все равно, такое не подделать. А вот герб над входом все портил — полосатый, словно дорожная разметка. Ни льва, ни единорога, ни Луны и Солнцем. Цвета, правда, приметные — белый и красный, а сверху — синий.

Франция!

— Обождите здесь, мсье.

Дверь ничем не отличалась от прочих. Коридор оказался пуст, если не считать портретов, взирающих на меня со стен. Рыцарей я, правда, не заметил, изображения годились мне, в крайнем случае, в дедушки и бабушки. Правда, в штате Монтана одевались в те годы несколько иначе.

— Заходите!

Перед дверью я чуть помедлил — за ней стояла тьма, густая, кромешная, плотная. Ильза Веспер приняла гостя в оранжерее, здесь же меня поджидал склеп. Таксистка напрасно сомневалась.

И я шагнул во тьму.

* * *

— Что привело вас сюда, мсье Корд?

Тьма дрогнула, в самой ее глубине засветился желтый огонек. Кажется, свеча, причем настоящая, из воска. Я рискнул сделать еще шаг и уткнулся во что-то твердое.

— Кресло, — прокомментировала тьма. — Садитесь и изложите свое дело. Если сумеете уложиться в одну фразу, буду вам очень благодарна.

Загорелась вторая свеча, и я облегченно вздохнул. Все-таки не склеп! Небольшая комната с наглухо закрытыми ставнями, столик, два кресла. Одно, что поближе, для меня, во втором обнаружилась дама в светлом платье. Свечи горели неподалеку, и я сумел рассмотреть ее лицо. Немногим старше таксистки и ничуть не страшнее, но та была живая, а эта.

Я невольно вздрогнул. Она, что в маске? Таких лиц даже у покойников не бывает, разве что их как следует набелить.

— Не смущайтесь, — маска еле заметно улыбнулась. — Я больна, мсье Корд, кожа совершенно не выносит солнечного света. Мое время — ночь, но я все-таки не Кармилла из книги Шеридана и ночью предпочитаю спать. Итак?

Итак. «Светлостей» и «сиятельств» я всегда путал, поэтому решил обойтись без титулования.

— Барон Леритье де Шезель решил объявить войну Соединенным Штатам Америки.

Маска даже не дрогнула.

— Откуда вам это известно, мсье?

— От Норби.

Она задумалась, затем решительно кивнула.

— Что ж, в одну фразу вы уложились.

3

Свет под потолком вспыхнул внезапно, ярко-белый, выедающий глаза. И тут же открылась дверь.

— Пойдем!

На этот раз мешок не надевали, и он, проморгавшись, сумел увидеть белый пустой коридор, двери, утопленные в стене и такие же яркие светильники под светлыми колпаками. Сопровождающих двое, оба в летных комбинезонах, но без оружия.

— Приведешь себя в порядок. Бритва нужна?

Антек в первый миг растерялся, а затем провел ладонью по лицу. За эти недели он ни разу не брился. Щетины нет, но легкий пушок на щеках и на верхней губе почему-то заставил поморщиться.

— Нужна. Но. Я сам не умею.

— Сумеешь.

За одной из дверей оказался умывальник, а бритву вручил сопровождающий. То есть, даже не бритву, а нечто отдаленно напоминающее мыльницу.

— Там кнопка. Сильно к коже не прижимай, пятнами пойдешь.

Антек надавил на кнопку. Мыльница зажужжала.

— Одеколона нет, возьмешь крем, он на полке.

Плохо ли, хорошо, но справился. Его оглядели с головы до ног.

— Комбинезон снимай, не понадобится больше.

Антек решил не спорить, и, отдав свой маскировочный, получил взамен другой, тоже серый, но тонкий и легкий. Под конец ему вручили расческу.

— Разговаривать тихо и вежливо. Обращаться: «Ваше высочество» или «Серенита». Язык разговора — немецкий. Что неясно?

Бывший гимназист лишь дернул плечами. Язык немецкий, а «серенита» — уже латынь. Высочество определенно женского рода.

В конце коридора — еще одна дверь. Подвели, открыли и легко подтолкнули в спину.

— Если что, ты под прицелом. Иди!

* * *

Он снова увидел небо. Иллюминатор оказался таким же, как на погибшем корабле, огромный, во всю стену. А вот небо иное, не темное, а самое обыкновенное, залитое лучами майского солнца. И облака, легкие, очень похожие на птичьи перья.

Женщина в синем комбинезоне шагнула навстречу.

— Вы — Антек. Здравствуйте! Я Вероника Оршич.

Бывший гимназист невольно вздохнул. Серенита была прекрасна — как солнечное весеннее небо. И глаза — небу в цвет. Хорошо, что он успел побриться!

— Ваша знакомая жива, но, к сожалению, в очень тяжелом состоянии. Ее ввели в искусственную кому. Хорошие врачи на Земле есть, но оборудование и лекарства — как во времена Парацельса.

Антек понял, что надо ответить. Но с чего начать? На «Плутоне-1» есть медицинский блок, только где он, этот «Плутон»? Он помнил лишь тропинку, ведущую к просеке.

— Мы солдаты, серенита. На войне как на войне.

Голубые глаза потемнели, на лицо словно упала тень.

— И каждый готов убивать. Убивать и умирать. Но за кого воюете вы, Антек? За Клеменцию?

Он хотел ответить «За Польшу», но прикусил язык. Лгать синеглазой не хотелось.

— Так уж вышло, серенита. Русские взяли меня в плен, а ваши… То есть, которые с Клеменции, выручили. Есть, кажется, выражение: ситуационный союзник. Но и таких нельзя предавать.

Подумав немного, она кивнула.

— Не поспоришь. Но я пригласила вас не за этим, Антек! Присядем.

Кресла нашлись в дальнем углу возле маленького столика, посреди которого обнаружилась легкая металлическая пепельница. Серенита, достав пачку незнакомых сигарет, щелкнула зажигалкой. Антек на миг даже растерялся. Она курит? Зачем? К счастью, и на этот раз язык удалось вовремя прикусить.

— Если хотите, — она пододвинула пачку. — Это курительная палуба, здесь хорошая вентиляция. Экипаж гоняю, но вот сама не могу удержаться. Как начала прыгать с парашютом, так и пошло. Вы, кстати, не летчик?

Он сглотнул.

— Н-нет. И я не курю. Кажется. Серенита! Ваши хотят, чтобы я все рассказал, но вы уж им передайте.

Синеглазая резко дернула рукой.

— Не будем об этом! Парню, который вам грозил, я уже устроила воспитательный час. Когда отскребет себя от стены, обязательно перед вами извинится. Но я не просто так спросила, за кого вы воюете.

Антек пожал плечами.

— Понимаю так. СССР напал на Польшу. За нее открыто никто не вступился, но тайно помогают, в том числе и ваши, с Клеменции. А вы, Княжество Тауред, как ни крути, за Сталина. А еще за Гитлера, он давно на Данциг и Силезию зуб точит. Разве не так?

— Нет, не так.

Затушила недокуренную сигарету, сжала пальцы в кулак.

* * *

— Обидно, Антек! С Гитлером я воевала, за это на Клеменции меня разжаловали, лишили наград и отдали под трибунал. Не хвастаюсь, но. Делала все, что могла. Сталин. Нельзя дружить с каннибалом! Но вы не все знаете, да и откуда? Тауред — государство эмигрантов. Когда-то земляне бежали на Клеменцию, теперь все повторяется. Даже в Раю есть ангелы низшего чина, ангелы-изгои.

— Подмастерья?

— Так они сами называют себя, а власть окрестила их «нечистыми», это уже Святейшей инквизицией пахнет. На Земле клементийцы создали агентурную сеть, организовали секретные базы, завезли оружие. К чему готовились, можете сами догадаться. Но мы сумели отрезать Клеменцию от Земли. Связь прервана, уничтожен орбитальный транспорт. Правительства европейских стран тоже приняли меры, подполье практически уничтожено. Остались только те, которые согласились. Может, сами догадаетесь, Антек?

— Согласились. Согласились перейти на службу.

— К Франции, к Германии и к СССР. Клеменция далеко, контакт восстановить не удается, а уцелевшие клементийцы служат новым хозяевам. Тектоническое оружие в Польше применила не Клеменция — Франция. Кстати, главной целью была не РККА, а Гитлер. Землетрясение в двенадцать баллов пострашнее линии Мажино. Земляне приобрели инопланетное вооружение — и уже успешно его применяют. А ведь скоро начнется большая война! На Клеменции есть ударное оружие — «тяжелые системы». Если оно уже на Земле, могут погибнуть все, планета превратится в раскаленный радиоактивный шар.

— А Тауред за кого? Вы же британский протекторат, серенита!

— Британии почти ничего не досталось, поэтому в Лондоне не хотят, чтобы континентальные страны вооружались клементийским оружием. Тут наши цели полностью совпадают. На сбитом корабле собрались почти все специалисты, без них техника мертва. Вот на такой войне вы и воюете, Антек. Если ваши победят, счет жертв пойдет на миллионы.

— Я лишь солдат, серенита.

— Вы умный солдат, Антек.

* * *

Ветер нес пыль по Последнему полю, заметая легкий след уходящих колонн. Вслед за ними строились новые, множили ряды, ровняли шеренги. Отпуска нет на войне.

— Не грусти, мой Никодим, — сказала Смерть. — Многие мне служат. Ты ничем не лучше и не хуже прочих.

Пыль била в лицо, но он все-таки разлепил сухие губы.

— А без работы остаться не боишься? Что тебе делать на пустой планете?

Небо над полем почернело, колонны мертвецов сгинули во мгле.

Смерть молчала.

4

Строить по-британски — это значит очень медленно, очень дорого и очень надежно. Если одна из составляющих изменена, значит, либо построят плохо, либо намечается нечто чрезвычайное. Блетчли-парк растет, словно гриб после дождя. Когда я показал Государственному секретарю приблизительную смету расходов, тот вначале не поверил.

— Норби! Да это же целый линкор!..

Если и линкор, то последнего поколения и со всеми секретными новинками, включая радиолокаторы. Но англичане правы. Информация, добываемая агентами — огромная дурно пахнущая куча. В ней приходится долго рыться, затем раскладывать находки по порядку, взвешивать, пробовать на зуб и только потом выкладывать на стол начальству. Англичане решили поручить это дело счетной машине на электрическом ходу. Экстравагантно — и очень по-британски.

А вот советская разведка, если верить перебежчикам, обходится без анализа. После массовых расстрелов уцелевшие предпочитают не рисковать. Добычу, как она есть, вываливают на стол Сталину и делают вид, будто так и надо.

Мы где-то между. О Блетчли-парке пока нечего и мечтать, но у меня есть офис на тихой улочке, где в двух комнатах прилежно работают молодые люди, знающие языки. Францией занимается парень, чем-то похожий на Пьера Домье, только не рыжий, а шатен. Перед поездкой я несколько вечеров подряд изучал его отчеты. Графиня де Безье упоминалась там целых три раза.

* * *

— Даже если вы и правы, мсье Корд, почему это обстоятельство должно волновать меня?

Маска на то и маска, что думает, что чувствует, не поймешь. Но если это и проверка, то не бог весть какая.

— Вы возглавляете финансовую группу, которая представляет интересы землевладельцев. Структура Леритье де Шезеля — ваш главный противник и конкурент. Значит, мы союзники.

О давней вендетте двух семейств я решил пока не вспоминать. И что такое личная вражда по сравнению с очень большими деньгами? Борьба идет за продовольственные рынки всей Европы.

Парню из аналитического отдела — премию!

В глубине глазниц блеснуло что-то живое, настоящее.

— Наша конкуренция, мсье Корд, ничего не стоит перед тем фактом, что Франция вот-вот потеряет статус великой державы. А если дела пойдут плохо, то сможет существовать только как ваша колония! Когда миром правила Британская империя, она не вмешивалась в дела Европы, а вы хотите построить в каждом городе закусочные быстрого питания и крутить в кинотеатрах ваши бесстыжие фильмы. Мы — не Африка, мсье американец.

— Бесстыжие? — восхитился я. — Да ваш кинематограф уже сейчас контролируется из Берлина. За такой фильм как «Набережная туманов», у нас бы линчевали всю съемочную группу. Вы готовите страну к поражению!..

На какой-то миг маска дрогнула, но ответ прозвучал негромко и как-то безнадежно.

— Не ищите всюду шпионов, мсье Корд. Наши фильмы о том, что есть на самом деле. В прошлую войну Франция надорвалась, погибли самые лучшие и самые смелые. Мы просто не сможем больше воевать. Счастлив мой отец, убитый под Верденом, он так и не узнал, что случится после победы.

Бить по живому — последнее дело, но тему разговора выбрал не я.

— Тогда у вас остается выбор: наши закусочные, немецкие пивные — или русские kabaki с блинами и балалайкой. Желаете превратиться из субъекта истории в объект — ваше право. Но я бы на вашем месте все-таки рискнул. А вдруг не все французы — трусы и дезертиры?

— Поглядите результаты выборов за последние двадцать лет, мсье Корд, — негромко вздохнула она. — Этих «не всех» хватит на пару дивизий. Барон Леритье де Шезель понял это одним из первых. Три года назад он требовал, чтобы мы начали войну из-за Рейнской области и раздавили Гитлера. Никто его, понятно, не послушал. Тогда он и занялся политикой всерьез. Нет, не для того, чтобы спасти Францию, а для того, чтобы ее уничтожить.

* * *

Свечи догорали, мрак подступал все ближе, белое лицо-маска казалось теперь смутным пятном. Я слушал негромкий голос графини, думая о том, что мы, живущие по другую сторону океана, все-таки остаемся дилетантами и провинциалами. Отправить к чужим берегам канонерки и высадить морскую пехоту — вот наш масштаб.

Европа, конечно, крысиная нора, но в крысиной норе рождаются крысиные волки. Адди, барон Леритье де Шезель, решил пожертвовать своей Родиной, но спасти Европу. Рецепт прост до невозможности — Франция и Германия объединяются, а потом подгребают под себя соседей.

Бред? Если напечатать об этом в газетах и провести плебисцит, то конечно. Но если объединение назвать как-то иначе, а на подготовку потратить полвека? Самый ярый патриот не будет против единых тарифов на уголь и сталь. Французские фермеры и немецкие бауэры станут рукоплескать единому рынку сельскохозяйственной продукции, а финансисты ухватятся двумя руками за некую чисто условную «счетную единицу», оперировать которой будет выгоднее, чем франком или маркой.

А в том же Вердене, где погиб граф де Безье, станут ежегодно проводить совместные траурные церемонии на братских могилах под лозунгом «Никогда больше!».

Лет через десять к этому привыкнут. Потом откроют границы, упразднят таможни, а затем для решения исключительно второстепенных вопросов создадут где-нибудь в Страсбурге комитет, который при основании никто и не решится назвать парламентом. И флаг Объединенной Европы вначале будет не слишком заметен среди прочих. К чему волноваться? Выборы проходят вовремя, президенты и премьеры клянутся на Библии, никакой единый язык никто не навязывает. Французские школьники учат немецкий, а немецкие — французский исключительно ради будущей летней поездки по приглашению друзей из соседней страны.

Я отогнал видение. Ничего нового Адди не придумал, о единой Европе мечтают уже не первый век. Но все время что-то мешает. Или кто-то.

— А что по этому поводу думают Гитлер и Сталин, ваша светлость?

Она негромко рассмеялась.

— Не льстите! Титул мы потеряли еще восемь веков назад, а с «сиятельствами» покончили Мирабо и Марат. Сталина можно остановить, в Польше это почти удалось. А с Гитлером… Барон Леритье де Шезель рассчитывает на переворот, подкармливает Германское сопротивление. У него уже есть список будущего немецкого правительства. Канцлером станет его давний друг Ялмар Шахт, он тоже сторонник Объединенной Европы.

Я наскоро прикинул расклад. Если Адди-барон поможет прикончить Адди-ефрейтора, Конспект придется выбросить в ближайшую урну. Но мой Конспект — не единственный, вояки в Пентагоне будут только рады, все силы удастся сосредоточить на нашем главном фронте — тихоокеанском. Там мы и увязнем минимум на несколько лет. А за это время европейцы успеют залить фундамент.

* * *

— Чем же вас не устраивает Объединенная Европа, графиня? Никаких «макдональдсов», никакого Голливуда.

— Откройте словарь, мсье Корд, и найдите там слово «осмос».

5

Теперь ему отвели каюту, очень маленькую, с половину железнодорожного купе, зато с откидной койкой и столиком. Вместо окна — гладкая белая стена из неизвестного, но уже виденного прежде материала. Тесно, но по-своему уютно.

Освоится и даже как следует осмотреться бывший гимназист не успел. В дверь постучали, а потом, не дожидаясь ответа, она отъехала в сторону. На пороге — высокая костлявая девушка, белокурая в сером комбинезоне с кобурой на ремне.

— Выходи, Земоловский!

Он пожал плечами и решил не спорить. Голос узнал сразу, еще в море запомнился. Кажется, сварливая девушка тоже из крылатых.

В коридоре их ждал шеф-пилот. Девушка поглядела сперва на одного, затем на другого.

— Смирно!

Шеф-пилот, не думая, вытянул руки по швам, сразу видно — армейский. Бывший гимназист и ухом не повел. Много что-то их тут, командиров!

— Земоловский! — она поджала губы, как будто слова жгли рот. — При ведении допроса мой подчиненный превысил полномочия и злоупотребил своей властью. Признаю его неправоту и приношу извинения. Выводы по службе будут сделаны.

Оскалилась, ударила взглядом.

— Услышал, страдалец?

Антек хотел ответить по порядку. Во-первых, услышал, во-вторых, не так уж и виноват шеф-пилот, в-третьих. Не успел. Удар пришелся точно в живот, в солнечное сплетение — безжалостный, изо всех сил. Воздух застрял в горле, пол ушел из-под ног.

— Еще извиняться перед тобой, сволочь! — донеслось откуда-то сверху. — Ты даже не враг, ты паршивый наемник. В следующий раз никого из ваших в плен брать не стану. Пойдем, Колья. Zhalko pulyu tratit na etogo stu-kach-ka!

Последние слова — по-русски. Он попытался привстать, но локти скользнули по гладкому полу. Антек застонал, уперся кулаками и, наконец, сумел стать на колени. Обидно, очень больно и. За что? Разве он наемник?

И только после того, как отдышался и встал, цепляясь пальцами за стену, он смог ответить на свой же вопрос.

А кто же еще? Чужой солдат на чужой войне.

* * *

Поздно вечером, когда белые лампы в коридоре погасли, за ним пришли. Незнакомые крепкие парни в комбинезонах и при оружии вывели из каюты, наскоро обыскали. Старший неохотно пояснил.

— Серенита разрешила свидание с Мартой Ксавье. Час назад она пришла в себя.

Мара лежала белая, недвижная и тихая. Глаза полузакрыты, руки вытянуты поверх одеяла. Бывший гимназист присел на табурет, хотел погладить ее ладонь, но так и не решился. Он вдруг осознал, что говорить им не о чем, они уже попрощались там, в синих небесах. Иначе, пожалуй, и быть не могло. Мара. Мара-смерть.

Нет! Ерунда и чушь! Будто он с настоящей Смертью не знаком!..

— Ты меня слышишь?

Невесомые веки еле заметно дрогнули. Слышит. Говорить не о чем, и он стал просто размышлять вслух.

— Завидно даже! Ты знаешь, зачем живешь и зачем умираешь. А у меня не осталось ничего, ни Родины, ни памяти, ни цели. Люди вокруг, как осенние листья, кружат, сталкиваются, падают, исчезают. Скольких я уже потерял, даже не успев узнать! Уланы из полка майора Добжаньского, пан поручник Сверчевский, те, что в камере со мной были, шеф наш, теперь ты. Никто не задержался, всех ветер унес. Иногда кажется, что я уже умер, и это — посмертная кара. Ни любви, ни дружбы, только вечное расставание.

Ее пальцы, лежащие на одеяле, дрогнули. Антек догадался и, уже не сомневаясь, прикрыл их ладонью.

— А еще я понял, что если память вернется, прежним не стану. Узнаю, во что верил, но поверю ли вновь? Слишком многое довелось увидеть. Ты молодец, ты даже в космосе побывала, но и мне вполне хватает. Вот только что с этим делать, не знаю.

Глаза Мары открылись, беззвучно дрогнули губы. Он понял.

— Ты права. Знаю! Просто не решаюсь сказать самому себе. Сейчас война, и я на войне. Отсидеться не выйдет, все равно найдут, поставят в строй и пошлют в бой. А я так не хочу, не вижу смысла. Значит, остается одно — воевать за самого себя. Главное не растеряться и отдать первый, самый важный приказ, а там само пойдет. И еще. Ветер уносит всех, кто рядом, значит, я сам стану ветром. Ты исчезнешь, а я тебя найду. В этом нет ни малейшего смысла, но расставаться навсегда — еще большая нелепость. Не хочу!

Встал, наклонился, коснулся губами ее пальцев.

* * *

— Это кресло, — скучным голосом пояснил белокурый шеф-пилот. — А это ремни, они человека в кресле удерживают.

Кресло было белым и твердым, но не из металла, а из чего-то совсем иного, легкого и по виду очень прочного. Ремни кожаные, широкие и тоже очень крепкие.

— Твоя, Земоловский, задача: сидеть в кресле и изображать мешок с отрубями. Вопросы не задавать, все равно не отвечу.

Кресел оказалось два. Маленький круглый аппарат под прозрачным колпаком на двоих и рассчитан. Сидеть в нем можно, стоять — едва ли. Пульт управления, переключатели, лампочки, небольшой штурвал. Винтов нет, как и крыльев, просто круглый поплавок, двух с небольшим метров в диаметре.

На этот раз пришлось спускаться по лестнице в. Трюм? Если и нет, то очень похоже. Вроде большого гаража, только машин нет, а летающий поплавок всего один.

— Одежду сменишь, подберем тебе цивильное, чтобы не арестовали сразу. С деньгами и документами разберешься сам.

Антек потер лоб. Если отпускают, то.

— А куда? В смысле.

— Никакого смысла! — отрезал белокурый. — Я бы тебя, конечно, не топил, но отправил бы.

Он мечтательно улыбнулся.

— В Москву! Прямо на Лубянскую площадь, к фонтану.

Бывший гимназист не хотел, а вздрогнул. Шеф-пилот, явно заметив, скривился.

— Нет, парень, не заслужил. Московская командировка — это высший уровень, вроде «категории шесть» у скалолазов. А если серьезно, госпожа инструктор велела отправить тебя домой. Высажу где-нибудь возле Варшавы, дальше — твое дело.

Кто такая госпожа инструктор, Антек сообразил, пусть и не сразу. А вот в Варшаву совершенно не хотелось. Но куда проситься? К объекту «Плутон-1»? В Свентокшиские горы, куда вел своих улан майор Добжаньский? К сгоревшему эшелону?

— Чего молчишь? Или не понял?

Антек развел руками.

— Так я же мешок с отрубями.

Шеф-пилот взглянул недобро.

— Не мешок ты! И в абверштелле наверняка учился, и души живые на твоем счету записаны. Но госпожа инструктор права, мы не можем воевать со всеми. Считай, тебе повезло, наемник.

На этот раз он не обиделся. Пусть! Крылатый-бескрылый — землянин, значит, точно такой же наемник. Наверняка потому и злится.

А если спросить?

— Шеф-пилот! Ты в космос летал?

Ответа не дождался, переспрашивать не стал. Кажется, белокурого туда не пустили. А Мара-то в космосе была!

Тоже мне, шеф-пилот!

6

— Смокинг сейчас принесут, мсье. Подогнать по фигуре будет недолго, мсье.

Я смотрел на лакея и думал, где тот прячет пистолет. Иных развлечений у меня не было. В этом доме я и так подзадержался. Если бы графиня предложила что-то конкретное.

Не предложила, лишь попросила погостить до вечера. Согласился я без всякой охоты, рассудив, что Маске требуется время на звонки и телеграммы. Если среди адресатов ближайший пост жандармерии, я, конечно, пропал, но едва ли таким людям нужен лишний шум. Графиня недаром уехала жить в глушь.

Не ждал я и помощи. Французы разбираются с французами, залетный дикси — лишний в раскладе. Но меня все-таки попросили остаться, отвели в гостевую комнату и даже накормили обедом. А вот теперь намечался ужин.

— Такова традиция, мсье Корд. Черный галстук! Смокинг к ужину обязателен. Не беспокойтесь, вся одежда новая и чистая.

Из коридора неслышно просочился второй ливрейный, неся в вытянутой руке плечики, поверх которых накинута легкая белая кисея. Я представил, как снимаю пиджак, рубашку.

Не в добрый час вспомнилась Анна Фогель. Мухоловка права, для начала человека следует раздеть и поставить голым посреди комнаты, а потом уже можно бить — кулаками или как-то иначе, не важно.

— Не будем ничего нарушать, — решил я. — Передайте ее сиятельству, что в нашей семье тоже есть традиция — никогда не носить смокинг. Кого-то из моих предков в таком виде повесили, он, видите ли, был карточный шулер и торговец женщинами. Нравы штата Монтана суровы. Не стану его оправдывать, но и следовать примеру не хочу.

Пиджак я все-таки расстегнул. А вдруг драться придется? К счастью, «Руби»-испанец на месте, в кобуре на ремне.

— Если вы, парни, меня проводите к воротам, буду очень благодарен. Если нет, сам дорогу найду.

Лакеи переглянулись и попятились к двери. Тот, что со смокингом, изловчился-таки оставить его в ближайшем кресле.

— Просим немного обождать, мсье. Доложим ее сиятельству, мсье.

Я ждал, что в двери заскрипит ключ, прикидывая, удастся ли выбраться через окно. Гостевая комната на втором этаже, а этажи тут высокие, современным не в пример.

Обошлось, не заперли. Я покосился на кресло. Смокинг под кисеей почему-то напомнил о ККК. Между прочим, немецкой агентуры там полно, но Гувер считает, что прикрывать клановцев рано. ФДР нужны хоть какие-то голоса на Юге. Вот начнется война.

* * *

После возвращения парней генерала Першинга из Европы, эксперты единодушно решили, что наша пехота воевать с тамошними армиями не сможет, даже если три к одному, как под Маасом. Солдат просто некому учить, сержанты («Сэр! Так точно, сэр!») имеют, в лучшем случае, опыт ловли очередного Панчо Вилья. Ветераны Великой войны — не помощники, им сейчас за сорок, и воевали они хорошо если полгода.

Тогда-то и было решено, что сражаться мы станем иначе. Первый авианосец, он же «Старый крытый вагон», вступил в строй в 1920-м. В таких дырах, как Никарагуа, мы учим морскую пехоту, для Тихого океана этого должно хватить, но для Европы — мало. Туда мы сможем прийти, только если европейские армии уничтожат друг друга. Вариант старой Антанты (Германия против всех) идеален, через три года подобной войны можно смело высаживать десант.

Если план Адди-барона сработает, в Европу мы не придем и через сто лет. Британия получит обеспеченный тыл — и сохранит Империю, а мы, как век назад, будем подкармливать банановые республики и ставить у власти таких сукиных детей, как Сомоса. ХХ век пройдет мимо.

Потомки справедливо назовут Эдварда Мандел Хауза некомпетентным дилетантом. А кем будут считать меня?

В дверь постучали. Открыть я не успел, обошлись без меня.

— Ее сиятельство велит передать, что уважает традиции штата Монтана, мсье. Смокинг — на ваше усмотрение, мсье.

Смотрел он при этом так, будто я и есть пойманный с поличным карточный шулер и торговец женщинами. Я стерпел и мысленно извинился перед предком. От петли тот бежал в ночь перед казнью, но вот от пули Дикого Билла Хикока[38] — не сумел.

Вдали, за знакомой равниной

Темнел свежий холмик земли…

Туда опоздавшего Джека

Печально друзья отвели.

Кажется, я пропел это вслух.

* * *

Ножей я насчитал шесть, вилок столько же или на одну больше. Пересчитывать не решился, к тому же слева от тарелки обнаружились серебряные клещи, которые вполне годятся для вырывания ногтей.

Свечей на этот раз не пожалели, и все великолепие, разложенное на столе в небольшом зале, сверкало и переливалось. На дне фарфоровых тарелок отплясывали пастухи и пастушки в компании с каким-то волосатым и рогатым парнем.

— А еще говорят, что во Франции была революция, — вздохнул я.

Графиня негромко рассмеялась.

— Это Империя, мсье Корд. Мой предок, полковник Антуан де Безье, стал кавалером Ордена Почетного Легиона за Фридланд. Сервиз был заказан к его свадьбе.

Теперь она не напоминала Маску. Женская косметика творит чудеса, и возле входа в зал меня встретила пусть и немолодая, зато определенно живая дама в вечернем платье темных тонов. Вероятно, это что-то должно значить, как и единственная нитка жемчуга на худой шее. Траур? Или просто дань возрасту?

От стола откровенно благоухало, но я не чувствовал аппетита. Сыр в мышеловке тоже пахнет.

— Подождем немного, мсье Корд. У меня еще один гость.

Приборов было действительно три, и я мысленно обругал себя за невнимательность. Интересно, это ужин или очная ставка? Ламотт-Бедрон — не ближний свет, но за несколько часов сюда можно успеть даже из Парижа.

Очень захотелось покрутить в руке ближайший нож, а потом попробовать, как он втыкается в стену. Игра на чужом поле имеет свои недостатки.

— Вы говорили о войне, мсье Корд, — негромко проговорила графиня. — Представляют ли Соединенные Штаты, с кем они имеют дело?

Я пожал плечами.

— У нас такими занимается ФБР. Улик не найдешь, свидетели куплены или мертвы, а на самом верху сидит тайный покровитель никак не меньше сенатора. И еще огромная куча денег.

— И как же вы справляетесь? — удивилась она.

Я улыбнулся.

— Есть проверенный способ. Мсье Гувер объявляет сезон… Merciless hunting.

— Беспощадная охота? Где-то так я и думала. Кстати, вы, кажется, знакомы?

Я обернулся и увидел в дверях серебристое, до самого пола, платье. К платью прилагались браслеты, колье и еще что-то в волосах с яркими камнями. Все вместе смотрелось очень неплохо, хоть сейчас приглашай на вальс и вручай обручальное кольцо. Ядовитые бабочки порой очень красивы.

Анна Фогель!

7

Звездное небо совсем близко, белый огонь слепит глаза, черная пропасть манит и зовет. Земля — всего лишь одна из планет, их тысячи, выбирай любую. Стоит только захотеть!..

Антек с трудом отвел взгляд. Чудится! Небо самое обычное, ночное, без облаков, только воздух чист, как на горной вершине. До космоса еще очень далеко. А вот земля близко, прямо по курсу — яркие огоньки, за ними еще.

— С парашютом прыгал? — разлепил губы шеф-пилот.

Бывший гимназист пожал плечами.

— Не помню, но почему-то кажется, что нет.

Белокурый парень со странным именем «Колья» мрачно усмехнулся.

— Тогда попробуем без парашюта.

Антек так и не понял, шутит шеф-пилот или нет. Кажется, будь его воля, он так бы и поступил. То ли очень злой, то ли просто умный. Ведь он, бывший гимназист, знает не так и мало.

— Если хочешь, — Антек замялся, а потом резко выдохнул. — Слово дам! Ничего не видел, не слышал, не знаю. Выловили вы меня из моря, накинули на голову мешок.

Белокурый поморщился.

— Госпожа инструктор предупредила, что ты такое можешь предложить — и заранее запретила. Я, кстати, тоже не советую. Кто тебе поверит? Начнут спрашивать с огоньком, все равно расскажешь. И смысла особого нет, Тауред не скрывает, что ведет войну с Клеменцией. Если есть претензии, пусть предъявляют.

Стартовали глубокой ночью. Антек обменял комбинезон на штатский костюм, не по росту, зато чистый и выглаженный. А потом под «поплавком» разверзся люк, и они оказались посреди неба. Невидимый мотор негромко гудел, но крылья не выросли. Маленький кораблик не летел, а словно скользил по воздушным потокам. Шеф-пилот почти не касался штурвала, лишь время от времени смотрел на пульт и двигал переключатели. Антек решил, что отпускают его не зря. Он все расскажет, и на Земле крепко задумаются: имеет ли смысл конфликтовать с Великим княжеством Тауред? Очень уж серьезно все выглядит.

Шеф-пилот кивнул на яркое созвездие огней.

— Жолибож. Здесь тебя и скину.

Жолибож? Антек недоуменно моргнул. Северное предместье Варшавы? А летели хорошо если час! Впрочем, стартовали они с корабля, значит, ради него пришлось пересечь всю Европу!

Но кто сказал, что только ради него? Мало ли целей на территории Польской Республики?

Плохо на чужой войне!

* * *

— Все! Здесь метра два, и без парашюта прыгнешь.

Верхний прозрачный колпак откинут, «поплавок» еле заметно качает ночь. Свежий ветер в лицо, негромкие голоса ночных птиц. Кажется, они на лесной опушке.

Антек расстегнул ремни, выбрался из кресла, но перед тем, как шагнуть вниз, повернулся к шеф-пилоту.

— Спасибо! Тебе за то, что спас Марту Ксавье, а серените — что спасла меня.

Уцепился за борт, разжал пальцы.

— Катись! — ударило в спину.

Не покатился, но и на ногах не устоял. Земля мягко ударила в бок.

* * *

К шоссе он вышел через полчаса, перед этим изрядно проплутав по большому вспаханному полю. Потом пришлось обходить колючие кусты, но дорога была уже рядом. Желтый огонь фар не давал сбиться с пути. Наконец, бывший гимназист выбрался на твердый асфальт, поглядел на ковш Малой Медведицы и зашагал на юг. Редкие авто проносились мимо, обдавая бензиновым чадом.

Антек никуда не спешил. Жизнь по-прежнему проносилась мимо, текла сквозь него прозрачной рекой, почти не задевая. Он вновь остался один, но чувствовал и понимал, что очень ненадолго. Можно сойти с дороги, спрятаться в ближайшей роще, затаиться, зарыться в старую листву. Не поможет! Трусливого Судьба тащит за ворот, смелого — ведет за руку. А итог все равно один.

И когда сзади зарычал мотор тяжелого мотоцикла, он отошел к обочине и остановился. Судьба легко толкнула в плечо.

Мотоцикл с коляской, на нем двое, кажется, в военной форме. Проедет мимо? Нет! Резкий звук тормозов, желтый огонь фонаря — в лицо.

— Стой!

Он и так стоял, ожидая, что на этот раз приготовила ему Судьба. Двое соскочили на асфальт, тот, что ближе, сдернул с плеча карабин. Луч фонаря слепил, не давая присмотреться. Антека взяли за руки, встряхнули, а потом на запястьях защелкнулась сталь.

— Земоловский?

Черное болото беспамятства на миг колыхнулось, и он сообразил, что фамилию придумал себе сам. Чужую быстро не запомнишь. А если не совсем чужая, с разницей всего в одну букву.

— Да. Я — Земоловский.

Иной фамилии у него сейчас нет.

А потом подъехали две легковушки, одна с севера, вторая со стороны близкой Варшавы. Кажется, его здесь ждали.

* * *

Усики как у Гитлера, в монокле — отсвет автомобильных фар. Орел на фуражке, серебро в петлицах. А сам не молод и не стар, как раз посередине.

— Майор Орловский. Какие имеете при себе документы?

Антек пожал плечами.

— Никакие. Справка об эвакуации в русской тюрьме осталась.

Майор, кажется, ничуть не удивился.

— Казимеж!

Из темноты вынырнул крепкий парень, взял за плечи, развернул, дернул пуговицы пиджака, затем ощупал подкладку.

Легкий треск порванной ткани.

— Вот, пан майор!

На ладони — маленький металлический кружок. Орловский, удовлетворенно кивнув, забрал его, сунул в нагрудный карман.

— Все дальнейшее, Земоловский, зависит от вашего желания сотрудничать. Я приказал приготовить для вас одиночку в Мокотуве и номер в приличном отеле. Выбор за вами.

Он уже выбрал. Если попал в волну, ныряй поглубже, в самую желтую муть.

— Пан майор! Очень надеюсь, что «сотрудничество» не означает «измена». За последние недели я разучился верить не только на слово, но даже собственным глазам.

Тонкие губы неохотно шевельнулись.

— Наглец! Я офицер Второго отдела Генерального штаба Войска Польского. Мои документы вас устроят?

Антек улыбнулся.

— Предъявите, пан майор. А то, знаете ли, война.

Удостоверение тот доставал, морщась, словно от зубной боли. Но стерпел, даже подсветил фонарем. Бывший гимназист, прочитав, взглянул на фото, вернул.

— Сотрудничать готов. Но про объект «Плутон-1» расскажу только маршалу Рыдзь-Смиглы. Ну. Или начальнику Генерального штаба.

Орловский покачал головой.

— Отель отменяется. Посидите в карцере, может, поумнеете.

— Я и так умный, — усмехнулся Антек-наглец. — В Польшу меня доставили по личному приказу Ее Высочества Великой княгини Тауреда, вчера как раз с нею беседовал. А вы простите, кто?

Его впихнули в машину — грубо, не церемонясь, два охранника сели по бокам, мешая вздохнуть, но доброволец Земоловский по-прежнему улыбался.

Кажется, он начал свою войну.

8

— Добрый вечер, — шевельнула губами Мухоловка, глядя куда-то сквозь меня.

Я постарался улыбнуться как можно душевнее.

— И вам не хворать, Сестра-Смерть. Да, ваша сиятельная светлость, мы с госпожой Фогель не только знакомы, но и некоторым образом питаем друг другу искренние чувства.

Поворачиваться к Мухоловке спиной я не решился, отступил на шаг.

— На десерт намечаются дюжина индейцев с томагавками? Вы же, графиня, из «Апашей»? Маска на миг вновь стала Маской. Холодно блеснули глаза.

— До десерта еще следует дожить, мсье Корд, но я все же решила рискнуть. При Фонтенуа мой предок командовал полком из висельников и каторжников. Между прочим, прекрасно сражались. В мемуарах он вспоминал, что самым трудным было не позволять им резать друг друга. Прошу к столу!

* * *

В тарелку я старался не смотреть, просто тыкал первой попавшейся вилкой. Запомнилось лишь знакомое название «Орли», в данном случае не аэропорт, а склизкие котлеты сизого цвета, как выяснилось, гордость замковой кухни. Если сравнить с полусырой медвежатиной, которую однажды пришлось потреблять на Аляске, то вполне терпимо.

Вина разливал величественного вида краснолицый лакей. Рюмок передо мной стояло целых три, и я каждый раз пытался угадать, которую из них наполнят. Если бы ставил хотя бы по «никелю», то здорово бы влетел. Допекло меня пойло из очередного «шато», ценное тем, что принесенная бутылка дважды объехала вокруг света. И такое здесь пьют? Нет, не быть Франции великой державой.

Дамы между тем мило щебетали. Иначе их беседу назвать было трудно, ибо речь шла о балете. Обе побывали на спектакле «Икар», поставленном неким Лифарем с очень подозрительным именем Сергей[39], и теперь оживленно обменивались впечатлениями. В мою сторону время от времени поглядывали, словно ожидая, что и я присоединюсь, но я ковырялся в котлете и молчал. Марат и Мирабо, недавно помянутые, были во многом правы.

Les aristocrates a la lanterne![40]

Наконец, ливрейные подали кофе. К нему полагалась серебряная сигаретница вкупе с фарфоровой пепельницей. Дамы закурили и вновь посмотрели в мою сторону.

— Кстати, о балете, — как ни в чем не бывало, улыбнулся я. — Во время Великой войны гастрольная труппа была идеальным прикрытием. У того же Дягилева, при котором прыгал ваш Лифарь, среди танцоров отметились агенты пяти разведок. Самый сообразительный работал одновременно на все пять.

— На три, — поправила Мухоловка. — Во Франции его все-таки судили и расстреляли. Мой бывший шеф рассказывал, что серьезные резиденты брезговали вербовать танцоров. Те соглашались сразу, но так же быстро предавали.

— А Мата Хари в самом деле была великой разведчицей? — самым светским тоном осведомилась графиня.

— Нет! — в один голос рассудили мы.

Ее сиятельство ничуть не огорчилась.

— Тогда и поделом ей. Мадемуазель Фогель! Мсье Корд! Возможно, вы удивлены по-современному выражаясь, форматом нашей встречи. О ваших искренних чувствах друг к другу я догадываюсь. Но выбора нет. Я уже рассказывала мсье Корду, из кого набирал полк мой предок. А рекрутов, какими бы они ни были, положено сначала покормить.

Я бросил взгляд на недопитую рюмку, пытаясь обнаружить там «рекрутское серебро», оно же «королевский шиллинг».

— На какие разведки вы работаете, я тоже догадываюсь. Но людей вербуют не высокими словами о долге и патриотизме. И не деньгами, точнее не только ими.

Мы с Фогель переглянулись. Кажется, такой поворот удивил и ее.

— Мне нужна армия, и я ее создам. И это будет моя армия.

— Попытайтесь, — предложил я. — Давненько меня не вербовали.

Безмолвный лакей поставил на скатерть новую чашку кофе.

* * *

— Барон Леритье де Шезель — наш общий враг. Но для вас, мадемуазель Фогель и мсье Корд, он всего лишь абстракция, символ. Предложит компромисс, и вы не станете отказываться. Вам важен результат. Но я кое-что расскажу, и, может, вы измените свое мнение.

Теперь речь графини звучала холодно и ровно, таким голосом прокурор зачитывает обвинительный акт. Я, впрочем, не слишком волновался. Никаких козырей в ее рукаве нет и быть не может, разве что в номере отеля меня ждет очередной труп, плавающий в луже крови.

— Сначала о вас, мадемуазель Фогель. С кем бы вы ни сотрудничали, ваша цель одна — свобода и независимость вашей страны. Но вы — живой человек. Последние два года вашим другом был некий голландец, специалист по современному искусству. Он вас бросил, вы попытались покончить с собой.

Мухоловка прикрыла глаза. Лицо окаменело, как тогда, в катакомбах.

— Вы так и не поняли, что случилось. Сейчас объясню.

Не договорила — нож воткнулся в скатерть в сантиметре от ее чашки.

— Не стоит, — рассудил я. — Так можно и в самом деле не дожить до десерта.

Анна Фогель шевельнула губами.

— Не пытайся выглядеть рыцарем, дикси. Все вы одним миром мазаны!.. Продолжайте, графиня.

По-немецки. Значит, и вправду плохи дела.

— Это был достаточно сложный гамбит барона Леритье де Шезеля. Он пытался подобраться поближе к Ильзе Веспер. Не получалось, не помогали никакие деньги. У госпожи Веспер был любовник, офицер полиции, человек простой, но честный, такого не подкупишь. И не убьешь, гильотина во Франции все еще работает. Барон поступил иначе, сделав так, что они смертельно поссорились. Ильзе Веспер за тридцать, она иностранка, чужая в чужой стране. Оставшись одна, она вспомнила о муже, единственном человеке, которому могла еще доверять. Позвала — и он пришел.

— Она не прогадала, — Мухоловка попыталась улыбнуться. — Марек вашего Адди на части разрежет.

Графиня покачала головой.

— Увы! Он эмигрант, у него скверные отношения с французской контрразведкой. Живет в Лондоне, во Франции бывает наездами. Не защитник. К тому же у них скоро родится ребенок.

Мухоловка резко встала.

— Достаточно!

Я тоже встал.

— Благодарю за ужин, ваше сиятельство, особенно за десерт. Вербовочный материал пришлите мне по почте в двух экземплярах.

Она негромко рассмеялась.

— Зачем же вас затруднять, мсье Корд? Наша полиция разберется сама. Странно, думала, вам будет интересно узнать, что случилось с вашим соотечественником Николасом Леграном.

* * *

Моего друга не имело смысла вербовать. Предложить нечего, и так все имелось. Наша работа ему очень нравилась, Легран был следующий в очереди на кресло в моем кабинете. Деньги? Николя прекрасно знал, что у изменника жизнь короткая, а смерть долгая. Несмотря на французских предков, он был настоящим американцем. Дикси не предают.

Ошиблись мы в одном. Там, где бессильны деньги, правят бал большие деньги. У Структуры такие деньги есть. Агента не обязательно подкупать напрямую, можно сделать так, что он этого даже не заметит. Николя Легран был живым человеком.

Был.

9

Майор Орловский явно обиделся, Антеку досталась даже не камера, а узкий кирпичный мешок без побелки, зато с хлорным духом. Ни окон, ни нар, лишь влажный цементный пол. Почти как на небесном корабле, только материалы попроще.

Лампочку под потолком, впрочем, включили. Тени места не нашлось, спряталась куда-то.

Бывший гимназист не горевал. Не первая камера и наверняка не последняя. С тем и задремал, почти не беспокоясь. Удивляло одно: как нашли? Среди подданных синеглазой серениты наверняка есть шпион, имеющий доступ к радиосвязи. Однако отыскать человека ночью, причем очень быстро, без ошибки. На шоссе ждали именно его!

Ночью ничего не снилось, даже Последнее поле. Его оставили все, даже Смерть.

Разбудили очень рано, но Антек не огорчился. Жизнь, что обтекала его холодной прозрачной рекой, ускорила свой ход.

— Пошел, пошел! — торопил надзиратель.

Умыться позволили и даже выдали новую расческу.

* * *

— Голос не повышать, говорить вежливо, вопросов не задавать. Дистанция — два метра. Садиться и вставать — только по разрешению.

Антек кивнул. Уже было! Тогда его привели к серените, а кого сейчас судьба принесла? Неужели сам Рыдзь-Смиглы? В такое, конечно, не верилось, но вид у надзирателя был очень уж ответственный. В любом случае — начальство, причем немалое.

— Заходи!

Зашел — и увидел генерала, самого настоящего, словно на картинке. Погоны, ордена, золотое шитье. Фуражка тоже входила в комплект, но генерал ее снял и бросил на стол.

Не стар, хоть и не молод. Высок, сухощав, подтянут, ликом суров. Взгляд только не уставной, то ли удивленный, то ли даже растерянный.

Мяться на пороге Антек не стал. Шагнул ближе к столу, развернул плечи. Смир-р-рно!

— Здравия желаю, пан генерал! Извините, хлоркой пахну.

Тот, кажется, и в самом деле удивился.

— Здравствуйте, Антон! Вы… Вы разве меня не узнали?

Не узнал и узнать никак не мог. Генералы и титулярные советники — они из разных миров.

On byl titulyarnyj sovetnik,

Ona — generalskaya doch.

Генеральская дочь! Ядзя. Ядвига Сокольницкая. «Спасибо за цветы, они очень красивые!.».

— Узнал. Вы — бригадный генерал Михал Сокольницкий. Мы встречались с вами в Белостоке.

«Я из офицерской семьи, у нас традиции, обязанности. У меня есть жених, в конце концов!»

Сокольницкий поглядел странно, словно ожидал что-то совсем иное. Наконец, покачал головой.

— Обиделись! Ядзя тоже на меня обижалась. Повторю то, что говорил вам тогда. Когда у вас будет дочь на выданье, и от вашего решения будет зависит ее счастье, вы меня, может, и поймете. Ядзя сейчас здесь, в Варшаве, и очень обрадовалась, когда узнала, что вы живы. Из эшелона не добрался никто.

Перед глазами вновь встало Последнее поле. Тогда, в их неровном строю, стояли те, кто вместе с ним уезжал из Белостока. Нет, ему не повезло, о нем просто забыли.

Жди, мой Никодим!

— Антон! Вы же не оловянный солдатик из Андерсена! Садитесь.

Он повиновался без слов, генералу же явно не сиделось. Зачем-то взял фуражку, покрутил в руках, снова бросил на стол.

— Сейчас я заместитель начальника Генерального штаба. Когда увидел вашу фамилию в донесении, тут же доложил маршалу. Я здесь по его поручению.

Антек лишь моргнул в ответ. Ну и дела!

— От имени Верховного командования заверяю вас, Антон, что ваша помощь крайне необходима Польской Республике. Все счеты, все обиды — потом. Сделайте то, о чем вас попросят, это необходимо для спасения страны.

Бывший гимназист пожал плечами.

— Сделаю. А что, так плохо?

Генерал поморщился.

— Если верить газетам, наши войска уже под Москвой. Плохо, Антон! Мы исчерпали все резервы, в бой идут гимназисты старших классов.

«И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету…»

— Кстати, Антон, у меня чисто служебный вопрос. Вы числились в составе гарнизона объекта «Плутон-1»?

В первый миг он решил, что генерал хитрит. Ничего себе, «служебный»! Но. К чему скрывать?

— Нас тогда осталось трое, пан генерал. Очень компактный гарнизон, за одним столом умещались.

Сокольницкий кивнул, думая о чем-то своем. Наконец, встав, резким движением протянул руку.

— Удачи, Антон! Если что, обращайтесь лично ко мне. Мой телефон есть у Орловского.

Ответить он не успел, хлопнула дверь — и пуст кабинет. Антек потер лоб, пытаясь сложить воедино стеклянные осколки. Генерал знает его, как Земоловского, что очень хорошо, глубже копать не станут. И не так важно им, кто он на самом деле, бывший гимназист. Объект «Плутон-1», вероятно, в нем все и дело.

В кабинет заглянул надзиратель, поманил за собой.

— В канцелярию! Быстрей, быстрей, машина уже ждет.

Воды невидимой реки плеснули, взметнувшись до самой души, холодные брызги ударили в лицо.

* * *

— Ладно, так и быть, можете поспать два часа. Но не больше, начальство торопит… Сейчас, еще пара вопросов.

Пан поручник и сам устал, на столе — полная окурков пепельница и пустая чашка кофе, уже третья. Сколько длился допрос, Антек хоть и представлял, но с трудом. Начали сразу, как его привезли из тюрьмы. Куда именно, не понять, в коридорах военные, но на окнах — решетки. Привели в кабинет, поставили на стол тарелку с бутербродами, принесли кофе. И — началось.

День сейчас или ночь? На окнах — глухие шторы.

Пан поручник задавал вопросы, сержант-стенографист записывал. Через несколько часов пришел другой пан поручник, сержанты менялись уже трижды. Вопросы, вопросы, вопросы.

О «Плутоне-1» так и не спросили. Речь шла о нем, добровольце Земоловском. Каждый его день, каждый шаг — с той самой минуты, когда он открыл глаза у горящего вагона. Про полк Добжаньского — особо. Вначале и верить не хотели, полк числился погибшим под Гродно. Антек подробно описал, что помнил: пана майора, прочих офицеров, тачанку с пулеметом-«тридцаткой», бой на шоссе, русский танк с открытым люком. Зафиксировали стенографическими значками, но сомнения никуда не делись. Вот и сейчас.

— Вы показали, Земоловский, что подпоручник с галунным зигзагом на воротнике, фамилия которого осталось неизвестной, вам не верил. Можете пояснить, почему?

Антек лишь руками развел.

— Потому что правду говорил. Вот и вы мне не верите.

Пан поручник с силой провел ладонью по лицу.

— Не верю! Офицер, подходящий под ваше описание, действительно служил в Гродно. Но из окружения никто не вырвался, понимаете? Погибли все! Получается, вы воевали в полку призраков.

Антек искренне возмутился, хотел возразить и… Осекся. Он мог описать каждый час, каждую минуту, но стоило лишь задержать киноленту памяти, как изображение теряло цвет, расплывалось, распадаясь в тлен. «Нет такой деревни, нет такой сторонки, где бы не любили улана девчонки». Он попал в полк прямиком с Последнего поля. А откуда пришли уланы?

— Рана на голове у вас настоящая, — вздохнул пан поручник. — И бой на шоссе в самом деле был, русские о нем в газетах писали. Не знаю, что и думать. Ладно, отдыхайте!

Он спал недолго и тревожно. Во сне видел уходящий в туман конный строй. Негромко звучала песня, глухо били в пыльную землю копыта.

Едет улан, едет,

Конь под ним гарцует,

Убегай, девчонка,

А то поцелует.

10

— Графское вино, пфе! — мсье Бриссо пренебрежительно фыркнул. — Да что богатеи в вине понимают? Им уксус в бутылку с этикеткой нужной залить — ни за что не отличат. Спесь они пьют, а не вино, мсье Корд. А вы это попробуйте, настоящее, не графское. Красное, в прохладу самое правильное. И вы, мадемуазель, присоединяйтесь. Оно, конечно, без хрусталей с фарфорами, но так даже приятнее. Естество к естеству, мсье Корд.

Вино было красным, густым, тягучим, словно кровь и чуть-чуть с кислинкой. Стаканы глиняные, в яркой поливе, скатерть на столе вышитая, с узорами, стол же на маленькой веранде при отеле, которым и заправлял пышноусый мсье Бриссо. Керосиновая лампа, висевшая на железном крюке, завершала картину. Желтый огонь, черные тени.

Анна Фогель сняла комнату в том же отеле, что и я. Ничего удивительного, иных гостиниц в Ламотт-Бедроне не нашлось. Хозяин, на радостях от того, что оба номера не пустуют, решил угостить постояльцев настоящим красным — правильным! — вином собственного изготовления.

Мухоловка тоже села за стол, но даже не притронулась к стакану. Молчала, глядя куда-то в ночь. Я цедил вино, почти не чувствуя вкуса. Что то пойло, что это. Настоящий бурбон здесь не найти, извели французы Бурбонов!

Хозяин оказался не только словоохотлив, но и чуток. Подлив мне вина из кувшина, встал, пожелал спокойной ночи — и пропал во тьме. Мухоловка, проводив его взглядом, достала из сумочки пачку сигарет. Негромко щелкнула зажигалка.

— Хуже, чем в тюрьме, — равнодушно бросила она по-немецки. — Никуда не уйти, всюду ты. Даже во сне.

Иной бы возгордился, но я представил, какие сны видит Сестра-Смерть и невольно вздрогнул.

— Моя ошибка, фройляйн Фогель. Тебя нельзя было посылать в Европу. Мой друг предлагал снять для тебя приличную квартиру в пригороде Вашингтона и время от времени привлекать, как консультанта. Но разведчиков такого уровня у нас просто нет.

Она поморщилась, словно от боли.

— Все равно бы уехала, герр Корд. Западное полушарие слишком тесно для двух женщин и одного мужчины. Я задыхалась, когда видела ее счастливое лицо. Странно, что я говорю об этом вслух, но меня только что раздели и изнасиловали у тебя на глазах, так что. Все равно!

Я постарался улыбнуться.

— Рыцарь из меня, конечно, не получится, фройляйн Фогель, но я с удовольствием пристрелю старую грымзу у тебя на глазах. Некоторые вещи лучше вслух не поминать.

— Даже так? — ее глаза блеснули живым огнем. — Выходит, твоего друга не просто перевербовали? Это лишь начало истории.

Я глубоко вздохнул. Графиня только намекнула, краешком, легким касанием. Но я-то понял.

— Кстати, «фройляйн» и «ты» в одной фразе — нонсенс. Имя лишний раз слышать не хочу, так что зови по фамилии. А то, что ты не Джонас, а Норби, я поняла почти сразу.

Взяла стакан, выпила одним глотком, ударила донышком о скатерть.

— Ты мне и сегодня приснишься. Черное подземелье, луч фонаря, твое лицо, голос, твои руки на моем теле. Но самое страшное — просыпаться и понимать, что ничего не кончилось.

Надо было что-то решать, и я решил.

— Снимаю тебя с операции, Фогель. Завтра едешь в Париж, идешь в посольство, и тебя отправляют в Штаты. Месяц в клинике, а потом занимайся своими эмигрантскими делами. Восточное полушарие слишком тесно для двух психов, мечтающих друг друга придушить.

Мухоловка встала, шагнула ближе. Я тоже поднялся, чувствуя, что слова теперь уже ничего не значат. Они просто наклейки, этикетки на бутылках. Чтобы понять вкус, нужно омочить губы.

— Ты настолько меня боишься, Норби?

Запах вина, запах крепкого табака, запах Анны Фогель.

* * *

— Сейчас ты допьешь свой стакан — и будешь молчать до утра, иначе просто не проснешься. Но вначале я спрошу у главного американского шпиона: зачем ты врал о своей жене? Марсианский ранец — почему?

— Вероятно потому, что я представляю свою жену приблизительно так.

— В номере свет не включай, достанешь фонарь — тот самый, из подземелья. Какая же ты все-таки сволочь, Норби!

— Я знаю.

Фонарик лежал на самом дне чемодана. Я вытряхнул все вещи и ударил белым лучом в стену. Ее рука поймала огонь, пропустила сквозь пальцы.

— Можешь выключать, я уже все представила. Вдруг теперь я увижу другие сны?

* * *

Все идет не по плану. Не по плану идет все. Идет все не по плану. Он был одиноким ковбоем, отважным, надежным, простым, и храброе, верное сердце он отдал глазам голубым. Леграна поймали точно так же, он был живым человеком. Он был живым.

* * *

Рассвет пришел слишком быстро. Солнечный отсвет упал на подушку, и Мухоловка поспешила закрыть глаза.

— Можешь говорить, — разрешила она. — Но говорить — не значит убегать. А лучше закрой шторы.

Когда в комнате вновь стало темно, Анна села на кровати, откинула со лба липкие от пота волосы.

— Сейчас скажу какую-нибудь глупость, о которой стану жалеть всю жизнь. И не думай, что я тебя простила.

— Уже сказала, — я сел поближе, обнял ее за плечи. — Мне разве требуется твое прощение? Ее губы скользнули по моей щеке.

— А можно я на миг поверю, что требуется?

* * *

Как вычислили Леграна, я догадался сам. Он слишком часто звонил в посольство, порой и забегал просто пообщаться. То, что американский гражданин контактирует с посольством, дело обычное, но весь вопрос в том, кому он звонит и с кем общается. У французов в Вашингтоне тоже есть посольство, в нем — атташе по культуре.

За Леграном стали присматривать. Адди раскошелился на лучшего психолога, и тот очень постарался. Женщина, с которой познакомили моего друга, стала для него идеалом, сбывшейся мечтой. Фотографии я видел и был здорово разочарован. Дьявол, который сидит в каждом из нас, порой близорук.

Остальное — дело техники. Будь Легран роботом из пьесы Чапека, он бы сумел разглядеть и вычислить порог, за которым поджидает измена. Но он был человеком.

Я тоже человек, мне проще сказать «Не верю!» и закрыть глаза, прячась, как Мухоловка, от солнечного света. Но я не дал слабины и велел разработчикам подготовить операцию по проверке. Анна Фогель тоже в ней участвовала, но вслепую, не зная, на кого идет охота.

Наутро покинул он лагерь,

Уехал к своей дорогой:

«Лишь я виноват в нашей ссоре,

Мне надо скорее домой!»

Месяц назад я уже твердо знал, что Николя Легран — предатель. Документы лежали у меня на столе, я перекладывал их с места на место, перечитывая в сотый раз. Заявление об отставке начальство не приняло. Фогель права, самое страшное — просыпаться и понимать, что ничего не кончилось.

Вдали, за знакомой равниной Темнел свежий холмик земли… Туда опоздавшего Джека Печально друзья отвели.

Глава 8. Марширует лесная пехота…

Панна Сокольницкая. — Несколько блестящих кнопок. — Пиф-паф! — У гестапо — Длинные руки. — Девятый круг. — Таблетка кофеина. — «Однажды пришел он с охоты». — От одного кита к другому.

1

— Герои обороны Гродно и Бреста! Защитники Белостока и Львова! — надрывался диктор. — Их подвиг навсегда останется в памяти польского народа. Вечный враг с Востока не прошел, наши силы растут и крепнут, близок час полной и окончательной победы. Поляки! Защитим наш дом!..

Антек поморщился и выключил радиоприемник. Когда увидел его на столе очередной камеры, очень обрадовался, но слушать оказалось совершенно нечего. Лондон и Берлин заняты своими делами, им не до Польши, Москва, словно забыв о войне на западных границах, вещает об успехах под Номонганом, где героический комбриг Яковлев раскатал своими танками две японские дивизии. А на варшавской волне — сплошная барабанная дробь и заклинания. «Еще Польша не погибла, если мы живем! Что враги у нас отняли, саблями вернем!.».[41]

Музыка почему-то раздражала. Душа просила тишины.

Камера на это раз выглядела почти как гостиничный номер, однокомнатный, со всеми удобствами, с молитвенником на прикроватной тумбочке и плюшевыми шторами. Только в гостиницах не врезают в окна решетки и не ставят караул у дверей.

Обжиться не дали, только и успел, что сходить под душ — смыть тюремную хлорку. Так с мокрыми еще волосами и отвели на допрос. Мурыжили часов шесть, стенографисты менялись, пан поручник пил кофе чашку за чашкой и хмурился. Потом отпустили ненадолго — радио послушать. И снова в кабинет. Однако на этот раз пан поручник не явился, ни первый, ни второй. Зато пришел сам пан майор Орловский.

* * *

— Давайте я вам про Тауред расскажу, — не выдержал Антек. — Что интересного в том, как я по лесам блуждал? А там люди по небу летают, без крыльев и пропеллера!..

Пан майор, взглянув кисло, поправил монокль.

— Молодой человек! О Тауреде, Клеменции и Приборе № 5 мы знаем достаточно. Обратили внимание, как вас быстро нашли? Наш человек на корабле прицепил к вашему пиджаку маленькую такую безделушку. Инопланетная техника порой очень полезна, устойчивый радиосигнал в радиусе двадцати километров.

Антек вспомнил. И вправду! Неплохо работает польская разведка!..

— Нас интересуете вы, пан Земоловский. Очень интересуете! С одной стороны, вас опознал генерал Сокольницкий, по его словам, вы действительно жили в Белостоке. Однако подтвердить это некому, никто из гимназии № 3 до Варшавы не добрался. И документов никаких нет.

Майор размял в пальцах папиросу, щелкнул зажигалкой.

— Но имеется другая сторона. Вы, Земоловский, свободно владеете польским, но это — не ваш родной язык. Мы пригласили двух специалистов из университета, и каждый это подтвердил. Вы рассказываете сказки про призрачный уланский полк, но никак не можете объяснить, каким образом оказались в одной камере с.

Монокль блеснул, зашуршала бумага.

— Вы его называете Оскаром Стефаном Сторсоном и почему-то считаете шведом. А потом в результате подозрительно удачного побега вы, Земоловский, оказываетесь на сверхсекретном объекте «Плутон-1», а затем и на корабле, где идет очень важное совещание. Корабль сбит, но вы-то не погибли!

В первый миг Антек даже растерялся.

— По-вашему я. Я — инопланетный шпион?

Майор выдохнул сизый дым, подмигнул.

— Заметьте, Земоловский, вы сами это сказали. Вариантов два. Или вы агент Тауреда, недаром разговаривали с самой Оршич. Или клементиец, из тех, что до сих пор отказываются сотрудничать с правительствами Европы. В этом случае вы работаете на приора Жеана де Керси, который по нашим данным находится сейчас в Италии.

Бывший гимназист почему-то не огорчился. Клементиец — и ладно, быть русским или немецким шпионом не в пример гаже.

— Пусть даже так, пан майор, вас не переубедишь. Однако насколько мне известно, Клеменция и Польша не воюют. И Тауред не воюет, меня сразу отпустили и к месту доставили.

— И с каким заданием, пан Земоловский?

Орловский смотрел так, что стало ясно: не поверит, что ему не говори. Так пусть сам и скажет!

— Давайте рассудим вместе, пан майор. Я начну, а вы меня поправьте. Польше помогает не Клеменция, а Франция, которая сумела перевербовать нескольких инопланетян. Она и агентов своих прислала.

Мара! Марта Ксавье!..

— Не Франция, — негромко поправил Орловский. — Точнее, не совсем. Но пехоте такие подробности знать ни к чему.

Антек кивнул. Все верно. Солдат, не спрашивай!

— Тауред — это Британия, Польше она сочувствует, но помогать не спешит. Значит, Клеменцию и Тауред интересует не Польша, а то, что находится на территории Польши.

Майор затушил папиросу, пальцы дробью ударили в столешницу.

— На объект «Плутон-1» попасть сможете?

Бывший гимназист задумался.

— Подойти к нему — да, попасть внутрь — нет. Там требуется особое устройство, оно было у Марты Ксавье.

Орловский вздохнул.

— Пульт, к нему еще код. Допустим! Но сам объект вы помните?

— Вполне, — улыбнулся инопланетный шпион. — Могу показать, где столовая, там на двери табличка «Caupona».

Майор ничуть не удивился.

— Латынь. Латынь и старофранцузский, язык Окситании… А вы, Земоловский, его знаете?

Антек, вспомнив книжку о Роланде, усмехнулся. Если уж шпионить, то на всю катушку.

— Ну, не то, чтобы в полном объеме.

Carles li reis, nostre empere magnes

Set anz tuz pleins ad estet en Espaigne:

Tresqu'en la mer cunquist la tere altaigne.

N'i ad castel ki devant lui remaigne.[42]

Смотреть на пана майора было очень приятно.

* * *

Обычно к нему заходили без предупреждения, но этот раз постучали, негромко и как-то не слишком уверенно. Антек застегнул рубашку, шагнул к двери. Кажется, отдохнуть не придется. Только-только отпустили, даже отдышаться не успел.

— Заходите!

Не откликнулись, и он сам открыл дверь.

Порог — и девушка на пороге, светловолосая, светлоглазая, в дорогом изящном платье и туфельках на высоком каблуке. Красивая? На обложку модного журнала — в самый раз, но глянец — всего лишь глянец.

— Здравствуй, Антон! Меня к тебе еле пустили, пришлось папе звонить…

«Он был титулярный советник, она — генеральская дочь; он робко в любви объяснился, она прогнала его прочь».

— Здравствуйте, панна Сокольницкая.

Кажется, растерялась, но всего на секунду. Улыбнулась, протянула руку, коснувшись его плеча.

— Ты еще не знаешь, первая тебе скажу. Тебя наградили орденом «Virtuti Militari», серебряным крестом. Теперь ты настоящий герой, Антон!

Он слушал голос Прошлого и не чувствовал ничего, ни радости, ни тоски. Красивая глянцевая девушка помнит совсем другого Земоловского. Тот бы наверняка ей не просто обрадовался, над ковром воспарил, как воздушный шарик.

— Я не герой, панна. Не хочу огорчать, но здесь меня считают шпионом, только еще не выбрали, с Марса я или с Венеры. Проходите, тут есть телефон, можно заказать кофе.

Ядвига Сокольницкая взглянула в глаза, отступила на шаг.

— Матерь Божья! Отец сказал, что ты сильно изменился. Он ошибся… Это вообще не ты, Антон! Лицо твое, и голос тоже твой.

Бывший гимназист взгляд выдержал.

— Парень, которого ты знала, сгорел в поезде возле Белостока. Он ничего мне не завещал. Забудь его! У тебя все будет хорошо — и у меня все будет хорошо.

Она долго молчала, глядя куда-то за его плечо. Наконец, попыталась улыбнуться.

— Ладно, пусть так. Но. Но познакомиться-то мы можем? Меня зовут Ядзя!

Память молчала, и душа была холодна, однако он все же пожал протянутую руку.

— Антек! Фамилией, извини, не обзавелся.

2

Любопытство, конечно, грех и опасный, но я все-таки не сдержался.

— Откуда платье, Фогель? Тоже от графини, как и бриллианты?

Мухоловка взглянула удивленно.

— Это? А-а, то, что на ужине было. Норби! Я не девица по вызову, платье мое, сшила к Новому году. Меня тогда пригласили к майору Грандидье, отказаться, как понимаешь, не могла. Узкий семейный круг — и все шпионы. Майор хотел, чтобы я как-то повлияла на Гертруду, она его ночной кошмар и дневной ужас.

Я вспомнил очень-очень серьезную девочку. На такую повлияешь!

— Украшения взяла напрокат, здесь это обычное дело. Могла бы прийти и так, но очень уж хотелось взглянуть на то, как ты отреагируешь. И, знаешь, получилось.

Я кивнул с самым невозмутимым видом, порадовавшись, что не надел смокинг с чужого плеча. Женщины, что с них взять?

Сегодня на Анне Фогель строгое платье с застежкой под горло, ни грамма украшений — и тяжелые очки в черепаховой оправе. Ни дать, ни взять, зануда-учительница из пансиона для благородных девиц.

Хозяин принес кофе. Пепельница на столе, пачка сигарет в ее пальцах.

— Вербовать агентуру во Франции я начала пять лет назад по приказу министра Дивича. Как он выражался, «золотой фонд». Ни по каким картотекам мои люди не проходят, работают только на меня. Были бы деньги, мне бы уже докладывали из Елисейского дворца.

Я подошел ближе и снял с нее очки. Мухоловка поморщилась.

— Верни! Последние полгода стала хуже видеть, врачи говорят — нервное. Оказывается, у меня еще остались нервы.

Очки я положил на стол. Все идет не по плану. Меня вообще-то трудно вышибить из колеи, но когда тобой занялась сама Сестра-Смерть.

— Деньги есть, — улыбнулся я, думая совсем о другом. — Твоя агентура, мое финансирование.

Она покачала головой.

— Не дождешься. И запомни, из нас двоих я решаю, когда выключить свет и когда его включить. Во всех смыслах, Норби! Твои «Ковбои» несколько лет топчутся на месте, мисс Виктория, не тем будь помянута, работала как в Великую войну. Агент отправляется в Берлин, чтобы посчитать количество паровозов на вокзале Лихтенберг и завербовать рабочего-сцепщика.

Такое лучше глотать молча, но я все же не сдержался.

— А куда посылала агента ты? В дом моделей?

— Не угадал, — Мухоловка улыбнулась. — На почту. Министр почтового сообщения Вильгельм Онезорге выделил деньги на строительство двух циклотронов. Цель — получение очищенного урана-235. Непосредственно этим занимается известный инженер Манфред фон Арденне. Но кого всерьез заинтересуют научные исследования почтового департамента?

Захотелось взять ее за плечи и трясти, трясти, трясти.

— Покупаю. И агентуру, и резидента. Оптом!

Ее щека еле заметно дернулась.

— Почему ты не предложил это в подземелье вместо того, чтобы разыгрывать фарс со шприцем? Поздно, Норби! Свое я получила сполна, теперь твоя очередь. Ты будешь покорно ждать, пока я разрешу выключить свет. Впрочем, подумаю. Продавать ничего не стану, но возможен обмен. Знаешь, что такое тсантса?

В Бразилии бывать приходилось, так что я понял сразу. Высушенная человеческая голова размером с кулак, трофей и амулет. Одного моего знакомого задержали с этой гадостью на границе, скандал был очень громкий.

— В коллекции не хватает одного очень ценного экземпляра, — ее палец на миг коснулся моей шеи. — Так что подумай, Норби, требуется ли тебе мое прощение?

Я очень постарался поверить, что Сестра-Смерть просто шутит. Ну, обиделась, ну, бывает.

— А пока смотри.

На стол легла большая карта, школьная, на тканевой основе. Учительница пансиона дает урок географии.

— Это видели пока только графиня и я. Ты — третий.

Европа. Масштаб крупный, края свисают вниз. И несколько блестящих кнопок.

* * *

— На графиню я вышла через моего агента. Тоже, кстати, графиня, только с приставкой «ланд», эмигрантка и очень дальняя родственница де Безье. Барон Леритье де Шезель — орешек твердый, но тут мне просто повезло. В чем именно, пока умолчу.

Я смотрел на кнопки. Две во Франции, три в Рейхе, в Польше — одна. И еще, еще.

— У Адди такая карта есть, но неполная. Два объекта вычислила графиня, один — я. Ну, что, главный американский шпион, догадался?

Я поглядел на Фогель и молча поднял руки. Кажется, ей понравилось.

— Это базы Клеменции, их тайные хранилища. У Структуры есть доступ к двум из них. Землетрясение в Польше! Теперь, надеюсь, понял?

Я пересчитал кнопки, притрагиваясь к каждой пальцем. Затем отошел от стола и рухнул в кресло. Все летело в тартарары. А мы еще Конспект писали.

— Структура теперь может управлять Европой. А мы-то опасались инопланетян!

И то не слишком, ФДР почему-то уверен, что с Клеменцией можно договориться.

— Этого не было у Базиля Захароффа, — Мухоловка подошла ближе, присела на подлокотник. — Зато есть у Адди. Для начала он остановит русских в Польше, затем свергнет Гитлера. Теперь он обойдется без Германского сопротивления, просто в один прекрасный день Берлин вместе с фюрером провалится в бездну. На это ресурсов хватит, а дальше Структура справится сама.

Я почувствовал себя генералом Кастером при Литтл-Бигхор не. Плохо, безнадежно, тоскливо, кругом индейцы. Но вождь Сидячий Бык не вел перед битвой долгие речи, он просто атаковал.

— Не мой уровень, — рассудил я, вставая. — Завтра же еду в Париж и прячусь в посольстве. Сочиняю телеграмму на десять страниц, шифрую — и жду приказа от Дяди Сэма.

— Уезжаешь? — странным голосом спросила она.

— Ну-у. Если ты не предложишь что-нибудь другое.

Ее глаза сверкнули темным огнем.

— Ты сволочь, Норби!

Я развел руками.

— Знаю!

* * *

Шторы она задернула сама. На мои губы легла ладонь. Молчи!

Молчу.

— Хочется тебе все рассказать, только нельзя, нельзя. Ты хитрый и жестокий, ты никого не пожалеешь.

Слова-этикетки не значат ничего, падают, скользя по нашей потной коже, исчезают среди ее спутанных волос, гаснут в ее дыхании.

— У собаки есть предел, она может полюбить одного хозяина, второго, третьего. А потом все, душа умирает. Кажется, я тоже исчерпалась, я могу только ненавидеть.

Хорошо, что можно не отвечать. И даже не думать, мысли вспархивают и улетают в такт ее стонам, не оставляя следа. Маленькая жизнь от одного щелчка выключателя до другого.

— Меня долго учили не верить людям. Я была очень хорошей ученицей, но все-таки ошибалась. И каждый раз приходилось умирать. Когда Марек меня бросил, я, как гимназистка, наглоталась таблеток, выстрелить в висок не смогла. Перегорела. Герда приехала слишком рано, она что-то почувствовала, не пожалела, не отпустила. Это было очень страшно — понимать, что придется жить дальше.

А потом кончились и слова, исчерпались за полной ненужностью. И никто не вспомнил о выключателе.

* * *

Коктейль из правды и лжи, смешать, но не взбалтывать. Насчет моей сушеной головы Мухоловка не лгала.

Все прочее — в осадке.

3

Сержант-каптерщик выложил на стойку груду вещей, пересчитал, шевеля губами, затем пододвинул толстую тетрадь в картонной обложке.

— Распишись!

Антек бегло просмотрел список. Шинель, полевая куртка, шаровары, ремни, фляга, летняя фуражка, котелок с ложкой и вилкой, горные ботинки — и еще много всякого, вот только.

— А почему без погон, пан сержант? И фуражка без орла.

Тот лишь плечами пожал.

— Все согласно заявке, парень. Если что не так, командиру доложись.

Форму было велено подогнать, игла и две катушки ниток, черных и защитного цвета, прилагались. А вот подсумок для патронов — нет. И «смертный» жетон, без которого солдат — не солдат, тоже нет.

Воевать придется без оружия и без имени.

* * *

— Выбор у вас невелик, Земоловский, — пан майор затянулся очередной папиросой. — Выполните задание — вернетесь героем, орден, так сказать, аванс. Если же нет, о вас никто и не вспомнит, даже ваша. То есть, я хотел сказать, даже панна Ядвига Сокольницкая.

Антек поморщился.

— Вы и ее сюда впутали? Мы действительно были знакомы, но у Ядвиги жених и. Помните русское стихотворение про титулярного советника?

Орловский блеснул моноклем и внезапно усмехнулся.

— Poshel titulyarnyj sovetnik i pyanstvoval s gorya vsyu noch, i v vinnom tumane nosilas pred nim generalskaya doch. Знаете, Земоловский, интуиция меня редко обманывает. Скорее всего, вы враг, искренний и убежденный. Но, я знаете, справедлив. Бой на шоссе, пулеметный расчет против танка — это было?

Бывший гимназист скрипнул зубами.

— Было! Расчетом командовал вахмистр Юзеф Высоцкий. Х-холера! Не нужен мне ваш аванс, его не забудьте. И еще ездового, Яцеком звали. По радио о героях орете, а целые полки без вести пропадают.

Ладонь майора впечаталась в стол.

— Хватит! Никто не будет забыт, обещаю. Но я сейчас о другом. Вы, пан титулярный советник, не просто воевали. О вас знают Президент и Верховный Главнокомандующий, вы допущены к самым главным секретам государства. А жених панны Сокольницкой в штабе шпорами бряцает и бумажки по начальству носит. Девушки — они чуткие, уж поверьте моему опыту. Скажу больше, генерал Сокольницкий сделал на вас ставку и проигрывать не намерен. Ядвига очень красивая девушка, правда?

Антек усмехнулся, вспомнив недоверчивого пана подпоручника.

Net na svete caricy krashe polskoj devicy.

Vesela — chto kotenok u pechki —

I kak roza rumyana, a bela, chto smetana;

Ochi svetyatsya budto dve svechki!

Орловский снисходительно хмыкнул.

— Да-да, Пушкин, помню еще с гимназии. Я почти уверен, Земоловский, что вы жили в СССР, хоть вы и не русский, это мы тоже проверили. Но сейчас мне все равно кто вы, откуда и на какую разведку работаете. Если выполните приказ, вам простится все.

— Да какой приказ? — не выдержал он.

— Не спешите! На месте все и узнаете, тогда и выбор нагляднее будет. Или вы нам помогаете — или выстрел в затылок.

Пан майор протянул руку с указательным пальцем вперед.

— Пиф-паф!

* * *

В крытом кузове грузовика темно. Конвоиры по бокам, брезентовый ранец у ног. Перед посадкой Антек успел взвесить его в руке. Тяжел! Там же и шинель в скатке. Орловский лично проверил, как сидит форма, даже прыгать заставил. Ничего не объяснил, но некоторые выводы бывший гимназист сделал. Горные ботинки — не зря, значит, не по шоссе идти придется. Что погон нет, тоже понятно. Не свой он. Чужак! Солдата отдают под трибунал, чужаку стреляют в затылок.

Мотор гудел ровно и мощно. Ехали долго, вероятно, Варшава уже далеко. Река жизни вновь текла мимо, обдавая холодными брызгами. Антек с ней не спорил. Даже если преодолеть поток и выбраться на твердый берег, идти все равно некуда. Разве что. Разве что к Маре, как он и обещал! Но что он ей скажет? Бежал с полпути, ничего не сделав? Нет, если куда и уходить, то в Свентокшиские горы, к крестоносцам майора Добжаньского. Там, по крайней мере, все ясно и просто. Едет улан, едет, конь под ним гарцует.

Бывший гимназист вдруг понял, что не жалеет о сгинувшей навсегда прошлой жизни. Слишком многое с тех пор случилось. Подпольщика-террориста, ехавшего ради «центрального акта» в Варшаву, уже нет, и, если подумать, хорошо, что нет. Зато есть черный Космос, в котором он обязательно побывает, пусть не сейчас, пусть через много-много лет.

Грузовик тряхнуло, и Антек еле успел ухватиться за скамейку. Подали голос тормоза. Старший конвоя встал, подошел к борту, выглянул.

— К машине!

* * *

Теперь он сидел среди травы. Воздух пах бензином, в вечернем сумраке угадывались темные силуэты самолетов, не тех, что он видел сквозь иллюминатор воздушного корабля, а самых обычных. Аэродром, причем наверняка военный. Ветер шевелил вымпелы на высоких мачтах, где-то над головой гудел шмель-мотор. Равнодушные конвоиры скучали рядом. Минуты текли, розовая полоса заката стала белой, потом и вовсе поблекла.

— Ага, вы здесь! Ждите!..

Голос Орловского он узнал, но даже не повернул головы. Плеск невидимой реки становился все громче, что-то надвигалось, волны вспенились белыми гребешками, как тогда, в море. Он успел подумать, что сейчас захлестнет, утянет в глубину.

— Земоловский? Подъем! — ударил незнакомый голос. — Бери вещи — и за мной. Бегом!..

Под ботинками зашуршала трава. Ранец, который он успел закинуть за плечи, налился камнем.

— В строй!

В первый миг бывшему гимназисту показалось, что он вновь посреди Последнего поля. На зубах заскрипела пыль, темные силуэты надвинулись, закрывая горизонт.

Настал твой час, Никодим!

Антек вытер пот со лба. Нет, поле не Последнее, а лётное, и строй невелик, трех десятков не будет. Его место как раз в середине. Не низок, не высок.

Стоявшие молча подвинулись, освобождая место в строю. Все с оружием, и погоны на месте. Где-то совсем близко загудел мотор. Нет, не самолет, обычный автомобиль, легковой «мерседес». Вынырнул из темноты, затормозил.

— Пустите! Пустите! Вы не имеете права!..

Кричали по-немецки. Кого-то вытолкнули из дверцы, потащили, втолкнули в строй. Не одного, а с двумя крепкими парнями-конвоирами.

— Вы меня обманули! Об.

Крик оборвался. То ли ударили, то ли просто заткнули рот.

— Р-равняйсь! — негромко прошелестела команда. — Смир-рно!

Темный силуэт шагнул из сумрака, приблизился, облекаясь плотью.

Орловский!

— Вольно, панове. Докладываю обстановку. Летим прямо сейчас. Машины надежные, немецкие, Юнкерс Ю-52 военно-транспортной модификации. Во время полета не курить и громко не разговаривать. Команды пилота выполнять беспрекословно. В случае вынужденной посадки на вражеской территории действовать по ситуации. Вопросы?

Ответом — лишь шелест ветра. Орловский взмахнул рукой.

— На посадку! Бего-о-ом!

4

Анна Фогель опасливо покосилась на мою тарелку.

— Вольному — воля, Норби, но. По-моему, ты рискуешь жизнью. Или это тоже традиция штата Монтана?

В ее тарелке скучал маленький кусочек паштета в компании с горкой салата. Апельсиновый сок в глиняном стакане охранял все это великолепие.

— Именно, — кивнул я, наворачивая жареную картошку. — Между прочим, моя гипотетическая жена не только летает с «марсианским» ранцем, но и умеет готовить настоящую еду. А еда — это мясо! С картошкой! Много мяса!..

Ее взгляд выдержал без проблем. Глаза метают молнии только у поэтов, и то у скверных.

С меню я разобрался быстро, объяснив хозяину, что все эти «фуа» и «гра» не для желудка нормального мужчины с Северо-Запада. Мсье Бриссо, пошевелив усами, признал, что бизоны на Луаре не водятся. Вымерли — еще в каменном веке. Но рецепт «Filet de troglodytes avec une croute»43 сохранился, и если мсье желает странного.

Картошку в первый раз пришлось жарить самому. Когда я щедро выложил на сковороду сливочное масло, даже не взглянув на бутыль с оливковым, мсье Бриссо схватился за сердце.

— Ты очень хочешь походить на варвара, — негромко проговорила Мухоловка. — Интересно, почему? В детстве тебя кормили исключительно манной кашей и лупили ремнем за плохую успеваемость в воскресной школе?

Я мечтательно улыбнулся.

— Доктора Фрейда придушу лично. Он, кажется, твой земляк? Вот увидишь, через полвека Европа станет приютом извращенцев и психов. Нормальных людей будут отстреливать, как бедных бизонов в прерии при строительстве железной дороги.

Ответила она неожиданно серьезно.

— Графиня этого тоже опасается. Если нет угрозы войны, если обществу не нужны солдаты, на поверхность просочится всякая мразь. Осмос, компенсация внешнего воздействия. Границ не будет, яд свободно проникнет через все поры и щели. Незадолго до отъезда из Штатов я встречалась с немецким эмигрантом, Гербертом Маркузе…

Я сделал вид, что разглядываю легкое облачко в самом средоточии небесной синевы. Герберт Маркузе уже зачислен в списки будущего Управления стратегических служб, отдел исследования и анализа.

Фогель, я тебя все-таки придушу!

— Он ненавидит Гитлера, но считает, что даже война — не самое страшное из того, что нас ждет. Поле битвы принадлежит мародерам, уцелевшие ужаснутся, когда вырастут их дети. Я не смогу жарить тебе мясо, Норби, я вообще не умею готовить. Но когда в комнате темно, и ты молчишь.

«Вот спасибо!» я проглотил вместе с картошкой, чудом не подавившись. Змея ты, Фогель!

* * *

У нее апельсиновый сок, у меня виноградный. Здешнее вино из всяческих «шато» лучше не пить, однако в неиспорченном виде виноград очень приличный, сладкий, но с легкой кислинкой. Не Калифорния, конечно, но — сойдет.

Сигаретный дым. Когда Фогель курит ночью, сидя на кровати, красный отсвет падает на лицо, превращая ее в посланницу Ада. К счастью, сейчас ясный день.

— То, что ты приедешь, мы, конечно, не знали. Графине позвонили, сказали, что ты был у Ильзы Веспер. А платье и драгоценности для приема, в замок кто-то приглашен. Подозреваю, что с Клеменции, де Безье пытается играть свою партию. Есть важный нюанс. Нескольких эмигрантов Структура перекупила, но объекты по-прежнему под их контролем. Землянину сходу не разобраться, техника очень сложная, на Земле ничего похожего нет. Поэтому Адди приказывать не может, он просит и уговаривает. Высокие идеалы, свобода, возможность предотвратить войну… Аргентина — планета рыцарей, настоящих, не таких, как у вашего Марка Твена. Думаю, де Безье тоже попытается с кем-то договориться. Я нужна как живой пример, героическая подпольщица..

— В бриллиантах, взятых напрокат… Мне это очень не нравится, Фогель. Адди постоянно нас опережает, он не боится крови, не боится даже Соединенных Штатов Америки. Придется поработать, причем прямо сейчас.

В ее взгляде был вопрос, но я сделал вид, что ничего не заметил. Вот научится жарить мясо, тогда уж.

С корочкой! Обязательно с корочкой!..

* * *

Мсье Бриссо молча огладил усы и поглядел в окно. Крепкий дед! Купюра, которую я выложил на стол — из самых крупных. Попугайчикам на месяц бы хватило, клевали бы и радовались.

Ладно! У Дяди Сэма — много.[43]

— Мсье Корд, — вздохнул он, когда вторая купюра легла на скатерть. — Я решительно отказываюсь вас понимать, уж извините.

Старик, кажется, удивлен, я, впрочем, тоже. Зачем меня понимать, я же не пациент доктора Фрейда!

— Позвольте уж быть откровенным. К концу жизни начинаешь различать людей. Не мое это дело, но мадемуазель Фогель, пусть она даже из бошей, очень хорошая женщина. Я заметил, как она на вас смотрит, поверьте, мсье, это не просто случайная встреча. Зачем вам искать еще кого-то?

Усы грозно встопорщились.

— Отказываюсь думать, мсье, что речь идет не о женщине. Это в Париже Содом, у нас нравы правильные, как в старину!..

Ой!

— Речь идет о женщине, — как можно мягче начал я, переждав его суровый взгляд. — Причем именно о мадемуазель Фогель. Она эмигрантка, ее страна оккупирована Гитлером. Мадемуазель Фогель руководит антифашистским подпольем.

— О-о-о, мсье, о-о-о!

Я облегченно вздохнул. Хорошо, что эти края еще не поддались осмосу!

— У гестапо — длинные руки, подпольщиков находят и убивают. Французское правительство делает вид, будто ничего не происходит, у них с Гитлером дружба, скрепленная кровью.

— Даладье — предатель! — загорелый дочерна кулак врезался в стол. — Я бошей под Аррасом на штык нанизывал! Неужто, мсье, гестапо уже здесь?

То, что эмигрантами занимается вовсе не Тайная государственная полиция, я уточнять не стал. Гестапо — коротко и страшно.

— Карту! — велел я. — Самый крупный масштаб!

Мсье Бриссо вскочил, опрокинув стул.

— Слушаюсь!

* * *

Пустая улочка, пыльный старый булыжник, красные черепичные крыши, неровный контур замка вдали. Чужаки в Ламотт-Бедрон заезжают редко. Это и хорошо, и плохо. Все на виду — и мы с Фогель на виду. Простодушный мсье Бриссо обмолвился: все соседи уверены, что у американца с немкой — медовый месяц. Между прочим, одобряют.

Хозяин завел свой старый скрипящий «рено» и отбыл выполнять боевой приказ. Денег, по его уверению, хватит с лихвой. На Луаре гестапо не в чести.

Подошла Мухоловка, взяла за руку.

— Ты на тропе войны, Норби?

Я погладил ее холодные пальцы.

— При Литтл-Бигхорне генерала Кастера подвела разведка, нельзя было атаковать, не узнав силы врага. Кто знает, за каким холмом сейчас прячется Сидящий Бык со своими шайенами?

Анна Фогель посмотрела на замок.

— Как я понимаю, беззаботный генерал Кастер там, за стенами и башнями. А мы с тобой кто? Скауты?

Я вспомнил сурового мсье Бриссо.

— По мнению здешнего люда, мы с тобой, Фогель, молодожены. Just married! Не пора ли нажать на выключатель, дорогая?

Мухоловка поморщилась.

— Ты неандерталец, Норби. Грубая похотливая скотина, питающаяся мясом с кровью. Ты тяжелый, как бизон, у меня по твоей милости все болит, твой запах не могу смыть даже под душем, хоть кожу отдирай.

— И что в этом перечне тебе больше всего нравится? — самым невинным тоном поинтересовался я.

Ее кулак ударил точно под ребра.

— Сволочь!

— Я знаю.

5

Кресел в салоне на всех не хватило, двоих усадили прямо в проходе. Антек, которому посчастливилось устроиться возле иллюминатора, оказался в соседстве с крепким плечистым парнем, от которого несло табаком и оружейным маслом. Тот повертелся, усаживаясь поудобнее, затем внимательно взглянул на соседа.

— Секретный?

— Дальше некуда, — согласился он. — Белостокская гимназия № 3, а потом 110-й уланский полк.

— А коня куда подевал, улан? — сосед негромко хохотнул. — Я ведь чего? Мы тут все из 11й Карпатской пехотной дивизии, считай, альпийские стрелки. Гурали, между прочим.

— Гуцулы, — не думая, поправил бывший гимназист. — А вообще-то, русины, гуцулами вас поляки окрестили в прошлом веке.

Сосед пожал широкими плечами.

— А разница есть? Я ведь, парень, вообще-то разведчик, умею наблюдать и выводы делать. Самолета два — и секретных тоже двое. В один самолет вас не посадили, понятно, почему. А поскольку пан майор сел в другой самолет, значит, парень, что под конвоем, и есть самый секретный-рассекретный. А ты может и вправду улан, только погоны где-то посеял. А приказ был, чтобы в полной форме и при знаках различия.

Под разговор заработали двигатели. Перегруженная машина неторопливо тронулась с места. От земли отрывалась с трудом, моторы не гудели уже, ревели. Наконец, легкий толчок, и сразу же стало легче. Антек невольно улыбнулся. Он снова в небе!

Сосед оказался капралом-старослужащим. К тому, что бывший гимназист назвал лишь свое имя, отнесся спокойно, с пониманием. Вероятно, так и должен вести себя секретный.

— Нас с фронта сняли, — рассказал он. — Вроде как с мясом вырвали, там сейчас каждый человек на счету. Правда, говорят, скоро венгры подойдут, армейская группа «Арпад», только знаю я этих венгров! Им все равно, кого резать, лишь бы славянин. Но авиация их помогает, что есть, то есть. Совсем от москалей небо очистили.

Антек слушал вполуха. Чужая война, и он на чужой войне.

— А что сейчас в Свентокшиских горах, пан капрал?

Тот явно удивился.

— Это уже за фронтом, русские там. Все, как везде. «Гвардию Людову» создают, офицеров ловят и в лагеря отправляют, а крестьян агитируют в кооперативы вступать. Но, в общем, тихо, не стреляют. Знаю точно, мы туда разведгруппу посылали.

Антек молча кивнул. Значит, не дошел до своих гор пан майор Добжаньский. Уланы, уланы, балованные дети.

Но сильней всех любит

И зовет жениться,

В саване шелковом

Вражья Молодица.

Эй, эй, уланы,

Балованные дети,

Сладким поцелуем

Смерть в бою вас метит.

* * *

За иллюминатором, где только что плескалась ночь, вспыхнули желтые огни.

— Началось, — без всяких эмоций констатировал сосед.

Самолет тряхнуло, Антек покрепче ухватился за поручни. Моторы взревели в полный голос, пол под ногами ушел вниз, снова толчок, удар, еще удар.

— Сглазил, — капрал-сверхсрочник невесело вздохнул. — Вот тебе и очистили небо! Холера, русские же ночью не летают, у них специальный приказ на этот счет есть.

Ю-52 не без труда выровнялся, но летел уже совсем иначе. В моторах что-то стучало и гремело, по салону гулял холодный ночной ветер. Оглянувшись, Антек заметил разбитый иллюминатор и недвижные тела в креслах. Двое. Нет, трое!

Отвоевались гурали!

Машину вновь затрясло, невидимая тяжесть навалилась, сдавливая грудь и не давая дышать. Воздух застрял в горле. Потом стало легче, зато накренился салон. Машина пока еще не падала — скользила, словно на невидимых салазках, приближаясь к утонувшей во тьме земле.

— Черная Богородица Ченстоховская! — тихо проговорил сосед. — Вспомни о нас, Заступница!..

Антек прикрыл глаза. Все это он уже видел, причем совсем недавно. Река неслась по кругу, превращаясь в пенный водоворот. Бороться не было ни сил, ни желания. Исчезли надежда и страх, только усталость и ощущение безнадежной горечи.

Резко запахло дымом и горелой проводкой. Один из моторов умолк, машину сильно качнуло. Водоворот плеснул в лицо.

Резкий толчок, треск лопающейся обшивки, дым смешался с горькой гарью.

— Живой? — на плечо легла рука соседа. — Горим мы, секретный. Ничего, я тебя вытащу.

* * *

Звезды совсем близко. Черное небо накренилось, грозя рухнуть на беззащитную твердь, очертания созвездий заострились безжалостными лезвиями, Полярная звезда нацелилась прямо в сердце.

Антек лежал на холодной земле и выдыхал боль. Ударило при посадке не так, чтобы сильно, зато дыму наглотался вволю. Самолет догорал где-то неподалеку, запах гари смешивался с тяжелым духом спекшейся в огне плоти.

Кто-то присел рядом, заслоняя небо.

— Встать сможешь?

— Да, — просто ответил он.

Получилось, пусть и со второй попытки. Ночь, лесная поляна, горящий «юнкерс» — и черные тени вокруг. Летчики все-таки дотянули до земли.

— Становись!

Строились медленно, словно все еще не веря, что уцелели. Две тени так и остались на земле.

— Внимание! — негромко проговорил незнакомый голос. — Борт совершил вынужденную посадку, мы на территории, временно оккупированной врагом. Тем не менее, выполнение задания будет продолжено. Сейчас все подберут оружие, боеприпасы и консервы. Выступаем через десять минут.

Никто не возразил и не пытался спорить.

Бывший гимназист честно выполнил приказ, поднял с земли чей-то карабин, нашел ранец с продуктами. Надевать было тяжело, но он справился. А потом помогал оттаскивать в сторону недвижные тела. Одного из погибших узнал сразу — сосед, капрал-сверхсрочник. Его, выходит, вытащил, а сам.

Над погибшими прочитали молитву. Латинские слова глухо звучали среди лесной тишины. Laus Deo, pax vivis, salutem defunctis. [44]

Когда снова построились, провели перекличку. Первый, второй, третий, восьмой.

Командовал молодой подпоручник с перевязанной рукой. Голос еле заметно дрожал, но слова звучали твердо, врезаясь в чуткую тишину.

— Солдаты! Мы еще живы. Польша ждет, что мы выполним приказ. И мы его выполним! Нале-е-ево! Шагом марш!..

* * *

Когда скомандовали «Песню!», Антек вначале ушам своим не поверил. Какая там песня! Чудом уцелевшие недобитки среди чужого леса, загнанные и, считай, обреченные. Но все-таки запели, сначала кто-то один, затем подхватили еще двое, потом еще, еще.

Слов он не знал, но пытался угадать и петь вместе со всеми.

По оврагам, теснинам, болотам

Мы идем за солдатом солдат,

Марширует лесная пехота,

Но не все мы вернемся назад.

6

— Ваше сиятельство, — как можно мягче проговорил я. — Нельзя вам здесь оставаться. И нам с мадемуазель Фогель тоже нельзя. Куда ехать и где прятаться, даже не представляю, но в этой глуши точно пропадем.

Маска еле заметно дрогнула, шевельнулись бледные губы.

— Я думала, вы храбрее, мсье Корд. Успокойтесь! Нашей вражде с родом Леритье де Шезель уже более века. Всякое бывало, однако резать друг друга, как мясники на ярмарке, еще не приходилось.

Горели свечи, отгоняя мрак, пахло воском и благовониями, и мне вновь, как и в первую нашу встречу, показалось, что я угодил прямиком в фамильный склеп.

— Дело уже не в вашей вендетте, графиня. Что-то случилось. Думаю, некто очень серьезно нарушил планы Структуры. Как именно, пока не знаю, но Адди сорвался с цепи. Сегодня утром в газетах сообщили о нападении на дом Ильзы Веспер. Охрана справилась, но есть убитые. Надеюсь, вы не думаете, что это проделки марсельской мафии?

Из коротких репортерских заметок понять, что случилось в Селесте, мудрено. Однако подробности в данном случае ни к чему, это уже не колокольчик — удар в большой соборный колокол. И по кому он звонит, совершенно ясно.

— У меня тоже хорошая охрана, — чуть подумав, ответила она. — А планы барона Леритье де Шезеля нарушила я. Подождите еще немного, для того и пригласила мадемуазель Фогель. Хотела, кстати, позвать и вас, но вы явились без спроса.

В последнем я здорово сомневался. В разборках внутри Структуры залетный американец явно лишний. Даже сейчас мне не желают ничего толком объяснить.

— Если вы так боитесь, то перебирайтесь в замок, мсье Корд. Комнат для гостей у меня хватит.

Мне представился большой старинный склеп, наполовину заполненный гробами. Все верно, места еще есть.

Переубедить ее было сложно, но я все-таки попытался.

— Сейчас речь не о фамильной чести и не о давних обидах. Наследство Клеменции — это власть над Европой. Адди в одном шаге от цели, а вы рискнули ему помешать…

Рука в белой перчатке взялась за колокольчик.

— Вас проводят, мсье Корд.

Я решил не возражать. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

* * *

Я шел по замковому двору и предавался грезам. Управление стратегических служб уже создано, мне достаточно просто послать телеграмму. Через пару часов в небе над Ламотт-Бедроном появляются планеры, крепкие парни с винтовками «M1 Garand» высаживаются возле замка, я организую свой штаб в отеле дядюшки Бриссо, а другая группа уже ловит Адди. Вот только для этого требуется перебросить нашу армию во Францию, а до этого перестрелять изоляционистов в Конгрессе.

Армии у нас пока нет. Изоляционисты правят бал. ФДР улыбается и говорит о всеобщем мире.

С запоздалым сожалением подумалось, что Конспектов должно быть два. Во втором Европа вообще не должна упоминаться. Тихий океан важнее, мы уже двадцать лет объединяем Китай, сейчас настал момент разобраться с джаппами и поделить британское наследство. Европой можно заняться и в следующем веке, когда всеобщий осмос превратит ее в дряхлую развалину.

Внезапно я остановился — прямо под темной аркой ворот. У барона Леритье де Шезеля наверняка имеется свой Конспект, однако Адди считает без хозяина, думает, что клементийцы работают на него. А вдруг все наоборот? Если в Европе высадятся не наши парни, а десант с фиолетовой Аргентины? Структура, сама того не понимая, равняет посадочную площадку.

Предки клементийцев когда-то жили в Окситании. А что, если это реванш? Кому будет принадлежать Объединенная Европа?

Я шагнул под яркий солнечный свет и отогнал фантомы. Как верно говорит незабвенная мисс Скарлетт О'Хара, об этом я подумаю завтра. А сейчас позаботимся о том, чтобы завтра наступило.

* * *

— Сядь, пожалуйста, — я улыбнулся как можно беззаботнее. — Сока принести?

Веранда пуста, мсье Бриссо ушел на задний двор, на улице никого нет. Молодоженам можно беседовать без помех.

Мухоловка явно что-то почувствовала, но возражать не решилась.

Столик, на нем два стакана, пепельница. На Анне Фогель знакомое серое платье. Снимает его только сама, мне не доверяет.

— Тебе удобно? — я отхлебнул глоток виноградного и стер с лица ненужную улыбку. — Тогда расскажи, что вы там начудили с графиней и, если можно, правду. Времени мало, нас вот-вот начнут убивать.

Она достала сигарету, щелкнула зажигалкой.

— Эта информация дорого стоит, Норби.

Я вдохнул поглубже. Выдохнул. Не помогло.

— Сколько ты хочешь?

Серые глаза вспыхнули огнем.

— Предложи сам, дикси. Будет интересно послушать.

Я смотрел на эту женщину, не слишком красивую и не очень молодую. Что такой требуется? Хорошая семья, хороший дом — что ещё надо человеку, чтобы мирно встретить старость?[45] Чек я могу выписать прямо сейчас, у Дяди Сэма много, а мужа она без труда отыщет в Штатах. Мало ли плечистых бейсболистов?

— В будущем правительстве ты станешь министром, через десять лет — канцлером. А дальше становись, кем хочешь.

На миг она замерла, а затем проговорила голосом тихим и каким-то пустым.

— Девятый круг, Норби. Значит, ты оттуда? Забирай, я уже давно готова.

Я ничего не понял, кроме одного — дела плохи. Такой Мухоловку я не видел даже в катакомбах, когда подносил к ее лицу хлороформ.

— Эй, Фогель, о чем ты?

Напрасно, она меня не слышала. Я растерянно оглянулся, прикидывая, есть ли в этой дыре добрый доктор с саквояжем. Что я такого сказал? Полковник Пахта, глава их Национального комитета, составил список правительства в изгнании еще год назад. Фогель там не значится, но вписать ее — дело техники.

Доброго доктора нет. Ладно, обойдемся без него.

Я осторожно взял Анну за плечи, поставил на ноги. Вспомнился какой-то фильм, там Девятый круг — название уличной банды.

* * *

— Фогель! Фо-о-огель! Мухоловка, отбой! Никто никого не забирает, я не из Девятого круга, а из Государственного департамента. Если из этого круга тебе угрожают, скажи, с ними быстро разберусь. Слышишь? Мы своих агентов в обиду не даем, позвоню одну парню, и он их трупы рядком определит. Фо-о-огель!

— Мне. Мне надо часок полежать, Норби. Ты и в самом деле не похож, но там мне обещали именно это. Должность в правительстве, затем пост президента. А потом я очнулась в госпитале и до сих пор пытаюсь себя убедить, что все это — горячечный бред. Зачем тебе такой агент? Но ты от меня не отстанешь, поэтому слушай. Что сделала графиня, не знаю, но я перевербовала одного клементийца. Он сильно поссорился с Адди, я дала ему адрес и ключи от квартиры.

— Все! Сейчас оттащу тебя в номер и пойду искать автомобиль. А зачем мне нужен такой агент, объясню, когда ты выключишь свет.

— Норби! Ты прозрачен, как стеклышко. Я тебе не нужна, тебе требуется моя агентура, мои связи.

— Заткнись и не умничай!

* * *

За автомобилем я отправил папашу Бриссо, велев брать любую рухлядь, лишь бы имелись четыре колеса и клаксон. Оставить Мухоловку одну так и не решился, сидел рядом и смотрел, как она спит.

В Девятом круге ошиблись, министром ей не быть, и агент мне такой не нужен. Перегорела шпионка Анна Фогель. Допустим, я сумею отправить ее в Штаты, а потом?

Об этом я тоже подумаю завтра.

7

— Посты меняются каждые два часа, — негромко распоряжался пан подпоручник. — Лично буду проверять. Всем прочим — спать! Секретный на месте, остальным — разойдись!

Солнце уже над кронами, лес ожил, наполнился птичьим гамом. Дозоры вернулись, никого не встретив. Усталые люди падали прямо на траву.

Антек, как и велено, остался стоять, только карабин снял с плеча и пристроил у ноги. Пока шли, старался ни о чем не думать, следил за дыханием и посматривал под ноги. Пробирались по звериной тропе, значит, попали в самую глушь.

Офицер поманил к себе, кивнул на траву. Присели. Пан подпоручник достал папиросы, но тут же спрятал.

— Нельзя! — вздохнул. — Табачный дым издалека почуют. Вы, насколько я знаю, Антон Земоловский?

Бывший гимназист решил не спорить. Пусть!

— Так точно, Земоловский. Не называйте меня секретным, пан подпоручник, я же не Эдмон Дантес.

Тот бледно улыбнулся.

— Почему-то был уверен, что вы иностранец… Пан Земоловский! Относительно вас имею вполне определенный приказ, который намереваюсь выполнить.

Антек почесал затылок.

— Это насчет пристрелить?

Офицер устало вздохнул.

— Что за чушь! Напротив, приказано беречь вас до последней возможности. Вы должны вывести группу к известному вам месту — и указать его. Название — «Плутон-1». Что это такое, понятия не имею, но надеюсь с вашей помощью узнать.

Бывший гимназист ничуть не удивился.

— Понял, но. Пан подпоручник! Мы посреди леса, места мне не знакомы. Куда вас вести?

— Вот карта.

Зашелестела бумага, расстилаясь по траве, но Антек даже не взглянул.

— Да не видел я никакой карты! И координат не знаю. Но даже не это главное. Приведу вас на место, ткну подошвой в землю. Дальше-то что? Внутрь не попадете, даже если экскаватор притащите. Там специальный пропуск требуется…

— Знаю! — перебил офицер. — Но приказ все равно выполню. Карта крупномасштабная, объект где-то там. Думайте! Что вам нужно? Могу дать таблетку кофеина.

Антек посмотрел на усталого офицера и понял, что не откажется. И от кофеина, и от всего прочего. Клеменции он не присягал. К тому же он вновь свободен и даже с оружием. Почему бы не помочь лесной пехоте?

— Давайте!

* * *

Просеку Антек нашел быстро, она на карте единственная, рассекает ее на две части почти что пополам. Никакой гарантии, что это именно та самая просека, нет, но почему бы не попробовать? Нужное место, где их подобрал небесный корабль, он найдет без труда, Мара недаром заставила его пройти по маршруту днем, при ясном солнце. Вот и пригодилось.

— Понял, — кивнул пан подпоручник, выслушав. — Так и сделаем, пройдем просеку от начала до конца. Нам известны координаты объекта с точностью до пяти километров, так что просека наверняка та самая. Другое плохо, пан Земоловский. Операция готовилась в полной тайне, пилоты узнали о маршруте только перед вылетом, я тоже получил приказ за несколько минут до посадки. И все-таки нас перехватили. Наверняка измена где-то на самом верху, значит, нас будут искать и дальше. Ближайший русский гарнизон в пятнадцати километрах.

Антек промолчал, хотя ответить было что. Русские? Перехватить два самолета в ночном небе можно только случайно — или с помощью техники, которой у большевиков нет и быть не может. Но пусть пан подпоручник думает о Красной армии, по крайней мере, нервы сбережет.

— Идти придется днем, иначе не замечу нужный поворот. Просека широкая, если что, заметят сразу.

Офицер кивнул.

— Понимаю. Постараемся что-нибудь придумать. Ребята надежные, прикроют. Я с ними от самой границы отступал.

* * *

Бесконечна лесная дорога,

Но приказ был нам: только вперед!

До победы, быть может, немного,

И свобода в сердцах не умрет.

На этот раз пели вполголоса, словно боясь спугнуть тишину. Маленький костерок разложили в яме, сами сели вокруг. Ночного марша не будет, просека уже близко, в паре километров. Шли весь день, так и не встретив никого, ни живых, ни мертвых.

Не навевайте нам

Печаль, что сердце рвет.

Не плачьте, партизан

В лесу неплохо проживет.

Антеку уже рассказали, что песню услыхали по радио. Понравилась, вот и запели. Гурали из 11-й Карпатской часто ходили в рейды по русским тылам, значит, песня подходящая.

Бывший гимназист смотрел в огонь и думал о том, как бы он сам закончил эту войну. Желать победы большевикам не мог, но и Польша. Разве что ввести чужие войска, посадить в каждом городе гарнизоны — и провести плебисцит. Немцы, литовцы, белорусы, украинцы не хотят жить под «панами зацными». Речь Посполитая — такая же «тюрьма народов», как и сгинувшая навсегда Российская империя. Но поляки не смирятся! Значит, снова война? И откуда войска? С Клеменции? Не Вермахт же вводить!

Квадратура круга. И никакие «центральные акты» не помогут. И чужое оружие не поможет, оно способно только убивать.

Пусть музыкой звучит

Стрельба, гранаты взрыв,

Пусть всюду смерть грозит,

Но в бой пойдем без страха мы.

* * *

От росы куртка сразу же стала мокрой. Хорошо, горные ботинки не подвели, держали тепло и не скользили по траве.

— Двигаться по краю, возле самых деревьев, — отдавал последние распоряжения пан подпоручник. — Впереди дозорный, Земоловский следом. Не курить и не разговаривать. При встрече с противником в бой не вступать, уходить в лес. Вперед!

Начали с самого нижнего среза карты. Просека вела на север, пройти предстояло не так и много, километров двадцать с небольшим. Если не слишком спешить, несколько часов ходу.

Нужное место Антек набросал на листке бумаги из блокнота. Прямо напротив тропы, ведущей к объекту, — вырубка, чуть дальше столб с табличкой. На белой эмали — черная цифра «4». Жаль, на карте столбы не обозначены!

Схему он показал пану подпоручнику, ничем не рискуя. От поворота еще пятнадцать минут лесной тропой, без него не справятся.

Трава была высокой и мокрой, поэтому шли не спеша. Антек время от времени посматривал вперед, но места были явно не те. И просека шире, и деревья стоят гуще. Майское солнце уже поднималось над кронами, вскоре пришлось расстегнуть ворот. День обещал быть теплым. Лето близко.

Черную тень над просекой Антек заметил не сразу и поначалу принял за птицу. И только когда она выросла, заслоняя небо, когда в уши ударил резкий свист.

— Возду-у-ух!

Крик он услышал, падая лицом в траву, а потом все утонуло в грохоте взрыва. Потревоженная земля обрушилась, словно с самых небес, погребая под черными комьями и живых, и мертвых.

8

— Стало быть, три автомобиля, — обстоятельно докладывал мсье Бриссо. — Два — «ситроены», которые 1934 года с передним приводом и один поменьше — «рено-шар». Тринадцать человек, двое не по-нашему говорят, но не испанцы и не итальяшки. Оружие прячут, однако заметить можно. Дядюшка Антуан, как и я, всю войну прошел, его не обманешь.

Я взглянул на карту. Автомобили объявились в городке с длинным до неприличия названием Ла-Ферта-Сент-Обен. Остановились возле отеля, такого же маленького, как и заведение папаши Бриссо. Однако там имеется еще и ресторан, где приезжие воздали должное здешней кухне.

— Спиртного не брали, ни глотка не выпили. И еще. Они, понятно, в штатском и одеты прилично, но действуют строго по команде. Что главный скажет, то и делают. Гестапо, не иначе!

Это могло быть и совпадением. Мало ли за какой нуждой здешние гангстеры колесят по дорогам? Но проверять на собственной шкуре совершенно не хотелось.

Я взял со стола заранее приготовленное письмо.

— Это в замок, графине, прямо сейчас, а сами сидите дома, носа не высовывайте. И позвоните в местную жандармерию, хуже не будет.

— Дома? — усищи хозяина грозно встопорщились. — Это, значит, чтобы гестапо у нас свои порядки наводило? Да чтобы я!.. Впрочем, как скажете, мсье Корд. Мы — люди мирные и послушные.

И усмехнулся в усы.

* * *

Фогель ждала меня возле авто. Купить удалось лишь жуткое страшилище, когда-то гордо именовавшееся «Renault 6 CV». С тех пор машину переделывали и не раз, заменив колеса, двигатель, стекла в салоне и даже фары.

Брать авто напрокат я не рискнул. А вдруг не верну? Запомнят — и станут считать всех янки и дикси обманщиками.

Распахнул дверцу пошире.

— Вещи уложила? Тогда садись.

Мухоловка, не проронив ни слова, повиновалась. После нашего странного разговора ее словно в Миссисипи окунули, причем по самую макушку. А вытащили на свет божий уже не потрошительницу, не Сестру-Смерть, а усталую больную женщину, которую требуется завернуть в теплое одеяло и поить с ложечки сладким чаем.

Надо бы и об этом подумать завтра, но. Завтра уже наступило.

Возле въезда в отель нас провожала целая толпа. Мужчины, в основном пожилые, почти все с охотничьими ружьями. Мне стало не по себе. Очень захотелось остаться — и встретить «гестаповцев» лично. Соблазн был велик, проехав с десяток метров, я не выдержал и притормозил.

— Нельзя, — разлепила губы Фогель. — Если останемся, здесь начнется бойня, Норби. Лучше позвоним с первого же телефона в полицию.

Я нажал на газ, понимая, что она права. Без нас этот городок Структуре даром не нужен. Но все равно, чувствовал я себя так, словно целый день обнимал скунса.

Брусчатка перешла в асфальт. Прощай, Ламотт-Бедрон!

Эх!..

— Однажды пришел он с охоты,

На стол положил дымный ствол.

Невесту схватил он в объятья,

Патроны упали на пол.

Ответила девушка стоном,

Он ей — поцелуи в ответ.

Полез под кровать за патроном,

А там — их проныра-сосед.

— Прекрати! — поморщилась Мухоловка. — Тебе гризли на ухо наступил и еще сплясал на нем.

— Спой сама, — искреннее обиделся я. — Критиковать каждый может.

Банда едет из Орлеана, значит, нам на юг, в Бурж. В городе есть аэропорт, но проклятый Адди и туда мог добраться. Значит, из Буржа в Осер, оттуда к Парижу путь прямой.

— Нет, Норби, — очень серьезно проговорила она. — До моих песен ты еще не достучался.

* * *

Когда мне, наконец, ответили, я облегченно вздохнул. Повезло!

— Привет, капитан. Ты не Аугусто Сандино, а я скоро буду в Париже. Это возможно?

В трубке что-то подозрительно затрещало. Наконец, послышалось неуверенное:

— Если хочешь идти по стопам Джона Диллинджера[46], тогда да. Французы озверели, капрал, намеков не понимают напрочь. Даже не догадываюсь, что именно ты им оттоптал, но посольство стерегут крепко, не прошмыгнешь. Затаись, твой шеф телеграфировал, что вмешаться лично не сможет.

Гудки. Я повесил трубку, чувствуя, как припекает под подошвами. Если Эдвард Рейли Стеттиниус, Государственный секретарь США, не может помочь, то кто поможет?

Фогель ждала у телефонной будки. Мы остановились в маленьком придорожном кафе, чтобы слегка передохнуть перед Парижем. Ехали без проблем, за рулем менялись, но все равно устали до желтых пятен под веками.

Я посмотрел на женщину, которая не прочь высушить мою голову и набить опилками. Шпионку и убийцу, которой я не верю и не поверю никогда.

— Анна!

Она взглянула удивленно. Брутальный дикси нарушил табу.

— Все отменяется, остаешься здесь. Дам тебе денег, поезжай в ближайший порт, откуда можно добраться в Штаты. Там обо всем расскажешь, но только в кабинете Государственного секретаря. Мою голову тебе перешлют по почте, я попрошу.

Серые глаза потемнели, словно тучи перед грозой.

Молния!

— Отрежу сама! И не пытайся от меня убежать, глупый дикси!..

Мне очень захотелось поцеловать ее в губы прямо здесь, у набитого машинами шоссе. Не решился. Мы еще не достучались друг до друга.

* * *

— Ранца у меня сейчас, к сожалению, нет, — Мухоловка, дождавшись зеленого огонька светофора, свернула на незнакомую мне улицу. — Он из хозяйства майора Грандидье, пользуюсь им свободно, но как раз после нашего полета майор попросил его отдать. И не улететь вдвоем, сил хватит хорошо если на час.

В Париж мы въехали в сумерках. После Фонтенбло Мухоловка сама села за руль. Куда именно мы направляемся, я предпочел не спрашивать.

— Адди наверняка решил, что мы убегаем. Пусть думает! У меня для него сюрприз.

— Клементиец? — вспомнил я. — Которого ты перевербовала?

Она весело усмехнулась.

— Скоро узнаешь. Кстати, приехали.

Незнакомая улица, и дом незнакомый, многоэтажный, с лепными балконами. Впрочем, нет, балконы как раз памятные.

— Мы здесь были! — сообразил я. — Твоя «чистая» квартира!

У нужного подъезда нас никто не ждал. Мухоловка поглядела вверх, кивнула.

— Он там, мы договорились, в какой именно комнате будет гореть свет. Предавать ему не с руки, я его единственная надежда. А еще нас должен предупредить портье. Пошли!

Я поправил кобуру на поясе.

* * *

В прихожей пахло оливковым маслом и базиликом. Фогель включила свет.

— Ой!

Из коридора, ведущего на кухню, выглянул некто щекастый и в очках. Не мальчишка, но явно не старше двадцати. Толстенький, при галстуке-бабочке, но почему-то в белом халате.

— Мадемуазель Фогель, как хорошо! А я, знаете, словно чувствовал, сделал омлет-пуляр. На нас двоих точно хватит, а вот уважаемому мсье. Сейчас, возьму другую сковороду!

Поправил очки, моргнул. Исчез.

— Ты завербовала поваренка? — не утерпел я. В ответ Мухоловка лишь улыбнулась.

Щекастый наверняка не француз. Очень странный акцент, так иногда говорят испанцы.

Шляпа нашла свое место на крючке. Я облегченно выдохнул и расстегнул пиджак. Кажется, в ближайшее время стрелять не придется.

— Ночевать будем в разных комнатах.

Ее губы коснулись моего уха, и я вновь ощутил вампирский прикус.

— Медовый месяц закончился, дикси!

Я стоически смолчал. Между тем, толстячок вновь появился в коридоре, на этот раз без халата, зато при полном параде. Пиджак, слегка увядшая хризантема в петлице, на лацкане — маленькая красная розетка. Орден Почетного Легиона! Ого, вот так колобок!

— Прошу знакомиться! — Мухоловка шагнула вперед. — Мсье Корд, Джонас Корд. Он американец и умеет решать проблемы.

Я изобразил аллигатора, протянул руку.

— А это профессор Жак Бенар.

Профессор Бенар? Клиника «Жёнес мажик»? Кто?! Этот юный колобок?

Кажется, он догадался.

Подмигнул.

— Не желаете сбросить лет двадцать, молодой человек?

9

— Отпусти! — взмолился он. — Так нельзя! Ты забираешь всех, кто рядом, я не успеваю даже привыкнуть. Имена, лица. Сколько уже погибло, а я все еще здесь. Пусть меня судят, пусть накажут, в конце концов, каждый имеет на это право!

Ветер нес пыль над Последним полем, колонны уходили за горизонт, и Смерть глядела ему в глаза.

— Теперь ты понял, мой Никодим, как страшна моя работа, — желтая костлявая длань опустилась ему на плечо. — Но я не судья, приговор выносят не на земле. Иным приходится искупать содеянное в Кругах, а твой Круг здесь, под солнцем. Не мне, ни тебе этого не изменить.

— Я не знаю, за что! — в отчаянии крикнул он. — У меня забрали память, фамилию, Родину. Я не могу даже покаяться!

Смерть взглянула равнодушно.

— Я помню приговоры и пострашнее. Тебе оставили боль, не так и мало. Считай это последней милостью. А как ты всем распорядишься, решай сам.

Он хотел возразить, но пыль плеснула в горло.

Тени равняли строй. Шинели, фуражки, ремни — все казалось серым, потерявшим цвет. Он успел заметить пана подпоручника, с которым только что шел по просеке. Хотел окликнуть, но тот увидел его сам. Взглянул строго, вскинул пальцы к фуражке с оторванным козырьком.

Лесная пехота собиралась на последний смотр. Его не пустили. И не отпустили.

* * *

Убитых присыпали землей прямо в воронке, в самой глубине. Из двух веток связали крест, воткнули рядом — прямо в черную, остро пахнущую землю. Собрали патроны, отыскали оружие по руке. Вместо последнего салюта сухо щелкнули курки.

Пятеро мертвых, трое живых.

— Веди, секретный! — велел рослый сержант, морщась от боли в наскоро перевязанной руке. — Приказ никто не отменял.

Антек молча кивнул и взглянул на небо. Чисто, ни единого облака. Черная тень не промахнулась, но он все-таки уцелел. То, что их атаковал самолет из чужого мира, он понял сразу.

— Пошли!

И снова потянулась просека, деревья, вырубки. Живых по-прежнему не было, но на другой стороне возле упавших стволов они заметили свежий холмик под самодельным крестом. Потом на пути попалась русская винтовка без затвора, польская фуражка-«рогативка», и пробитый пулями котелок, непонятно чей. Война прокатилась и здесь, по самой лесной глуши.

Когда солнце оторвалось от верхушек деревьев, перекусили, открыв банку тушенки. Антек хотел отказаться — кусок не лез в горло — но его заставили, объяснив, что силы понадобятся всем. А он — секретный, без него идти не имеет смысла.

И снова просека. На одном из коротких привалов бывший гимназист развернул оставшуюся от погибшего офицера карту. Прошли, считай, полпути, но пока ничего похожего нет и в помине. И та ли это просека? Что один лес, что другой.

Вскоре запахло гарью, а потом они увидели сожженные деревья. Огонь пировал здесь совсем недавно, а прямо посреди черных обугленных стволов лежали трупы. Русские или поляки не поймешь, смерть сделала всех близнецами.

Постояли минуту, сержант прочитал молитву.

За гарью стало идти веселей. Война осталась позади, лес стоял чистый и нерушимый. Антек ускорил шаг, но идущий впереди сержант внезапно поднял руку.

Стой!

Карабин с плеча, животом — в траву. Парни уже рядом, стволы смотрят вперед.

— Эй!

Голос негромкий, словно придушенный. Кто-то совсем близко, за ближайшими деревьями.

— Познань!

Сержант вытер пот со лба и облегчено выдохнул:

— Приклад!

Уцелевшие переглянулись. Впервые за эти дни им повезло.

Свои!

* * *

— Отберите у него оружие, — велел майор Орловский, кивнув в сторону Антека. — Приказ забыли, что ли?

Двое знакомых — сам пан майор и Казимеж, которого бывший гимназист с трудом, но узнал. Орловский ранен, повязка на голове, еще одна на правой ноге, вместо ботинка. Стоять не может, сидит, прислонившись спиной к старому грабу. А вот третий, что в наручниках, с первого взгляда показался совсем чужим, словно не из этого мира. Бледный, светлые волосы дыбом, губы закушены до крови, в глазах отчаяние и боль. Но Антек и его вспомнил, хотя видел очень недолго и в сумерках.

«Пустите! Пустите! Вы не имеете права!.».

Карабин бывший гимназист отдал без слов, хотя и пожалел в душе. Вот он уже и не солдат. Те, что погибли, ему верили, а этот.

— Докладываю обстановку, — морщась от боли, заговорил пан майор. — Наш борт сел на вынужденную, после посадки группа немедленно была атакована. Уйти сумели мы трое, остальные или погибли или остались прикрывать. Вечная им память!.. А что у вас?

Выслушав сержанта, покачал головой.

— Выдали оружие секретному! Под трибунал бы вас!..

Сержант хотел возразить, но Орловский махнул рукой.

— Отставить! Обоих секретных под караул, глаз не спускать.

И вновь кивнул, теперь уже в сторону того, что в наручниках. Антек понял и пересел поближе к светловолосому. Казимеж вынул из кобуры офицерский VIS 35 и стал рядом.

— Наручники дайте! — не сдержался Антек. — А то сбегу, вот прямо сейчас.

Орловский глянул хмуро.

— Для начала Казимеж прострелит вам колено, а это, поверьте, очень больно. Прекратите обижаться, Земоловский! Приказ отдавал не я, по возращении можете жаловаться хоть Президенту, хоть вашему будущему тестю. Кстати, еще далеко?

Антек сглотнул, постаравшись убедить себя, что ослышался.

Бежал титулярный советник, укрыла несчастного ночь, но с визгом и воем носилась за ним генеральская дочь…

— Если карта правильная, то скоро, пан майор.

* * *

— Unde?[47] — шепнул ему белокурый, когда бдительный Казимеж на минуту отвлекся.

— Не из ваших, — ответил Антек по-немецки. — Жаль, что Земля не плоская и не стоит на трех китах!

Светловолосый немного подумал и внезапно усмехнулся.

— Межпространственный переход возможен и в этом случае. От одного кита к другому.

Сразу выйти не получилось, пану майору понадобилась перевязка. Досталось ему очень крепко. Когда Орловский, наконец, встал, двигаться ему пришлось, опираясь на чужое плечо.

— В колонну по одному!

Теперь шли очень медленно. Двое поддерживали майора, Казимеж с пистолетом дышал в затылок светловолосому, Антека же, к его удивлению, поставили в авангард. Если не оборачиваться, то ни дать, ни взять, лесная прогулка. Иди себе неспешно, поглядывая то вперед, то в синее небо. И когда он, взяв пример с сержанта, поднял руку, то даже мельком пожалел. Еще бы часок, только во вкус вошел.

Вырубка, столб с табличкой, черная цифра «4». Мара.

«Возможно, кто-то будет ранен или убит. Но вернуться все равно нужно. У меня на поясе пульт, я тебе потом покажу. Откроешь лифт, попадешь на объект и».

Антек невесело усмехнулся. Пульта нет, и на объект ему не попасть. Но — вернулся.

* * *

— Здесь? — недоверчиво переспросил Орловский, оглядывая поляну. — А где же.

Бывший гимназист пожал плечами.

— Я вас предупреждал, пан майор. Что мог, то сделал.

С Марой он прошагал по тропе четверть часа, с ковыляющим майором пришлось идти вдвое дольше. На поляне бывший гимназист сразу заметил следы — его, Мары, «шефа». С тех пор тут точно никто не бывал.

Пан майор на миг задумался, затем махнул рукой Казимежу.

— Этого!

Светловолосого вытолкнули вперед. Орловский, с трудом приподнявшись, шагнул ближе.

— Ваша очередь, господин Виммер.

Достал из командирской сумки небольшой прибор, издалека похожий на детский пенал с кнопками, протянул.

— Приступайте!

Антек вспомнил: точно такой же прибор был у Мары. Но этого мало! Нужна еще.

— Нужна еще карточка, — эхом откликнулся господин Виммер.

Майор поморщился.

— Будет! Начинайте!.. Имейте в виду: только я могу отменить приказ о расстреле вашей супруги. Я сделаю это, как только мы окажемся на объекте через ваш узел связи. Осталось два часа, не медлите!

Господин Виммер нерешительно поднял руку. Опустил.

— А я еще думал, какая она, измена! Я, конечно, трус, я боюсь смерти. Я очень люблю свою жену.

Поднял голову к небу, словно моля о помощи.

— Нет! Не могу!..

Орловский сжал пальцы в кулак.

— Казимеж, доставай инструменты! Не трогай только руки и глаза.

Антек шагнул ближе, примериваясь к винтовке ближайшего солдата. Место не хуже прочих. Ему оставили боль, это совсем немало. Это очень много!

— Н-не надо! — с трудом выдавил из себя светловолосый. — Я. Я согласен.

Майор Орловский рассмеялся негромко и зло. Антек отвернулся и сел прямо в траву.

— Ты думал, будет иначе? — шепнула ему Смерть.

Он не стал отвечать.

Глава 9. Объект

Калиостро. — На объекте. — Дьявольский соблазн. — Тревога! — По Солнечному шоссе. — Богато живут марсиане. — «Таки». — Все равно расстреляю. — Миры смыкаются. — На войне как на войне.

1

— Начнем с константы, — возгласил колобок, уминая омлет-пуляр. — Я стою очень и очень дорого. У частных лиц на Земле таких денег нет, разве что у какого-нибудь индийского магараджи. Но туда я не поеду. Климат, знаете ли.

— Вас сильно уценили, — парировал я. — Барон Леритье де Шезель прямо-таки мечтает вас вернуть и посадить в клетку.

Профессор сглотнул и поспешил выпить стакан «Виши».

— Спасательные операции, знаете ли, нынче изрядно подорожали.

Он не первый, кого приходилось покупать с потрохами, но все равно чувствовал я себя странно. С виду совершенный юнец, даже взгляд подходящий, наивный и самую чуточку плутоватый. Уже не поваренок, скорее подручный карточного шулера из начинающих. А еще — инопланетянин, причем не из фантастического романа про синих ракопауков, а самый настоящий.

— Вы биолог, — вел далее я. — Споры о теории Дарвина не слишком интересны Государственному департаменту США, там народ в основном верующий. Мир, профессор, создан за шесть дней.

Он внезапно подмигнул.

— А продолжительность каждого дня, мсье Корд? Теория Дарвина — ерунда, причем я так не считаю, а просто знаю. Хотите намекнуть, что я не специалист по вооружению или, допустим, физике? Зато изучаю человека. Ваш Президент, насколько я знаю, серьезно болен?

— Это все слова, — негромко проговорила Фогель, до этого не проронившая ни звука.

Профессор кивнул ей с немалым изяществом, но сразу же стал серьезным.

— Мне шестьдесят пять лет, дамы и господа. Оцените!..

— Паспорт! — перебил я. — Причем желательно подлинный. А пациенты ваши, профессор, регулярно мрут. Никакой магараджа не решится положить в вашу клинику свою любимую бабушку.

Он отставил стакан в сторону, вытер платком пот со лба и внезапно улыбнулся.

— Кофе?

* * *

Однажды я застрял в Мехико и от смертной скуки отправился в книжный магазин. В бар идти нельзя, мне должны были в ближайшее время позвонить из посольства, причем не из нашего. Ловись рыбка, большая и малая! Но не перечитывать же в сотый раз старые газеты! Продавец, выслушав пожелания, немного подумал и выложил на прилавок биографию Джузеппе Бальзамо, более известного как граф Калиостро.

Книга очень понравилась, хотя на деле граф оказался крещеным евреем, шпионом и первоклассным обманщиком. Но размах я оценил, такой агент и мне бы очень пригодился. Однако один эпизод показался мне странным, и уже в Вашингтоне я показал нужные страницы знающим людям.

Калиостро имел успех благодаря прекрасно подвешенному языку, нехитрым фокусам и колоссальному личному обаянию. Но вот однажды в Париже (а где же еще?) он принялся проводить сеансы омоложения. Капля эликсира из хрустального пузырька — и человек сбрасывал чуть ли не полвека. Ненадолго, всего на минуту-другую, но графа буквально засыпали золотом. Кто откажется?

Я поверил, причем именно из-за очень короткого срока. Жулик бы организовал все иначе, масштабнее. Калиостро же честно предупреждал, о том, что такое омоложение очень опасно, большая же доза просто убьет человека.

Знающие люди сначала возмутились (гипноз!), потом призадумались. А затем отыскали в пыльных фолиантах еще несколько похожих примеров. Наши предки определенно что-то знали.

О Джузеппе Бальзамо я вспомнил сразу, как только прочитал про клинику «Жёнес мажик». Юный колобок утверждает, что ему шестьдесят пять. Но и Джузеппе Бальзамо уверял всех, что он помнит убийство Юлия Цезаря!

* * *

— На Клеменции такие исследования строго запрещены, — голос Жака Бенара звучал спокойно и внешне безразлично. — Почему? Потому что надо ставить опыты на людях, причем без всякой жалости. Наша цивилизация — христианская, причем без малейшего лицемерия, не то, что у вас на Земле. Я экспериментировал на животных, опыты были удачны, но. Мне выдали все возможные премии и приказали прекратить исследования. Тогда я попросился на Землю, вступил в Орден Возвращения и честно работал.

— Над чем? — мягко поинтересовалась Мухоловка, извлекая из пачки уже вторую сигарету.

Профессор погрозил ей пухлым пальчиком.

— Про нашу работу, мадемуазель, только за особую плату. Итак, я работал и ждал. Умному человеку. Это я намекаю, да, да! Умному человеку с самого начала было ясно, что такая активность на Земле ни к чему хорошему не приведет. И вот Транспорт-2 погиб, связь с Клеменцией прервалась, среди наших началась паника. А земляне принялись делить клементийское наследство. Зря, кстати. Высший Распорядительный Совет наверняка пошлет новую экспедицию. И будет все строго по вашему Уэллсу.

— От микробов передохнуть не боитесь? — не утерпел я.

Жак Бенар вновь погрозил пальчиком, на этот раз мне.

— Отвечу, но за отдельную плату. Я действительно дорого стою и хочу, чтобы правительство Соединенных Штатов не поскупилось. Поэтому для начала сам совершу сделку.

Улыбнулся пухлыми губами, допил кофе, поставил чашку на блюдце.

— Я куплю вас!

Улыбка исчезла, юный колобок тоже куда-то пропал вместе с помощником шулера. На меня смотрел граф Калиостро.

* * *

— Вам за тридцать, мсье Корд, врачи наверняка уверяют, что вы абсолютно здоровы, но. Вы же умный человек! К сорока годам корешки, которые гнездятся в вашем организме, прорастут, и с каждым годом вы начнете терять самого себя. Что я могу сделать? Вы помолодеете, вам снова будет. Ну, допустим, двадцать пять. Идеальный возраст! И вы останетесь таким приблизительно столько же. Потом снова начнете стареть, но появится добрый доктор. Да-да, именно я, мсье Корд. И вам снова будет двадцать пять! Увы, на этот раз ненадолго, всего на два-три года. Но если правительство Соединенных Штатов не поскупится с финансированием, за это время я наверняка что-нибудь придумаю. Вот так, мсье! Теперь глубоко вдохните. Выдохните. И думайте! А теперь о вас, мадемуазель Фогель. Но. Извините за такой вопрос, вы — муж и жена? Понял. Я бы на вашем месте не затягивал, но пока я намерен побеседовать с мадемуазель Фогель с глазу на глаз. Надеюсь, вы не возражаете, мсье Корд?

* * *

Комната, которая мне досталась, когда-то была детской. Школьные учебники, рисунки акварелью, стопка тетрадей — и грустный Тедди-медвежонок на книжной полке.

Ничего не забрали, даже платьица в шкафу, и я почуял дух давней беды. Подошел к медвежонку, взял в руки, погладил по мягкому плюшу.

— Куда хозяйку девал, мохнатый?

Показалось или нет, но глаза-пуговицы на миг ожили, отозвались болью. Я отправил Тедди обратно, осторожно присел на кровать. И тут в дверь постучали.

— Можно? — странным голосом проговорила Анна Фогель.

Я развел руками. Ей — можно.

* * *

— Сейчас я пойду в свою комнату, лягу, укроюсь одеялом — и позову тебя. Ты сядешь в кресло и будешь молчать, пока я не засну. Или до утра. Или. Не знаю, но все равно будешь молчать — и ни о чем не спрашивать. Не отвечу.

— Никаких проблем. Но, может, для начала я придушу этого Калиостро? Найдем себе другого клементийца, не такого наглого.

— Спасибо, но. Это надо было сделать сразу, пока он не открыл свой поганый рот. Знаешь, Норби, меня пытался искусить сам Гейдрих, но тогда было все-таки легче. И не говори «Заткнись!». Я уже.

— А можно я возьму с собой медвежонка?

2

«Смотри, Антек-малыш! Это называется пульт, на нем, как видишь, кнопки. Запоминай! Теперь я все отключу, а ты нажми, попробуй. Раз, еще раз. Теперь нажму я, а ты приготовься удивляться».

Бывший гимназист горько усмехнулся. Орловский, хоть и ищейка, но даже подумать не мог, что эта хитрая техника ему известна. Пульт и карточка еще не все, надо знать в какой именно разъем эту карточку вставлять. Попытка всего одна, в случае ошибки система отключается. А вот как снять защиту, Мара ему не сказала.

Он обернулся. Темный столб-тумба уже показался из-под земли. Господину Виммеру стоит лишь слегка перепутать, и на объект они не попадут никогда.

Антек удивился собственным мыслям. Какая ему разница? Странного шведа больше нет, Мара, если и жива, очень далеко, а он не клементиец. Вероятно, дело в пане майоре, уж слишком тот отвратен со своим Казимежем-палачом. Может, этого Виммера все-таки не сломали? Есть же у русских национальный герой — Иван Сусанин, их первый экскурсовод. «Kuda ty vedyosh nas?.. ne vidno ni zgi! — Susaninu s serdcem vskrichali vragi». Враги-то как раз поляки!

В воздухе над поляной засветился перламутровый овал прохода, ведущий прямо в недра земли, и бывший гимназист разочарованно вздохнул. Вот и весь штурм. Взяли «Плутон-1» без всякого боя. «Еще Польша не погибла, если мы живем!.».

— Земоловский, сюда!

Первый в проход шагнул сержант, за ним — Казимеж, потом настала очередь господина Виммера. Антек был предпоследним.

Перед глазами вспыхнул мягкий переливистый свет, подошвы легко ударили в пол. Инопланетная техника не подвела. В прошлый раз, когда они были с Марой, бывшему гимназисту даже показалось, что он вернулся домой.

Мары нет. И дома тоже нет.

— Секретных охранять! Сержант, осмотреть все этажи! Я на нижний.

Майор явно взбодрился, даже ковылять стал резвее. Шагнул в лифт, опираясь на плечо Казимежа, да и пропал. Оставшийся солдат кивнул в сторону стены, возле которой уже сидел господин Виммер. Антек, не споря, подошел и пристроился рядом.

Нижний этаж — это маленькая станция, где стоит торпеда, она же аппарат UGB-3. Правда, Мара намекнула, что есть еще один уровень, но туда на лифте не попасть. Вот и пусть разбираются. Без него.

* * *

Солдату было скучно. Антек его прекрасно понимал, совсем рядом этажи, набитые чудесами, а тут приходится стеречь каких-то «секретных». В конце концов, любопытство взяло верх, и страж принялся осматривать ярко освещенный холл, переходя от одной двери к другой. Входная камера, два лифта, цветное панно на стене, на нем — горный пейзаж, почти как на картинах русского художника Рериха. Мара сказала, что среди вершин — пик Апофеоз высотой в целых три Эвереста. Альпинисты с далекой Клеменции так и не добрались до его вершины.

Господин Виммер, поглядев на увлекшегося часового, еле заметно шевельнул губами.

— Бывали здесь?

Антек пожал плечами.

— Недолго. Ваши меня из тюрьмы спасли, а потом мы с шефом, с Оскаром Сторсоном, на корабль отправились. Так что был я здесь всего несколько дней.

Светловолосый задумался.

— Там, на корабле. Погибли все?

— Не знаю, — честно ответил Антек. — Меня вытащили и еще девушку одну, Марту Ксавье. Больше никого не видел.

— Тауред?

— Да.

Господин Виммер, пригладив ладонью непокорные волосы, задумался и, наконец, решительно кивнул.

— Кажется, знаю, что делать. «Торпеду» водить умеете?

Бывший гимназист вспомнил учебный бокс, кресло, штурвал.

— Шутите? Даже двигатель включить не смогу.

Господин Виммер внезапно усмехнулся, очень зло, по-волчьи.

— Считайте, повезло. Иначе я бы начал с вас!

* * *

Пан майор был изрядно зол, даже щеки покраснели.

— Неправда, Земоловский. На любом военном объекте должна быть тюрьма.

Антек улыбнулся.

— Ищите! Как двери открываются, могу показать. А там уж сами разбирайтесь.

Орловский дернул ноздрями, но сдержался.

— Покажите!

Теперь они были на одном из этажей, кажется, третьем. Его собственная комната, где на прикроватной тумбочке лежит «Песнь о Роланде», уровнем выше.

— Требуется карточка, пан майор. В конце коридора, возле двери, ящик. Видите? Вроде почтового, только не железный. Все карточки пронумерованы.

Орловский нетерпеливо кивнул.

— Казимеж!

Тот со всех ног бросился к двери, и вскоре вернулся, неся несколько карточек сразу.

— Пан майор! Там не от всех дверей.

— Есть секретные боксы, — пояснил Антек. — Как туда попасть, мне не объясняли. А обычный открыть очень просто: на двери — панель, карточку надо к ней приложить.

— Изнутри открыть можно? — нетерпеливо перебил майор.

— Если снаружи закрыть — нет.

Лицо Орловского прояснилось.

— Ну, вот. А говорили, не знаете. Казимеж, проверь!

Ближайший бокс достался господину Виммеру. В соседний хотели отправить его самого, но бывший гимназист уперся. В конце концов, майор махнул рукой и уступил. Хочешь в свой бывший? Там и запрем!

«Песнь о Роланде» лежала там же, где он ее и оставил. Антек взял книгу в руки, перелистал несколько страниц. Непонятные чужие слова внезапно зажили своей жизнью, заскользили, становясь прозрачными, понятными, своими.

День миновал, вечерний час подходит,

Но меч враги не вкладывают в ножны.

Отважны те, кто рати свел для боя.

Их ратный клич звучит, как прежде, грозно…

Его собственная война шла от победы к поражению. Ни оружия, ни свободы, зато теперь у него есть целая крепость! Король Карл, великий император, провоевал семь лет в стране испанской. Но ведь не сдали Сарагосу мавры!

* * *

— Солдаты Войска Польского! — вещал майор Орловский. — Отныне и навсегда секретный объект «Плутон-1» находится под контролем правительства Польской республики. Только что с узла связи я отправил радиограмму лично маршалу Рыдзь-Смиглы! Он поздравляет вас с победой, солдаты! Все вы представлены к государственным наградам!..

В строю всего трое, незаменимый Казимеж придерживает пана майора под локоть. Солдаты — в солдатском и при оружии, Антек же, побывав под душем, переоделся в привычную синюю пижаму. На него взглянули дико, но ничего не сказали и даже втиснули в строй.

— Наша задача — продержаться до подхода подкреплений. Это раз! Изучить объект и составить подробный план. Два! И третье, самое важное: начать подготовку к акции возмездия, которая изменит ход войны и приблизит победу. Это будет страшный, сокрушительный удар!

Антек вспомнил лунные кратеры на месте сгинувшего шоссе. Мало им сотен тысяч убитых, миллионы подавай!.. Может, непримиримые мстители из Тауреда не так уж и неправы? Еще бы пушки с танками отнять, пусть воюют дубинами!

Войнушка-военка, что в тебе за сила?

Тот, кого полюбишь, тот, кого полюбишь, —

В хладной спит могиле.

— Земоловский! Земоловский, ко мне!..

Оказывается, и речь уже кончилась, и невеликий строй успел разойтись. А пан майор.

— Все-таки обиделись? Напрасно! Я же говорил, относительно вас я всего лишь выполняю указания командования. Хорошо! С завтрашнего дня вы назначаетесь помощником коменданта объекта. Можете передвигаться свободно, но без оружия и с сопровождением. А в Варшаве из вас сделают героя. Не удивляйтесь, победить должны поляки, а не какие-то марсиане. Так что дожить до конца войны в ваших интересах. Кстати, где хранится «кладка»?

Антек недоуменно моргнул.

— Чья, пан майор?

Тот нехорошо улыбнулся.

— Все равно узнаю. А герои бывают живые — и мертвые. С последними, знаете, легче. Казимеж! Будешь его убивать, стреляй в затылок, не порть лица. Нам его еще на Повонзках[48]хоронить. Под орудийный салют!

3

— Фогель, сюда! Скорее!.. — позвал я.

— Судьба графини де Безье неизвестна, — вещал диктор. — Представитель полиции сообщил, что нападение на замок Бедрон носит определенно криминальный характер и осуществлено, вероятно, марсельской мафией.

Новости я включил случайно — зашел в пустовавшую комнату, бывшую когда-то кабинетом, увидел радиоприемник на столе, а потом взглянул на часы.

— Не исключено, что графиня де Безье похищена с целью получения выкупа. Наглое преступление возмутило общественность. Следует отметить мужественное поведение жителей коммуны Ламотт-Бедрон, вступивших в бой с бандитами. По словам очевидцев, не менее трех нападавших убиты или ранены, их тела увезли в автомобиле сообщники.

— Храбрые у вас вилланы, — одобрительно заметил профессор Бенар, вбежавший в комнату вслед за Мухоловкой. — Точнее, не у вас, у нас. Окситания — наша земля, незаконно оккупированная территория.

Я чуть не двинул его по шее. С прошлого вечера молодящийся колобок стал мне еще менее симпатичен. Хотя, следует признать, дело свое знал. Фогель очень долго не могла заснуть, смотрела в темный потолок, комкала простыню, сжимая и разжимая кулаки. А потом в дверь постучали, и появился Жак Бенар в костюме, но уже без хризантемы. Меня выгнал, раскрыл принесенный с собой чемоданчик. Когда я через минут десять вернулся, Мухоловка уже спала.

— К другим новостям. Вчерашнее заявление премьер-министра Даладье бурно обсуждается у нас в стране и за границей. Неожиданно резкий тон по отношению к СССР свидетельствует о том, что политика Франции по отношению к Польской войне может измениться в ближайшее же время.

Я выключил радиоприемник.

— Все собрались? Перемещаемся на кухню, там уютнее. Выпьем кофе по-виллански. Кто варит?

— Я! — профессор Бенар огладил пухлый животик. — Кофе, кстати, у нас на Клеменции редкость, не приживается, хоть плачь. Выращиваем в оранжереях, и стоит он, я вам скажу. С моего прежнего жалования и чашку в месяц не выпьешь.

* * *

Этим утром Мухоловка снова стала прежней, вчерашняя слабость исчезла без следа. То ли профессорские микстуры помогли, то ли медвежонок Тедди.

— Будем есть слона по кусочкам, — предложила она. — Разделим вас, профессор, на транши и обсудим первый. Вас требуется переправить в Штаты.

Жак Бенар фыркнул.

— Сам доберусь! Не до Вашингтона, но до Исландии — точно, а там уже сяду на пароход. Не думаю, что у нашего барона есть агенты в каждой точке земного шара.

Настала пора и мне подать голос.

— На ранце прилетите? В Штатах вас сразу же и арестуют, причем, скорее всего передадут дело в ФБР. А там ребята простые, накормят соленой треской, а воды дать забудут. А потом посадят под лампу и станут допрашивать сто часов подряд без перерыва.

Профессор чуть не подавился кофе.

— У меня французский паспорт!

— Они его потеряют, — улыбнулся я. — Найдут лишь тогда, когда вы все расскажете и все подпишите. И вы станете работать за пять долларов в неделю, а если заартачитесь, то вас осудят за растление несовершеннолетних и посадят в камеру с тремя хмурыми неграми.

Я не слишком преувеличивал. Гувер от такого подарка точно не откажется.

— Ваше предложение, мсье Корд? — профессор недовольно поморщился.

— Прибываем в Штаты вместе. Гражданство США получаете в течение месяца, и заниматься вами станет Государственный департамент. Думаю, мистер Стеттиниус найдет деньги на отдельный научный проект, который вы и возглавите. Это для начала.

Колобок задумался.

— Мало! К этому добавьте личную встречу с вашим Президентом.

На этот раз мне очень захотелось пересчитать ему зубы. Так бы я и сделал, но. ФДР болен, он инвалид, даже не может встать на ноги. Дьявол, проклятый марсианин все рассчитал!

— В течение полугода, — согласился я. — Или даже раньше, если мистер Рузвельт заинтересуется. Обещаю! А за это, драгоценнейший наш профессор, вы покажете мне оба объекта, до которых добралась Структура. Прямо сейчас!

Бенар задумался, толстые пальчики принялись бегать по скатерти. Наконец, он вскинул голову.

— Один! Зато самый перспективный. На другом, увы, барон Леритье де Шезель уже успел поставить свою охрану. Но вы не разочаруетесь.

— Слова, слова! — негромко отреагировала Фогель.

Профессор улыбнулся.

— Как Польшу недавно тряхнуло, а? В ваших газетах снова вспомнили о параболоидах, которые вы, кстати, сами и выдумали несколько лет назад. Естественно, параболоиды в шахтах — чушь, но я покажу вам аппарат UGB-3 и свожу в. Insecta. Как это лучше перевести?

Мы с Фогель переглянулись.

— Какие-то насекомые? — предположила она.

Жак Бенар покачал головой.

— И насекомые тоже, но слово обозначает еще и кладку яиц или просто кладку. Insecta — подземное хранилище зарядов, один из них как раз использовали, чтобы остановить русское наступление. Аппарат отвозит их на место и, так сказать, откладывает. Как там все устроено, даже не представляю, но вы сможете взглянуть и оценить.

Я задумался. Соблазн, конечно, велик.

— Об этом оружии знает французское правительство?

Профессор дернул пухлыми плечами.

— Естественно. Но без подробностей, барон торгуется и просит за доступ к объекту значительно больше, чем прошу я. Если они договорятся, Париж сможет разговаривать с Берлином совсем иначе. И с Москвой. И, между прочим, с Вашингтоном.

Я шлепнул ладонью по скатерти.

— Брэк! Мне нужно подумать. Фогель, забирай уважаемого профессора и сыграй с ним в карты.

Жак Бенар улыбнулся.

— В шахматы. Карты на Клеменции строго запрещены, мсье Корд. Дьявольский соблазн!

Я уже знал, что соглашусь.

* * *

Немцы уже строят циклотроны и скоро получат очищенный уран. А у нас пока только разговоры, причем умники из университетов поделились ровно на две половины, словно на матче по бейсболу. Команда «Надо» против команды «Чушь». Не так давно к Стеттиниусу обратились два эмигранта, Лео Силард и Юджин Вигнер, они-то и рассказали про германскую ядерную программу. Фогель тоже ее нащупала, молодец она, Мухоловка! Но наши все равно сомневаются, слишком дорого и накладно. Стеттиниус посоветовал Силарду и Вагнеру составить письмо на имя Президента, причем не от себя, а от кого-то более известного публике, хоть от Альберта Эйнштейна. Те обещали, но пока напишут, пока уговорят Альберта, пока ФДР будет думать.

А у поганца Адди, не ефрейтора, а барона, такое оружие уже есть! Пусть не ядерное, но ничуть не слабее. Если даже французское правительство пожадничает, он наведет порядок в Европе сам. Неизвестно, что хуже.

Дьявольский соблазн!

* * *

— Норби! Дай мне еще десять минут. Я у него уже почти выиграла! Испанская партия!..

— Бенар тебе поддается, не обольщайся. Умный он, колобок. Придется нам рискнуть еще раз, двоим в Вашингтоне, может, и поверят. Надо купить хороший фотоаппарат и.

— Колобок — он умный, мы его едва ли обыграем, но рискнуть согласна. Значит, ты меня уже не считаешь предателем и убийцей бедной мисс Виктории?

— Ты меня устраиваешь такая, как ты есть, Анна.

— Хорошо. Если хочешь, называй по имени.

4

Ему приснилось давно забытое ощущение счастья. Поздний зимний вечер, теплый огонь фонарей, хрустящий под ногами снег. Двое идут по улице, рука в руке, румянец на щеках девушки, ее отороченная светлым мехом шубка, букет цветов — и пистолет под модным, недавно купленным пальто у парня. Сразу не заметить, но от опытного глаза не укрыться.

В тот вечер он твердо решил — не стрелять.

Голоса — давним, еле различимым эхом. Ее еще можно понять, а вот его уже не услышать. Вместо слов — шелест, словно снежинки бьются о железо.

— Зачем ты появился, Антон? До тебя — и без тебя! — все было просто и понятно. Ты. Ты же прекрасно понимаешь, что вместе нам никогда не быть, зачем мучить друг друга? Отец уже что-то подозревает, а я не хочу его волновать. Скоро война, он даже ночует в штабе.

Шелест-ответ не так и важен. Он не станет стрелять, это главное.

— Иногда мне кажется, Антон, что ты совсем мальчишка, наивный, доверчивый, ничего не понимающий. А иногда ты меня пугаешь, смотришь так, словно ты — ровесник отца. Я. Я хочу жить спокойно, как в надежном курьерском поезде, от станции к станции. А ты — люкс-торпеда, тебе даже рельсов не надо. Не могу! Больше нам не стоит видеться. Неужели не понимаешь? Есть такое слово — долг.

Ему, конечно, горько. Девушку ждет авто, сейчас шофер откроет дверцу, зарычит мотор, и все будет как у русского поэта Вейнберга, титулярного советника, полюбившего дочь тамбовского губернатора. Но он все равно счастлив. Пусть Ядзя садится в свой курьерский. Стрелять он не будет, а если придется отвечать, ответит.

Постучали в дверь. Антек открыл глаза, но сон ушел не сразу. Еще несколько мгновений бывший гимназист слышал скрип снега, видел желтый отсвет фонарей, слышал ее голос. Потом проснулся окончательно и очень удивился. Ядзя? Ядвига Сокольницкая, эта манерная панна? Что парень из сна в ней нашел?

Дверь рывком отворилась.

— Эй, секретный! — в уши ударил голос сержанта. — Подъем! Пан майор общий сбор объявил. Вставайте, пан Земоловский, сорок секунд, время пошло.

* * *

Внутри торпеды засветились огни, негромко загудел мотор, корпус еле заметно задрожал. Аппарат UGB-3 ожил.

— Неужто сквозь землю может? — недоверчиво проговорил сержант. — Не-е, я без приказа на таком не поеду. Это даже не аэроплан, это какой-то холерный крот!

Как зовут его новых спутников, бывший гимназист даже не стал запоминать — слишком многих пронесла мимо него беспощадная река. Сержант — и сержант, он старше и в плечах шире. А рядовой хоть и не такой габаритный и ростом ниже, но крепкий жилистый, наверняка спортсмен.

На платформу, так похожую на станцию метро, они спустились все вместе, оставив рядового на дежурстве возле узла связи. Зачем он здесь нужен, Антек так и не понял, но возражать не стал, все лучше, чем скучать в боксе. А вот внутрь торпеды не пустили, там сейчас господин Виммер и Орловский со своим непременным Казимежем. Неужели и в самом деле пан майор решил прокатиться? Смелый он, Орловский, хоть и вредный, холера, до невозможности.

Ошибся! Гудение стихло, погасли огни. Из открывшейся двери показался Казимеж, а при нем и пан майор в свежих повязках. Вчера Антек на правах помощника коменданта показал сержанту медицинский бокс. Тот долго охал и ахал, качал головой, но затем, помянув все ту же холеру, рассудил, что без фельдшера не разобраться. Бинты, впрочем, нашлись, хоть и непривычные. Не из марли — и завязывать не требуется.

Не без труда выбравшись на платформу, Орловский шагнул прямо к Антеку.

— Какая дальность аппарата? Вспомнили? Максимальный пробег?

— Мне не говорили, пан майор. В бумагах разве этого нет?

Распечатку он еще вчера нашел и отдал Орловскому, но явно не угодил.

— Нет! А этому Виммеру я не верю, и вам, Земоловский, признаться, тоже.

Бывший гимназист кивнул.

— Понимаю и сочувствую. Тяжелая у вас жизнь, пан майор!..

Между тем, светловолосый господин Виммер тоже выбрался на платформу. Захлопнул дверь аппарата, развел руками.

— Все! Что обещал, то и сделал. Торпеда работает, можете хоть сейчас отправляться. Орловский скривился.

— Издеваетесь? А топливо? Как торпеду заправлять, а? У нее даже баков нет. Но скоро узнаем, пришлют подкрепление, там и специалисты будут. Не это главное. Где «кладка», господин Виммер? Где запас зарядов?

Тот взглянул пану майору прямо в глаза.

— Не здесь!

— Казимеж!

Палач лениво дернул рукой, и господин Виммер со стоном опустился на бетон, прижимая руки к животу. Майор покачал головой.

— Шутки кончились! Всю ночь Казимеж будет вас бить, но вы не умрете, не надейтесь. Если до утра не дозреете, отдам по радио приказ расстрелять вашу жену. Потом вас снова будут бить. А если все-таки помрете…

Повернулся к Антеку, оскалился.

— Следующим станете вы, Земоловский. Я верю, что вас не посвящали в здешние тайны, невелика птица, но. Вдруг ошибаюсь?

Бывший гимназист заставил себя улыбнуться.

— Упырь вы, пан майор. Колом бы вас осиновым.

Тот, к удивлению Антека, нисколько не обиделся, лишь посмотрел странно.

— Есть такое выражение, Земоловский, «умереть за Родину». Вот и я умру — и вас всех с собой прихвачу! — но приказ выполню. А упырь я или нет, какая разница? Когда истлеем и в землю превратимся, кто разберет?

* * *

Тихо в боксе, и в коридоре тишина, даже часы не тикают. И телефон онемел, и птицы в будильнике, что поют с рассветом, и Роланд на книжной обложке молчит.

Заперли!

Антек несколько раз осматривал непонятный замок, дергал дверь, но без толку. На века строили инопланетяне! Вроде и не беда, на обед он сходил, без ужина обойдется, но стены давили, не давали дышать. Господина Виммера сейчас пытают. Плох он или хорош, предатель или нет, так нельзя! Даже если за Родину — все равно нельзя, иначе это будет родина упырей.

Вновь подумалось, что его беспамятство не проклятье, а благо. Мало ли что спрятано в черной топи? Зимним вечером, держа за руки красивую девушку, он решил, что не будет стрелять. А раньше?

«Теперь ты понял, мой Никодим, как страшна моя работа?»

Теперь — понял. Может, ради этого его оставили пока на Земле. И Круг еще не пройден.

Антек с ненавистью поглядел на замок и внезапно понял, что слышит шаги. Стены прочные, дверь почти не пропускает звук, но. Слышит!

Дверь — настежь. На пороге все тот же сержант, но на этот раз при полной форме и с карабином.

— Тревога!

5

Не хотелось думать о плохом. Я взглянул мельком на циферблат — Фогель ушла полтора часа назад, нет, уже час тридцать пять. Я ее отпустил, даже сделал вид, что так и надо. Дела в городе, и фотоаппарат купить нужно.

— Вернется, — негромко проговорил профессор, я невольно вздрогнул. Следовало промолчать, но все-таки не сдержался.

— Почему?

Подумалось, что сейчас он ухмыльнется, но колобок ответил неожиданно серьезно.

— Это, молодой человек, врачебная тайна. Что, совсем паранойя замучила?

Кулак в очередной раз зачесался, но я отверг искушение. Доктор все-таки!

— Сидите, пейте кофе, наслаждайтесь жизнью. Ах, кофе! На Клеменции каждый влюбленный юноша мечтает побывать со своей девушкой в кафе, где подают не подделку, а настоящий, из зерен. Очень дорого, очень! Смеяться будете, но когда начала работать миссия на Земле, кое-кто попытался наладить контрабандные поставки. Рыцари — контрабандисты! Нонсенс!..

На кофе настоял сам колобок, причем на этот раз пили мы его не на кухне, по-виллански, а в большой комнате за столом. Профессор ради такого случая надел пиджак вкупе с новой «бабочкой». Он определенно блаженствовал.

— Почему-то я думал, мсье Корд, что вы воспользуетесь отсутствием вашей прекрасной подруги, чтобы истязать меня шпионскими вопросами.

Я только рукой махнул.

— В Штатах! И вопросы вам стану задавать не я, а умники, причем каждый с тремя университетами за плечами.

Колобок гордо надул щеки.

— И Клеменцией вашей буду заниматься не я, а другой парень при очень хорошем жаловании. У меня, мсье Бенар, свои инопланетяне. Вот только хочу спросить.

Отставил чашку в сторону, наклонился вперед.

— Почему вы своих пациентов гробили? Вы же врач! У вас на Клеменции что, Гиппократа запретили вместе с картами? Или у вас там нельзя, а у нас можно? Опыты на обезьянах?

Жак Бенар поджал губы.

— Вы сердитесь, мсье Корд, значит, вы не правы. Скажите, в Соединенных Штатах Америки испытывают химическое оружие на людях?

Я открыл рот и глотнул воздуха, постаравшись не подавиться.

— Можете не отвечать, и так знаю. Государственная необходимость! Но газы нужны для убийства миллионов людей, а я ищу способ продлить жизнь человека и сделать его счастливым. Жертв много, но заметьте, все добровольцы. Смертельно больная старуха желает вернуться в молодость пусть и всего на несколько часов. Почему бы и нет?

— Все равно это убийство! — не сдавался я. — Вы, точно дьявол, искушаете слабых и беспомощных.

Профессор поморщился.

— А эвтаназия, разрешенная в некоторых ваших странах, многим гуманнее? Вас не это беспокоит, мсье Корд, но в душу лезть не стану.

Я отвернулся и принялся изучать зеленые кроны за окном. Час сорок пять. Фогель обещала, что ни с кем встречаться не станет, звонить своим людям будет из телефона-автомата, а фотоаппарат купит в каком-нибудь людном магазине. Чем плох квартирный телефон, я спрашивать не стал ввиду полной ясности. На улице к аппарату не прилагаются чьи-то любопытные уши.

«Значит, ты меня уже не считаешь предателем».

Ей я не ответил прямо, но никакой тайны нет. Анна Фогель не предатель, просто работает не на США, а на свою страну. Я — всего лишь ситуационный союзник, и наш медовый месяц кончился.

— Она скоро вернется, — негромко проговорил профессор. — Загоните подальше вашу паранойю. Лучше подумайте, что вы будете делать на объекте. Фотографировать? А вы хоть представляете, что именно?

— Сначала надо убедиться, что ваш объект вообще существует, — отрезал я, думая совсем о другом. — А что именно, вы мне и подскажете. За отдельную плату.

И, уже не скрываясь, поглядел на циферблат своих наручных.

Анна Фогель вернулась через десять минут.

* * *

— За руль сяду я, — заявил профессор, когда мы погрузили вещи в багажник. — Не беспокойтесь, к барону Леритье де Шезелю вас не отвезу, в последнюю нашу встречу он обещал лично расчленить меня на мелкие фрагменты мясницким топором. Не эстетично, знаете ли.

Мы с Фогель переглянулись.

— А водить вы умеете? — осторожно поинтересовалась она.

Колобок фыркнул.

— Я, между прочим, космический челнок пилотировал, правда, всего один раз. Командиру стало плохо, я его подменил. Поехали, молодые люди. Время!

Выезжали мы в ранних сумерках. «Чистая» квартира Мухоловки не подвела. Ни возле подъезда, ни на улице ничего опасного я не заметил. Жак Бенар завел мотор, и наш подозрительный «рено», заворчав, тронулся с места.

— Так далеко мы все-таки едем? — поинтересовался я, вовремя вспомнив, что «куда» лучше не произносить вслух.

Колобок загадочно улыбнулся.

— На юг. По Солнечному шоссе.

* * *

Перед отъездом, чтобы убить время, я включил радиоприемник и нашел волну «Свободной Германии». За гордым названием прятались англичане, но конспирация была совершенно несерьезной. Наши аналитики как-то сравнили сводки новостей ВВС и «свободных немцев», особой разницы не заметив. Впрочем, англичане народ информированный и вдумчивый, таких и послушать можно.

Итак, Герман Геринг в Данциге. О визите говорили уже давно, и вот — свершилось. Толстяк прилетел на «Кондоре», от аэропорта его несли чуть ли не на руках. Правда, в его речах слово «аннексия» отсутствовало, но все прочее имелось, в том числе «устранение исторической несправедливости» и «Германия — единый немецкий дом».

Пока Геринг разливался сиреной на митинге, кто-то попытался поджечь польскую почту, главный символ присутствия Речи Посполитой в «вольном городе». Но даже не это было самым важным. Поляки смолчали. Министерство иностранных дел сделало вид, что ничего не происходит, газеты отделались короткой информацией. Комментаторы из «Свободной Германии» увидели во всем этом разведку боем перед официальным присоединением Данцига к Рейху. Я же подумал о другом. Если дело в Данциге, значит, германского вторжения в ближайшее время не будет, о границах 1914 года речь уже не идет, Польша без боя уступит «вольный город» и наверняка согласится на строительство немецкой дороги в «коридоре».

Гитлер и Сталин Польшу делить не станут, общей границы — трамплина будущей войны! — не возникнет. Конспект можно смело выбрасывать в урну, а мне — писать заявление об отставке, причем на этот раз Государственный секретарь возражать не будет.

Странное дело, но я совсем не огорчился.

* * *

Колобок, еще раз сверившись с картой, дернул носом и уверенно заявил.

— Здесь!

Мы с Фогель переглянулись. «Здесь» не было практически ничего: проселок, на который мы свернули с шоссе, поле, заброшенный дом вдали. А еще ночь, огоньки у горизонта — и полная тишина.

Профессор открыл дверцу.

— Выходим, дамы и господа. Место идеальное, на пятнадцать километров вокруг — ни одного населенного пункта. Поспешим, осталось всего десять минут.

Я решил не спорить. Вещей у нас немного, два чемоданчика, мой и Мухоловки, и еще один, профессорский. Жак Бенар захлопнул багажник, кивнул в сторону поля.

— Туда!

Я сделал несколько шагов, с грустью подумав о своих туфлях. Неровная земля так и норовила уйти из-под ног. Хорошо хоть вспашка была не в этом году, зато сухая трава так и норовила укусить за лодыжки. Интересно, что там впереди? Неужели объект?

— Пришли!

Профессор опустил на землю чемодан, склонился над ним, открыл. Миг — и в его руках появилось что-то похожее на книгу, но только с экраном. Еще секунда, и поверхность засветилась теплым живым огнем. Бенар дотронулся пальцем, экран мигнул, покрылся мелкими непонятными значками.

— Есть!.. Мадемуазель Фогель! Мсье Корд! Такси подано.

Он поднял руку, и тут же в самом зените вспыхнула яркая искра.

6

На каком они этаже, Антек сообразил не сразу. Ехали-то вниз. И только увидев распахнутые двери боксов, понял: следующий, по здешнему счету третий. Именно тут разместился Орловский, а в соседнем боксе заперли господина Виммера. И Казимеж-палач наверняка здесь, к пану майору поближе.

— Скорее, скорее, пан Земоловский, — торопил сержант. — Ой, хорошо, что и вы не пропали!

Бывший гимназист только и успел удивиться, а его уже втолкнули в дверь.

Орловский сидел на кровати в одном белье. Пистолет в руке, глаза красные, злые. Увидев гостя, оскалился.

— Не успел, значит? Где твой, kurwa mac^50, Виммер? Отвечай!

Черный ствол дернулся, и Антеку стало не по себе. Или майор спирта причастился? В медицинском боксе его много, на роту хватит.

— Меня заперли, — осторожно проговорил он, не сводя глаз с оружия. — Потом пришел пан сержант, тревогу объявил.

Майор поморщился от боли (повязка набухла кровью), убрал пистолет.

— Я объявил. Казимеж ушел к этому марсианину, не возвращался два часа. Я не выдержал, выполз.

Он застонал и осторожно тронул бинты на ноге.

— Дверь бокса открыта — и никого. Земоловский, где здесь можно спрятаться?

Антек чуть не присвистнул. Да где угодно, свободных боксов полно на каждом этаже, а еще всякие службы, склады, станция внизу.

А вот от оружейной карточки нет, равно как от волшебного тира и каптерки, где ему подбирали костюм-хамелеон. «Шеф», Оскар Стефан Сторсон, оказался предусмотрителен. Test laboratorium тоже заперта, даже табличка исчезла. А там, где прежде был кабинет, пропала даже дверь.

Пан майор выслушал, мотнул головой.

— Но как? В боксе нет следов крови, вся мебель на месте, Казимеж прекрасно владеет джиу-джитсу.

Бывший гимназист не сдержал усмешку.

— Да хоть гипноз. Инопланетяне, пан майор! Чего они на самом деле могут, мы даже не подозреваем.

— Холера! Позовите сержанта, надо сообщить в Варшаву. А вы, Земоловский, отправляйтесь к себе и сидите тихо. С вами я еще разберусь.

Антек решил приказ выполнить, но не спеша и по подразделениям. Раз — выйти из бокса, два — сержанта позвать, три — прогуляться по коридору к лифту. Как чувствовал! Палец только лег на круглую кнопку вызова, как сзади послышался отчаянный крик.

Дверь с надписью «Media communicationis» — настежь. На полу пепел от сожженных бумаг и разбитый вдребезги Telefunken. Панель главного передатчика, к которому бывший гимназист даже не решался прикоснуться, открыта, оттуда торчат обрывки проводов. Все прочее выглядит не лучше, ломали от души.

Пан майор сидел на стуле и глухо стонал. Сержант жался ближе к выходу, не решаясь подойти. Наконец, Орловский повернулся, окинув всех бешенным взором.

— Со мной остается рядовой. Сержант, берите Земоловского и обойдите все этажи, загляните в каждую дверь. Оружие держите наготове, но имейте в виду — Виммера брать только живым. За Земоловским тоже присматривайте. Я буду у себя. Все, пошли!

* * *

Сержант закрыл очередную дверь и с тоской поглядел на долгий ряд боксов.

— Ходить еще и ходить! А богато живут марсиане!..

— Богато? — поразился Антек.

Все жилые боксы одинаковы, точно как у него. Ничего лишнего, строго, словно в больничной палате. Разве что будильники над кроватью. У него — птичьи голоса, в других — песня на непонятном языке или просто переливчатый звон.

— Это ты нашего села, парень, не видел, — вздохнул служивый. — В мороз на двор побегаешь, сразу оценишь. Приказ-то мы, конечно, выполним, но куда бы марсианину ловчее спрятаться, как думаешь?

Антек пожал плечами.

— Он уже наверняка на поверхности, в лесу. Идет себе тропинкой, посмеивается.

Сержант задумался.

— Ну, допустим пистолет он у Казимежа взял. Консервы на складе есть, воду можно во флягу набрать. И хорошо, если так.

Поглядел вокруг, зябко поежился.

— А если он тут? Прямо за углом? Затаился — и нас на прицеле держит?

Этаж за этажом. Начали с самого верхнего, Антек брал карточки в ящике, сержант отворял двери. Входил первым тоже он, держа карабин наизготовку.

Пусто. Никого!

Война — войной, а обед по расписанию. Когда дошли до двери с надписью «Caupona», там и задержались, заодно и кофе выпили. Сержант только головой крутил. Хитро марсиане все придумали, главное — кнопки не перепутать!

Продовольственный склад тоже осмотрели. Полный порядок на складе! А убавилось ли консервов, поди пойми, ведь не считали. А вот следующий этаж, где пребывал пан майор, оставили на потом. Поближе к кухне, подальше от начальства.

Перед тем, как нажать самую нижнюю кнопку, что вела на подземную станцию, сержант лишний раз проверил оружие. Лично кнопку и нажал, подождал немного и удивился.

— Попробуйте вы, пан Земоловский.

Антек уже успел заметить: если по службе, исключительно «вы». Все по уставу. Попробовал. Раз, другой, третий, но что случилось, догадался почти сразу.

— Не пускают нас вниз, пан сержант. Сколько кнопку не дави.

Служивый вновь попытался вызвать лифт, затем снял фуражку, вытер вспотевший лоб.

— И как пану майору докладывать будем?

* * *

Антек поглядел на стенные часы: 23.15. День не кончился, да и кончится ли он вообще? Хорошо хоть бегать по этажам больше не надо, снова заперли — и ладно.

Пан майор вначале не поверил, приказал тащить его к лифту. Стонал, ругался, торопил, а потом долго бил кулаком по кнопке. Неведомый гладкий материал выдержал, Орловскому же стало худо. Только и успел распорядиться насчет «секретного» — запереть и без его личного приказа не выпускать.

Бывший гимназист и рад был. Рядом с паном майором становилось опасно.

В боксе его встретила знакомая тишина. Антек лег на кровать, взял в руки «Песнь о Роланде» и принялся разглядывать картинки. Почему-то подумалось, что господин Виммер — тоже Роланд, только один, без войска. В Ронсевальское ущелье врага он пропустил, но когда злые мавры успокоились, уверившись в победе. Нет, он не бежал, напротив, взял врага в плотную осаду. Связи нет, подземная станция недоступна. Что еще?

Антек усмехнулся. А еще пана майора ждет очередной сюрприз. И, кажется, он знает, какой именно.

Мара рассказывала, что вся земная миссия Клеменции — рыцари, настоящие, как при Карле-императоре. Майор Орловский этого явно не знал.

Бароны, здесь оставил нас король.

Умрем за государя своего,

Живот положим за Христов закон.

Сомненья нет, нас ожидает бой:

Вон сарацины — полон ими дол.

Покайтесь, чтобы вас простил Господь;

Я ж дам вам отпущение грехов.

Вас в вышний рай по смерти примет Бог.

Антек уже засыпал, и день, наконец, закончился (00.25), когда в дверь знакомо забарабанили.

— Тревога? — спросил он у сержанта.

Тот набрал в грудь побольше воздуха.

— Kopec! Выход, который на поверхность!.. Пан майор сейчас там, кнопку уже час как нажимает!..

Антек понял, что угадал.

7

Более всего оно напоминало автоматическую перьевую ручку, причем с колпачком, только очень короткую. Где колпачок, прозрачно, прочее — в серебристом металле. В длину же как четыре легковых авто впритык. И все это висит над землей на высоте в полтора метра, светится и слегка гудит.

Я проглотил то, что так и рвалось наружу (what the fuck?!), поинтересовавшись с наивозможнейшей вежливостью:

— Вы уверены, профессор, что оно куда-нибудь долетит?

Жак Бенар весело рассмеялся.

— Куда-нибудь — непременно. Я не оговорился, это именно такси. К сожалению, проект так и не довели до ума. Кстати, из-за военных, все ресурсы были брошены на строительство Транспорта-3, что, собственно, и спровоцировало дальнейшее.

Фогель, подойдя ближе, осторожно протянула руку. Хотела коснуться, но не решилась. Подумала немного, обернулась.

— Мсье Бенар! Когда я такое вижу. Зачем мы вам? Оставьте Землю в покое, у вас и так уже все есть!

— Кроме Земли, — очень серьезно ответил колобок. — Мы несколько веков готовили возвращение. Мадемуазель Фогель, вы ведь хотите, чтобы ваша страна снова стала свободной?

Я посмотрел на его лицо, суровое, без тени улыбки, и с кристальной ясностью понял: мы с ними ни о чем не договоримся. Придут — и возьмут свое. Я писал совсем не тот Конспект.

Между тем профессор поколдовал над своим прибором, касаясь пальцами светящего ся экрана, и «колпачок» раскрылся. Прозрачные панели бесшумно поднялись вверх, на землю упала металлическая лесенка. Жак Бенар взялся руками за поручни, обернулся.

— Добро пожаловать на борт! И не волнуйтесь, за все время эксплуатации — ни единой аварии.

Я поднимался по лестнице последним, предварительно отправив наверх наши чемоданы. Профессор, словно заправский таксист, сгрузил их в нечто напоминающее багажник, только без крышки. Перед ним, как и ожидалось, находился салон — два ряда глубоких кресел, обитых чем-то светлым. А вот руля не нашлось, зато имелась большая, светящаяся лампочками панель с экраном и двумя рядами кнопок.

Мухоловка уже устроилась на заднем сидении, Бенар выбрал место впереди, у пульта. Я немного поколебался, но все же сел рядом с Фогель. Все равно в этих лампочках ничего не понять!

Теперь профессор разбирался с кнопками. Через пару минут он удовлетворенно хмыкнул, после чего панели стали на место, а на экране зеленым контуром засветилась карта Европы. «Такси» дрогнуло и начало неспешно подниматься в черное небо. Анна взяла меня за руку, я же постарался сделать вид, будто ничего особенного не происходит. Прокашлялся, принял слегка озабоченный вид.

— Профессор! Вы, между прочим, так и не сказали, далеко ли путь держим?

Колобок, закончив с кнопками, откинулся на спинку кресла.

— Далековато. Если по прямой, то почти 1800 километров. Но по прямой — это восемь часов полета, долго, скучно и неудобно. Поэтому поступим иначе.

Обернулся, подмигнул.

— В качестве жеста доброй воли покажу вам нечто, землянам пока неизвестно е. Но не просто так, мсье Корд. Хочу, чтобы правительство США объективно оценило наши возможности и отнеслось со всей серьезностью к моей скромной персоне. Много денег и собственный научный проект — этого мне, молодой человек, мало.

За панелями (то, что это не стекло, я понял сразу) плескалась густая темень. Я даже не пытался представить, на какой мы высоте. «Такси», вначале всплывавшее, словно поплавок, набрало ход и теперь мчалось вперед, как выпущенный из пушки мистера Жюля Верна снаряд.

— Я хотел бы, мсье Корд, быть среди тех, кто станет определять политику США по отношению к Клеменции. Без меня вы наделаете кучу ошибок. Кстати, европейцы уже наломали дров. Британия помогла уничтожить Транспорт-2 и захватила «Поларис», не думая о последствиях. А они будут, уж поверьте. У марсиан Герберта Уэллса действительно не получилось, но. На Клеменции учтут их опыт.

Я хотел было возразить (ничего себе перспектива!), но прикусил язык. Британская Империя — наш главный конкурент, ради ее сокрушения мы поставили крест на доктрине Монро и отбросили, как устарелый хлам, заветы Джорджа Вашингтона.

Выходит, мы с марсианами — союзники!

— Поговорю с начальством, — неуверенно промямлил я. — Попробую рискнуть, вдруг не убьют сразу. А. А что мне за это будет, мсье Бенар?

Он дернул пухлыми плечами.

— Собственно, я уже предложил. Будете здоровым, как бизон.

Опять бизон! Я поглядел на Фогель. Они что, сговорились?

— А если выгонят со службы, возьму к себе заместителем. Премии, подарки к Рождеству и Пасхе.

Я не без труда разжал кулаки. Ох, наглец!

* * *

Жак Бенар не знал — и знать не мог — что никакой политики относительно Клеменции у Соединенных Штатов нет. Та же история, что и с ядерной программой, обсуждаем, но без особой спешки. Хватает насущных забот. Авиация для Чан Кайши, новые чудо-линкоры типа «Айова»…

В какой-то мере этому виной я сам. Три года назад мы запустили проект «Аргентина» — глупые книжки с картинками на обложке про фиолетовую планету, Черного Властелина и всепобеждающего Капитана Астероида. Расчет оказался верен, информацию про реальную Клеменцию никто не принял всерьез. Орсон Уэллс со своими марсианами в Нью-Джерси тоже немало поспособствовал. Инопланетяне надолго стали пищей для карикатуристов и эстрадных комиков.

ФДР, конечно, знает, и Стеттиниус знает, а вот уже военного министра посвящают далеко не во все детали. Моему же отделу велено собирать информацию, раскладывать по папкам и передавать наверх. Всё! Николя Легран был уверен, что у Президента уже есть какая — то группа, занимающаяся Клеменцией, но группа — это слишком мало.

Мы готовились к большой войне, однако она началась не там, где мы думали. И не так. Космическое измерение оказалось нам недоступно.

* * *

Вначале я почувствовал, что «такси» сбавило ход, а затем впереди показалось нечто смутно напоминающее серый бублик. Он был почти над самой головой, мы подбирались к нему снизу.

Профессор Бенар обернулся.

— Сейчас причалим. Это, молодые люди, Транспорт-С, то есть «стратосферный». Если вам интересно, мы на высоте 20 километров, так что наружу лучше не выглядывать. К сожалению, объект не достроен, функционирует только один блок.

«Такси» резко вздернуло нос, и нас крепко вдавило в кресла. Бублик надвинулся, заслоняя собой ночь. Я заметил, что поверхность его не гладкая — шероховатая, словно наждачная бумага. Мы были уже рядом, когда в сером борту внезапно образовалось круглое отверстие, края его поползли в стороны.

Толчок! Тьма исчезла, сменившись белым электрическим огнем. Аппарат вздрогнул и замер. Умолк шум двигателей, верхние панели разъехались.

— Нечто вроде ангара, — пояснил колобок, вставая с кресла. — При нем — комната отдыха. Тесно, но терпимо.

— Но. Разве мы сюда летели? — удивилась Фогель, за все это время не проронившая ни единого слова.

Жак Бенар махнул пухлой ладошкой.

— Мы и сейчас летим, скорость — около двухсот километров в час. Остальное объясню за кофе, он, правда, здесь искусственный.

Калиостро был явно доволен собой.

8

Белый луч погас, словно иссяк водопад. Стали видны темные стены — высохшее бесполезное русло. В этот миг Антеку впервые за все последние дни стало не по себе. Он уже был на падающем корабле среди бесконечного синего неба, но сейчас вокруг непробиваемая земная твердь, сквозь нее не проскользнешь, не пробьешься. Секретный объект превратился в склеп. Потолок словно стал ниже, стены почернели, надвинулись, готовые вот-вот сомкнуться.

Он вытер холодный пот со лба. Ничего уже не исправить, можно лишь. А что можно?

Майор Орловский сидел прямо на полу возле отключенного лифта, вытянув вперед раненую ногу. Молчал, глядя куда-то вниз. Наконец, вскинул голову.

— Земоловский! Здесь где-нибудь есть план объекта или хотя бы описание? Должен быть запасной выход.

Антек вспомнил, как читал распечатку на пункте связи. Но сейчас там погром, вырванные провода и клочья сгоревшей бумаги. А плана он даже не видел, не удостоили.

— Поищите, — вздохнул майор. — Кем бы вы ни были, сейчас мы все в одной лодке.

«В одном склепе» — уточнил бывший гимназист, но, понятно, не вслух.

Внутренние лифты работали, в коридорах по-прежнему горел яркий свет, но теперь каждый шаг давался с трудом. Даже дышать стало как будто труднее, хотя воздух ничуть не изменился. А что если Виммер отключит вентиляцию? Электричество? Замурует дверь в продовольственный склад? Мягкий упругий пол скрадывал шаги, и эта тишина казалась теперь зловещей. Хотелось оглянуться, спрятаться за ближайшим углом.

В комнате с надписью «Media communicationis» действительно царил разгром, но несколько страниц распечатки он все-таки нашел. Пробежав текст глазами, положил на стол. Ничего полезного, график проведения профилактических работ, инструкция по влажной уборке. Еще в самые первые дни на объекте бывший гимназист убедился насколько эти, с Клеменции, бюрократы. Зато с секретностью у них все в полном порядке.

Антек подошел к разбитому радиопередатчику, осторожно притронулся рукой к корпусу и внезапно подумал, что весь этот «Media communicationis» — обманка. По радио пан майор сумел в первый же день связаться с Варшавой, но у клементийцев база в космосе! Где-то на объекте должен быть настоящий узел связи, уже без всякой таблички на двери. Только где его искать?

* * *

— Искать будем, — решил пан майор. — С этой минуты по объекту ходить только по двое и обязательно с оружием. Вас, Земоловский, это не касается. Сержант!

— Так точно! — отозвался служивый. — Составлю график дежурств, а возле вашего бокса обязательно пост выставлю. Мы с Франеком соседний бокс займем, чтобы, значит, все вместе. Кстати, пан Земоловский, вы его не встречали? Я его вам навстречу послал.

Оказывается, рядового звали Франеком. Бывший гимназист поглядел в сторону лифта, которым только что спустился.

— Я сейчас!

Коридор был пуст. Он обежал все двери, дергая за ручки. Заперто! Возвращаться не хотелось, но бывший гимназист все-таки себя пересилил.

— Может, отошел куда? Или в столовую забежал? — нерешительно проговорил сержант. — Может.

И махнул рукой. Был Франек — нет Франека.

— Я напишу подробный отчет, — Орловский с трудом встал, кривясь от боли. — Помощь должна прийти, пусть все узнают, что с нами случилось. А вы — ищите, ходите по всем этажам, не пропускайте ни одну дверь. За меня не беспокойтесь, запрусь в боксе, открою только кому-нибудь из вас. Если вы, Земоловский, все-таки предатель, на легкую поживу не рассчитывайте, пристрелю сразу!.. Все! Помогите добраться до лифта.

* * *

Франека так и не нашли, сгинул вместе с карабином. Антек, не выдержав, попытался простучать стену в том месте, где был склад с оружием. Тщетно! Сержант тоже пару раз припечатал гладкую поверхность прикладом, оставив на ней еле различимые отметины. В конце концов служивый рассудил, что один карабин у них еще остался, и не в оружии сила. Надо держаться вместе и спать по очереди. Жаль, что пан майор плох, без него они точно пропадут.

Антек хотел вернуться в свой бокс, но сержант и слышать об этом не хотел. Только вместе! Разрешил взять полотенце и зубную щетку. Бывший гимназист подумал и захватил с собой «Песнь о Роланде». Все веселее!

Отдохнуть не довелось, его вызвал к себе пан майор. Усадил на стул, положил перед собой стопку бумаги.

— В Варшаве не успели, зато сейчас есть время. Что случилось на корабле? Рассказывайте!..

Антек пожал плечами.

— А зачем? Все равно спаслись только Марта Ксавье и я. У нее и спросите.

Орловский поморщился.

— Уже спросили. Думаете, откуда у меня пульт и карточка? Странно, что эти, из Тауреда, их не отобрали. Я вот прикидываю, может, марсиане между собою сговорились? Никому нельзя верить, Земоловский, никому!.. Кстати, а с какой целью вы познакомились с дочерью генерала Сокольницкого?

В первый миг Антек растерялся. Бедного титулярного советника по крайней мере не вызывали в жандармерию. Или этот куплет цензура не пропустила?

— У вас мания преследования, пан майор. Разбирайтесь с нею сами!

Орловский накрыл рукой лежащий на скатерти пистолет.

— Вы живы только потому, Земоловский, что я все-таки надеюсь дождаться подмоги. Нам нужен человек, знающий объект. Я просил французов прислать сюда Марту Ксавье, но мне не ответили. Однако учтите, я вас рано или поздно все равно расстреляю.

Антек не стал отвечать. Повернулся и вышел.

* * *

Дверь бокса заперли изнутри, но сержант все равно настоял, чтобы спали по очереди. Антек решил не спорить. Устроился в кресле, положив на колени книгу о Роланде, и принялся слушать, как всхрапывает во сне сосед. Вспомнилась читанная невесть когда книжка про страшных карпатских упырей. Нелюди напали на село, и уцелевшие так же собирались в доме, вооружившись старинными мушкетами. Двери на засов, окна закрыты ставнями. И все равно пропали!

А потом он подумал о бдительном пане майоре. Тот, конечно, параноик, но вопрос свой задал правильный. Учащийся гимназии № 3 познакомился с красивой девушкой Ядзей не просто так. Генерал Сокольницкий — восходящая звезда Войска Польского, любимец самого маршала Рыдзь-Смиглы. Завидная цель!

Он был террорист и подпольщик,

Она — генеральская дочь.

Генерал ездит практически без охраны, только с адъютантом и шофером. Но на улице все равно могут заметить и помешать. А вот если прийти в гости с букетом цветов для пани генеральши!.. Букет взять большой и роскошный, в таком нетрудно спрятать пистолет. Главное подгадать, чтобы в квартире не было лишних.

Но террорист и подпольщик все-таки решил не стрелять.

«Парень, которого ты знала, сгорел в поезде возле Белостока», — сказал он Ядзе, генеральской дочке. А еще раньше свои же приговорили парня к смерти — за измену. Черная шелковая удавка на шее. Zradnikovi — sobacha smert!

Никуда он не ушел, никуда не убежал. «Тебе оставили боль, а это не так и мало. Считай это последней милостью».

9

— Эй, Фогель! — не выдержал я. — Что случилось? Болтанки не переносишь?

Следовало придумать что-нибудь поумнее, но мне очень не нравилось, как она молчит. И смотрит, словно не на тебя, а куда-то в бездну, только ей одной и видную. Насчет же болтанки, конечно, чушь, здешнее «такси» и пьяного кролика не укачает.

Анна с трудом разлепила губы.

— Ты не поймешь!

Я решил не обижаться. Мало ли как люди реагируют на чудеса? Хотя местечко, куда мы причалили, больше походило на провинциальный аэродром где-нибудь в Теннеси, только очень маленький. Ангар, при нем квартирка смотрителя и бар с кофейным автоматом. Наше «такси» в этот ангар еле влезло, а в баре нашлись только два стула. Все чистое, белое, гладкое, а из чего сделано — совершенно непонятно.

Кофе, кстати, оказался приличный, не в пример Теннеси. Если и вправду искусственный, то — молодцы.

Профессор, не надоедая, возился с нашим средством передвижения. Откуда-то появился большой гофрированный шланг, и мсье Бенар принялся бороться с ним, как цирковой укротитель с удавом. Я предложил помочь, но был очень вежливо послан. Наконец, колобок, со всем разобравшись, прикатился в бар, благоухая незнакомой химией. Я поспешил уступить ему место.

— Сфотографировали? — поинтересовался он, подставляя легкую невесомую чашечку под кофейную капель автомата.

Я пожал плечами.

— Уже. Только боюсь, начальство не оценит. Такое надо видеть самому.

— Зато заинтересуется, — профессор наставительно поднял вверх пухлый пальчик. — И станет куда внимательнее к моим словам. Между прочим, Транспорт-С уникален, его задумывали не для Земли, а для исследования планет с густой атмосферой, вроде Сатурна или Урана. Это только модель, испытательный вариант. Увы, военные настояли на том, чтобы все бросить и строить летающие аэродромы. В чем, спросите, разница?

Оставалось сделать вид, что мне совершенно не интересно. Бенар огорченно вздохнул.

— Не заметили? Транспорту-С не требуется топливо в обычном смысле этого слова, достаточно земной гравитации. Он может парить над планетой годами, требуется лишь небольшая профилактика. Но это очень и очень дорого, поэтому начальство предпочло строить по старинке. На этом умолкаю. Кстати, мы почти на месте. Прошу на борт!

Когда он выбежал, Анна, встав, поглядела ему вслед.

— Спрашиваешь, что случилось, Норби? Отвечу, хоть и не уверена, что ты поймешь.

Поглядела вокруг, зябко дернула плечами.

— Миры смыкаются.

* * *

На этот раз «такси» скользило вниз, мягко, но ощутимо, слово с «русской горки». Тьма исчезла, сменившись серым сумраком. Скоро рассвет.

Я то и дело заглядывал профессору через плечо, пытаясь рассмотреть карту Европы на экране, однако ни пометок, ни линий на ней не было. Бенар, явно заметив мои потуги, довольно хмыкнул.

— Точные координаты — за отдельную цену, мсье Корд. Скажу лишь, что мы в Восточной Польше, как раз над так называемой линией Керзона. Сейчас тут русские, но в эту глушь, надеюсь, они заходят редко. Если что, надеюсь на ваш американский паспорт.

Я не без опаски поглядел вниз. Зря колобок надеется, отношения с СССР у нас сейчас скверные. Но не поворачивать же назад!

— С русскими разберусь я, — негромко проговорила Фогель. — У меня есть контакт, когда-то я вела с ними переговоры по приказу министра Дивича. Недавно выясняла, этот человек жив и сейчас работает в руководстве их военной разведки.

И вновь мне захотелось взять ее за плечи и начать трясти. Между прочим, ни одного постоянного агента у нас в СССР нет, только посольство, а там каждый сотрудник под приглядом НКВД.

Серый сумрак сменился белой молочной пеленой. «Такси» замедлило ход и, наконец, зависло, еле заметно покачиваясь в воздухе. Карта Европы исчезла, сменившись обычной, крупномасштабной.

— Мы на месте, — доложил колобок. — Сейчас проверю местность на присутствие крупных биологических объектов.

Через несколько секунд на карте что-то мигнуло. Профессор пробежался пальцами по кнопкам.

— Один! Вес около 500 килограмм, так что, думаю, это не русский контрразведчик. Кто-то рогатый и с копытами.

«Такси» начало неспешно проваливаться вниз, за панелями мелькнули черные кроны деревьев. Легкий толчок. Жак Бенар обернулся.

— Все! Вещи советую оставить в багажнике, берите лишь самое нужное. Аппарат отошлю обратно, когда понадобится, вызовем.

Он дернул за какой-то рычажок, и панели взметнулись вверх, впуская в кабину сырой холодный воздух. Я встал, расстегнул пиджак, проверил кобуру на поясе.

— Первый! Фогель, прикрывай!..

Анна молча кивнула. Я перебросил ноги за борт, нащупал подошвами лестницу и, поглядев вниз, мягко спрыгнул в мокрую от росы траву.

* * *

Когда «такси» исчезло в белом предзакатном небе, я почувствовал себя не слишком уютно, но виду постарался не подать. В конце концов, ничего страшного вокруг нет. Небольшая поляна среди густого леса, утренние птичьи голоса, свежий ветерок. Ни Адди, ни его головорезов.

— Здесь кто-то недавно был, — заметила Фогель, разглядывая примятую траву. — Причем не один.

Я лишь кивнул в ответ. Ясное дело, целое стадо топталось. Вот и окурок.

— Не просто был, — отозвался колобок, изучая светящийся экран свой «книги». — Кто-то попытался крупно нахулиганить. Вход заблокирован, но мы это сейчас исправим.

Толстые пальчики забегали по экрану.

— Вы же биолог, — Мухоловка подошла ближе. — Выходит, не только в инфузориях разбираетесь, профессор?

Фогель глядела в самую суть, и мне очень захотелось взять ушлого колобка за лацканы и как следует вразумить, чтобы не хитрил.

— Ну, вы же можете в случае необходимости сменить колесо у машины, — невозмутимо парировал Бенар. — Вроде бы, все.

Достал что-то из кармана, протянул Анне.

— Карточка, мадемуазель Фогель, держите ее крепче. А сейчас, дамы и господа, начнутся чудеса. Готовы?

В этот миг я понял, что Мухоловка права. Миры и вправду смыкались.

* * *

В перламутровый огонь я шагнул первым, сжимая «Руби» внезапно вспотевшей ладонью. Свет плеснул в зрачки, под ногами разверзлась пропасть, но тут же исчезла, сменившись привычной твердью. Вспомнив указания профессора, я поспешил сделать шаг вперед.

Есть!

Куда-то я точно попал. Это «куда-то» отдаленно напоминало гостиничный холл, во всяком случае, пару лифтов я заметил сразу. Гладкие белые стены, яркие светильники под потолком. И — никого.

— Я здесь!

Анна уже рядом — и тоже с пистолетом в руке.

— Спрячь, — посоветовал я. — Торжественной встречи не будет.

— Как сказать, — отозвался проявившийся из световой колонны колобок. — Здесь что-то явно произошло.

Пробежал вперед, поднял свою «книжку» со светящимся экраном.

— Пока не понимаю, но.

— Заблокируйте вход, — перебила его Мухоловка. — Карта этой пещеры у вас есть?

Жак Бенар обиженно дернул носом.

— Пещеры? Перед вами, мадемуазель, объект «Плуто н-1». За доступ к нему барон Леритье де Шезель заплатил столько, что на Эйфелеву башню хватит.

Между тем, я достал фотоаппарат и, сделав панорамный снимок, прицелился объективом в сторону ближайшего лифта. Нажать на спуск не успел — двери разъехались в стороны, и в уши ударил резкий звук выстрела.

— Р-рдаум!

— Тох! Тох! — эхом отозвался пистолет Мухоловки.

Когда я опустил фотоаппарат, все уже кончилось. Пахло порохом, в стене чернела дырка, а двери лифта снова были закрыты.

— Воюем, — рассудил я. — Ну, дело знакомое.

10

— Зачем стреляли? — прорычал Орловский, пытаясь встать. — Х-холера, вы что, спятили?

Сержант стоял по стойке «смирно». Ткань на левом рукаве набухла кровью, лицо побелело.

— Чужие, пан майор, — наконец, выдавил из себя он. — Не в форме, гражданские. С оружием.

Застонал, пошатнулся. Антек подхватил служивого за плечи и усадил рядом с майором. Сам он ничего заметить не успел. Прошлись по этажу, затем спустились в лифте на первый. Сержант выглянул — и тут же вскинул карабин.

— Kurwica! — подвел итог Орловский, пряча пистолет в кобуру. — Не отобьемся!

Антек был с ним полностью согласен, но почему-то совсем не волновался. Страшный склеп исчез, осталось привычное — война. А на войне как на войне!

Глава 10. Военная Тайна

Кофейное перемирие. — Аппарат UGB-3. — Антин Немоловский-Косач. — Переговоры. — Квадриллион — почему? — Лекция профессора Джонса. — Сквозь скалы. — В хранилище. — «Кладка». — У Дяди Сэма — много.

1

Правильнее было смолчать, но Антек не выдержал.

— Пан майор! А если ему плохо стало? Если он где-то в коридоре упал?

Орловский даже не стал отвечать. Дописал страницу, просмотрел бегло, взял из стопки новый чистый лист.

Война началась с потерь, причем бессмысленных и глупых. Майор отправил сержанта в медицинский блок на перевязку, причем одного. Антек пытался протестовать, — как же он один перевязку сделает? — но майор и слушать не стал. Положил перед собой пистолет и указал на стул. Пришлось подчиниться. Потекли минуты, через час (9.45 на циферблате настенных), бывший гимназист вызвался сходить за раненым, но Орловский отмахнулся. Теперь на часах уже 10.50, служивый наверняка не вернется, а пан майор.

— Живыми им не дадимся, Земоловский. Надо где-нибудь спрятать мой отчет, чтобы наши парни, когда придут сюда, отыскали. Сейчас ты мне поможешь встать.

Антек кивнул, поднялся — и резко выбросил руку вперед. Удар пришелся точно в висок. Орловский сполз со стула, ткнулся лицом в ковер.

— Полежи, упырь!

Остальное просто: пистолет, кобура, офицерский ремень, командирская сумка. Лишнее он выложил, а карточку и пульт-пропуск положил на самое дно. С майором решил не возиться. Встанет — его счастье. Даже закрывать не стал, если уж свобода, то для всех.

Вышел в коридор, поправил кобуру на поясе и удовлетворенно кивнул. Этот раунд остался за ним, осталось всего ничего — выиграть войну.

* * *

Сержант исчез. Антек дважды прошел недлинный путь до медицинского бокса и понял, что искать некого. Трое, что попали на объект, тоже не появлялись. Он съездил на лифте вниз и без всякой радости убедился, что выход на поверхность по-прежнему закрыт, а на станцию нет пути. Оставалась игра в прятки среди пустых коридоров и запертых боксов.

Бывший гимназист посмотрел на очередные настенные часы (11.15) и решил выпить кофе. А вдруг пришельцы там? Но за дверью с надписью «Caupona» было пусто. Антек сварил себе кофе и присел за стол, положив пистолет под правую руку.

В чашке оставался всего один глоток, когда в коридоре послышались осторожные шаги. Бывший гимназист вскочил, бросился к двери. Кто-то совсем рядом и этот кто-то один.

— Не стреляйте, господин Земоловский, — послышался знакомый голос.

Антек отступил на шаг, держа дверной проем под прицелом. Господин Виммер? Да, он. Клементиец заглянул в дверь, пригладил ладонью белокурую шевелюру.

— Карабин я оставил в коридоре. Можно войти?

Бывший гимназист покачал головой.

— Остальным вы это тоже предлагали?

— Остальные — солдаты, а вы были без погон. Кроме того, расклад сил, как вы знаете, изменился. Поэтому предлагаю объявить.

— Кофейное перемирие, — завершил фразу Антек. — И каковы условия?

— Вы, господин Земоловский, расскажете о себе все: кто, откуда, как попали на объект, где его гарнизон. От этого зависит, как долго мы с вами будем воевать.

Антек понял, что одной чашкой им не обойтись.

* * *

Рассказывать было просто. Река послушно текла назад, из-под воды проступали лица, контуры зданий, силуэты деревьев, пена морских волн. Антек вдруг понял, что его новая жизнь, начавшаяся у сожженного эшелона, наверняка интереснее прежней, забытой. Еще бы в космос слетать…

Господин Виммер выслушал, не перебивая, затем долго молчал.

— Я вам верю, — рассудил, наконец, он. — Даже если вас завербовали в Тауреде, у нас общие интересы. Вы наверняка поняли, что «Плутон-1» не должен достаться землянам. Слишком опасно! Они уже устроили ад в вашей Польше.

— А разве бомбу взорвал не Оскар Стефан Сторсон? — перебил его бывший гимназист.

— Он лишь исполнитель, господин Земоловский. Оскара подкупили, запугали, обманули. Я его мало знал, но он, кажется, был томистом? Всеобщий мир, возможность предотвратить войну, малая кровь остановит большую. Так?

Антек невольно кивнул, вспомнив беседу с «шефом».

— Не хочется говорить, но земляне оказались хуже, чем думали наши самые безнадежные пессимисты. Здешним обитателям ни в чем нельзя верить, у них не осталось ничего святого! Им даже знания не нужны, если они не служат войне. Какие были надежды! Воссоединение двух человечеств, слияние цивилизаций — и великий проект Всеобщего Воскрешения. Кое-кто сравнивал нашу миссию с новым пришествием Иисуса Христа.

Бывший гимназист мало что понял, но решил не мешать. Пусть выговорится, марсианин! Земляне, конечно, плохи, но эти чем лучше? Натащили из космоса оружия, базы построили, вмешались в войну.

— Я и моя жена — инженеры, мы занимаемся. У вас такого слова нет, скажем так, счетными машинами быстрого действия. Мы вовсе не делаем из них тайны, я готов помочь вашим ученым. Но вместо этого меня стали бить, требуя, чтобы я открыл вход на этот объект. Почему? Да потому что здесь есть бомбы. Это, собственно, не бомбы, но. Велика ли разница?

— И что же вы хотите? — осторожно поинтересовался Антек.

Господин Виммер криво усмехнулся.

— Я веду тотальную войну. Объект не достанется землянам. Или вы сдаетесь, и я выпущу всех на поверхность, или будет борьба до последнего. Этим последним наверняка окажусь я, после чего выход намертво перекрою и буду ждать, пока сюда не прибудут законные представители Клеменции. Пусть придется пробыть тут год, два, три. Ничего, я подожду.

Антек прикинул, что клементиец мало чем отличается от Орловского. Тот тоже ждет подмоги. Бомбы нужны всем.

— Предлагаю, — господин Виммер встал. — Друг за другом мы не охотимся, я не мешаю вам, вы — мне. Если встретите гостей, попытайтесь договориться, вы же все-таки землянин. Перескажите им то, что услышали от меня. В качестве жеста доброй воли обещаю не подстерегать их здесь и возле медицинского бокса. Мы все-таки люди.

Клементиец явно собрался уходить, и Антек заспешил.

— Погодите! Я уже с вашими встречался, но так и не спросил. Клеменция — какая она? Господин Виммер бледно улыбнулся.

— А какой может быть родная планета? Самая лучшая, конечно. Земля. Здесь хуже, даже сила тяжести другая. Давит.

Шаги в коридоре стихли. Антек подождал несколько минут и только тогда решился выйти наружу. Пусто! Итак, они с клементийцем мешать друг другу не станут, а вот гости, что сюда прибыли. Искать их по всему объекту бессмысленно, так и на пули можно нарваться. А если не искать? Кофе-то они наверняка пьют.

Карточки от всех боксов — в ящиках на этажах. С этого и начнем.

2

— Понял, — кивнул я, перебивая говорливого колобка. — Дьяволова уйма комнат и ничего интересного. А документация, склады, связь?

Профессор пожал плечами.

— Все это есть, мсье Корд, но наверняка неплохо спрятано. Можно целый месяц искать. В общем, колесо в машине поменять могу, но карбюратор прочистить, уж извините.

Пока я потрошил Бенара, Фогель держала лифты под прицелом. Представилось, как из них валят парни с «томми-ганами». Сюда бы нашу роту, с которой мы маршировали по Манагуа!

— Я обещал показать вам объект, — колобок выразительно посмотрел в сторону светового подъемника. — Вы его, как я понимаю, увидели.

Я и сам был не прочь удрать, но уж больно жирный намечался куш.

— Аппарат UGB-3 и хранилище насекомых, профессор. Insecta! Надо убедиться, что все это действительно существует. Ведите!

Колобок без всякой охоты кивнул в сторону ближайшего лифта.

— Прошу!

— Сейчас. Надо зафиксировать.

О фотоаппарате я не забывал, но пока хвастаться особо нечем, такое можно снять в каждом приличном отеле. Луч света, доставивший нас сюда, я тоже сфотографировал, но не был уверен, что начальство оценит. Мало ли где что светится?

Лифт оказался пуст, однако с дальнейшим вышла заминка. Колобку вновь пришлось доставать свой прибор со светящимся экраном и колдовать над ним. Местные бдительность не теряли. Наконец, Бенар удовлетворенно кивнул, и мы зашли в кабину. Перед тем, как он нажал на нижнюю кнопку, я прикинул, что на нижнем уровне нас могут и замуровать. Один лифт сломают, другой отключат. Мелькнула мыслишка оставить Фогель здесь, но я не рискнул. Слишком мала наша армия.

— Едем!

* * *

Пленка кончилась, и я с сожалением спрятал аппарат в футляр. Перезаряжать негде, да и вроде как все зафиксировал. UGB-3 оказался очень фотогеничен, этакая серебристая сигара с острым носом. Внутрь мы не попали, однако я не сильно расстроился. Стекла в кабине прозрачные, освещение хоть куда. Пусть наши умники разбираются!

— Итак, — я повернулся к явно довольному собой колобку, — вы утверждаете, что эта штука вроде крота? Землю прогрызает?

Профессор Бенар покачал головой.

— Не прогрызает, конечно, принцип куда более сложный. Скажем так, становится чем-то напоминающим ртуть — и течет сквозь породу. Аппарат создавали для геологов, но это — упрощенный вариант, транспортный.

— А люди. И они, как ртуть? — Фогель поглядела на кабину.

Колобок развел пухлыми ручонками.

— Аэроплан тоже в некотором роде нарушает физические законы, но вы к этому уже привыкли.

Я верил — и не верил. Платформа, куда мы попали, очень напоминала маленькую станцию метро, только без тоннеля — перед носом «сигары» темнел каменный срез. Но в голове все равно царил кавардак. Если эти, с Клеменции, способны на такое, плохи же наши дела!

— Вы это все построили, — Анна думала явно о другом. — Наверняка работали не один год. Завезли технику, оружие, и все это в тайне от землян. Для мирного слияния человечеств такое не требуется, профессор.

Колобок улыбнулся.

— Требуется, мадемуазель Фогель. Переговоры должны пройти на наших условиях. Высший Распорядительный совет считает, что земляне еще не доросли до понимания истинных благ цивилизации. Уж извините за такое сравнение, щенка тыкают носом в блюдце с молоком.

А мы высаживаем морскую пехоту в банановых республиках и под дулом пушек заставляем проводить демократические выборы. Ничто не ново ни под Луной, ни под чужими звездами.

— Кладка, — напомнил я. — Insecta. Это здесь?

Профессор неуверенно оглянулся.

— По идее, да. Должен быть вход и, конечно, подъемник. Заряды загружают в хвостовую часть аппарата, он доставляет их в нужную точку и, так сказать, откладывает. Попробую поискать.

В его руках вновь оказалась книжка с экраном. Колобок поднял ее повыше и начал бочком передвигаться вдоль стены. Шаг, другой, третий.

— Рдаум!

Пуля высекла искры у самых его ног. Я повернулся, но успел лишь заметить, как закрывается дверь лифта. Мы с Фогель бросились туда, но кнопка отказывалась подчиняться. Когда же, наконец, кабина открылась, то на полу лежали стреляная гильза и небольшой клочок бумаги. Я поднял его, пробежался глазами.

— Латынь? — неуверенно предположила Фогель, глядя через мое плечо. — Я когда-то учила, но.

Колобок явно не спешил двигаться с места, и я подошел к нему сам. Забрал из его рук прибор, сунул записку под самый нос.

— И что значит?

Он долго шевелил губами, сопел, дергал носом. Наконец, вздохнул.

— Напоминают о присяге. Это писал клементиец, язык — не латынь, а наш, так сказать, общепонятный. Аппарат UGB-3 не является секретным, а вот заряды — да. Если мы немедленно отсюда не уйдем, он взорвет станцию вместе с «кладкой». На этом месте будет кратер диаметром в несколько километров.

— То есть, — Анна на миг задумалась. — Нам показали аппарат, чтобы мы смогли о нем рассказать. А вот все прочее знать не положено.

Держалась она молодцом, и я мысленно начертил возле ее фамилии большой жирный плюс. Сам я, честно говоря, о логике слегка успел подзабыть. Кратер в несколько километров. Нам и ста метров хватит с головой.

— Убираемся отсюда к дьяволу! — скомандовал я. — Фогель, ты первая, стреляй в каждого, кого увидишь.

Мухоловка кивнула и исчезла в лифте.

— Мы. Мы уходим? — с надеждой в голосе вопросил колобок.

Пришлось его разочаровать.

— Отсюда — да. Но не с объекта, профессор. Insecta существует, это я уже понял. Поглядим, что у вас тут есть еще.

* * *

Следующий этаж, второй, если верить цифре на кнопке лифта, взяли без боя. Пустой коридор, долгий ряд запертых дверей, тихо, пусто — и очень чисто. Профессор задержался у входа возле какого-то ящика. Наконец, присоединился к нам, причем вид имел растерянный.

— Карточки исчезли, — сообщил он. — Ими открывают комнаты, это обычные ключи, в них нет ничего секретного.

Фогель пожала плечами.

— Значит, секретное — за самими дверями. Или нам тонко намекают, что незваным гостям тут не место.

Колобок помотал головой.

— Карточки от секретных помещений хранят отдельно, а это обычные жилые боксы.

— Как у вас все сложно, — рассудил я. — Хотели бы взорвать — взорвали, хотели убить — убили. К чему все церемонии?

Профессор усмехнулся.

— Нас не хотят уничтожить, нас просят уйти. Взорвать — мера крайняя, объект нужен Клеменции. А убивать граждан США — плохое начало для сотрудничества. Зато в Вашингтоне вы теперь сможете рассказать очень много интересного. Когда туда прибудут представители моей планеты, к ним отнесутся с должным уважением.

Колобок явно рвался наверх, к яркому солнцу. Я бы и сам не прочь, но привык доводить все до конца.

— Следующий этаж! Вперед!..

Кобура расстегнута, в магазине — девять смертей.

Иисус Христос и генерал Джексон!

Разбиты мои ноги, так хочется в Техас,

Но Дяде Джо нужны мы, он ожидает нас.

3

Карточки он сложил на столе в своем боксе. Каждый этаж отдельно, чтобы потом вернуть на место, иначе непорядок. Странное чувство, хоть и на войне, а вроде как в чужом доме. Так или иначе, дело сделано. Незваным гостям придется или двери ломать, или поселиться на его собственном, четвертом этаже. К столовой ближе — и от обезумевшего пана майора подальше.

Для верности Антек спрятал пару карточек с собственного этажа, чтобы не нашли сразу. Поди пойми, за какой дверью он прячется!

Оставалось завершить дело. Гости с визитом не спешили, и бывший гимназист решил сам навестить соседний этаж. На душе было неспокойно. Пусть Орловский и упырь, но все-таки раненый. Хоть перевязку сделает!

Зашел в медицинский бокс, набрал всего побольше. Кнопку лифта нажимал с опаской, но кабина оказалась пуста, как и коридор третьего этажа. К двери майорского бокса подходил, оружия не пряча. А вдруг кинется и душить станет?

— Пан майор! Пан майор, это я, Земоловский.

Вместо ответа он услышал негромкий стон. Антек заглянул в комнату и понял: дела плохи. Пан майор недвижно лежал на кровати, простыня запеклась темной кровью. Наверняка пытался сделать себе перевязку и потревожил рану.

Пришлось заняться делом всерьез. Раны, что на голове, что на ноге, выглядели скверно — и еще хуже пахли. Но бывший гимназист все-таки справился, что смог, вычистил, что получилось, промыл. Майор так и не очнулся, стонал, мычал, скрипел зубами. Грязных, пропитанных кровью бинтов вышла целая куча. Антек убрал мусор, решив, что раненого неплохо бы покормить, только как?

— Земоловский! Отдайте пистолет.

Бывший гимназист невольно вздрогнул. Майор не лежал уже, сидел, опираясь спиной на подушку. Очнулся! Ну, что за характер? Еле жив, а пистолет требует!

Антек подошел ближе, наклонился.

— Сейчас здесь командую я, пан майор. Вы больной, так что видите себя тихо. Принесу вам еды.

Орловский покачал головой.

— Ничего в горло не лезет. Наверняка гангрена, так что скоро конец. Как на объекте?

Бывший гимназист честно рассказал все, особо же про господина Виммера. Пусть узнает напоследок! Нечего с марсианами в такие игры играть.

Офицер слушал, не перебивая. Глаза закрыты, рот плотно сжат. Наконец, бледные губы дрогнули.

— Земоловский! Вы — враг Польши, но все-таки землянин.

Антек не выдержал, вскочил. За что ему такое?

— Пан майор! Почему — враг? У Польской Республики полно недостатков, но в других государствах их не меньше. Надо. Надо очень многое менять, но это вы и без меня знаете. Лучше любые реформы, чем террор и кровавая смута. А сейчас война, надо в первую очередь большевиков остановить.

Орловский покачал головой.

— Оставьте шутовство! Реформы. Вы террорист и убийца. Каюсь, так и не докопался, но в последней радиограмме пришло подтверждение.

Силы таяли, и майор со стоном опустился на кровать. Однако губы продолжали шевелиться, роняя негромкие, тяжелые слова.

— Вы Антин Немоловский-Косач. Ваш отец — бывший министр Украинской Народной республики, эмигрировал в СССР, в 1929 году арестован ОГПУ и осужден. Вы с матерью вернулись в Польшу.

Антек вытер пот со лба. Всего одна буква в фамилии! И привыкать легче, и найдут нескоро, картотека в Дефензиве строго по алфавиту.

— С четырнадцати лет вы вступили в молодежную секцию Организации Украинских Националистов. Дважды ездили в Германию, где проходили военную подготовку.

Auf die Position! Ziel! Feuer!..

— Хватит? Или рассказать в скольких убийствах подозреваетесь? Год назад вы исчезли из Львова перед самым арестом…

Черная шелковая удавка. Zradnikovi — sobacha smert!

— А в Белостоке вас просто проворонили. И я проворонил, поверил генералу Сокольницкому, и вы тоже постарались, забили нам всем головы сказками про уланов-призраков.

Он попытался повторить то, что услышал. Антин Немоловский-Косач, Организация Украинских Националистов… Spy, mij Anteku, spi lyubyj! Нет, ничего не изменилось, черная топь погибшей памяти лишь колыхнулась и снова затихла. Он ли, не он — ответа не узнать.

Оставили только боль.

— Еду я принесу, — Антек постарался, чтобы голос не дрогнул. — Поесть вам все-таки надо.

* * *

Выйдя в коридор и закрыв дверь, бывший гимназист вдруг осознал, что его война кончилась. Не сейчас, а тем зимним вечером, когда они шли с Ядзей по заснеженной улице. Все, что потом, тоже война, но не его, чужая. А на чужой войне не победить.

Пистолет спрятал, застегнул кобуру. Встретит чужаков — ну и пусть!

Коридоры были пусты, и лифт пуст. Антек без всяких приключений добрался до столовой, нажал нужные кнопки, поставил тарелки на поднос. Впрочем, старался он зря, Орловский вновь был без памяти. Бывший гимназист поставил поднос на тумбочку возле кровати, налил в стакан воды, пододвинул ближе. С тем и ушел, осторожно прикрыв дверь. Из соседнего бокса, где они ночевали с сержантом, забрал «Песнь о Роланде», там и прилег ненадолго, пытаясь привести мысли в порядок. Тщетно! Вода в реке стала мутной, горькой на вкус, бесформенные, безвидные тени окружили, обступили со всех сторон.

Он все же справился, пусть и с немалым трудом. Заставил себя встать, выпить глоток воды. Теперь можно и к себе, на этаж выше. Иного дома в этом мире у него уже нет. Больше по привычке, чем чего-то опасаясь, выглянул в коридор.

Лифт!

Дверь бокса он успел прикрыть как раз в тот момент, когда незваные гости вышли из кабины. Сейчас они увидят, что карточек в ящике нет, станут проверять каждый бокс. Или не станут? Они уже прошли три этажа, наверняка им все надоело.

Оружие доставать не стал, только закрыл дверь на задвижку. Бокс майора открыт, но Орловский без сознания, а с ранеными даже русские не воюют. Надо лишь подождать до вечера, пока чужаки все осмотрят и разбредутся по боксам. Не железные же они, в конце концов!

Он вернулся в комнату, сел на кровать, открыл книжку про Роланда, перевернул пару страниц. Нет! Ждать не стоит, иначе надо!..

Книгу сунул под мышку. Шагнул к двери, открыл.

Погнали тут коней французы вскачь.

Как шпорят их они, как лихо мчат!

Осталось им одно — рубить сплеча…

* * *

Чужаков он увидел в конце коридора возле двери с надписью «Media communicationis». Трое — мужчины и женщина. Одеты странно, не для леса и не для войны, а словно для прогулки по Вислинским бульварам. Его не замечают, о своем толкуют.

Антек шагнул вперед, поднял руку:

— Эй! Панове, не стреляйте!..

4

— Hej! Panowie, nie strzelaj!

Сзади!

Я обернулся, ругая себя последними словами. Одно хорошо, звука выстрела я бы просто не услышал, если кричат, еще не все пропало.

Виноват, конечно, колобок, ну, и я отчасти. Два предыдущих этажа оказались пусты и неинтересны, но вот на третьем, по его предположению, должен быть узел связи. Сюрпризы, однако, начались сразу у входа — карточки-ключи оказались на месте, пусть и не все. Поначалу это обрадовало, но потом я рассудил, что такой подарок — неспроста. Вокруг было по-прежнему пусто и мы, убедившись, что ближайшие двери закрыты, поспешили в самый конец коридора. Профессор не ошибся, нашлась и дверь со странной надписью, и сам узел связи. Увы, над ним кто-то уже крепко поработал. Оценив масштабы погрома, я бегло просмотрел полуобгоревшие бумаги и утешился уверениями профессора, что этот узел не единственный и даже не главный. Правда, тот наверняка спрятан, и найти его без помощи местных мудрено.

Мы вышли в коридор, а тут и местные объявились. Парень, одетый в синюю пижаму, стоял шагах в тридцати. С первого взгляда он не казался опасным, совсем юнец, хотя и с кобурой на ремне. Но в таких стенах опасны все, и я порадовался, что моя кобура расстегнута.

— Ваш? — повернулся я к колобку.

Тот ответил не сразу, прищурился близоруко, руками развел.

— Не узнаю. Здесь есть и местный персонал, как раз из ваших. Кричал он, кстати, по-польски.

Я мысленно ругнулся, некстати вспомнив сержанта Ковальски. Объясняйся теперь на пальцах! К счастью, парень сам решил языковой вопрос.

— Господа, не стреляйте! Перемирие!..

По-немецки! Я облегченно выдохнул. Длинное, словно гусеница, слово «Waffenstillstand» мне чрезвычайно понравилось. Но я слишком не обольщался. В любой миг из дверей могут выбежать парни с «томми-ганами», о которых я уже неоднократно вспоминал. Однако выбирать не из чего.

— Идите сюда, майн герр! — крикнул я, на всякий случай помахав в воздухе рукой, словно полярник на льдине, увидевший самолет. — Перемирие — хорошо. Мир, дружба, шнапс!

— За кого он тебя примет, Норби? — негромко рассмеялась Фогель.

Я дернул щекой.

— За глупого американца. Пусть смотрит на меня, а если потянется к кобуре — вали полиглота на месте.

— Посередине! — крикнул полиглот.

Я отсчитал двери. Между нами и гостем их шесть.

— Профессор — на месте. Фогель — пошли.

Первая дверь, вторая. Когда мы остановились, между нами и гостем оставалось ровно пять шагов.

* * *

— Добрый день, дамы и господа. Шнапса на объекте, к сожалению, нет. Есть спирт, но начинать с него я бы не стал.

Вблизи он не понравился мне совершенно. Лет восемнадцати, не низок, не высок, плечами не вышел, но взгляд. Будь это где-нибудь в джунглях, я бы уже выхватил пистолет. Так смотрят. Нет, не на покойников, но где-то близко. Словно мы все под пулеметным прицелом.

— Я — Антек. Так и называйте без всяких титулов и званий. Был в составе гарнизона объекта.

Я отметил про себя «был». Разжаловали?

— А сейчас здесь воюют. Вы попали как раз меж двух огней.

Я принял невозмутимый вид, словно при встрече с налоговым инспектором.

— Мы заметили. Стрелять по нам не надо, мы — граждане Соединенных Штатов Америки. Наша страна ни с кем не воюет, но своих в обиду не дает. Я — Корд, Джонас Корд.

— Анна Фогель, — негромко проговорила Мухоловка. — Антек! Может, для начала сделаем перемирие всеобщим? А потом и разберемся, стоит ли вообще воевать.

Парень ненадолго задумался.

— Все не так просто, фрау.

— Фройляйн, — подсказала она.

Антек без титулов и званий явно смутился. Кажется, парню и вправду не больше восемнадцати.

— Мне нужно кое с кем переговорить, фройляйн. Давайте встретимся через. Через три часа этажом выше. Там есть дверь с надписью «Caupona». Это столовая, можно и кофе сварить. Приходите одна.

Я хотел возмутиться (еще чего?), но Анна невозмутимо кивнула.

— Хорошо.

— Мой. Мой здешний знакомый не слишком любит гостей, — парень нехорошо усмехнулся. — Но в женщину стрелять не станет. Оставайтесь здесь, на всех прочих этажах боксы заперты. И еще. У вас есть врач? В одном из боксов — раненый, ему совсем худо. Если. Если сочтете возможным.

— Врач у нас есть, — перебила Фогель. — Сделаем все, что можно.

Мы остались на месте, а он уходил. Думал, оглянется хоть раз, но ошибся. Кажется, этому Антеку совсем не страшно.

— Ты что-нибудь понимаешь? — вздохнул я, когда синяя пижама исчезла в проходе.

— Пока нет, — невозмутимо ответила Анна. — Но скоро поймем. Ты заметил, какой он странный?

* * *

Польский майор был совсем плох. Глаза все-таки открыл, но смотрел не на нас, а куда-то в себя, стонал, кусал губы. Таких приходилось встречать в госпиталях, но обычно уже при священнике. Жак Бенар только за голову схватился, а потом велел найти таз, набрать воды и убираться в коридор.

— Курить хочется, — пожаловалась Фогель, когда мы с ней оказались вдвоем. — Боюсь! Так и кажется, что из стены выкатится металлический пожарный с шлангом наперевес.

Я представил картину и порадовался, что уговорил себя расстаться с никотином еще в четырнадцать. Механического уборщика мы уже успели увидеть в разгромленном узле связи. Хорошо, что профессор успел предупредить.

— Дело, думаю, было так. Здешний шеф договорился с бароном Леритье де Шезелем. Именно отсюда тряхнули Польшу и остановили русское наступление. Но полякам захотелось большего, и они прислали майора.

— Наверняка не его одного, — кивнул я. — Кстати, Антек, кажется, тоже местный. А вот кто побеждает, пока неясно, во всяком случае, до «кладки» поляки не добрались, что чрезвычайно радует. Анна! Попробуй перевербовать парня. Соплякам много не надо, пообещай ему чемодан долларов и голливудскую актрису на выбор.

— Ты в самом деле думаешь, что он согласится?

Я так не думал. Обычного парня в подземный гарнизон не возьмут, наверняка фанатик, поляки все такие. Но не обещать же ему десять американских дивизий на линии фронта! Не поверит, да и нет у нас этих дивизий.

— Попытаюсь, — вздохнула Мухоловка. — Тебе с ним лучше не разговаривать, Норби, ты все-таки бизон.

Я обиделся.

* * *

Польше от нас ждать нечего. ФДР в кругу самых близких как-то сказал, что польский вопрос — всемирная головная боль уже на протяжении пяти веков. В газетах такое не напечатают, помня о поляках-избирателях, но это дела не меняет. Когда я писал в Конспекте о будущем разделе Польши между Рейхом и СССР, то все время ждал, когда меня ударят по рукам. Обошлось, более того, идею сочли весьма здравой. Мне потом объяснили, что к чему. С Германией и даже с СССР легче договариваться, их руководство, пусть в нем и сплошные людоеды, предсказуемо и адекватно. Польша — нет. Перед самым русским нападением их правительство потребовало в Лиге Наций передачи Польше португальских колоний в Африке. В будущие колонисты, если верить новостям, записалось уже больше миллиона добровольцев. После этого начинаешь верить в сказки про польских кавалеристов, рубящих с наскока русские танки. По сравнению с Мосцицким и Рыдзь-Смиглы сукин сын Сомоса — идеальный партнер. Если «Плутон-1» достанется полякам, Европу придется строить заново, предварительно разровняв бульдозером руины.

Кажется, я знаю, на чьей стороне воевать.

5

Из задуманного мало что получилось, хотя времени он брал с запасом. За три часа объект можно обойти несколько раз, если не сбавлять шаг. Антек так и поступил, надеясь, что встретит неуловимого господина Виммера. Не хотелось играть в испорченный телефон, если уж договариваться, то всерьез, чтобы потом неприятности не расхлебывать. Но клементиец словно сгинул. Бывший гимназист то и дело порывался воззвать к нему в полный голос, распугивая коридорную тишину, но не решился. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что господин Виммер просто не желает с ним общаться. Возможно, решил, что все нужное и так уже сказано. Или сдача — или война до последнего.

Такой ультиматум Антеку не нравился. Клементиец своей непреклонностью весьма походил на майора Орловского. Для таких люди — просто пешки. А великая цель. Ее найти нетрудно, было бы желание пешки посбивать.

Антин Немоловский-Косач наверняка тоже было таким. Но террориста из ОУН уже нет. И хорошо, что так.

Набегавшись, Антек расположился в столовой. Вдруг господин Виммер заглянет? Сам же решил подготовиться к встрече. Переговоры — это важно, но он все-таки пригласил на свидание даму! Пусть свидание деловое, с пистолетами при поясе, но это не повод забыть о вежестве. Рыцарь Роланд такое бы не одобрил.

Здешнее меню бывший гимназист освоил быстро благодаря Маре. Комплексный завтрак, и обед такой, и ужин. Жми нужную кнопку — и через несколько минут получай результат. Однако хозяева объекта предусмотрели и другие варианты. Слово «Celebrationem» понятно без перевода, но со всем прочим вышла заминка. Интересно, какие праздничные блюда на Клеменции? Вдруг они медуз в сахаре любят? И неудобно выйдет, гостью он угостит, а прочие голодать будут. Лучше он фройляйн Фогель все кнопки покажет и кофе угостит. Антек вновь пробежался взглядом по надписям на панели и внезапно заметил нечто, вполне понятное: «Flores». Неужели цветы?

Лампочка загорелась, и через минуту открылась белая дверца. Так и есть! Цветок, незнакомый, вроде орхидеи на длинном синем стебле, зато самый настоящий. Что один, не беда, кнопку еще раз нажать можно.

Вазы не нашлось, и он поставил букет прямо в графин. Рыцарь Роланд с обложки кивнул весьма одобрительно.

* * *

Ее шаги Антек услыхал издалека и поспешил встать. А вот узнал не сразу, на фройляйн Фогель теперь была такая же синяя пижама, как и на нем самом. Гостья словно сбросила с плеч сразу несколько лет, даже походка стала иной, легкой, словно летящей.

И кобура точно так же — на поясном ремне.

В дверях она остановилась — заметила цветы. Взглянув удивленно, подошла, наклонилась над букетом.

— Настоящие? Ну, удивили, Антек. Спасибо!

— Здесь и кофе настоящий, — заспешил он. — Сейчас я вам все объясню.

Сигареты фройляйн выложила на стол, но так и не закурила. И разговор не спешила начинать, но бывший гимназист не торопил. Это гостям из Америки чего-то тут требуется, а его дело маленькое.

— Вы можете рассказать о себе? — внезапно спросила она.

Еще несколько дней назад Антек бы растерялся, но теперь ответ родился сам собой.

— Могу, только не стану. Сначала вы решите, что я хвастун, потом, что сумасшедший, а это делу никак не поможет. Кстати, лично мне от вас ничего не надо, просто хочется, чтобы все скорее кончилось.

Фройляйн отставила чашку в сторону.

— Совсем ничего, Антек? А вернуться на поверхность? Мы можем разблокировать выход.

Он покачал головой.

— Зачем? Там, наверху, русские, значит, опять придется воевать. А мне не везет, точнее, не везет тем, кто со мною рядом. Опять стану запоминать имена, привыкать к людям, а потом снова останусь один.

Анна Фогель улыбнулась.

— А если все изменить? Никакой войны, мирная богатая страна, надежные документы. Жизнь можно начать сначала, знаю по себе.

— Нельзя, — выдохнул он. — Поздно! Но вы меня не поймете, фройляйн, решите, что я и в самом деле сумасшедший.

— А вы попробуйте, Антек.

Он поглядел женщине в глаза.

— Я хочу уйти. Уйти навсегда, но меня не пускают. Это позволено всем, и правым, и неправым — но не мне. И вы ничем не поможете, фройляйн.

В ее взгляде мелькнуло что-то странное.

— Помогу. Если некуда будет идти, найдите Серебристую дорогу.

И тут Антек опомнился. Кто его за язык дергал? Серебристая дорога — наверняка из какой-нибудь детской сказки вроде той, у Баума, что из желтого кирпича.

— Извините, фройляйн!

Анна Фогель покачала головой.

— Почему вы думали, что я вас не пойму, Антек? И что с вами делать, прекрасно знаю. Вас следует немедленно вытащить отсюда и положить в хороший госпиталь. Вы не сумасшедший, просто Смерть поглядела вам в глаза. А про дорогу забудьте, это я вспомнила один мой давний сон.

Он не поверил.

* * *

— Таковы условия господина Виммера. Он будет убивать и дальше, маньяки и патриоты — они все такие. Уходите отсюда, фройляйн Фогель, ничего здесь хорошего нет.

— Я передам эти слова нашему боссу. Но. Люди имеют право знать, что им грозит, особенно если оружием распоряжается маньяк или патриот.

* * *

Она ушла, Антек же еще долго сидел за столом, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Ничего не получалось, сегодня плохо, завтра станет еще хуже. «Иным приходится искупать содеянное в Кругах, а твой Круг здесь, под солнцем», — сказала Смерть. Фройляйн Фогель почти угадала. А потом бывший гимназист на малый миг прикрыл глаза и увидел Серебристую дорогу — узкую, горящую неярким холодным огнем, бесконечный путь, раскинувшийся над всеми мирами. И каждому придется пройти свой квадриллион.

Он успел удивиться. Квадриллион — почему? Но видение уже исчезло без следа.

* * *

Когда возле дверей бокса его кто-то взял под локоть, Антек ничуть не удивился.

— Где прятались, господин Виммер? Кажется, догадался, на вас костюм-невидимка. Вскрыли здешний арсенал?

Чужая рука исчезла, послышался негромкий вздох.

— Вскрыл, конечно. Надо поговорить, господин Земоловский.

В бокс клементиец вошел уже во плоти, правда, на этот раз без карабина. Присел на стул, взглянул растерянно.

— Послушайте, я не маньяк! Я никого не хочу убивать. Неужели вы не понимаете?

Антек согласно кивнул.

— Не маньяк, просто родину любите. Оскар Стефан Сторсон Польшу любил, до сих пор завалы не разобрали. Вы больны!

Господин Виммер вскочил, махнул кулаком.

— Это вы больны, господин Земоловский! Я посмотрел вашу карточку в медицинским боксе, у вас тяжелейшая контузия, поражены многие области мозга. Вы. Вы совершенно неадекватны! Господи, с кем я связался? Вот что! Наберите на складе продуктов, и я выпущу вас отсюда. Уходите!

— К русским? — улыбнулся он. — Уже бывал, чуть не расстреляли. Предлагаете еще раз попробовать?

Клементиец отвернулся.

— Я. Я не отступлю. Если американцы и этот предатель завтра же не уйдут.

— Вы кликните марсианские треножники, — Антек тоже встал. — Как вы говорили? Земляне оказались хуже, чем думали самые безнадежные пессимисты? Зато насчет пришельцев мы точно угадали.

— Но что я могу?

Ответа дожидаться не стал, негромко хлопнула дверь. Антек даже не обернулся.

6

Переодеваться в здешний балахон я все же не рискнул. Мухоловке он, конечно, к лицу, но меня что-то удержало. Не вражеская форма, конечно, но все равно чужое. Однако бокс оценил в полной мере. Основательно они, эти марсиане, устроились. И надолго.

В фотоаппарате — последняя пленка, на такое количество чудес не рассчитывал. Жаль, я не писатель-фантаст, жил бы на гонорары, купил бы квартиру на Манхеттене.

— Фогель!

Наши боксы решили не закрывать. Не понравились мне эти карточки, ненадежно как-то. Нажмет этот Виммер у себя на тайном пульте кнопочку — и вышибай потом дверь!

Мухоловка сидела в кресле и курила. Вдоль стены с негромким жужжанием деловито пробирался механический жук-уборщик. Я присел на кровать, подождал, пока железяка нырнет обратно в стену и проговорил со всем возможным оптимизмом.

— Не скучай! Сейчас профессор освободится, и сходим в ресторан. Надеюсь, перемирие остается в силе.

Она ответила не сразу.

— Мне кажется, стрелять они не будут. Странно, Норби! Когда я впервые надела марсианский ранец, то словно попала в иное измерение. Летела над Монмартром, почти над самыми крышами, и то, что внизу, казалось каким-то маленьким, несерьезным. И вся прежняя жизнь — тоже. Теперь не могу без полетов, выпрашиваю у французов ранец и по делу, и просто так. Майор Грандидье даже намекнул, что у него есть хороший знакомый, врач-психиатр. Я не первая. Те, что летают, постепенно становятся другими людьми, с ними трудно общаться, они смотрят на всех прочих свысока во всех, как понимаешь, смыслах.

Я прикинул расклад. Парни из военной разведки тоже изрядно дерут нос, но им все время чего-то требуется. А уж теперь, когда я привезу фотографии!..

— Будет у тебя ранец в Штатах, обещаю. По выходным и на День Благодарения — точно.

Фогель взглянула удивленно.

— В Штатах? Ты, кажется, начал решать за нас двоих, Норби? Напрасно, мне никуда не хочется уезжать. Зачем? Я вдруг поняла, что измерений в мире много и миров много. Только не тащи меня к врачу, я в больницах годы провела. Неужели после всего, что мы увидели, жизнь для тебя осталась прежней? Ты все-таки.

— Бизон, — подхватил я, прикидывая, что Мухоловку надо увозить за океан первым же рейсом. — А иногда еще и сволочь. Анна! Я знал, что увижу нечто невероятное, и не ошибся. Но люди все равно остаются людьми, даже если они с планеты Аргентина. К чудесам мы скоро привыкнем, а наша служба никуда не денется. Иностранная разведка, инопланетная — велика ли разница?

Фогель встала, подошла ближе.

— Знаешь, Норби, когда ты молчишь, с тобой еще можно иметь дело. Иногда. По выходным и на День Благодарения. Но когда открываешь рот, становишься даже не бизоном, а просто болваном. Ты нарочно?

От ответа меня спас стук в дверь.

— Разрешите?

В комнату вкатился мрачный колобок, рухнул на стул, провел ладонью по лбу.

— Ничего не могу сделать. Заражение удалось остановить, но.

— Плох майор? — понял я.

Бенар кивнул.

— Такое впечатление, что ему просто не хочется жить. Как будто у него забрали нечто очень важное, без чего даже дышать не имеет смысла.

— Объект «Плутон-1», — вздохнула Мухоловка. — Ваши лекарства не помогут, профессор.

Я понял, что подобные разговоры следует пресекать и давить, причем сразу, не думая.

— Дамы и господа! О делах потом. Встали. Улыбнулись. Пошли!..

* * *

Странный парень по имени Антек сидел в самом углу и пил кофе. На нас отреагировал вяло, махнул рукой и снова уткнулся в чашку. На его столе я заметил знакомую книгу с рыцарем на обложке. Для его возраста — вполне.

Пока Анна и профессор вникали в тонкости здешнего меню и нажимали на кнопки, я переваривал то, что услыхал от Фогель. Пессимист считает, что стакан наполовину пуст, оптимист — настолько же полон. Бизон и болван, конечно, минус, но выходные, да еще День Благодарения в придачу… Для начала совсем не плохо!

Тонкости здешней кулинарии пролетели как-то мимо. Есть можно — и ладно. Но что потом? Если верить словам польского майора, марсианин перебил всех его солдат, одного за другим. Господин Виммер не шутит.

— Salve, dominarum et iudices![49]

Я невольно похолодел. Вот помянул и.

— Cenam vestram fruimini![50]

В проеме двери обозначился некто в знакомом синем балахоне, невысокий, очень бледный, светлые волосы дыбом. Типичный сумасшедший ученый из голливудского фильма.

— Gratias! Etiam tibi,[51] — как ни в чем не бывало, ответила Фогель.

Гость кивнул, затем поглядел на побледневшего колобка, криво усмехнулся — и направился прямиком к кнопкам.

— Знаете его? — шепнул я профессору.

Бенар поморщился.

— Лучше бы не знал!

* * *

Круглого стола не нашлось, обошлись обычным, как раз на четверых. Странный парень Антек от приглашения отказался, оставшись в своем углу. Анна поставила перед гостем чашку кофе. Тот улыбнулся.

— Спасибо, фройляйн. Надеюсь, немецкий здесь все понимают? И ты, Жеак, тоже?

Колобок заерзал на стуле, но предпочел промолчать. Господин Виммер покачал головой.

— Знаешь, Жеак, почему я тебя не застрелил? Потому что тоже дал слабину, пустил поляков на объект. Но я попытался что-то исправить. Господин Корд, вы, как я понимаю, главный. Кого вы представляете?

Пора было выкладывать карты на стол, причем начинать с козырей.

— Государственный департамент Соединенных Штатов Америки, господин Виммер.

Тот взглянул удивленно.

— Клеменция не враждует с вашей страной. Насколько я знаю, ни один американский гражданин не пострадал.

Когда я открываю рот, то становлюсь. Ладно, попробуем.

— Господин Виммер! Вы отдаете себе отчет, что Клеменция вне зависимости от признания или не признания, по сути уже стала субъектом мировой политики? Вы построили тайные базы, завезли оружие, внедрили агентуру. Более того, свое оружие вы уже неоднократно применяли, перебив уйму народа. Если это не агрессия, то что?

Клементиец дернулся словно от удара, но ответил на удивление спокойно.

— Сфера наших интересов — Европа. Соединенные Штаты Америки находятся на другом полушарии.

Я мысленно встряхнул колоду. Где тут старший козырь?

— Вот-вот начнется Мировая война. Мировая, господин Виммер! Границы исчезнут, вместо них будут фронты. Вы своим вмешательством уже подстегнули гонку вооружений. Британцы надеются поднять в воздух летающий аэродром, немцы обогащают уран. Здесь, на объекте «Плутон-1», вы прячете гребанную бомбу, которая может разнести полмира. Правительство Соединенных Штатов вправе знать, что нам угрожает.

Ответил он все так же спокойно, даже равнодушно.

— Мне приходится искупать чужие грехи и оплачивать чужие счета… Ладно, я вам все покажу, знание изгоняет страх. Но потом вы уйдете, объект останется под контролем Клеменции.

Последняя фраза чрезвычайно не понравилась, но я сделал вид, что так и надо.

— Договорились!

7

Когда господин Виммер вошел, Антек как раз перелистывал Роланда.

— Странно, — заметил он. — А ведь действительно понимаю! Не все слова, но общий смысл.

Клементиец пожал плечами.

— В данном вопросе не специалист, спросите лучше у Жеака. Может, вы читали перевод, а теперь просто вспоминаете? Господин Земоловский! Ваше присутствие необходимо, Польша тоже должна знать, что на самом деле хранится на объекте. В Варшаве наверняка уверены, будто мы держим здесь запас каких-то сверхбомб.

Бывший гимназист прикинул, что если его и станут спрашивать, то где-нибудь в подвалах Дефензивы. А потом похоронят под салют на Повонзках, не исключено, что заживо. Стране нужны герои! Спорить, однако, не стал.

— Ладно! Только мой рассказ никого не убедит.

Господин Виммер на миг задумался.

— Может, и убедит. Дело в том, что войне, судя по всему, конец. По сведениям Би-би-си, русский посол в Швеции Коллонтай ведет переговоры со своим польским коллегой. У Сталина нет выбора, под Номонганом японцы снова наступают. Только не спрашивайте, где узел связи — настоящий, а не тот, что этажом ниже. Впрочем, если хотите отправить радиограмму, я не против.

Антек пожалел, что не знает адреса Мары. Не обращаться же во французский Генштаб! А вот что войне конец — хорошо. Мертвым солнце ни к чему, покойный Оскар Стефан Сторсон прав.

— Выходит, бомбу взорвали все-таки не зря?

Клементиец пожал плечами.

— Я мало понимаю в политике, господин Земоловский, однако мне кажется, что войну остановил тот, кто ее и затеял. А мы все — оловянные солдатики с бомбой или без.

* * *

Главный Янки несколько выпадал из образа. Американцы, как помнил Антек, сплошь горласты, бесцеремонны, пьют исключительно виски и курят по три пачки папирос в день. Этот не таков, мельком взглянуть — типичный клерк из банка, пусть и с кобурой на ремне. Но командовать умеет, по голосу ясно.

В боксе господина Корда и собрались. Не все, господин Бенар остался с раненым майором. То, что толстячок врач и даже опытный, поначалу удивило. Парень по виду почти его возраста, такому на студенческой скамье сидеть. Однако он — клементиец, может, там научились не стареть? Мара тоже такая, если не присматриваться.

Антек тоже зашел к Орловскому. Пан майор лежал на кровати тихий, непохожий на себя. Без привычного монокля он казался старше и добрее. Его война уже позади.

— Все в сборе? — Главный Янки окинул взглядом комнату. — Okay, можем выдвигаться.

Бывший гимназист еле сдержал улыбку. Если американец, то обязательно «okay».

— Вас интересуют только сами бомбы? — господин Виммер поморщился. — В Вашингтоне, господин Корд, обязательно поинтересуются: а откуда они взялись?

— А откуда они взялись? — негромко спросила фройляйн Фогель.

Главный Янки взглянул на часы.

— Только, если можно, покороче. В фантастических романах обязательно присутствует профессор Джонс, читающий лекцию объемом в две главы. Сам такие помогал сочинять.

Клементиец усмехнулся.

— У вас, значит, тоже? Если совсем коротко: аппарат UGB-3 и то, что спрятано в «кладке», создавались не для Земли, как и почти все, что мы привезли. Мы вообще не собирались сюда.

Антек вновь вспомнил покойного шведа. Тот на что-то такое намекал. «Город Солнца нужен Земле».

* * *

— Сто лет назад мы вышли в космос, — негромко заговорил господин Виммер. — В системе нашего Солнца — несколько планет, жить можно только на Клеменции, но и остальные очень интересны. Особенно Прометей, он в полтора раза больше Земли и очень похож на вашу Венеру.

— Много воды и красивых женщин? — с истинно американской бесцеремонностью перебил Главный Янки.

Клементиец беззвучно рассмеялся.

— Наши фантасты так тоже думали. Нет, жуткий ад под плотной завесой туч. Дышать нечем, углекислота, азот, сернистый газ, аргон. Зато уникальная геология, редкие металлы, некоторые нельзя найти ни на Земле, ни на Клеменции. И очень высокая тектоническая активность. Для Прометея мы и готовили Транспорт-2, его должны были разместить на орбите. А для исследования недр и добычи металла — то, что сейчас находится на объекте «Плутон-1». Заряды в «кладке» нужны для вскрытия глубинных пластов. Кстати, их мощность рассчитана именно для Прометея, на Земле она избыточна. Наши мечтатели надеялись, что когда-нибудь на Прометее мы создадим привычную нам атмосферу, оснуем колонии.

— А тяжесть? — поинтересовалась фройляйн Фогель. — В полтора раза больше — это много.

Господин Виммер кивнул.

— Относительно Земли, для Клеменции выходит еще больше. Этим тоже занимались. Система ЕО! Не знаю, как точно перевести, но по латыни это «external osseus», внешний скелет, если дословно — устройство, способное резко увеличивать силу человека. Мы много что придумали, дамы и господа, но потом на выборах победили сторонники восстановления контактов с Землей, они и провели плебисцит. Исследования Прометея свернули, ресурсы направили сюда. И началась политика.

Антек слушал и. Нет, верил, зачем клементийцу лгать? Однако все им рассказанное казалось слишком невероятным и одновременно обидным. Космос — и какая-то политика. О чем на Клеменции думали?

— Господин Виммер! — не выдержал бывший гимназист. — А когда мы. Мы, земляне, полетим в космос?

Он успел подумать, что сейчас его поднимут на смех, но никто даже не улыбнулся. Клементиец же ответил очень серьезно.

— Лично вы, господин Земоловский, можете отправиться туда прямо сейчас. Попросите Жеака, он это устроит. Человечество. Если не будет войны, через полвека. Вы молоды, доживете.

— А если война? — осторожно поинтересовалась фройляйн Фогель.

— Если и в самом деле начнется большая война, то гораздо быстрее, может, уже через несколько лет. Такая вот страшная диалектика. Профессор Джонс лекцию закончил, дамы и господа.

* * *

Торпеда оказалась там же, где он видел ее в последний раз. Маленькая станция, так похожая на метро, светильники, белый огонь — и серебристый аппарат с острым носом. Только Мары уже нет, но девушка по крайней мере жива, а вот мечтатель-шеф, желавший построить на Земле Город Солнца.

Швед считал, что в будущей войне погибнут не менее пятидесяти миллионов. Но Космос станет ближе. Если это диалектика, то ну ее вместе со всей философией!

— Правило одно, — объявил клементиец. — Во время рейса слушаться беспрекословно. Иначе есть шанс всем погибнуть, а это меня не устраивает. Хочу дожить до возвращения земляков.

— Мы куда-то поедем? — Главный Янки явно удивился.

— А вы думали, мы храним заряды прямо здесь? Придется попутешествовать. Риск минимален, но если кто-то желает остаться.

Фройляйн Фогель первая шагнула вперед, к серебристой торпеде. Антек чуть замешкался, но последовал за ней.

— Jesus Christ and General Jackson! — по-американски выразился господин Корд.

8

Этому типу я не верил совершенно. Успокаивало одно, гробить нас всех скопом марсианин не станет. Спасибо хитрому колобку, без всяких намеков вовремя вспомнившему о врачебном долге. Случись что с нами, он и станет хозяином объекта, а это в планы мистера Виммера не входит. Расклад понятен, оба ждут кавалерию. Кто уцелеет, тот и будет прав.

Сам же аппарат меня совсем не вдохновил. Очень похож на небесное такси, только летать, увы, не придется. Как представишь, сколько тысяч тонн породы над головой, так и весь энтузиазм испаряется. Шахтеров среди предков не помню, так что — не мое.

Но не отступать же бизону? Что Фогель подумает?

— Заводи, шеф!

Внутри было вполне уютно, мягкие сиденья, борта гладкие, приятно рукой провести. Правильнее всего сесть рядом с водителем (пилотом? кто их тут разберет?), но я все же устроился сзади. Фогель слева, странный парень Антек (ох, странный!) за нами. А впереди — скальный срез, поглядишь, и сразу на душе холодеет.

— Ремни пристегните, — велел мистер Виммер, успевший надеть нечто похожее на лётный шлем. — Разберетесь?

— Я помогу, — эхом отозвался с заднего сиденья Антек.

Пока разбирались, клементиец возился с пультом. Я даже не пытался за ним следить, слишком все сложно. Штурвал — еще понятно, а вот экран? Уже светится, причем в самом центре— что-то похожее на синюю звездочку. Оставалось надеяться, что инопланетянин ничего не перепутает, а то окажемся прямо в центре Земли, а там, говорят, жарко.

Я вновь взглянул на скальный срез. Ох, не хочется!

— Готовы? — поинтересовался пилот-водитель. — Вначале будет трясти.

«Не надо!» — чуть было не возопил я, но вовремя прикусил язык. Фогель попыталась улыбнуться и внезапно взяла меня за руку. Оставалось одно — держать марку, и я представил себе прерии и толпу индейцев. Только что я пристрелил вождя, но, как говорят мудрые люди, это еще не конец. А вот когда патроны кончатся.

Мотор загудел, отрезая все пути назад. Индейцы подняли томагавки. Эх!

Глаза голубые закрылись,

Проститься была не судьба,

О Джеке она помолилась,

Его перед смертью звала.

У меня глаза не голубые, но я еле сдержался, чтобы не зажмуриться. Нельзя, Фогель может заметить! Мотор уже шумел вовсю, и я предвкушал грядущую тряску — если, конечно, о скалу не расшибемся.

Под солнцем безжизненных прерий,

Где так голубы небеса,

Я жду тебя вечно, мой милый,

И буду с тобой до конца.

И вдруг все пропало. Вместо скалы — ржавый туман, словно мы попали в пыльную бурю. Аппарат тряхнуло, но не слишком сильно, я поначалу даже внимания не обратил. Синяя звездочка на экране дрогнула, поползла вверх.

Едем? Едем! И живы, что совсем хорошо.

* * *

— Надо будет попросить профессора Бенара, — задумчиво проговорила Фогель. — Если в самом деле можно увидеть космос.

Я чуть не подавился. О чем она думает? Вокруг непонятно что, сквозь которое мы скользим непонятно как.

— Не попросить, а тряхнуть как следует. Взглянуть, конечно, стоит, когда еще шанс выпадет?

Надеюсь, мой голос звучал достаточно бодро, хоть думал я совсем о другом. Что за окнами неважно, не раздавило и хорошо. Я следил за синей звездочкой на экране. Выбор невелик — или это цель нашего путешествия, либо мы сами, аппарат UGB-3 и его храбрый экипаж. Скорее второе, цель бы не двигалась, а приближалась, звездочка же постоянно ерзала по экрану, то вверх, то влево, то снова вверх, а потом вправо, вероятно, для симметрии. Догадка пришла быстро, и она мне совсем не понравилась. Хитрый марсианин проложил такой же хитрый маршрут, не прямой, а большим зигзагом. Кто вообще сказал, что «кладка» не возле станции? Он и сказал, мистер Виммер. Может, хранилище прямо за стеной, а мы его объезжаем пятой дорогой. Даже если я засек время и слежу за скоростью (интересно, как?) результат все равно ничего не даст.

Вслух я, понятно, ничего не сказал. В данном раскладе все козыри у клементийца.

Между тем ржавый туман за окнами поменял цвет, теперь мы скользили сквозь серую пелену. Стало заметно теплее, и я расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Синяя звездочка теперь вела себя правильно, двигаясь строго вверх.

— Мы так ничего не увидим, — внезапно проговорил мистер Виммер. — Хотите остановимся?

Я чуть не заорал «Нет!», но Фогель опередила.

— Конечно! А что мы должны увидеть?

Клементиец поколдовал над пультом, и серый туман за стеклами начал темнеть.

— То, что видят геологи, госпожа Фогель. Аппарат создан для поиска полезных ископаемых. Сейчас поймете.

Сумрак сменился кромешной тьмой. Двигатели работали еле слышно, зато трясти стало заметно сильнее. Внезапно все стихло, и мы оказались среди угольной черноты.

— Это мы видим глазами, — невозмутимо прокомментировал мистер Виммер. — А теперь.

Он нажал какую-то кнопку, и я невольно ахнул. Уголь сменился россыпью самоцветов, их было очень много, некоторые сами по себе, иные целыми гроздьями и созвездиями. А за ними неровными слоями светилась ожившая твердь, похожая на разрезанный праздничный торт. Бурое, синее, оранжевое, темно-красное. И не сосчитать!

— Здесь тоже космос, дамы и господа. Неужели это менее интересно, чем ваши бомбы?

— Бомбы сюда привезли вы! — отрезал Антек, странный парень, всю дорогу молчавший. — Почему не показали нам это сразу? Нам, землянам?

Клементиец не спеши с ответом. Наконец, резко выдохнул.

— Хотели! Многие хотели, в том числе и я. Но потом поняли, что вам нужна не красота, а бомба, чтобы ее взорвать. Разве мы ошибались?

* * *

Станция, куда мы прибыли, мало чем отличалась от уже виденной, разве что свод чуть ниже, а вместо среза скалы — обычная стена в облицовке. Когда аппарат остановился, мистер Виммер выключил свет в салоне, сдернул шлем с головы.

— Здесь — осторожнее. Мы на большой глубине, так что еще раз убедительно прошу меня слушаться. Выходим!

Дверь отъехала в сторону. Я встал и осторожно шагнул на гладкий камень, подошвы сразу ощутили тепло. Вслед за мною вышла Фогель, поглядела вокруг.

— Как же вы это строили?

Клементиец, все еще сидевший за штурвалом, покачал головой.

— Позвольте промолчать. Тайна! Но если в самом общем виде. Видели жука-уборщика? Вот такого и запускаем, он проникает, куда требуется — и начинает работу. Объект «Плутон-1» строился больше года, по нашим меркам — долго.

Когда мы все выбрались на перрон и потоптались, разминая затекшие мышцы, мистер Виммер шагнул к ближайшей стене и поднял руку.

— Внимание! Мы в хранилище. Все главное находится внизу, туда мы не попадем. Металл, из которого сделаны заряды, очень опасен, испарения убьют нас за несколько минут. Кстати, он с планеты Прометей, ни у нас, ни у вас ничего подобного нет. Но главное увидеть сможем. Готовы?

Странное дело, страх куда-то исчез. Я вдруг понял, что у каждого бывает свой час. У кого-то звездный, у меня — подземный.

— Готовы! — решительно ответила Анна Фогель.

9

Главный Янки вспомнил о фантастике, и, как показалось Антеку, совершенно напрасно. Фантастика — выдумка, оттого так и названа, вокруг же самая реальная реальность. А если уж сравнивать с чем-то, к литературе относящимся, то.

«Военная тайна»! Аркадий Гайдар!..

Где он читал повесть, в СССР или уже здесь, в Польше, бывший гимназист не помнил. Но читал и даже перевел на родной сказку про Кибальчиша. Почему? Наверняка чем-то зацепила, даром что пропаганда. И пока ехали, пока торпеда мчала сквозь послушную твердь, он вспоминал строчку за строчкой.

«Нет, Главный Буржуин, не открыл нам Мальчиш-Кибальчиш Военной Тайны. Рассмеялся он нам в лицо».

Если просто прочитать, бред выходит. Какую тайну мог знать мальчишка, живущий на дальней границе, где даже армейские части не стоят? Наверняка многие так и думают — и над автором смеются. А если на Кибальчиша из окна остроносой торпеды взглянуть? Допустим, существует у большевиков такой вот подземный объект. «Лежит за горкой громада ящиков, а спрятаны в тех ящиках черные бомбы, белые снаряды да желтые патроны». И не только они, недаром буржуины так всполошились. А Кибальчиш об объекте знает и молчит. Откуда знает? Допустим, отец там служил и даже прокатил однажды сына на «торпеде». Но может, попал случайно, точно так же, как он сам, бывший гимназист и бывший доброволец.

А что сейчас? Продавшийся за варенье и печенье Плохиш везет буржуинов, чтобы открыть им Военную Тайну? Главный Янки на буржуина чем-то и похож, но господин Виммер — точно не предатель. Впрочем, сказка — она для маленьких, там все должно быть просто и очевидно. Зато Военная Тайна — есть, и чуть ли не самая главная.

И что теперь ему делать? Хорошо, если удастся исчезнуть, а если буржуины опомнятся и охоту на него начнут? И не только польские, а всех стран, ближних и дальних? Из Высокого Буржуинства, из Равнинного Королевства, из Снежного Царства и даже из Знойного Государства, которое наверняка где-то возле экватора. Хоть беги обратно в Красное Пролетарство, там НКВД его внимательно выслушает.

Ответа не было, но Антек не расстроился. Уже привык, что на его вопросы никто не отвечает, даже Смерть.

«Заковали Мальчиша в тяжелые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню».

— Готовы! — услышал он голос фройляйн Фогель и невольно вспомнил Мару. Нет, совсем не похожи! Чем именно, сразу не поймешь, но. Анна ему нос точно бы не разбила!

* * *

Военную Тайну увидеть оказалось непросто. Вначале господин Виммер (нет, не Плохиш! сколько врагов положил!), нажал переключатель на стене, и та открылась, словно шкаф. Потом оказалось, что это шкаф и есть, точнее, целый гардероб.

— Надевайте! Тут три размера, самый большой — слева.

Надевать пришлось большие желтые комбинезоны, очень жесткие на ощупь. На спине баллон, как пояснил клементиец, кислородный. Шлем, прозрачное стекло для глаз — и большие тяжелые ботинки, чтобы обувь не снимать. Потом каждый комбинезон подгоняли и подключали баллон. Антек успел подумать, что теперь придется объясняться жестами, но в шлеме оказалось радио. Главный Янки, об этом еще не зная, успел выдать в эфир очень энергичную фразу на американском языке. Антек не понял, но остальным явно понравилось.

— В колонну по одному! — скомандовал господин Виммер.

Антек предпочел стать сзади. Идти пришлось недалеко, только до торцевой стены. Там тоже оказалась дверь, издалека совершенно незаметная, а за нею — тамбур. Для чего нужен, клементиец не пояснил, но ждать там пришлось несколько минут. Наконец, открылась еще одна дверь, откуда пахнуло жарой.

Бывший гимназист переступил порог последним. Пол исчез, они шли по металлической решетке. Внизу, метрах в пяти, на бетонном полу недвижно застыли большие черные шары.

Военная Тайна!

Он почему-то обрадовался, но всем прочим было явно не по себе. Антек заметил, как фройляйн Фогель взяла Главного Янки за руку. Тот что-то негромко сказал, но по-английски.

— Заряды хранятся при оптимальной температуре, — заговорил господин Виммер. — Напоминаю, это цельный металл, который сам по себе не взорвется. Заряд доставляют на аппарате UGB-3 и устанавливают в сейсмической зоне, как правило, на очень большой глубине. Высокое давление запускает реакцию.

Антек в который раз вспомнил рухнувший лес и лунные кратеры на месте шоссе. Вот все и прояснилось. От радости не осталось и следа. Мерзкая она, Тайна! И не сама по себе, а из-за людей, доставивших сюда черную погибель. А Оскар Стефан Сторсон еще о Городе Солнца толковал!

Главный Янки достал фотоаппарат, Антек же, с трудом оторвав взгляд от зарядов, посмотрел вверх. Свод оказался очень высок, словно их накрыли скорлупой гигантского яйца. Строить клементийцы умели, но теперь это вызывало не восторг, не восхищение, а лишь глухую злость. На что они променяли Космос? Предки-катары гибли от мечей крестоносцев, их потомки вернулись на Землю — и сами стали убивать.

Бывший гимназист отвернулся, не желая ни слышать, не видеть. Пропади она пропадом, эта Тайна!

— Антек, с вами все в порядке? — фройляйн Фогель прикоснулась к его плечу.

Он заставил себя улыбнуться.

— Лучше не бывает!

* * *

На обратном пути все молчали, а когда вернулись на сразу показавшийся таким уютным третий этаж, господин Бенар сообщил, что майор Орловский умер, так и не придя в сознание. Вроде бы враг, и смертью грозил, но Антек внезапно почувствовал боль. Еще один ушел, еще одну тень унесла беспощадная река. А он все еще здесь.

Хотелось уйти, закрыться в боксе, упасть на кровать. Но Главный Янки не отпустил. Господин Бенар принес знакомую склянку. Спирт! Антек лишь вздохнул. Судьба!

Ему пытались объяснить, как такое следует пить, но бывший гимназист лишь отмахнулся. «Наливаем понемногу, в первый раз тебе больше не осилить. Главное — резко выдохнуть, как будто свечу задуваешь — и не дышать…» С Марой они так и не выпили, что, вероятно, к лучшему.

Жидкий огонь обжег, но голова оставалась ясной. Антек вдруг подумал, что пан майор тоже разведчик и тоже погиб от вражеской пули. Значит, и ему невидимый призрачный оркестр сыграл предсмертный вальс.

Дунай голубой,

Ты течешь сквозь века.

А когда все, наконец, стали расходиться, он вдруг осознал, что жизнь, начавшаяся у сожженного вагона, подошла к финалу. А что впереди, не знает никто, даже Смерть.

10

Когда мы уже собрались у выхода, мистер Виммер, немного помявшись, отвел меня в сторону.

— Господин Корд! У меня есть деньги, немецкие марки.

Я взглянул на марсианина без всякой симпатии.

— И у меня есть. Хотите замутить совместный бизнес?

Я, конечно, дал маху. Надо было эвакуироваться сразу, как только мы вернулись из гребанной преисподней, но не помянуть поляка — как-то не по-людски. А потом я понял, что срочно требуется переговорить с Фогель. Не о делах, просто так. Анна все время была рядом, но я чувствовал: она не здесь, не со мной. В катакомбах нас крепко связала ненависть, потом. И вот теперь «потом» куда-то исчезло. Казалось, ей здесь интересно все — кроме меня. К счастью, наверху уже настала ночь, и зловредный клементиец согласился подождать до рассвета.

Ничего не вышло, Анна, еле кивнув, закрылась в своем боксе, зато мистер Виммер утащил с собой колобка. Пока я сообразил, что это может значить, след их простыл. К счастью, где-то через час профессор объявился, задумчивый и какой-то встрепанный, зато пропал Антек, странный парень. За него я переживать не стал, перевербуют — и ладно. Он, впрочем, тоже вернулся, причем с карабином и прочей амуницией, хоть сейчас в атаку посылай. Я смолчал. Если потребуется, разоружим его уже под ясным солнцем.

И вот — уходим. Моя маленькая армия уже возле лифта, ведущего на поверхность. Без прощальных речей, к счастью, обошлось, кофе мы выпили. Что еще?

— Господину Земоловскому срочно требуется операция. Жеак говорит, что ее можно будет сделать в Лондоне, но это очень дорого. Я отдам вам все, что у меня есть.

Я поглядел на странного парня. Не повезло поляку, причем, судя по всему, крупно. Сколько эскулапы берут за подобные операции, я догадывался. Но брать деньги у врага! Правда, и Антек — никакой нам не друг. Но Фогель он чем-то зацепил, а без него мы бы до сих пор гонялись друг за другом по подземным коридорам.

— Он помог правительству США, — каменным голосом ответил я. — У Дяди Сэма — много, не обеднеет.

Перемирие — перемирием, но мы старались не подходить друг к другу слишком близко. Кобуры, правда, не расстегивали. В перламутровый огонь я шагнул первый. Анну оставил прикрывать, чтобы колобок в последний момент не укатился.

* * *

Рассветный воздух, живой, настоящий, в первый миг опьянил. Я едва устоял на ногах, глотая его словно воду в иссохшей под солнцем прерии. Знакомый лес, птичьи голоса, розовый отсвет в белеющем небе.

Почему-то подумалось о клементийце, решившем замуровать себя под землей до полной победы. Спятит он там, причем очень быстро. Но — его выбор.

Из огня появился профессор, за ним Антек. Анна! Перламутровый «лифт» погас.

Все!

Хотел сказать «Уходим!», но слово застряло в горле. Я махнул рукой и упал прямо на мокрую от росы траву. Когда же заставил себя встать, понял, что моя армия готова к походу ничуть не больше меня самого. Все трое сидели на истоптанной земле, кто-то смотрел на восход, кто-то вообще закрыл глаза. Я поглядел на циферблат, прикидывая, что в этой глуши небесное «такси» можно вызвать и ясным днем, когда внезапно где-то совсем близко хрустнула ветка.

Вскочить я успел, расстегнуть кобуру — нет.

— Ни с места! Стреляем!..

Черный ствол винтовки — у самого носа. Но удивило не это, как ни крути, мы на войне. Кричали по-английски, то есть, по-американски, с нью-йоркским акцентом.

Глава 11. «Поларис»

Легион Свободы. — Еще минус два. — Договоримся? — «Ne tirez pas!» — Ничего не кончилось. — Станция. — Суборбитальный полет. — В космосе. — Примем бой на земле. — Транспорт-3. — Лорд Маунтбеттен. — Взошло солнце.

1

Польская форма. Здоровенные, крепкие, один к одному. Винтовки странные, незнакомые, а вот нашивки на рукаве я уже видел. Легион Свободы!

Можно было выдыхать и лезть за американским паспортом, но я не спешил радоваться. Если меня застали врасплох, то кое-кто успел среагировать. Странный парень Антек вскинул карабин, Анна держала в руке пистолет.

— Стой! — крикнул я по-английски, понимая, что еще миг, и начнется. — Парни! Мы свои, мы граждане Соединенных Штатов.

— Свои, свои. — послышался знакомый голос. — Дома сидят свои, штафирка.

В призраков я не верю, но вот видения иногда случаются. Перебрал, допустим, или по голове чем-то навернули. Тед Ковальски! Живой, не в наручниках, при офицерских погонах. И тоже винтовка в руках. Все это вместе мне чрезвычайно не понравилось.

— Не похмелился, сержант? С русскими нас перепутал?

— Майор, — поправил он. — Майор Ковальски, разведывательный отдел Главного штаба Сухопутных войск. Отдай оружие, Корд, тогда, может быть, я пристрелю тебя не сразу. И все твои пусть оружие кинут.

Я плюнул, хотел расстегнуть кобуру, но тут в уши хлестнул звук выстрела. Когда я оглянулся, странный парень Антек и Фогель уже исчезли. Несколько парней сорвались с места и кинулись в лес.

— Эти — в минус, — прокомментировал Ковальски. — И дьявол с ними! Профессора берите.

Колобка схватили за руки и ткнули носом в траву, бедняга даже не пикнул. Я же начал постепенно приходить в себя.

— Ковальски! С каких это пор военная разведка воюет с Государственным департаментом? Он ухмыльнулся, причем достаточно мерзко.

— А где здесь Государственный департамент? У русских, которых ты помянул, есть хорошее выражение: «Zakon — tajga, prokuror — medved».

Из леса донеслось бодрое «Рдах! Рдах! Рдах!», а потом чей-то сдавленный крик. Ковальски поморщился.

— Мать твою! У меня каждый человек на счету.

— Один — точно в минус, — подбодрил я. — Между прочим, на объекте связь работает, свой отчет я уже отправил в наше парижское посольство. А для верности — еще и в Лондон. Так что prokuror на тебя найдется.

Блефовал я без всякого риска. Поди, проверь!

— Рдах! Р-рдах!

Ковальски долго и витиевато выругался по-польски, помянув непременную holeru. Потом кивнул двум ближайшим парням.

— Стеречь!

Повернулся — и кинулся в лес. Я проводил его взглядом, мысленно пожелав Мухоловке удачной охоты, затем поглядел на своих конвоиров. Парни как парни, каждому хорошо если двадцать. Хотел достать паспорт.

— Руки!

— Во внутреннем кармане, — вздохнул я. — Книжечка с орлом на обложке. Вы чего, ребята, сдурели? Я, между прочим, родом из Монтаны, Форт Бентон.

Парни переглянулись.

— Начальство разберется, мистер, — наконец, заметил один. — Может, из Монтаны, может, из Москвы.

— Москва — в штате Айдахо, — отрезал я. — А ты, кажется, южанин, дикси?

Парень моргнул. Дикси, конечно, южный говор не спутаешь.

— Хочешь, расскажу про атаку Пикетта под Геттисбергом? Ту, что на Кладбищенском хребте? Там были дивизии Мак-Лоуза, Худа.

— Мистер! — парень поднял руку. — Мы выполняем приказ. Майор сказал — мы делаем. Служба, сэр!

Я сел обратно в траву. Мокрая — и ладно. Подожду.

— Р-рдах!

2

Кислый дух сгоревшего пороха ударил в ноздри. Антек, не удержавшись, чихнул. Первый есть!

— Слева! — шепнула фройляйн Фогель.

Р-рдах!

Второй? Силуэт в польской форме исчез, но бывший гимназист не поверил. Верткий, видать, из служивых. Первый точно пороха не нюхал, пер напролом сквозь кусты.

Выстрелить в человека, одетого в знакомую форму, оказалось не так легко, но Антек вовремя вспомнил, что тот — не поляк. Главный Янки говорил с пришельцами по-английски, значит, и сомневаться нечего. Враги!

— Дайте нож!

Такового не нашлось, но на ремне строго по уставу висел штык в ножнах. Острый, бриться можно, лично проверил. Снарядил бывшего гимназиста господин Виммер. Откуда взялось оружие и прочее добро, оба предпочли не уточнять.

Фройляйн Фогель разрезала подол платья, сбросила туфли.

— Сейчас будем бегать! Готов?

И, не дожидаясь ответа, потянула его за руку. Антек решил не спорить. Стрелять — дело нехитрое, но вот блуждать по лесу.

А что на «ты» — правильно. Не до церемоний.

Она бежала легко, едва касаясь земли, и Антек невольно позавидовал. Горные ботинки всем хороши, однако вес имеют. И шумные, издалека учуять можно.

— Падай!

Полянка, совсем маленькая, за пять секунд перебежать можно. Зато кусты густые, если и заметят, то не сразу.

— Оттуда выбегут, — фройляйн кивнула в сторону деревьев на противоположной стороне. — Решили нас обойти, умники.

Внезапно рассмеялась, весело, очень молодо.

— Представляешь, Антек, год назад я даже ходила с трудом. Перед выступлением наркотики кололи, чтобы боль снять.

Последняя фраза была непонятна, зато первая — вполне. Бывший гимназист, уже успевший отдышаться, взглянул сочувственно. Анна Фогель заметила и вновь улыбнулась.

— Здорово, да? Поставили на ноги. Врач хороший попался, но и я очень старалась. Нет, не наш марсианин, ему бы я не доверилась. Пусть он и профессор. Внимание!..

За деревьями уже слышался шум. Наводя карабин, бывший гимназист невольно удивился. Выходит, толстячок и в самом деле профессор! Но сколько же ему лет?

А Маре — сколько?

— Я — левого, — фройляйн Фогель вскинула руку с пистолетом. — Раз, два.

— Рдах! Тох! Тох!..

— Еще минус два, — констатировала она. — Сейчас винтовку возьму.

Антек очнулся. А он на что?

— Сам!

От мертвецов пахло кровью и табаком. Отвоевались! И что англичанам в Польше делать? Или это янки, земляки Главного? Тогда почему напали?

Винтовка. Очень странная винтовка! Патроны.

— Самозарядная, 38-я модель, — пояснила девушка, когда он вернулся. — Завод в Радоме. Видела только на фотографиях. Ничего, разберусь!

Антек ни на минуту не усомнился. Разберется фройляйн! А ведь без нее он бы, пожалуй, пропал.

— Готов? Вперед!

Побежали.

3

Ждать и догонять — последнее дело, а уж при конвоирах, так вообще. Я сидел на мокрой траве, прислушивался к выстрелам и краем глаза посматривал на земляков. Тем было явно не по себе. Очень похоже, что парни попали в Легион Свободы прямо из казармы. Там их, конечно, учили, но вот под огнем еще бывать не пришлось.

Колобка тоже сторожили, правда, всего один. Будь на его месте кто-то другой, я бы, пожалуй, рискнул, тем более, пистолет так и не отобрали. Но профессор Бенар — сам по себе ценность, лучше не дразнить судьбу.

Красоту замысла я оценил. Под видом добровольцев в Европу могли перебросить хоть батальон, хоть полк. С Ковальски вышла осечка, однако, выпутался же «полак»! А коллеги из военной разведки хороши, не пристрелят, вернусь и устрою им рейд генерала Шермана! Хотя. ФДР — человек, конечно, добрый, но стравливать подчиненных умеет и любит.

Итак, Ковальски нацелился на «Плутон-1». Но что он там будет делать? Захватит объект штурмом? А дальше?

Солнце уже взошло, и я приготовился сохнуть и скучать. Выстрелы стихли, однако из леса еще никто не вернулся. Легкой прогулки у легионеров не вышло.

— Сэр! Несем караул согласно вашему приказу, сэр!

Парни вскочили, но я даже не обернулся. Ковальски! И, кажется, сильно не в духе. Вспомнился покойный Орловский. Майорам в этих местах не везет.

Отогнав часовых, «полак» присел рядом на траву.

— Отзови своих террористов, Корд. Между прочим, они убивают граждан США!..

Я пожал плечами.

— На вас не написано. К тому же мой парень — поляк, только настоящий. Забыл, на чьей мы территории?

Ковальски засопел, взглянул недобро.

— Договоримся?

* * *

Я слушал его и поражался, причем всему сразу — и масштабу замысла, и его полному идиотизму. Захватить объект, накопить силы, построить в лесу аэродром, годный для посадки грузовых самолетов. Спятили они, что ли? При этом у Ковальски нет ничего, даже пропуска-карточки. Они, оказывается, третий день караулят.

— Бред! — резюмировал я. — Между прочим, вокруг русские бродят, их в Польше больше миллиона. Решили заодно объявить войну Сталину?

Майор поморщился.

— Не умствуй! Войне конец. Не сегодня, так завтра договор в Стокгольме подпишут. Новая граница пройдет по линии Керзона, эта территория остается у Польши. Вывод войск — дело долгое, мы как раз успеем. Хотя бы несколько бомб нужно обязательно переправить в Штаты. Справимся!

Если бы мне не совали под нос винтовочный ствол и не грозились пристрелить, я бы многое ему рассказал. Без аппарата UGB-3 заряды бесполезны, а торпеду на поверхность не извлечь, разве что своим ходом в Штаты доставить. Но даже не это главное…

— Не рискуй, Ковальски. Там, под землей, сидит маньяк-марсианин, польский десант он уже привел к знаменателю. Вы его даже не увидите, просто будете терять людей каждую ночь.

В глубине леса вновь послышались выстрелы. Майор вскочил.

— Да отзови ты своих головорезов! С маньяком я как-нибудь разберусь.

Я тоже встал.

— Отзову. Но условия будут такие.

4

— Я по горам много ходила, — негромко рассказывала фройляйн Фогель. — Даже на Эйгере была. А там без умения ориентироваться никак. В лесу даже проще.

Антек слушал и слегка завидовал. Эйгер — это тебе не Карпаты! Боевая ему встретилась фройляйн!..

— Сколько в минусе? Четыре? Всего их было пятнадцать или шестнадцать. До вечера со всеми разберемся, если прежде не сдадутся.

Последних гостей они просто отпугнули, выстрелили разок, а те и рады, побежали назад.

— Фройляйн Фогель! Вы, наверно, многих шпионов, в смысле, разведчиков, знаете?

Бой кончился, они снова на «вы».

— Некоторых знаю. А кто вам нужен, Антек?

Он вздохнул поглубже. Решился.

— Мара. Марта Ксавье.

Анна взглянула удивленно.

— Иволга? Видела однажды. Почтенная, серьезная дама. Я была с палочкой — и она с палочкой, еле ходила. Даже не верится, что Марта работала с самим Ладу.

Он почему-то не удивился, разве что прозвищу. Странно, что Мара ему не сказала.

— Иволга? А вы.

— Мухоловка, — улыбнулась Анна Фогель.

Впереди затрещали кусты. Антек вскинул карабин.

— Ne tirez pas! — послышался голос профессора Бенара. — Oh, mon Dieu! Не стреляйте, мы договорились! Не стреляйте!..

5

На траву уложили четвертый труп. Ковальски взглянул на меня так, что очень захотелось отвернуться. Остальные смотрели не лучше, да и сам я чувствовал себя скверно. Все повторялось, на Северном вокзале в Париже я уже видел трупы американских парней, только на этот раз виновника их гибели искать не надо. В Никарагуа мы тоже теряли людей от «дружеского» огня, но тогда они гибли из-за глупой ошибки. Я вдруг понял, отчего майор так быстро спекся — он еще не терял подчиненных и наверняка на такое не рассчитывал. Думал просто припугнуть, чтобы штафирка, клацая зубами от страха, сразу все выложил и все отдал.

Мои оружия не прятали. Антек-поляк прикрыл собой Бенара, Анна сидела рядом, равнодушно следя за воинством Ковальского. Выглядела она. Что тут скажешь? Сестра-Смерть!

Мы победили. Какая мерзость!

— Доволен? — Тед Ковальски, подойдя ближе, кивнул в сторону трупов. — Думаешь, за них тебе премию выпишут?

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты разозлил бешеных псов, парень.

Он отвел взгляд. Подождав немного, вытер пот со лба.

— Пульт у нас есть, купили у французов. С тебя карточка, она останется у меня. Если задание выполню, сообщу в рапорте, что мы нарвались на русских диверсантов.

Хотелось отправить его поскорее в бездну и забыть навсегда. Но не последняя же я сволочь!

— Ковальски! Внизу вас ждет вооруженный до зубов маньяк. И связи нет.

Он махнул рукой.

— У меня рация, будем подниматься на поверхность. В Варшаве нас услышат, в посольстве сидит мой человек. Все, хватит! Начинаем, а то парни вас разорвут.

Передо мной стоял покойник. Я сделал, что мог. Надеюсь, Ковальски не станет мне сниться.

— Как скажешь, сержант.

* * *

Когда последний из них исчез, и перламутровый огонь погас, я не выдержал — перекрестился. На этот раз вход не был заблокирован. Господин Виммер ждал гостей. Атака Пикетта, вторая попытка.

Анна подошла ближе, поглядела на опустевшую поляну.

— Ты им сказал?

Я пожал плечами.

— Quos Deus perdere vult dementat prius[52], - с важным видом изрек колобок, и я невольно вздрогнул. Опять латынь!

В руках профессор держал свой волшебный чемоданчик, как бы намекая, что самое время убираться из этих мест. Но вызывать «такси» сюда, где в нескольких шагах лежат американские парни, над которыми жужжат польские мухи, было выше моих сил.

— Антек! Вы здесь раньше бывали? Окрестности знаете?

Поляк взглянул равнодушно.

— Дальше есть просека. Мы взлетали оттуда.

* * *

Тропа была узкая, но я постарался идти рядом с Фогель. Очень хотелось поговорить, но слова, как назло, не шли на ум. Только что я увидел Мухоловку такой, как она есть. Только что она спасла мне жизнь, выручила всех нас. Только что я увидел Смерть за работой.

— Ты босиком.

Она поглядела на тропу.

— Не страшно. Это действительно были американцы?

Лучше бы молчала!

— Да. Честные парни под командой идиота и карьериста. Врать начальству не стану, так что скорее всего меня выкинут со службы. Вернусь в Монтану и открою на паях бензоколонку.

— Не страшно, Норби, — повторила она. — Обойдусь и без ранца по выходным. Только не подумай, что я на что-то намекаю. У меня тоже есть начальство — Национальный комитет. Напишу полковнику Пахте, если отзовут, постараюсь устроиться в Штатах преподавателем в балетной школе. Поможешь?

Естественно, я ей не поверил. Кажется, Мухоловка просто пыталась меня успокоить. Дожил!

— Антек мне рассказал. Когда он вел сюда поляков, их атаковали с воздуха. Он уверен, что это самолеты Тауреда. Он видел их, когда был на воздушном корабле, который они и сбили. Машины высотные, летают в стратосфере. А Тауред — это Британия.

Ну, да, балетная школа, как же!

— Хочешь сказать, что ничего еще не кончилось?

Мухоловка равнодушно пожала плечами.

— И не кончится. Скорее закончимся мы.

Я представил, как возвращаюсь в Штаты. Может, и правду выгонят, но не за Ковальски (война все спишет!), а за Конспект, который оказался никому не нужен. И за Николя Леграна! За его измену спросят именно с меня, мой подчиненный — мне и отвечать. Жизнь не кончится, я чем-то займусь и, надеюсь, смогу заработать на воскресный стаканчик хорошего бурбона. Только Анны рядом не будет. Даже сейчас она где-то далеко, не со мной.

— Ты знаешь, Фогель, я не бизон. Совсем.

Она даже не взглянула.

— Лучше бы промолчал. Единственная твоя положительная черта, Норби.

* * *

Ничего еще не кончилось. Выгонят ли меня или оставят на службе, но Штатам все равно придется перебрасывать войска в Европу. Ждать полвека, пока с подачи барона Адди осмос ее разъест, нельзя, мы тоже не вечны, неизвестно каким станет следующее поколение. Легран как-то процитировал Горация, он мог, все-таки в университете учился. «Mox daturos progeniem vitiosiorem». Опять латынь, никуда от нее не деться! «Наше потомство будет еще порочней».

Сейчас мы можем мобилизовать десять миллионов храбрых парней, и они будут сражаться, а не плакать и жечь повестки. Но всей силой мы не ударим, есть еще Тихий океан. Значит, кто-то должен сделать половину работы за нас. Адди-ефрейтор вполне подходит, особенно если сцепится со Сталиным, и фронт покатится к Уралу. Гитлер хорош тем, что уже сейчас он — пугало, исчадие Ада, воплощение зла. Такой сукин сын нам и нужен. Пусть строит свои «кацеты» от Бискайского залива до Волги, пусть депортирует евреев! Наших парней встретят, как освободителей, никто не спросит, что они делают по другую сторону Атлантики.

Надо писать другой Конспект. С Польшей не вышло, Вермахт и РККА не встали лицом друг к другу на ее костях, французы (и Адди-барон) достали из рукава крапленую марсианскую карту. Требуется придумать что-то иное, вот только заниматься этим придется уже не мне.

И — ладно. В Монтане на бензоколонке будет что вспомнить. Вот только сны станут сниться скверные. Самый страшный — я звоню Консулу и называю имя Анна Фогель, именно она командовала группой, атаковавшей колонну, где находился его брат, Уолтер Квентин Перри. Консул будет счастлив, а я избавлюсь от лишнего и очень опасного свидетеля. Кто выживет, тот и окажется прав, когда к стенке припрут, не мною придумано.

От всех остальных Анна скроется. Но не от меня.

* * *

— Анна! Когда мы отсюда выберемся, ты должна исчезнуть — сразу, никого не предупреждая. Не откликайся ни на какие вызовы, не встречайся ни с кем из старых знакомых. И не верь никому, даже мне.

— Исчезну. Но почему «даже»?

6

Знакомая просека ничуть не изменилась. Тот же столб с цифрой «4», те же поваленные деревья. Несколько дней назад он вел по ней отряд Орловского, теперь вернулся, единственный из всех. Вода невидимой реки плеснула в лицо, рассыпаясь прозрачными брызгами.

Антек обернулся.

— Здесь! Но я бы из леса не выходил.

Главный Янки буркнул нечто непонятное, вроде как, не учи ученого, и взялся за профессора. Отозвал в сторону, что-то принялся объяснять. Говорил по-французски, но слово «такси» в переводе не нуждалось. Господин Бенар закивал, склонился над своим чемоданчиком.

Антек ничуть не удивился. Американцы — они такие, не только в лесу, посреди Сахары в такси разъезжают. Кто-то из земляков всерьез уверял, будто в Америке улицы золотом мостят.

Кто? Когда? Память молчала.

Подошла фройляйн Фогель, взглянула странно, достала пачку сигарет с цыганкой на картинке.

— Вредная привычка, — пояснила. — Поздно начала, а бросить не могу.

Теперь она была совсем не такая, как в стреляющем лесу, словно постарев сразу лет на пять. Щелкнула зажигалкой, затянулась, потом присела на траву. Кивнула. Бывший гимназист понял и пристроился рядом. Успел подумать, что пороховой дым хоть и гадкий, но все же не такой, как табачный, когда девушка внезапно повернулась.

— Тебе как, сразу или вежливо и с подходом?

Снова на «ты», как будто они в бою.

— Как хотите, фройляйн. Знаете, что пнем по сове, что совой по пню.

— Тебе осталось жить меньше месяца. Профессор Бенар посмотрел результаты анализов. То, что дела плохи, ты, по-моему, и сам чувствуешь.

Меньше месяца. Срок почему-то успокоил. Хоть какая-то ясность.

— Чувствую, конечно. Ни себя не помню, ни жизни своей. Фамилию лишь недавно узнал, и то от контрразведки.

— В самом деле? — она, кажется, удивилась. — Ты же, Антек, еще совсем мальчишка! Отмолчаться? А зачем?

— Чтобы удавить человека шелковым шнурком, сил хватит. И чтобы застрелить, и чтобы бомбу подложить. Знаете, фройляйн Фогель, я даже рад, что почти все забыл. Жизнь, что после контузии началась, вроде как и не жизнь вовсе, но прожил я честно — и ничего не стыжусь. Пусть так и дальше будет — до самого конца.

Девушка покачала головой.

— Нельзя! Если шанс есть, надо бороться. Тебе нужна операция, очень сложная и дорогая. Деньги мы найдем.

Антек, невольно обернувшись, скользнул взглядом по деловитому Янки, что-то обсуждавшему с профессором. У того в руках — странный прибор, вроде как дощечка, но с экраном.

— Не его деньги, — поняла его фройляйн. — Я бы у господина Корда и сама бы медяка не взяла.

Сказала так, что Антеку стало не по себе. Странное дело, всю дорогу они с Янки рядом шли.

— Трусость — самый страшный порок, Антек! Когда-то я знала парня, который ничем мне не был обязан. Я за ним шпионила и чуть не погубила, а он из-за меня едва войну не начал. Смеяться будешь, тектоническим оружием, таким же, как на «Плутоне-1». Не побоялся.

Смеяться. Фройляйн точно не до смеха, как и ему самому. Ребус же нехитрый. Парень не побоялся, а этот Янки.

— Тебе сделают операцию, я это устрою. И не спорь! Хлеб надо пускать по водам, когда-то так же выручили меня. Тебе больше не захочется умирать. Ничего там хорошего нет, уж ты поверь.

Антек вспомнил о Серебристой дороге, хотел спросить, но вовремя прикусил язык. И так сказано слишком много.

Между тем, Янки и профессор о чем-то договорились. Господин Бенар занялся своим странным прибором, а Джонас Корд, кивнув ему, подошел ближе. Выглянул из-за деревьев, поглядев в небо.

— Рискнем, — рассудил он. — Профессор считает, что у Тауреда не так много самолетов, постоянно наблюдать за объектом они не могут. Нам бы отсюда убраться, об остальном будет время подумать.

Антек и не пытался возражать, Анна же, казалось, ничего не услышала, только уголки губ еле заметно дернулись.

* * *

«Такси» почему-то разочаровало. То, что из самых небес вынырнуло, конечно, здорово, но подобного бывший гимназист уже успел навидаться. Подземная торпеда смотрелась куда как лучше — остроносая, узкая, опасная, словно наконечник стрелы. А «такси» — какой-то огрызок, чем-то похожий на ручной фонарик. И маленький, по нему не погуляешь, как по небесному кораблю.

Стекла кабины поднялись вверх, упала металлическая лестница. Профессор засуетился, заспешил, с опаской поглядывая в зенит.

— Винтовки оставим, — распорядился Главный Янки. — Если что, и пистолетов хватит.

Антек погладил твердый, чуть шероховатый приклад и положил Karabinek wz.29 у подножия ближайшего дерева. Вдруг пригодится лесной пехоте? Рядом легла самозарядка Анны. Почему-то стало грустно. Вроде бы и победили, а оружие сдают. Но и это правильно, война, считай, кончилась.

Впереди рядом с профессором устроился Янки, им же с фройляйн Фогель достались места сзади. Прозрачные панели с легким стуком закрылись, загудел двигатель, вспыхнули лампочки на экране. А потом земля ушла вниз, и в глаза ударило утреннее солнце. Антеку на миг представилось, что рядом с ним — Мара.

«Ветер уносит всех, кто рядом, значит, я сам стану ветром…»

Вот он и стал ветром. Почти всех, кто был рядом, унесло, а он опять в небе. Антек понимал, что фройляйн Фогель права, думать о смерти рано. Он обещал Маре, что найдет ее. Значит, найдет! Цель ясная, простая и конкретная. Ни денег, не документов, но разве это помешало навидаться чудес?

Земля исчезла, потом ушли вниз и легкие белые облака. Небо потемнело, подернулось густой синевой. Профессор, сидевший за штурвалом, откинулся на спинку кресла и что-то сказал по-французски.

— Оторвались, — перевела Анна. — На этой высоте не перехватят.

Голос ее прозвучал странно, словно она и не рада. Антек догадался, в чем дело. Профессор Бенар — уж точно не храбрец. А трусость — самый страшный порок.

* * *

К странному кораблю, издалека напоминающему бублик, подобрались, когда небо приобрело темно-фиолетовый цвет. Антек принялся осматриваться, попытался даже привстать. Не космос, конечно, но наверняка очень высоко. Придумали же марсиане!

Между тем, профессор не спешил. Что-то переключил на пульте, с сомнением поглядел на экран, а затем достал уже знакомую книжку-прибор. Бывший гимназист, не удержавшись, заглянул через плечо. Тоже экран, только маленький, на нем — красная сетка и такая же красная точка посередине.

Господин Бенар, облегченно вздохнув, произнес что-то по-французски. Затем обернулся и повторил уже на понятном немецком.

— Нам везет. На станции — никого.

В голосе так и плескалась радость. Антек и фройляйн Фогель переглянулись.

— А вдруг там невидимки? — не удержался бывший гимназист.

Выражение профессорской физиономии ему чрезвычайно понравилось.

7

Ко всему привыкаешь, даже к тому, что кофе приходится пить в поднебесье. Почему бы и нет? Столик, невесомая чашечка, приятный дух, автомат рядом, подмигивает разноцветными лампочками. Правда, к запаху кофе в нагрузку идет ядреная химия. На этот раз «такси» мы заправляли вместе, колобок доверил мне держать шланг.

Разобравшись, мы и заварили кофе. Бенар сообщил, что где-то должен быть холодильник с консервами длительного хранения, но я остерегся. Дотерпим до Земли.

Остальной личный состав я отправил в здешний бокс — приводить себя в порядок. Фогель после всех наших приключений очень напоминала персонаж комиксов, а форма Антека, странного парня, смотрелась вообще дико. В чемодане, терпеливо ждавшем в багажнике, я нашел брюки и рубашку. Поляк пытался протестовать, но я вызверился и подавил бунт в зародыше.

Профессор тем временем не отлипал от прибора. Как он пояснил, это и есть быстродействующая счетная машина, которыми занимается его земляк Виммер. Маленькая, конечно, но работает.

— Будем исходить из того, что у Тауреда имеется два высотных самолета, — наконец, изрек он. — Господин Земоловский говорил именно о двух.

— У Британии, — вздохнул я. — Какой еще к дьяволу Тауред!

Колобок кивнул.

— У Британии. Я не военный, но если верить информации, которая у меня есть, они способны перекрыть подходы к острову со стороны побережья. Это, собственно говоря, дальние разведчики. На высоте 15 километров нас непременно заметят. И перехватят… Господин Корд, нам нужно именно к англичанам?

Я пожал плечами.

— А куда? Во Франции нас уже ждут, в Рейх, спасибо, не хочу, а в Венгрии или Италии не обойдется без большого шума. К Сталину, что ли?

— В Исландию, — неуверенно проговорил он и вновь уткнулся в экран.

Такое я даже не стал комментировать. Дания нам ничем не обязана, а вот с Британией у нас договоренности еще с прошлой войны. И нешуточные. Нации-сестры — лирика, но без нашей армии им не победить.

— А что, если.

Колобок нахмурился и принялся давить на кнопки. Я решил не мешать, тем более из дверей показалась Фогель. Новый брючный костюм чрезвычайно ей шел, впечатление не портили даже странного вида тапочки на ногах. Я вздохнул и невольно отвел взгляд. Послать бы все подальше, вернуться на недельку-другую в Ламотт-Бедрон!

Она подошла, но садиться не стала.

— Господин Корд, можно вас?

Я почувствовал себя скверно. Конечно, «Норби» не для чужих ушей, но «господин», да еще на «вы»!

Мы отошли подальше от занятого делом колобка. Я оглянулся, взял ее за плечи.

— Свет горит, Норби, — бледно улыбнулась Анна. — Тебе надо было выключить его раньше.

Проглотил и это. Свет горит, но она совсем рядом, от нее пахнет свежей кожей и чуть-чуть знакомыми духами.

— Я слушала радио. Пока мы с тобой развлекались, кое-что произошло.

На язык так и просилось: «Ну, и дьявол с ним!», но я осекся, наткнувшись на ее взгляд. Фогель права, ничего еще не кончилось. Эх!

Он был одиноким ковбоем,

Отважным, надежным, простым,

И храброе, верное сердце

Он отдал глазам голубым.

* * *

— Давай угадаю, — предложил я, пытаясь привести мысли в порядок. — Советы и Польша подписали мир? Знаешь, об этом я подумаю завтра.

Анна поморщилась.

— Можно и завтра, тем более мир еще не подписали. А вот Фелициан Славой-Складковский побывал вчера в Берлине. Рабочий визит, с самолета в Рейхсканцелярию — и обратно.

Я поглядел на нее, как индеец на паровоз. Да какое нам дело!..

— Славой-Складковский — председатель совета министров.

— Польши, — перебил я. — Анна! Мне надоели поляки. Мне надоела политика. Мне надоела гребанная война.

Ее ладонь легла мне на губы.

— Ты не бизон, Норби. Ты — руководитель Сектора исследований и анализа Государственного департамента США. Не притворяйся, ничего тебе не надоело.

Ее пальцы согревали мою кожу, но я чувствовал — между нами стена. Почему? Потому что я велел ей исчезнуть? Анна не просто сероглазая девушка, от которой с шелестом слетает крыша, она в разведке не первый год. Она же Мухоловка!

— Славой-Складковский подписал дополнительный протокол к пакту о ненападении 1934 года. Содержание пока официально не разглашается, но кое-что, естественно, просочилось. Немцы не очень и конспирируют.

Мои губы вновь были свободны. Я пошевелил ими, подбирая слова. Хватило, впрочем, и одного.

— Данциг?

— Данциг. Вчера ночью в городе высадился батальон Вермахта. Все польские объекты захвачены, на почте был бой, но к утру все подавили. Но не только это. Создана совместная экономическая зона, где предусмотрено строительство транспортных коммуникаций в интересах двух стран. Если перевести эту абракадабру.

— Коридор в Восточную Пруссию, — вздохнул я. — Поляки спеклись. Адди-ефрейтор снова победил.

— Это еще не конец, — бледно улыбнулась она. — В Верхней Силезии будет проведен плебисцит. Гитлер получил все без всякой войны.

Я хотел возразить, даже поспорить. Не все, фюрер мечтает о границах 1914 года, и это голодный минимум. Германия нацелилась на Курляндию, на Ригу, на Таллинн. Не стал. Мухоловка и без меня это знает, по сути же она полностью права. Адди обошелся без большевистского Дьявола, между Германией и СССР по-прежнему польский барьер, а мой Конспект оказался не меньшей фантастикой, чем книжонки про фиолетовую планету Аргентина. Если меня выгонят — то за дело.

— Ты права. Фогель, ничего не кончается. Скорее, кончимся мы.

* * *

Колобок приосанился, надул и без того пухлые щеки.

— Друзья!

Его французский звучал мягко и вкрадчиво, немецкое же слово прямо-таки лязгнуло, словно железо о железо.

— Перед нами сложная задача, друзья. Мы должны добраться до Великобритании и не встретиться при этом с. Скажем мягко, избегнуть нежелательных встреч. Очень нежелательных!

Речь мы слушали в полном составе. Антек в моей рубашке и брюках явно не по размеру, смотрелся огородным чучелом. Вероятно, догадываясь об этом, он время от времени смотрел на меня. Если сказать мягко, очень выразительно.

— Я провел вычисления. Если мы выйдем из стратосферы над Шотландией, риск будет минимальный. Но для этого.

Паузу он затянул намеренно, и я уже был готов швырнуть в умника первым, что под руку попадется.

— Мы должны совершить суборбитальный полет!

Если он ждал аплодисментов — или воплей ужаса, то определенно просчитался. Перемудрил! Через пару секунд профессор это осознал и проговорил куда менее напыщенно.

— Ну. Как бы это попроще. Осуществим полет по баллистической траектории с перицентром, находящимся ниже поверхности планеты… В общем, выйдем ненадолго в космос.

— W przestrzen! — ахнул Антек, странный парень. — Matka boska![53]

Я, наконец, опомнился.

— Э-э, профессор! Какой еще к дьяволу.

— Мы согласны, — твердо проговорила Анна Фогель.

Я на всякий случай пересчитал личный состав. Трое определенно «за». Конечно, можно всех построить и объяснить, кто здесь босс, но Фогель. Я и так уже не бизон.

Зачем в космос? Не хочу в космос!

8

Антек поразился тому, как все быстро изменилось. Трусоватый профессор вырос в героя, брутальный же Янки определенно скис. Но все это терялось перед невероятной перспективой. Космос! Совсем недавно он мог об этом только мечтать. Господин Виммер уверен, что земляне освоят полеты только через полвека, а он. А он. Сегодня!

Бывший гимназист с трудом выдохнул и поискал глазами фройляйн Фогель. Если с кем-то поделиться, то конечно же с ней. За всех сказала, причем так, что и Главный Янки промолчал. Девушки, однако, рядом не оказалась, она о чем-то говорила с господином Бенаром. Антек поспешил к ним.

— Автоматика, госпожа Фогель. Никакой особой доблести нет, аппарат на такие полеты и рассчитан. Я не герой, и, конечно, побаиваюсь, но, знаете, вызов. Командовать суборбитальным полетом мне, врачу. В школе я был не слишком успешен в точных науках, у нас такое непростительно.

— Извините, — не выдержал бывший гимназист. — А чем плоха профессия врача? Не всем же быть математиками!

Профессор пожевал губами.

— Вам, землянам, не понять. И математиками не всем быть дано, и спортсменами. У меня, допустим, склонность к полноте наследственная, заложена от природы. Но есть идеал — и ему нужно соответствовать. Стройный, сильный, всесторонне образованный. К счастью, у нас уже не забирают больных детей у родителей и не ссылают пожизненно за малейшую провинность на остров в Южном океане. Времена почти вегетарианские, но быть не таким, как все, по-прежнему чревато. Это одна из причин, почему я попросился на Землю. У вас не везде заставляют ходить строем и улыбаться по команде. Потому мне и не нравится Рейх.

Переспрашивать Антек не решился, но зарубку в памяти сделал. Не так и хорошо на Клеменции. Космос — это замечательно, но улыбаться по команде.

А дальше занялись делом — те, у которых оно нашлось. Господин Бенар отправился к небесному такси, Главный Янки увязался за ним, а фройляйн Фогель сварила чашку кофе. Антек хотел почистить пистолет, доставшийся ему от майора, но ничего подходящего не нашлось, ни оружейного масла, ни чистой тряпки. Тогда он тоже сварил кофе, но сел за соседний столик, решив, что девушка определенно желает побыть одна. Однако заметив его, фройляйн Фогель улыбнулась и кивнула на соседний стул. Бывший гимназист не стал спорить, однако все же почувствовал себя неловко. Надо бы что-то сказать — или спросить…

— Фройляйн, а. А с какой высоты начинается космос?

Девушка еле заметно улыбнулась.

— Если верить господину Бенару, со ста километров, я сразу у него поинтересовалась. Не так далеко, двадцать мы уже преодолели.

Больше никто не сказал ни слова.

* * *

Профессор Бенар не спешил. Оказывается, «такси», оно же аппарат, требовалось тщательно проверить, чем он и занялся. Затем пригласил всех внутрь и показал, как пристегнуть себя ремнями, которые, оказывается, имелись в каждом кресле, только были спрятаны. Затем, когда все было уже готово, клементиец, о чем-то посоветовавшись с Янки, объявил, что стартуют они через несколько часов, чтобы оказаться над Британией уже в сумерках.

И потянулись пустые тоскливые минуты. Антек честно ждал, пытался о чем-то думать, но ничего путного в голову не лезло. Впереди — космос, а то, что будет потом. И настанет ли это «потом»? Вода невидимой реки загустела, давила со всех сторон, едва позволяя вздохнуть. Вот-вот сорвет с места и унесет вслед за всеми остальными. Пусть! Вернуться на Землю, повидать Мару. И хватит!

Наконец, когда он уже начал отчаиваться, профессор пригласил всех на посадку. На этот раз он размещал пассажиров сам, и Антек вновь оказался на заднем сиденье. Рядом с фройляйн Фогель устроился беспардонный Янки, а кресло рядом с пилотом так и осталось пустым. Потом господин Бенар опять что-то проверял, нажимал на кнопки, следил, как перемигиваются лампочки. Наконец.

— Внимание! Старт!..

«Такси» неслышно воспарило в воздух, развернулось. Металлические створки в стене ангара разошлись в стороны, загудел двигатель. Через несколько секунд аппарат был уже среди темно-фиолетового неба. Нос задрался вверх, что-то сильно толкнуло в грудь, а затем навалилась тяжесть. Профессор перед стартом, конечно, предупредил, но ощущение оказалось не из самых приятных. К счастью, продолжалось это не очень долго. Тяжесть не исчезла, но дышать стало заметно легче.

Небо постепенно меняло цвет, становясь из фиолетового угольно-черным. Неярко сверкнули первые звезды.

— А у вас, на Клеменции, в космос можно свободно летать? — нарушила тишину фройляйн Фогель.

Господин Бенар негромко рассмеялся.

— Как у вас — на Северный полюс, никто не запрещает. Строй ракету — и вперед! Но есть три стационарные станции, на одну из них пускают туристов. А еще — школьников и студентов за успехи в учебе. Я был дважды, первый раз на первом году квадривиума. Если по-вашему, пятый класс.

Антек желчно позавидовал. Дальше летели молча, гул двигателей постепенно стих, исчезла и тяжесть. А потом он вдруг почувствовал, что поднимается в воздух. К счастью, не слишком высоко, ремни помешали.

— Ну, где-то так, — констатировал клементиец. — Кто тут хотел попасть в космос?

Антек прилип носом к стеклу. Звезды стали больше, разлетелись сверкающей россыпью. Не такие большие, как на экране, виденном им на подземном объекте, но сразу понятно — настоящие. Острые! Протяни палец, уколешься.

— И это все? — внезапно проговорила фройляйн Фогель, а затем прочитала на непонятном французском.

Mais finalement, l'obscurité est apparue.

Et je suis mort paisiblement, embrassé par l'aube froide.

Et rien de plus? Oui comme c'est le cas?

Le rideau s'est levé et j'ai tout attendu sans succès.[54]

Обернулась к Антеку:

— Переводить не буду. Ладно?

— Ну-у, госпожа Фогель, — протянул профессор. — Что же вы так мрачно? Бодлер писал вовсе не о космосе!

Главный Янки откашлялся, промокнул губы платком.

— Действительно! А скажите, профессор, какая здесь температура?

Девушка негромко рассмеялась:

— Неужели это тебя в самом деле интересует?

Антек мало что понял, да и не особо старался. Кажется, фройляйн Фогель космос не понравился. Жаль! Сам он глядел, не отрываясь, впитывая зрачками звездный огонь. Что бы ни случилось дальше, он это видел. Видел, видел, видел! Эх, если бы еще Маре показать!..

Внезапно вернулась тяжесть, сразу резким рывком. «Такси» вздрогнуло, пол ушел вниз.

— Впереди что-то есть, — молвил господин Бенар, взглянув на светящийся экран. — Странно.

9

Я представил, что нам навстречу мчит на полной скорости точно такое «такси», только с крупнокалиберным пулеметом. Два ковбоя посреди черной прерии. «Ты, кажется, плюнул в мою сторону, Джо Хантер?» Страх остался где-то внизу, в фиолетовой стратосфере. Антек, странный парень, определенно в телячьем восторге, Фогель расстроилась (с чего бы?), колобок. Что ему сделается, колобку? А вот я занимался полезным делом — ловил собственную мысль за узкий, скользкий хвост. Что-то мы делаем не так, в чем-то крупно ошибаемся.

— Whoa! — послышалось сзади. Кажется, поляк и вправду впечатлился. Вначале я не понял, но потом заметил справа огромную черную тень. Ковбой оказался весьма габаритным. Но двигатели работали не зря, на курсах мы явно расходились, и я встречного проигнорировал. Мало ли что летает вокруг старушки-Земли? Главное — не нам в лоб.

А мы действительно ошибаемся, и немцы, и французы, и премудрый Адди-барон, и само собой, наши доморощенные мудрецы. Встретились две планеты — фиолетовая Аргентина и голубая, в белесых пятнах, Земля (иллюминатор слева). И что мы делаем? Подбираем за ними крохи, склевываем, словно глупая курица. Ранцы, летательные аппараты, подземные бомбы.

— Что это? — негромко ахнула Фогель, явно забыв об извращенце-Бодлере.

Я посмотрел направо.

Свет солнца отогнал тень. Там, где только что клубилась чернота, проступил неровный скальный гребень. Под ним — обрыв, словно твердь с размаха рассекли тяжелым тесаком. На миг почудилось, будто на рваной поверхности видны жилы застывшего металла. Это продолжалось недолго, взгляд лишь скользнул, цепляясь за выступы и трещины — и все вновь покрыла тьма. Осколок неведомого исчезал среди равнодушных звезд.[55]

— Наши такое встречали, — не слишком уверенно заметил Жак Бенар. — Возможно, в Солнечной системе существовала еще одна планета, это — ее обломок.

Фогель обернулась, провожая взглядом уходящую тень, а я, наконец, пойм ал-таки главное. Встречали! Клементийцы вышли в космос, поэтому они и прилетели к нам, а не мы к ним. Летчики рассказывают, что в воздушном бою высота — чуть ли не главное преимущество. Надо брать не только их оружие и технологии, важно перехватить стратегию. Космос! Сейчас мы свалимся на Британию сверху, и никакие их «Харрикейны» нам не помеха. Нужны ракеты, нужны воздушные корабли, мы должны сами выйти в космос! И не через полвека, а прямо сейчас. Это не менее важно, чем обогащенный уран. Если из него все-таки слепят супер-бомбу, ее надо влепить точно в цель. Самолет можно перехватить. А ракету? Из-за облаков, внезапно, как снег на голову. Как Смерть на голову.

Я отогнал миражи и вновь поглядел на холодные безмолвные звезды. Вот оно! Космическое измерение, пока еще недоступное землянам. Кто первым им овладеет, тот победит. А что у нас есть? Национальный консультативный комитет по воздухоплаванию, энтузиасты, запускающие в год по самодельной ракете. Мало, мало! Но мы — страна эмигрантов, мы — «Мейфлауэр», у нас живет сотня национальностей, пусть будет и сто первая — клементийцы.

А я еще морщился, когда колобок требовал себе преференций! В состав Штатов следует включить еще один, и называться он будет — Новый Тауред!

— Спуск! — не без радости в голосе объявил профессор, и я лишь кивнул в ответ. Все идет правильно, надо лишь добраться до Вашингтона, войти в кабинет ФДР и убеждать, убеждать. Убедить!

Звезды исчезли, впереди — белые облака на фоне прозрачной синевы. Мы — тоже «Мейфлауэр», мы прокладываем путь.

* * *

Когда дышать стало легче, а небо начало приобретать привычный цвет, я оторвал голову от сиденья и облегченно вздохнул. Перегрузки вещь неприятная, но можно перетерпеть. Кажется, все в порядке, боевой экипаж жив и здоров, вот только колобок.

Я видел только его спину, но и этого хватило. С профессором определенно что-то не так, ерзает, сутулится, дергает плечами. Интересно, что там на его экране? Тяжесть давила, но я все-таки попытался привстать, насколько позволяли ремни. Увидел, однако ничего не понял. Линии, какие-то точки. Стоп! Раньше точка была только одна!..

— Засекли, — тусклым голосом проговорил профессор, и я понял, что замечтался. Не помогло! Пусть и внезапно, пусть и снегом на голову. Клементийцы летают в космос не первый год.

Резко загудел зуммер, Жак Бенар обернулся. Белое, словно мел лицо, пустые глаза.

— Они перехватили управление. Могу перейти на ручное, но тогда. Тогда нас собьют! Уничтожат!..

Я поглядел на Фогель. Глаза прищурены, сжаты губы. Никакого Бодлера, рядом со мной снова Мухоловка.

— Анна! — шепнул я.

Она ответила почти сразу, не думая.

— Примем бой на земле.

Я кивнул, соглашаясь. В небе «такси» беззащитно.

— Без паники, профессор. Главное, не спровоцируйте, не дайте нас сбить. Здесь есть радиопередатчик?

Блокнот и автоматическую ручку я всегда ношу с собой.

Бенар начал возиться с кнопками и переключателями, а я стал вспоминать нужные цифры. Главное, чтобы поняли от кого, остальное можно и открытым текстом.

— Вот они! — выдохнул Антек.

На миг я отвлекся, чтобы увидеть мелькнувший среди синевы черный хищный силуэт. «Они» — значит, «он» не один, но я не стал всматриваться и вновь уткнулся в блокнот. Волна, позывные. Текст? «Атакованы над Британией, прошу вмешаться». Коротко и ясно.

Оторвав листок, перебросил его колобку.

— Передавайте! Как можно дольше, пока не начнут глушить.

— Вызываешь кавалерию? — шевельнула губами Фогель. — Думаешь, прискачут?

Я улыбнулся с самым беззаботным видом.

— Куда денутся?

Мало ли куда? Радист отвлечется на кофе, его начальник отправится с супругой по магазинам в служебное время, я мог ошибиться в какой-то цифре или букве.

Глушить нас принялись быстро, но Бенар все-таки успел отправить радиограмму и даже продублировать. А затем, словно в ответ, синеву за иллюминаторами рассекла белая молния.

— Сердятся, — усмехнулась Анна. — Но если еще не сбили, то не собьют. Она права. Бой будет на земле.

* * *

На посадку мы заходили в сиреневых сумерках. Внизу расстилалась неровная степь, а впереди белела полоска заката.

— Мы над Девоном, — сообщил колобок без всякой радости. — Самая глушь, никто и не заметит.

— Девон? — откликнулся с заднего сидения Антек-поляк. — Девоншир? Там, где собака?[56]Анна негромко рассмеялась, а я рассудил, что профессор прав. Над Лондоном нас могли бы увидеть, а среди вересковых пустошей чужих глаз нет.

Черные силуэты исчезли, но я ничуть не обольщался. Загонщики сделали свое дело, выведя нас под прицел. То, что внизу пусто, даже собаки Баскервилей нет, всего лишь видимость.

«Такси» замедлило ход, а затем зависло в неподвижном воздухе.

— Садимся, — решил я. — У кого есть оружие, приготовьте.

Земля надвинулась, распадаясь на мелкие, покрытые невысокой травой холмики. Толчок!

— Ulani, ulani, мalowane dzieci, — негромко пропел Антек, странный парень. — Nie jedna panienka za wami poleci.

10

Земля была неровной, и «такси» заметно накренилось на левый бок. Главный Янки покрутил головой, затем тронул профессор за плечо.

— Et І'ётейеиг radio?

О чем спрашивал, Антек сообразил, особенно после того, как господин Бенар повернул какой-то рычажок, и кабину огласил прерывистый треск. Американец кивнул, словно иного и не ожидая, затем повернулся к фройляйн Фогель и обратился к ней на понятном немецком.

— На тебе профессор.

Та молча кивнула, Янки же повернулся к нему.

— Okay, парень. Мы с тобой — действующая армия. Возражений нет?

Антек прикинул, что за последние недели он успел повоевать за Польшу, за Клеменцию, снова за Польшу. Или наоборот, все они воевали за него. Кто разберет?

— No, sir!

Господин Корд взглянул кисло.

— Ты, главное, команды выполняй, полиглот. Профессор, вы можете включить ручное управление?

Господин Бенар, кивнув, начал возиться с пультом, Янки же принялся всматриваться в затопившие поле сумерки.

— Если что, Фогель, поднимешь машину метров на сто, их самолеты так низко не ходят, они высотные. А ты, Антек-бой, запомни: вытащил оружие, сразу стреляй. Это в Голливуде ковбои языки чешут.

Антек-бой звучало еще нелепее, чем «герр», но он и не пытался спорить. Все лучше, чем надоевшее и чужое «Земоловский». За окнами тем временем что-то начало меняться. Вначале сумерки разрезал белый луч фонаря, затем он погас, и из темноты проступили два силуэта в знакомых комбинезонах. Один из гостей шагнул ближе и махнул рукой.

— Сидим! — отозвался Главный Янки. — Как-то несерьезно приглашают.

Словно в ответ тишину разорвала длинная пулеметная очередь. Господин Бенар ойкнул и попытался сползти с кресла.

— Двое здесь, двое у пулемета, — американец принялся расстегивать удерживавший его в кресле ремень. — Хотелось бы верить, что им не захочется портить технику…

Вторая очередь прошла совсем близко. Бывший гимназист вспомнил погибший над морем корабль. Захочется!

— Открывайте, мсье Бенар, — Янки встал и поправил кобуру на ремне. — Наш выход, Антек-бой!

* * *

На земле было прохладно и сыро. Американец, подождав, пока Антек спустится, негромко буркнул «Рядом иди!» и зашагал в сторону незваных гостей. Те ждали молча. Вблизи стало ясно, что бывший гимназист не ошибся. И комбинезоны те же, и черные блины на груди. А еще пистолеты-пулеметы на ремне.

Они! Шеф-пилот, он же Колья, и его суровая начальница.

«В следующий раз никого из ваших в плен брать не стану».

Остановились в трех шагах. Янки расставил ноги пошире, вздернул подбородок.

— I am a citizen of the United States of America! What's the problem?[57]

Гости переглянулись. Ответил шеф-пилот — по-немецки с еле заметным акцентом.

— Вы прибыли на транспортном средстве, принадлежащем Клеменции. С вами — подданный Клеменции, с которой Великое княжество Тауред находится в состоянии войны. Вы нам его передадите и оставите здесь летательный аппарат. Сами можете убираться, мы с Соединенными Штатами не воюем.

— Этого тоже оставьте здесь, — добавила начальница, кивая в сторону Антека. — В прошлый раз я ему кое-что обещала. Он же не американский гражданин, не так ли?

Кобура расстегнута, но Антек понимал — не успеет. В крайнем случае, завалит кого-то одного. Янки же и бровью не повел.

— Итак, немецкоязычная банда атакует летательный аппарат, в котором находятся граждане США, Франции и Польши. Радиограмму в наше посольство я уже отправил, там у рации круглосуточный пост. Если думаешь, парень, что ты Джесси Джеймс, решивший с утра пораньше ограбить железнодорожную компанию, то это твоя бо-о-ольшая ошибка. С Британией мы как-нибудь договоримся, а ваш Тауред раскатаем в тесто для бурито. Убирайтесь!

Тон Антеку понравился. Главному Янки еще бы сигару в зубы! Но и так хорошо. Гости вновь переглянулись, затем начальница кивнула в сторону «такси».

— Есть другой вариант. Нас здесь вообще не было. Через несколько дней какой-нибудь фермер найдет обломки и несколько трупов.

Махнула рукой, и где-то совсем рядом заговорил пулемет, возле «такси» колыхнулась трава. И почти в тот же миг аппарат оторвался от земли и всплыл в темное небо, став вначале неясным пятном, затем и вовсе сгинув.

Антек улыбнулся. Молодец она, фройляйн Фогель!

Шеф-пилот попытался сдернуть оружие с плеча, но спутница остановила его резким жестом.

— Не надо! Никуда не денутся.

Янки рассмеялся.

— А куда нам деваться? «Такси» уже приземлилось у вас за спинами. Пока мы тут болтаем, мой парень режет ваших пулеметчиков.

Бывший гимназист оценил «моего парня». Гости же явно занервничали, хотя постарались не подавать виду. Шеф-пилот быстро оглянулся, затем посмотрел на свою спутницу. Та пожала плечами.

— Обойдемся без резни. Мы хотели провести полицейскую акцию, а вы желаете войны. Ладно! Но учтите, воевать с вами будет не Тауред. Пошли, Николас!

Прежде чем повернуться и сгинуть в темноте, она не забыла кивнуть Антеку.

— Встретимся, Земоловский!

Когда вокруг стало пусто, Антек украдкой вытер вспотевший лоб. Неужели просто взяли и ушли? Тауред не воюет с землянами, но чтобы так, без боя!..

— По-нашему это будет «shakedown», — рассудил Янки, застегивая пиджак. — Если по-немецки, то «наезд». Гангстеры пытались. To play chicken with us. Как бы это перевести?

Бывший гимназист удивился.

— Чего тут переводить? На слабо взять пытались. И еще грозились войной.

Господин Корд взглянул в темное небо.

— Да, я слышал.

* * *

«Такси» спустилось на землю минут через двадцать. За это время Антек успел сильно прозябнуть, но старался не подавать виду. Главный Янки не сказал больше ни слова, стоял, все так же расставив ноги, и о чем-то думал, время от времени посматривая в небо. Наконец, в самом зените вспыхнул белый огонек. Бывший гимназист облегченно вздохнул.

— Oh la la! — воскликнул господин Бенар, когда панели «такси» открылись. — Мы все видели, у двоих были ранцы, еще двое приехали на авто. К счастью, прибор ночного видения у нас есть, а вот у них — нет. Все сели в машину и убрались на север.

— А мы куда? — поинтересовалась фройляйн Фогель. — Садиться во дворе американского посольства, по-моему, перебор.

Главный Янки пожал плечами.

— Сначала — вверх.

Профессор поспешил закрыть панели и, облегченно вздохнув, поднял машину в воздух. Антек поглядел вниз, где тонула во мгле неровная степь. Загадочного «ночного видения» у гостей нет, а вот рация наверняка имеется.

Поднимались недолго. Уже через пару минут господин Бенар завозился у пульта, кинул взгляд на экран, а затем посмотрел вверх, сквозь прозрачный колпак кабины.

— La la! La!.. Oh mon dieu![58]

Вначале Антек ничего не заметил, но потом сквозь тьму проступило нечто еще более темное. Неяркий свет вечерних звезд исчез, скрывшись за густой тенью, заслонившей полнеба. Война? Кажется, она и есть.

— «Поларис», — негромко проговорила Фогель. — Транспорт-3. Значит, он все-таки летает.

11

Железное корыто размером с половину штата Род-Айленд висело прямо над нашими головами. У Соединенных Штатов Америки нет внешней разведки, мы слепые и глухие. Умники из разведывательного отдела Главного штаба уверены, что «Поларис» — ржавая руина, способная только на небольшие подскоки. И двигатели работают плохо, и с управлением англичане никак не могут разобраться. А кто-то еще надеется, что мы отсидимся за океаном. Повесить бы эту махину над Конгрессом, может, начали бы мозгами шевелить!

Из черной железной тучи ударила белая молния. «Такси» вздрогнуло, клюнуло носом.

— Вниз! — выдохнул я. — Долетались.

Когда аппарат повис над самой травой, я ткнул пальцем в прозрачную панель.

— Когда откроется, оружие за борт. Патроны тоже.

Колобок что-то пискнул, но я не стал его слушать. Расстегнул кобуру, вытащил испанца «Руби», мысленно с ним попрощавшись. Жаль, даже пострелять не довелось! Фогель и поляк передали мне свои пистолеты. Когда дело было сделано, я поглядел вверх. «Поларис» тоже снизился, нависая над нами тяжелой горой. Не улететь, не убежать.

Я окинул взглядом свою маленькую армию. Генерал Джексон не дожил до Аппотомакса.[59]Счастливый человек!

— Пойду один. Что бы ни случилось, сопротивления не оказывайте. Орите погромче и тычьте им в нос паспорта.

Антек, странный парень, улыбнулся, и мне стало не по себе. Ему я помочь не смогу, то, что парень в бегах, у него на лбу написано.

— Мистер Земоловский! Если сможете убежать, бегите.

Поляк почему-то поглядел на Анну и молча покачал головой.

Все! Генерал Грант уже приехал в здание суда. Разбиты мои ноги, так хочется в Техас, но Дяде Джо нужны мы, он ожидает нас.

Я перебрался через борт и спрыгнул вниз.

* * *

Ночь уже наступила, и я застегнул пиджак на все пуговицы. Поправил шляпу и шагнул вперед, решив на всякий случай отойти подальше. Если я под прицелом, остальным пропадать ни к чему. Но молния не ударила, вместо нее прямо под брюхом «Полариса» загорелся маленький огонек, словно из железных недр выпустили светлячка. С минуту повисев неподвижно, он дрогнул и принялся расти. Сначала стал фонариком, потом светящимся изнутри блюдцем. Спускался беззвучно, только ветер поднялся, зашелестев в траве. Я прикинул, сколько человек внутри «блюдца». Едва ли больше трех, совсем маленькое, в половину нашего «такси».

Когда аппарат завис почти над самой травой, часть прозрачного борта отъехала в сторону. Вниз упала металлическая лестница. Вот и генерал Ли прибыл со своей безоговорочной капитуляцией. Это, конечно, никакой не Тауред, британский Лев отбросил притворство, решив продемонстрировать клыки. Интересно, кого прислали? «Поларисом» не поставят командовать сержанта.

На человеке была военная форма, но какая именно в темноте не разобрать. Я решил не тянуть и первый пошел навстречу. Встретились как раз на середине. Узнал я его шагов за пять и невольно скрипнул зубами. Значит, маски действительно сброшены. Я был в штатском, поэтому приложил руку к шляпе.

— Добрый вечер, ваша светлость!

Лорд Луис Френсис Альберт Маунтбеттен, принц и королевский родич, подбросил ладонь к козырьку морской фуражки.

— Здравствуйте, мистер Корд. Джонас Корд.

Как меня зовут на самом деле, он, конечно, знал, и чужое имя прозвучало откровенной насмешкой. Я решил не ждать его условий. Все и так ясно.

— Прибыли за трофеем? — я обернулся в сторону висевшего над травой «такси». -Забирайте. Но за каждого пассажира спросит правительство Соединенных Штатов. Лично озабочусь, если буду жив. А если нет, озаботится кто-то другой. У Дяди Сэма — много.

Он молчал не меньше минуты, и мне представилось, что мы встретились на пустой улице маленького городка в Техасе, где растут желтые розы. Сейчас мы выхватим револьверы, но пока лишь смотрим друг другу в глаза. Пальцы правой руки расслаблены, расстегнута кобура на правом бедре.

Моя смерть, впрочем, ничего не решит. И его тоже. Мы лишь застрельщики.

— О чем вы, мистер Корд? — в темноте блеснули крепкие львиные зубы. — Мы рады приветствовать наших гостей — и одновременно участников маневров Королевских военновоздушных сил. Кстати, их задача — отработка перехвата высотных целей. Как видите, отвоевали на «отлично».

Я поглядел вверх, на железную тучу. Вероятно, самолеты взлетали именно с «Полариса». Транспорт-3 для того и создан, только теперь им распоряжается не Клеменция.

— Самолетов всего два, — рассудил я. — На одно «такси» хватит, на несколько эскадрилий Люфтваффе — нет.

Он кивнул и тоже посмотрел вверх.

— Это пока, мистер Корд, уже через год самолетов будет больше. Все воздушные подступы к острову мы не перекроем, но с юга и запада — вполне. А это в какой-то мере гарантия. На следующие маневры мы уже вполне официально пригласим и вас, и немцев, и русских. Пусть убедятся.

Французов в списке не оказалось, и я сделал в памяти зарубку. В сухом же остатке очевидная истина. Мы о космосе только мечтаем, а Лев туда уже прыгнул и даже зацепился когтем.

Оставалось узнать о собственной судьбе. Спрашивать не хотелось, но лорд Маунтбеттен, истинный джентльмен, решил облегчить мне задачу.

— Вы и ваши спутники, мистер Корд, как я уже сказал, гости Объединенного Королевства. Что касается летательного аппарата, мы согласны вам его передать, если получим соответствующий запрос.

Значит, мы у них станем просить. Многообещающее начало для контактов! Сразу понятно, кто в прерии главный.

— Намекну: мы совсем не против поделиться с вами некоторыми технологиями — на основах взаимности. Мы ведь, в конце концов, нации-сестры!

И вновь оскалил львиные зубы. Вежливость велит улыбнуться в ответ, но я не стал подыгрывать. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Обойдется его светлость!

* * *

Моя маленькая армия ждала возле «такси». Когда выбрались, я даже не успел заметить. Не доходя двух шагов, махнул рукой:

— Отбой тревоги!

Колобок даже подпрыгнул от радости, но остальные явно не поверили. Объяснять, однако, я ничего не стал, слишком на душе кисло. Подошел к «такси» положил руку на теплый борт.

— Мы — гости Объединенного Королевства. Шампанское и омаров не обещаю, но в Тауэр, надеюсь, не отправят. В общем, порядок.

Я обернулся. Сверкающее огнями блюдце уже поднималось вверх, к темному корпусу «Полариса». Я представил, сколькими ракетами удастся его сбить. Ракет, правда, у нас еще нет даже в чертежах.

Ничего, будут!

* * *

— Ты сказал «порядок», Норби. А на самом деле?

— Так и есть, Анна. Только порядок этот — британский. Мы следили за Гитлером и прошляпили Льва.

12

Ночь никак не хотела кончаться. Тьма стояла холодной стеной, недвижная и нерушимая, свет редких звезд тонул во мраке, словно в омуте. Время остановилось, стрелки часов цеплялись друг за друга, отставали, скреблись о циферблат. Огарок свечи на столе догорел и погас. От холода спасала старая потрепанная шинель, помнившая еще битву на Сомме.

В доме тихо, и вокруг тоже тишина. Стук бутылки о стакан гремит, словно колокол.

В маленькой сельской гостинице нашлись номера для всех, но Антек не спешил под черепичную крышу. Не хотелось расставаться с небом, с простором, с самим собой. Когда он просидел во дворе не меньше часа, хозяин, пожилой инвалид с культей вместо правой руки, подошел, присел рядом, поглядел внимательно.

— Pole? Did you come from the war?[60]

Бывший гимназист понял, но отвечать не стал. И не поляк, и, считай, не с войны. Воюют на фронте.

Хозяин нахмурился, встал, исчез в темноте. Потом появилась шинель, за ней — подсвечник со стеариновым огарком, а там и бутыль при стакане. Выпили молча, не чокаясь, а потом Антек остался один. Вино было очень вкусным, сладким, с легким терпким привкусом, но второй стакан он так и не осилил. Сидел, обмакивал губы и смотрел в ночь.

То, что война кончилась, он понял, когда армейский грузовик высадил их маленькую армию возле гостиницы. Офицер-сопровождавший откозырял и укатил на авто дальше. Как выяснилось, номера уже успели оплатить, а хозяин со служанкой начали накрывать на стол. Объединенное Королевство уважило гостей.

За столом все молчали, Жак Бенар уминал незатейливую снедь, Анна и Янки цедили вино, Антеку же кусок не лез в горло. Свою собственную войну он все-таки выиграл. Жив, на свободе — и все остальные живы. Только мало этих «всех» остальных. В маленькой столовой горела керосиновая лампа, бессильная против ночных теней. Тьма медленно подступала, смыкалась, лишала сил. Взгляды тех, кого он встретил и потерял, следили за ним из самой ее глубины. Лиц Антек не различал, но чувствовал: все они здесь, никуда не ушли. Они еще встретятся — на Последнем поле.

Профессор промокнул пухлые губы салфеткой, пожелал всем «Bonne nuit!» и был таков. Главный Янки поглядел на фройляйн Фогель, та молча кивнула. Вскоре Антек остался один, тогда и вышел во двор, в самое средоточие тьмы.

Сколько прошло времени, он и сам не знал. Наверно, много. Антек, бывший гимназист и бывший доброволец, успел вспомнить все — от красноармейцев, подобравших его возле согревшего эшелона, до господина Виммера, почему-то именовавшего профессора не Жаком, а Жеаком. Река словно понеслась назад, к своему истоку, к недвижному мертвому болоту погибшей памяти, и ее легкий плеск будил робкую тишину.

А потом и вспоминать стало нечего, слишком короткой оказалась его жизнь, точнее, сразу несколько жизней: в лесу, в полку Добжаньского, в скитаниях с окруженцами, в тюрьме, на объекте «Плутон-1». И в космосе, и рядом с таинственной девушкой Марой. На многих хватит, а досталось ему одному.

И вот все позади. Только тьма, недопитый стакан и мертвый огарок. Финал!

Антек завернулся в колючую шинель, поглядел на небо, и понял: ночь уже на исходе. Темно, однако, на востоке чуть заметно начало белеть. Он встал, решив пойти в номер и немного поспать, когда дверь за спиной скрипнула.

— Вот ты, значит, где! — негромко, словно боясь спугнуть уходящую ночь, проговорила Анна Фогель.

* * *

От нее пахло знакомыми духами. Антек порадовался тому, что во дворе темно. Фройляйн Фогель всегда бодрая и свежая, даже в лесу под пулями, а он в последний раз брился еще в подземелье, накануне ухода. Да еще шинель, старая, хоть чучело в него наряжай.

Анна присела рядом, легко щелкнула ногтем по бутылочному стеклу.

— Не увлекайся! Пробовала, не помогает.

Бывший гимназист совсем смутился, но девушка, внезапно став очень серьезной, оглянулась, подсела ближе.

— Если бы я тебя не знала, Антек, попросила бы никому не говорить, что ты меня видел. Сейчас я исчезну, и никто не будет знать, куда.

Он молча кивнул, понимая, что фройляйн Фогель нашла его не просто так. И хорошо, что нашла. Хотел спросить утром, но раз уж так получилось.

— Я забрал у майора Орловского пульт и пропуск на объект «Плутон-1». Могу вам отдать, могу закопать где-нибудь.

Ее лицо утонуло во тьме, но Антек понял, что девушка улыбнулась.

— Продать за чемодан фунтов стерлингов не хочешь? Я не ошиблась в тебе, Антек. Поступай, как знаешь, уверена, ты рассудишь правильно. А теперь приготовься запоминать.

Адрес в Лондоне: улица, дом, квартира. Он запомнил со второго раза. Хотел спросить, но Анна пояснила сама:

— Когда решишься на операцию, зайди туда и объясни в чем дело. Со мной свяжутся. А пока держи.

Ее руку с деньгами он успел перехватить.

— Не надо, фройляйн!

— Надо! — отрезала она. — Если бы я в бою попросила патроны, ты бы отказал? Поступишь так: уедешь отсюда один, купишь в первом же попавшемся магазине одежду попроще, а в Лондоне сразу зайдешь в читальный зал любой приличной библиотеки.

Антек почувствовал, как у него отвисает челюсть. Читальный зал?!

— Заплатишь кому-нибудь глазастому и понимающему немецкий, чтобы отыскал в газетах сообщения о поляках, подобранных в море британскими кораблями за последние дни. Имя и фамилию выдумаешь, пойдешь в польское посольство. Какой-то документ тебе обязательно выдадут, сейчас им не до бдительности, победу празднуют. А для верности заплатишь, сколько попросят.

Бывший гимназист поразился шпионской науке.

— Пойду! — Анна встала, погладила его по щеке. — Не умирай, мне будет очень плохо, если об этом узнаю. Живи, Антек!

Небо уже побелело, и ее силуэт растворился в молочном тумане. Бывший гимназист помахал ей вслед.

* * *

На востоке уже полыхала розовая заря, когда он вышел из дома. Шинель оставил в саду, прощаться же ни с кем не стал. Главный Янки обязательно спросит его об Анне, а лгать американцу не хотелось. Не такой уж он плохой парень, Джонас Корд.

Мельком подумалось о том, что девушка ушла от Янки не просто так, но эту мысль бывший гимназист отогнал, словно утреннюю муху. Не его это дело.

Через село, в котором выпало ночевать, проходил проселок. Лондон на востоке, там, где встает солнце. Не перепутать! Он сделал первый шаг и внезапно остановился, увидев себя даже не со стороны, а словно из звенящих высот. Один посреди чужой страны, без языка, без документов, даже без карты, маленькая точка среди вересковой степи. Захотят — ладонью накроют, захотят — раздавят.

Стало не по себе, и все же он пошел дальше. Второй шаг был тяжел, словно ботинки налились свинцом, но затем стало легче. Подул легкий ветер, и Антек вдруг сообразил, что месяц май закончился — как и эта ночь, и эта война. Впереди — дорога, но он не боялся дорог.

А потом взошло солнце.

Глава 12, она же Эпилог

А. То, что было

Очень Дорогая Девушка. — Шеф-пилот и Неле. — Лейкенхит. — Клиника Жоффруа Сент-Илер. — Винтажа 1787 года. — Улица Гренель.

1

— О, привет, привет!

Фрэнк Синатра, лучезарно улыбнувшись, протянул руку и, не дождавшись ответа, прошествовал дальше через людской водоворот. В холле отеля «Савой» — не протолкнуться. Большой заезд, причем чуть ли не половина — соотечественники. Удобное место, как раз между Стрендом и набережной Темзы, почти самый центр. А еще традиция, магнит для знаменитостей, недаром тут, прямо в холле висит портрет Клода Моне. Того, правда, селили в дешевых номерах на последнем этаже, но его мемориальные комнаты — на престижном пятом.

Я — человек скромный, живу на шестом. И туда бы не селился, но в посольстве настоятельно рекомендовали. Резон есть, и близко, и затеряться легче. Все будут смотреть на Синатру, на Джонаса Корда никто и внимания не обратит.

А Фрэнк — молодец, вспомнил-таки! Прошлый раз мы общались в моем кабинете. Правда, беседовал с ним Легран, я только слушал. Та же схема, что и с Анной Фогель.

Исчезла! Ищи теперь Мухоловку! Все, вроде, правильно, только на душе кисло. И горько. И мерзко.

Я присел обратно на жесткий кожаный диван, сделав вид, что меня очень интересует содержание передовицы «Таймс», где подробно, с истинно британской основательностью, анализировался Стокгольмский мирный договор. Польша устояла, но граница теперь пройдет по линии Керзона. И тут англичане! Их министерство иностранных дел уже успело высказаться, правда, в самом общем виде. Война — плохо, мир хорошо, и — боже, храни Британию!

Интересно, через сколько месяцев Сталин попытается взять реванш? Ворошилова, бессменного военного наркома, уже сняли, в Москве грядут большие перемены. Но это уже не моя забота. Отчет я писал два дня подряд, его сейчас читают в высоких кабинетах, мне же велено сидеть тихо и ждать. То, что попросят написать заявление — к цыганке не ходи. Джозеф Кеннеди, здешний посол, что-то знает, цедит слова через губу, карьерист, спина гибкая! Не люблю ирландцев!..

Людской водоворот успокаивал, позволяя не думать ни о чем, кроме бутылки «Cameron Brig», ждущей меня в номере. Имею право! Как мог, отстрелялся, могу и отдохнуть. Здесь залетный дикси никому не интересен, никому не нужен.

— Добрый день, мистер Корд! Это я попросила вас спуститься.

Нет, все-таки нужен. Но почему она говорит по-английски? Диссонанс!

— Ах, Перпиньян, Перпиньян! — вздохнул я, вставая. — Здравствуйте, Люсин!

Памятный синяк на ее лице почти сошел, но след, несмотря на пудру, еще можно заметить. В остальном же, и не узнать. Девушка на миллион: светлый брючный костюм явно не из магазина, рубиновое колье, колечко на пальце стоимостью, как мое годовое жалование, изысканная сумочка как раз под маленький пистолет.

В глазах — еле заметная смешинка. Удивила?

— Здесь говорить не будем, — решил я. — Можно в ресторан, можно.

— В ресторан, — перебила она. — В ваш номер еще рано, труп не подвезли.

Перпиньян! Перпиньян!

Я люблю твои красные крыши.

* * *

Меню она даже не стала смотреть.

— Не люблю здешнюю кухню. Коньяк, кстати, тоже. Давайте изучим винную карту, вдруг попадется что-нибудь приличное?

— А есть за что пить? — удивился я. — Разве что за нашу совершенно случайную встречу.

Кажется, она тянула время, иначе бы не обсуждала вопрос с сомелье битых полчаса. За это время в мой номер наверняка успели перебазировать целый морг. Я терпеливо ждал, прихлебывая кофе. Наконец, на столе появилась бутыль темного стекла, покрытая густым слоем пыли.

— Можем пока не открывать, — улыбнулась она. — Лучше увезите с собой в Штаты — и хвастайтесь перед знатоками. «Chateau d'Yquem» от виноградной лозы винтажа 1787 года. Считайте это подарком, а заодно извинением.

Я не без опаски поглядел на пыльную скляницу.

— Передо мной — не за что, Люсин. Ваши песни до сих пор вспоминаю. К тому же мы с вами даже не успели поссориться. Приберегите свои извинения для бедняги Ковальски.

Если случится чудо и ему поможет Черная Богородица Ченстоховская.

— Ковальски — редкий хам, — поморщилась она. — У него изо рта пахнет. Вот уж кого не жалко!.. Извинения приношу не за себя, мистер Корд. Я здесь по поручению барона Симона Леритье де Шезеля. Самое время урегулировать наши разногласия.

Я отставил чашку в сторону и еле удержался, чтобы не врезать винтажем 1787 года о скатерть.

— Разногласия — это убийство граждан США? За такое, Люсин, принято платить не вином, а кровью. Передайте барону, что он не с теми связался.

Она взглянула удивленно.

— И это говорит сотрудник Государственного департамента? Вы привыкли всюду высаживать свою морскую пехоту, так привыкайте и к потерям! Но сейчас обстоятельства изменились, наша вражда потеряла всякий смысл.

Я достал из кармана свернутую «Таймс» и положил на стол передовицей вверх.

— Это?

Люсин, вздохнув, поглядела на меня, словно на ученика воскресной школы, не выучившего первую страницу Катехизиса.

— Верхушка айсберга, мистер Корд.

Я прикинул, кем она приходится барону. То, что не секретарша и не случайная подружка, ясно. Родственница? Плохо, плохо не иметь приличной разведки! Куда «Ковбои» смотрели?

* * *

— Завтра Гитлер прибудет в Данциг, мистер Корд, и об этом напишут в газетах. А вот о том, что добро на аннексию Рейх получил от англичан, промолчат. Прежней Европы больше нет. Гитлеру незачем воевать с Британией, он просто поделит вместе с ней континент. И мою Францию тоже! Сейчас в Берлине готовят операцию «Мессершмитт». Уверена, вы об этом еще не знаете.

— Поделитесь?

— Может быть, но не здесь и не сейчас. Я очень дорогая девушка, мистер Корд. А пока подумайте о другом. Скоро вы останетесь без работы. Не хотите перейти на службу к новому боссу?

2

Возле кованных чугунных ворот Антек остановился. Зеркала не было, и он попытался представить, кого сейчас увидит скучающий у отрытой калитки лондонский «бобби». Костюм на нем, бывшем пассажире парохода «Познань», вполне приличный, кепка модная, рубашка свежая. Только ботинки прежние, горные. Жалко расставаться!

В кармане пиджака — справка с фотографией. Снимок свежий, его собственный, а вот уже заполненный бланк с подписями и печатями посольский чиновник достал из сейфа. Ждать не пришлось, зато фамилия такая, что не сразу и запомнишь. Взял, кстати, по-божески, вероятно, на радостях по случаю великой победы над вековечным врагом. Во всяком случае, именно так пишут польские газеты.

А вот без языка — плохо. Разговорник в кармане, но разве он для подобного случая? Генеральное консульство Тауреда — не уличный магазин.

— Hello!.. I want to see. Someone who speaks… Polish or German.[61]

«Бобби» с сомнением поглядел на разговорник, но почему-то не удивился. Наверняка не все здешние гости знают английский.

— Wait here, sir![62]

Если пропустит, кого позвать? Проситься к Веронике Оршич — это уже наглость, а больше по имени он никого не знает. Разве что «Колья». Николас!

* * *

Шеф-пилот взглянул без всякой симпатии.

— Если пришел за пулей, Земоловский, то с местом не угадал. Пристрелил бы прямо тут, так неприятностей не оберешься. И в плен на возьму, не нужен ты мне.

Ждать пришлось долго, больше часа. Все это время Антек просидел в большом, украшенном тяжелыми колоннами холле. Прямо перед ним на стене красовался выложенный из цветных камней герб — щит, рассеченный на четыре части на золотом фоне. Бывший гимназист честно пытался угадать, что изображено на каждой из них, но так до конца и не понял. Слева вверху — шапка на красном фоне, справа внизу — какие-то зверушки, а остальные части просто в желто-красных полосах. Мудреная она наука, геральдика!

Портрета серениты он нигде не увидел, что почему-то огорчило.

Николас, он же Колья, на этот раз прибыл при полном параде. Дорогой серый костюм, фетровая шляпа, галстук с заколкой, запонки с камнями. А еще неведомый орден — крест темного металла при красной колодке с маленькой короной. Антек вспомнил об обещанном ему «Virtuti Militari» и на миг пожалел, что не сподобился получить. Глядишь, и задавался бы меньше господин шеф-пилот!

Пуля — пулей, а прощаться с ним неприветливый Николас не спешил. Провел на второй этаж, открыл дверь кабинета.

— Заходи!

Затем кивнул на стул, сам же присел возле письменного стола, причем не за ним, а сбоку. Подождал немного, словно с мыслями собираясь, потом решительно кивнул.

— Значит, так! Если ты от американцев, передай им, что мы на контакты согласны, но только после урегулирования некоторых вопросов. С одним ты уже знаком, Земоловский. Штаты должны выбрать — или мы, или Клеменция.

Антек едва не возгордился. Вот за кого его приняли, за гонца от самого Дядюшки Сэма! Не шутит княжество Тауред, Америке ультиматумы предъявляет!

— Я не по этой части, шеф-пилот. Пришел кое-что обменять.

Если Николас и удивился, то виду не подал.

— Покажи!

Антек улыбнулся.

— Могу нарисовать — вроде комикса у янки. Я знаю, что было на объекте «Плутон-1». Первый раз попал туда при шефе, который Оскар Стефан Сторсон, второй — с майором Орловским из польской разведки. И кто там сейчас, тоже знаю.

Глаза шеф-пилота потемнели.

— Говоришь, обмен? Деньги, значит, не нужны?

— Не нужны! Вы с твоей начальницей ошиблись, я не наемник. Обмен же простой: я рассказываю об объекте, ты — о Марте Ксавье. Где она, что с ней, как найти.

Николас поглядел странно, словно не веря. Затем встал, снял телефонную трубку, быстро набрал номер.

— Nele? Zajdi ko mne! Srochno!..

Почему по-русски, Антек понял не сразу. Только когда в кабинет вошла строгая начальница, сообразил: шеф-пилот о чем-то задумался, вот и соскользнул на родной язык.

Николас — русский? Так кто здесь наемник?

* * *

Шеф-пилот проводил его до калитки. Строгая начальница Неле осталась в кабинете при груде исписанных страниц и пустых кофейных чашках. Сколько времени они проговорили, бывший гимназист точно определить не мог, но на улице уже заметно стемнело.

Впрочем, думал Антек совсем о другом. Он считал, что дела плохие, оказались — хуже некуда. Николас, словно мысли читая, взял его за локоть.

— Земоловский, мы не виноваты. Никто ни ее, ни тебя силой на корабль не волок. Марте Ксавье мы сразу сделали перевязку, в Лондоне отвезли в клинику. Мы же не знали, что она больна. Прогерия! Я о таком даже не слышал.

Прогерия — быстрое старение. Неле-начальница принесла толстый том энциклопедии, затем копию истории болезни. Антек слушал — и не слышал. Нет, не болезнь! Мара о чем-то таком намекала… Да что там намекала, говорила прямо.

«Два года назад я и ходила с трудом. Заучивала страшные слова: ревмокардит, остеохондроз. И тратила последние деньги на санатории, только не очень помогало».

На какой войне расстреливали под музыку? Сколько на самом деле лет Иволге, разведчице капитана Ладу? Проклятые марсианские чудеса!

Прощаясь, Николас протянул руку. Антек, немного подумав, подал свою. Чего им теперь делить?

Он шел по чужому незнакомому городу сквозь сиреневые сумерки и слушал, как играет невидимый оркестр. Мертвые музыканты посреди Последнего поля — и Смерть-дирижер.

— В твою честь, Никодим!

Дунай голубой — чудо-река,

В воды твои смотрят века.

Нет на земле — так ты и знай! —

Краше тебя, Дунай!

С вершин снеговых

Альп и Карпат —

В лоно твое реки спешат.

Влиться стремясь в воды твои,

Звонко журчат ручьи.

3

Чем звание ниже, тем легче общаться. Ко мне приставили молоденького лейтенанта, словно намекая, что большего я не достоин. И ладно! Лейтенант попался скромный, вежливый, даже застенчивый. Интересно, что ему про меня сказали? Во всяком случае держался он так, словно у меня под пиджаком генеральские погоны.

— Скоро приедем, сэр! Извините, пришлось объезжать, здесь закрытая зона, сэр.

Легковое авто с военными номерами подобрало меня возле вокзала. В городок с длинным названием Бери-Сент-Эдмундс я приехал тихо, в купе второго класса. Истинно британская конспирация! Может, и есть резон, никто в Лондоне, кроме лорда Маунтбеттена, не знает, куда и зачем отправился неприметный американец. В Вашингтоне все-таки зашевелились, отчет я писал не зря.

— Подъезжаем, сэр! Теперь я могу сказать. Это Лейкенхит, база Королевских военновоздушных сил, сэр!

Графство Суффолк — не ближний свет. Далеко прячет Лев свои секреты! Но поделиться все-таки придется, у Государственного департамента нашлись нужные резоны. Хотите чем-то напугать — так покажите!

Про отставку пока — ни слова, значит, надо продолжать, пусть и без особой охоты. К счастью, Лондон раздражал куда меньше, чем Париж. Никакого тебе «амур, бонжур», все строго, официально, с легким привкусом льда.

— Выходим, сэр!

* * *

Каждую ночь мне снится, что я ищу Анну. Темные улицы без фонарей, застывшие у тротуара авто без пассажиров, пустые дворы, неясные тени, выглядывающие из-за угла. Я спешу, боюсь опоздать, но ее нигде нет. А потом слышу шаги, вначале негромкие, еле различимые, где-то в самом конце темной улицы, затем они звучат ближе, наконец, начинают грохотать, отдаваясь в висках резкой болью. Я начинаю понимать, что это не мой сон, я попал сюда по ошибке, но выбраться уже не смогу. Просыпаюсь, долго лежу с открытыми глазами, не в силах даже двинуть рукой.

Явь милосердна, и я заставляю себя успокоиться. Мой преемник, кем бы он ни был, не пощадит Мухоловку. Никому не нужен слишком своевольный агент, много знающий и не поддающийся контролю. Для таких дел мы и держим Консула. Год назад я предложил отозвать Фогель из Европы и посадить в какой-нибудь тихий кабинет с картотекой и папками в шкафу. Легран отговорил, точно предсказав — не послушается, уйдет.

Мой друг предал. Анну я ищу во сне. С этим придется жить.

* * *

Дальше мы ехали в грузовике, ничем не примечательном, зато с тентованным кузовом, куда меня и посадили, предварительно в очередной раз извинившись. Инструкция, сэр! Хитрость детская, нежелательный гость почти ничего не увидит. Высадили где-то на самом краю огромного взлетного поля.

— Вот он, сэр! Извините, фотографии делать нельзя.

Бдительный лейтенант мог бы и не предупреждать, об этом мне сказали еще в Лондоне. Настоящий шпион спрятал бы аппарат в пуговице и включал его, дергая левое ухо. Вернусь в Вашингтон, обязательно озадачу начальство.

Я спрыгнул на траву — и увидел «Поларис».

В первый миг я его даже не узнал. В ночной тьме он казался черной безмолвной громадой, грозовой тучей, парящей горой. Теперь же передо мной стоял остов выброшенного на берег сухогруза, старого, побитого бурями и совершенно бесполезного. Очень много железа — и все. Конечно, это не так, летающий монстр не умер, возле него суетился народ, рядом стояли заправщики, к открытым люкам тянулись несколько лестниц. И походил он, конечно, не на сухогруз, а на то, чем и был — на авианосец. Палуба, кормовые надстройки, самолетный силуэт, еле различимый на фоне яркого летнего неба. Но все равно, что-то было не так, и я вспомнил старую истину: совершенная техника всегда красива. Уродливый монстр ущербен, какая бы сила не таилась у него внутри.

Лейтенант время от времени искоса поглядывал в мою сторону, однако я не спешил с вопросами. Начальство мне хорошо подыграло. Пусть англичане думают, что озадаченный шпион пытается разгадать секреты летающего чудища, увидеть какую-то зацепку, запомнить каждую мелочь, чтобы потом, запинаясь и путая слова, докладывать перепуганному руководству. На это весь расчет. Может, и сработало бы, учитывая то, что мы увидели той ночью — если бы не колобок. Для британцев профессор Жак Бенар, пусть и клементиец, всего лишь биолог, сомнительный Калиостро, омолаживающий старух. Над таким можно даже посмеяться. То, что колобок с детства интересуется полетами в космос, они не знают. И пусть заблуждаются как можно дольше.

«Поларис», если не присматриваться, и вправду грозен. За два года англичане сотворили настоящее чудо, сумев его оживить и поднять в воздух. Вот только у него нет сердца — главного двигателя, его просто не успели установить. Те, что имеются, маневровые, они способны оторвать Транспорт-3 от земли, без особой спешки перегнать его из Суффолка в Девоншир, и, собственно, все. «Поларис» рассчитан на то, чтобы сутками висеть на границе стратосферы, парить над Европой, но именно на это он сейчас не способен. Сконструировать двигатель британцы, возможно, и смогут, но не сейчас, а через много-много лет.

— Сейчас начнется, сэр!

В голосе лейтенанта легкой тенью скользит обида. Гость должен восхищаться, спрашивать и переспрашивать, хмурить брови, чесать затылок. На этот счет мой гид наверняка получил самые подробные инструкции. Ну и пусть удивляется! Его бдительное командование наверняка решит, что залетный янки подцепил от удивления столбняк.

Взлетное поле опустело, отъехали заправщики, люки закрылись. Впереди гвоздь программы — старт. Я должен сообщить в Вашингтон, что «Поларис» действительно способен летать. Сообщу, но кое-что добавлю от себя…

Резкий звук сирены, рев проснувшихся двигателей. Монстр ожил. Сейчас.

Двигатель — не главное. Каким бы чудом ни был «Поларис», он всего один, и заменить его нечем. Порядок бьет класс. Геринг обязательно сообразит, как обойти воздушный заслон. Немцы придумают и построят новые самолеты, разработают тактику, обучат пилотов. И монстр станет бессилен, самолеты с крестами на фюзеляжах прорвутся в британское небо.

А мы будем строить свой «Поларис», но совсем-совсем другой. И не один, не два.

Ветер ударил в лицо. Огненные струи вырвались из сопел, обжигая беззащитную землю. Металл дрогнул и начал медленно подниматься над полем.

— Вот оно, сэр! — не выдержал лейтенант. — Потрясающе, правда?

Я кивнул. Да, впечатляет.

4

В больницах всегда особый запах и дух особый. Пусть это даже самая дорогая клиника, престижная, закрытая, куда посторонних не пускают. Все равно с каждым глотком воздуха приходится вдыхать чьи-то страдания, боль, смерть. В коридоре чисто, на подоконниках — тропические цветы, на плечах хрустящий свежестью белый халат, а за окном беззаботный июньский полдень. И все равно зябко, все равно скверно на душе.

Антек терпеливо ждал, ни о чем не думая и не вспоминая. Перед глазами — стена в свежей покраске, яркая ковровая дорожка и закрытая белая дверь. Мара там, за дверью. Обещали пустить, только не сказали, когда. «Attendez, monsieur!» Вот он и ждет. Клиника Жоффруа Сент-Илер, отделение интенсивной терапии, второй этаж.

В Париж он попал без особого труда, беженской справки вполне хватило. Французы глядели с уважением и сочувствием. «Vous venez de Pologne? Oh!»[63] Препятствием стали имя и фамилия, попробуй написать по-французски «Гжегож Бженческикевич»![64] Он и сам-то выговаривал с немалым трудом, каждый раз мысленно поминая посольского чиновника. Но до Парижа monsieur Brzhencheskikevich как-то добрался, показал таксисту бумажку с заранее написанным адресом, и даже сумел найти в регистратуре даму, понимающую немецкий. «Frau Xavier? Ja Ja!» С врачом пришлось объясняться жестами, но тот сообразил почти сразу — и поглядел странно. Однако не прогнал. Ждите, мсье!

Антек жалел об одном — не успел купить цветы. Но, может, так и лучше, цветы — это праздник, а еще — траур, если их четное число. Не стоит напоминать ни о том, ни о другом.

— Entrez, monsieur![65]

Вначале он не понял. Затем встал, зачем-то застегнул халат.

* * *

— Ты напрасно пришел, Антек-малыш. Я ждала — и очень боялась. Лучше бы ты запомнил меня другой.

Худая, обтянутая пергаментной кожей, рука коснулась его запястья. Бывший гимназист с трудом разомкнул губы:

— Я обещал.

Холодные сухие пальцы погладили его по руке.

— Помню. Ты упрямый и сильный. Почему мы не встретились на другой войне, когда я была настоящей?

«Ты и сейчас — настоящая», — хотел сказать Антек, но не смог. Открывая дверь палаты, он боялся увидеть старуху, но у той, что лежала на кровати, не было возраста, как нет его у полуразложившегося трупа, случайно найденного в траншее. Кости, обтянутые серой кожей, пустые глаза. Ведьмин взгляд погас, зрачки выцвели, потеряв цвет. Беспощадна ты, река Дунай!

Он ухватил губами мертвый больничный воздух и заставил себя забыть обо всем, как тогда, на падающем корабле. Мара жива, она здесь! Это и есть главное.

— Слушай! Я устрою так, что тебя вылечат, сделают операцию. Пусть это очень дорого, пусть хирурга придется везти даже из Штатов.

Мара улыбнулась белыми губами.

— Я не больна, Антек-малыш. Я сожгла всю свою жизнь — ту, что еще оставалась, за два года. Стала такой, какой ты меня видел. Это чудо, но страшное чудо, и я знала, на что иду. Клиника «Жёнес мажик». Обходи ее десятой дорогой!

Бывший гимназист кивнул.

— Знаю! Она принадлежит какому-то барону с двойной фамилией. Я его найду!

И о клинике, и о бароне вскользь упомянула Неле-начальница, комментируя записи в больничной карте. И десятую дорогу тоже вспомнила, добавив что-то про графа Калиостро.

— Не вздумай! — Мара, с трудом привстав, попыталась поймать взглядом взгляд. — Это Структура, они охотятся за тем, что оставила у нас Клеменция, а ты был на объекте «Плутон-1». Я работала не на них, а на французское правительство, поэтому мне и позволили спокойно умирать. Тебя не пощадят, Антек-малыш, если узнают. А они узнают, у них есть агент в польском Генеральном штабе. Ты сам должен лечиться, тебе, а не мне нужна операция, не тяни с этим. Помнишь, мы обследовали тебя на объекте?..

Голова коснулась подушки, закрылись веки, еле заметно дрогнули пальцы. Прошла минута, другая. Антек уже решил звать на помощь, но Мара внезапно открыла глаза. На миг они стали такими как прежде, зелеными, яркими.

— Уходи, Антек-малыш. Уходи — и прощай. У нас с тобой ничего так и не случилось, но это хорошо, тебе будет не так больно. И еще.

Помолчала несколько секунд, затем резко вдохнула.

— Я верю в Бога, Антек, но это не скажу даже на исповеди, только тебе. Я молилась каждый день и просила. Не так важно что, главное, меня, кажется, услышали. Поэтому прощай, но, может быть, не навсегда. Ты же не против?

— Не против, — твердо ответил он. — Мы обязательно увидимся, Иволга!

Хотел добавить, что терять надежду нельзя, и с бароном он обязательно разберется, но Мара уже закрыла глаза.

* * *

По улице тек людской поток, слышалась непонятная французская речь, все вокруг казалось чужим и враждебным. Он снова один, маленькая точка в бесконечном просторе. В черном космосе, среди ледяных звезд, легче. Сейчас подует ветер и унесет его прочь, прямо в воды реки, готовой захлестнуть с головой.

Антек поглядел в синее летнее небо, и заставил себя думать о другом. Не надо бояться ветра, он сам — ветер, а у ветра много дорог, его не поймать, не запереть в камере. Он обещал Маре — и он сделает. Барон? Подумаешь, барон, не опасней же он майора Орловского! Надо побольше узнать, все обдумать, все взвесить. Как узнать? Где? Шпионская наука непроста, но и ее постигнуть можно.

Антек подошел к скучавшему возле тротуара такси, открыл дверцу:

— Ambassade de la RёpuЫique Polonaise, s'il vous plait.[66]

5

Когда я открыл номер, Люсин обворожительно улыбнулась и щелкнула меня по лацкану пиджака.

— А вы умеете быть очень любезны, мсье Корд!

Я улыбнулся в ответ. Умею, работа такая.

— Ловко же вы меня сюда заманили!

Сегодня мы говорим по-французски. И одета она совсем иначе — платье-коктейль, и побрякушки с камнями в тон. Наверняка взяты напрокат, но выглядят неплохо, как и сама Лулу. А еще еле заметный запах амбры, особенно если наклониться к самой ее коже.

— Не спешите, не спешите, мсье Корд! Давайте что — нибудь закажем, покрепче, в американском духе.

Мы встретились в баре, но пробыли там недолго. Когда тебе намекают, к тому же очень настойчиво.

В номере трупа не было. Убедившись в этом, я подвел гостью к креслу и кивнул на недопитую бутылку шотландского виски.

— Такое подойдет?

— О, да! Наливайте, наливайте!..

Я представил, как мы выглядим со стороны. Богато и со вкусом одетая девица, обнаженные руки, зовущая улыбка. И нескладный угловатый мужчина за тридцать, готовый на все прямо сейчас и здесь. И — запах амбры.

Я подошел к столу, отодвинул бутылку «Cameron Brig» подальше.

— Пожалуй, у меня есть кое-что поинтереснее. Но для начала давай перейдем на «ты».

Ее тщательно подкрашенные глаза блеснули.

— Давай! А как мне тебя называть? Джонас? Джона?

— Норби, — вздохнул я. — Будто не знаешь?

Я открыл буфет, откуда вынырнула вторая бутылка, темная, но уже без пыли. Я поставил ее поближе к краю, присел на стул.

— Объект соблазнения выбалтывает тайны или во время, или после. Облегчу тебе работу, дорогая Люсин. Оно тебе надо? А вдруг у меня изо рта пахнет, как у бедняги Ковальски? Кстати, пальчики в комнате — откуда? Те самые, которые с маникюром?

Отреагировала Люсин очень быстро, и я поставил возле ее имени жирный плюс. Подобралась, став сразу очень серьезной, словно я направил ей в лицо электрический фонарь.

— Из морга. Один парень купил по моему поручению. Изо рта у тебя, Норби, не пахнет, я уже заметила. Но даже если бы пахло. Переспать с руководителем Сектора исследований и анализа Государственного департамента — неплохое достижение! Кстати, что тебя удерживает? Ты не женат, твоя невеста, то есть, бывшая невеста.

Я поднял ладонь.

— Стоп! То, что Структура имеет людей в Вашингтоне, я уже знаю. И вычислю их, дай срок. Что мешает? Работа, Люсин, работа. Ты, между прочим, пришла ко мне с неким предложением.

Она быстро кивнула.

— Да! Все остается в силе. Барон Симон Леритье де Шезель.

— Ничего тебе не поручил, — прервал я. — Давно работаешь на Структуру? Похоже, нет, энтузиазм в наличии, но вот с опытом декохт. Ладно, слушай и учись.

Чтобы не прослыть невежливым, плеснул в рюмку виски, немного, на самое дно. Отдал рюмку, налил себе.

— Барон — человек не только умный, но и эксцентричный, поэтому бутылка дорогого вина вполне может заменить трубку мира. Но в Париже вы за мной следили плотно, и наверняка узнали, что французские вина я не пью. Зачем же такое дарить?

Я отхлебнул виски, встал, погладил темную бутыль.

— Ответ простой: именно затем, что я ваших винах совершенно не разбираюсь. «Chateau d'Yquem» винтажа 1787 года? Я проверил по каталогу, оно стоит как два хороших автомобиля.

Наблюдать за ней было очень интересно. Кажется, уже поняла, и пытается найти выход. Способная девочка!

— Вино я тоже проверил. Естественно, оно совсем другое, начала века, хоть и неплохой лозы. Стоит ровно один фунт стерлингов. Интересно, сколько ты заплатила сомелье за этот спектакль? Надеюсь, соблазнять его не пришлось?

Она отвернулась, правая рука сжалась в кулак. Неужели пришлось?

— Барон бы не стал меня обманывать, значит, все это затеяла ты. На этом можно ставить точку, но если хочешь, расскажи, зачем ты это затеяла. Кстати, знаешь, когда я понял, что с тобой не так все просто? Когда ты сказала, что не была в Перпиньяне.

Люсин удивленно моргнула, но объяснять ничего я не стал. Пусть догадается сама! Слишком уж равнодушно отозвалась она о маленьком южном городке, о котором только что со всей душой пела. Мелочь, но царапнуло.

Девушка встала, шагнула ближе. Запах амбры на миг оглушил.

— Да, солгала. Я жила в Перпиньяне, но эта страница давно вырвана. А затеяла я небольшую рокировку. В руководстве Структуры многие недовольны де Шезелем. Нападение на замок Бермон переполнило чашу, со своими так поступать нельзя. Адди заигрался. Пора менять фигуры на доске и начинать новую партию.

И фальшивая бутылка стоимостью в один фунт — это ход Е-2 — Е-4. Я провел пальцем по ее горячей щеке.

— Хочешь возглавить Структуру, девочка? Ты рискуешь — и сильно.

Ее глаза плеснули живым злым огнем.

— Не больше, чем Ильза Веспер. Эта портовая шлюха смогла, смогу и я! Надоело ублажать на чужих простынях уродов и извращенцев! Между прочим, наблюдала за «Одинокой Звездой» именно я, тебя с Ковальски вычислила тоже я. Кое-что умею! А барон так и не смог взять под контроль объект в Польше. Стареет, даже таблетки для повышения потенции не помогают.

Теперь Люсин не лгала и не играла. Да, такая и в горло вцепиться может, если заснешь рядом на чужой простыне. Только вот амбиции зашкаливают. И я не фигура на чужой доске.

Ее плечи тоже были горячими, словно я вынул девушку из паровозной топки. Не знаю, чего ожидала Люсин, но я мягко усадил ее обратно в кресло. Налил в рюмку виски, вставил в ладонь.

— Тебе нужна голова Адди? А что получу я — и правительство Соединенных Штатов Америки?

Она отхлебнула из рюмки, явно не почувствовав ни вкуса, ни крепости.

— Договоримся, Норби!

Я придвинул стул ближе, наполнил свою рюмку. «Cameron Brig» — не восторг, однако неплохо, совсем неплохо.

— Начинай!

* * *

Я уложил ее на край кровати, предварительно сняв туфли. Все прочее, включая платьекоктейль, трогать не стал. Укрыл одеялом, подложил под голову подушку.

Спи, девочка! Пусть тебе приснится барон Симон Леритье де Шезель — в петле и с высунутым синим языком. А вот с виски шутить не стоит, пьется, конечно, мягко, и нервы успокаивает.

Кстати!

В бутылке еще немного осталось, и я наполнил свою рюмку. Теперь можно сесть в кресло и спокойно поразмышлять о том, что с этим всем делать дальше. В нашей работе нет отбросов — есть кадры. Люсин, конечно, изрядная сукина дочь, вопрос в том, чьей сукиной дочерью она станет. Иметь своего человека в руководстве Структуры. Какой соблазн для истинного урода и извращенца!..

Ах, Перпиньян, Перпиньян!

Пусть пройдут года,

Он со мной всегда,

Перпиньян! Край чужой

Никогда не сравнится с тобой!

6

Ступени двух цветов: нижняя черная, красная за ней, и так до самого верха, вперемежку. За ними — тяжелая дубовая дверь, наверняка еще помнящая последних французских королей. Только кнопка электрического звонка выпадает из стиля, дверной молоток был бы тут куда уместней.

Антек отступил на шаг. Странное дело! Ему почему-то казалось, что барон Симон Леритье де Шезель обитает где-нибудь вдали от глаз людских, допустим, в подземном бункере под метрами бетона. А дорогу даже искать не пришлось, таксист вспомнил сразу. «Hotel De Claire? Oui, bien sur!»[67] Оказывается, сюда даже экскурсии водят, пусть и не слишком часто. История!

Глухие серые стены, окна-бойницы под самой крышей, ворота литого чугуна с узорными украшениями, и двухцветное крыльцо, шестнадцать ступеней. Предместье Сен-Жермен, улица Гренель. На улице почти пусто, словно здесь и не Париж. А в безоблачном летнем небе — острокрылые ласточки.

Антек взбежал по ступеням, взглянул на кнопку звонка. Если нажмет, пути назад не будет. И ладно!

Эй, эй, уланы,

Балованные дети,

Сладким поцелуем

Смерть в бою вас метит.

Звонка он не услышал, но дверь открыли почти сразу. За ней разверзлась, как показалось ему, черная темень. И только через несколько мгновений бывший гимназист смог разглядеть чье-то бледное, словно прямиком из склепа, лицо.

— Monsieur? Qui veux-tu?[68]

Коверкать язык он не стал, ответил по-немецки. Поймут!

— Я из Польши. Передайте барону Леритье де Шезель, что у меня есть новости про объект «Плутон-1».

Темнота долго молчала, но затем дверь медленно, с глухим скрипом, распахнулась.

* * *

— Здравствуйте, господин Гжегож Бженческикевич!

Человек, сидевший за массивным письменным столом, улыбнулся уголками губ. Фамилию выговорил правильно, даже, как показалось Антеку, с некоторым удовольствием. Каждый слог, будто маленький орешек. Бжен-чес-ки-ке-вич. И не такое разгрызали.

Усики, ровный пробор в гладких, прилизанных волосах, помятые щеки. Барон смотрелся неказисто, несмотря на бриллиант в тяжелом перстне и золотую булавку в галстуке. Как будто чужое надел.

— Присаживайтесь!

И снова улыбка, ненастоящая, приклеенная к лицу. В глазах же — ничего, словно на пустую стену глядит. А кресло, что напротив стола, приметное, очень глубокое. Если сядешь, колени вверх задерутся, вроде как в яму попал. Гость должен знать свое место.

Садиться Антек не стал. Шагнул к столу, достал из внутреннего пиджачного кармана маленькое фото, бросил на полированное дерево.

Любуйтесь, пан зацный и моцный!

Взгляд остался прежний, но пальцы, заросшие густым волосом, дрогнули, когда снимка коснулись. Фотограф в лондонском ателье тоже удивлялся.

— Пульт и карточка, господин Леритье де Шезель, пропуск на объект «Плутон-1». Предупреждаю сразу: при себе такое не ношу. Где хранятся, знаю только я.

Барон долго молчал, беззвучно шевеля губами, наконец, что-то решив, кивнул.

— Там, в углу — нормальный стул. Садитесь!

* * *

К тому, что в рюмке (если верить хозяину — коньяк из города Коньяк), Антек даже не прикоснулся. Барон же выпил залпом, словно спирт глотал. Порозовев лицом, улыбнулся уже по-настоящему, искренно.

— Уважаю деловых людей! Кстати, господин Бженческикевич, что там сейчас на объекте?

Бывший гимназист пожал плечами.

— Трупы.

Барон стер улыбку с лица.

— Ваши соотечественники, не в обиду будь сказано, решили проглотить слишком большой кусок. Ничего, трупы уберем, не привыкать.

Ударил взглядом.

— Сколько хотите?

Антек представил, что перед ним пропасть, которую не одолеть в два прыжка. Страшно, но отступать некуда.

— Вы оплатите лечение в клинике «Жёнес мажик». Говорят, там творятся чудеса. Мне нужно чудо.

Барон нетерпеливо дернул губами.

— О ком идет речь?

— О Марте Ксавье.

Леритье де Шезель кивнул, словно и не ждал иного. Достав из ящика стола записную книжку, черкнул несколько строчек автоматическим пером.

— Ваша цена понятна, господин Бженческикевич. Ответ сейчас дать не могу, требуется навести справки.

Антек читать мысли не умел, но понял сразу: не о том барон думает, и никакие справки ему не нужны.

— В польском посольстве знают, куда я пошел.

Сидевший за столом поморщился.

— Не сомневаюсь. Приходите завтра в это же время. Не смею задерживать.

Уже в дверях Антеку очень захотелось оглянуться. Взгляд барона прожигал кожу.

* * *

Улица Гренель по-прежнему была пуста, только возле соседнего дома обозначилась старушка с тяжелой клюкой, а чуть дальше прислоненный к фонарному столбу велосипед. Антек передернул плечами и пошел по тротуару, желая поскорее покинуть это сонное царство. Через несколько шагов оглянулся, однако двери особняка все так же были закрыты. Никто за ним не следовал.

То, что сюда возвращаться нельзя — ни завтра, ни в любой иной день бывший гимназист уже понял. Он ошибся, сыграл не по правилам. Жаль, эти правила ему не объяснили.

И что теперь?

Ответ ждал его возле ближайшего перекрестка. Полицейское авто и два скучающих ажана. Еще одна машина стояла чуть дальше, в ней трое, но, кажется, в штатском.

Антек успел удивиться. Полиция? Барон принял его за обычного шантажиста или мелкого жулика? Наверняка попросил задержать не у своих дверей, чтобы не отметиться в газетах.

Ажаны, переглянувшись, лениво шагнули вперед. Во втором авто открылась дверь, оттуда выглянул один из штатских. Бывший гимназист невольно отступил на шаг. Вот и все, за глупость приходится платить.

Полицейские были уже рядом, тот, кто вышел из второго авто, успел преодолеть половину пути, когда что-то со стуком упало на асфальт. Негромкий хлопок — и в глаза плеснул густой серый дым. Защипало в ноздрях, резкой болью ударило в виски… Где-то рядом кричали, тишину разорвал пистолетный выстрел. Откуда-то сверху рухнула черная тень, вокруг пояса обвился твердый жесткий ремень, и земля ушла из-под ног. А потом все исчезло за плотно закрытыми веками. Антек понял, что плачет, успел удивиться, а затем покорился судьбе. Черная тень, черный ангел. Пришел за ним — и ладно.

* * *

— Вот фляга и платок, промой глаза, только осторожно. Ничего опасного, обычная слезогонка с дымом.

Голос фройляйн Фогель он узнал сразу и почему-то не удивился. Значит, его ангела зовут именно так. Они сидели на жестком ребристом железе, сквозь закрытые веки светило яркое солнце, но бывший гимназист не чувствовал ничего кроме тяжелой свинцовой усталости. Его спасли. Зачем?

Наконец, Антек смог открыть глаза и увидеть сквозь слезы железные листы крыши, снятую газовую маску — и саму фройляйн в летном костюме, шлеме и тяжелых очках. Следовало поблагодарить, объясниться, но слова куда-то исчезли. Еще один бой, и этот бой он проиграл.

— О чем ты только думал, Антек? — Анна покачала головой. — С кем связался?

Бывший гимназист сжал ладонями ноющие виски. Ошибся, ошибся! Только в чем?

— Ты наверняка упомянул Марту Ксавье? Эх, Антек, Антек! Она работала на Французский Генеральный штаб, а военные сейчас крепко обиделись на Структуру. Барон наверняка решил, что это дешевая провокация и тут же позвонил в префектуру.

Он слушал и не слышал. Значит, все зря. Оставалось одно, последнее.

— Мара. Марта Ксавье. Что с ней?

— Умерла вчера.

В. Хэппи-энд. Исключительно для любителей хэппи-эндов

События даны в обратной последовательности

Аллен. — Веллингтон Хоспитал. — «Есть Два кровные врага». — На опушке. — Острый серп Луны. — Шагнул первым.

6

— Ноги на стол положи, — посоветовал я. — Ты теперь босс, нужно соответствовать.

Аллен смущенно заерзал на стуле. Вообще-то за стол усадил его именно я, чтобы ткнуть носом в бумаги, но пусть терпит. Везде есть свой ритуал. Меня должны были вызвать в Вашингтон, позволить отчитаться, надавать тумаков и лишь после этого торжественно выдать пинок под зад. Вместо этого в Лондон приехал Аллен, уже назначенный и утвержденный. Против него самого я ничего не имею, сам же протащил в заместители. Из нью-йоркской адвокатской семьи, семь языков, Гарвард за плечами. Еще бы пару лет в морской пехоте, и был бы идеал.

Давний обычай: рекрут, взятый не в срок и не по закону, куражится. А начальство терпит, чует, чье мясо съело.

— Читай, читай! — подбодрил я. — Входи в рабочий ритм. А вообще-то, Аллен, свиньи вы все там в Вашингтоне.

Сменщик, захлопнув очередную папку, поглядел на плотно прикрытую дверь. В посольстве чужих ушей нет, но мало ли?

— Стеттиниус на тебя очень зол, Норби. Ты же знаешь, что он помешался на том, чтобы стравить Россию и немцев. Сейчас его штаны задымились, и он решил назначить крайнего.

Папка с легким стуком легла на зеленое сукно.

— Бумаги, Норби, это чепуха. Передай мне агентуру.

— Которую нам категорически запрещено вербовать? — крайне удивился я.

Аллен улыбнулся. Этот идиотский запрет мы поминали в секторе регулярно и с обширными комментариями.

— Именно ее. Потому я и приехал сам. Леграна уже нет, Фогель исчезла, но остальные.

Я невольно задумался. Передать? Но кого? Попугайчиков с Монмартра? Вечно голодного журналиста? Консул с ним работать не станет, Люсин нужна самому, это моя добыча. Но Аллен упрям, начнет копать — докопается.

— Есть объект для вербовки. Созрел, даже трудиться не придется. Просто напои хорошим кофе и предложи работу. Но обязательно назначь начальником, мадемуазель только об этом и мечтает. А для затравки передай привет от меня.

Аллен взглянул недоверчиво. Я улыбнулся.

— Гертруда Веспер.

Полюбовавшись, как он ловит собственную челюсть, я снисходительно кивнул.

— Справишься!

* * *

С вербовкой Аллен справится, не впервой, но вот со всем остальным. Сейчас я расскажу ему об операции «Мессершмитт», данные проверены, у Ковбоев есть агент из Германского сопротивления. В Берлине готовят визит Геринга в Лондон. Толстяк подпишет договор о ненападении, но это лишь бумажка, не первая и не последняя. Главное в дополнительных протоколах, которые вслух поминать не станут. Рейх обязуется не трогать остаток Польши, а Британия — помогать Франции. Во что это выльется, никто не знает, но в Лондоне уже разрабатывается проект создания единого франко-британского государства, причем Лев согласен ограничиться северными департаментами, прилегающими к Каналу. А еще колонии и флот, как торговый, так и военный.

А в Польше поднимают голову сторонники реванша, причем в союзе с Рейхом. Самый страшный сон Сталина: польско-германский поход на Восток.

И все это расхлебывать тебе, Аллен!

* * *

— Сраное дерьмо! — резюмировал он, забыв про всякие Гарварды. — Мы останемся без союзников в Европе!

Я охотно кивнул.

— Оно самое, причем на лопате и прямо нам в морду. Ничего, вернусь в Монтану, прикуплю ружье и займусь стрелковой подготовкой. И полосу препятствий организую — прямо возле бензоколонки. Буду восстанавливать форму и ждать повестки. А ты работай!

Аллен метнул в меня папкой, но я был наготове — поймал еще на подлете и отправил обратно. Он тоже не сплоховал, все-таки бейсболист, пусть и отставной.

— Значит, Консула и всех прочих будешь курировать, сидя на бензоколонке возле Скалистых гор? С нашей профессией в отставку не уходят, Норби! Боссом тебе уже не быть, но помощником назначат. По секрету скажу: уже назначили, утром шифровку получил.

Аллен не шутил, да и мне стало не до веселья. Помощники бывают разные.

— Помнишь твою докладную о Транспорте-3? Главный ее прочитал и даже собрал специальное совещание. Вначале тебя хотели отправить на принудительное лечение, но потом решили не миндальничать. Ты Аргентину выдумал, вот и будешь ею заниматься. Отныне все Капитаны Астероиды и Черные Властелины — твои. А ты работай!

Помощник Президента Соединенных Штатов Америки. Я помотал головой. Не помогло.

— А задача? Чего хочет ФДР?

Аллен невозмутимо пожал плечами.

— Ты и сформулируй.

Я встал, подошел к подоконнику и взглянул сквозь давно не мытые стекла на легкие белые облака, плывущие в голубом просторе. В знойном небе пылает солнце, в бурном море гуляют волны, в женском сердце царит насмешка, в женском сердце ни волн, ни солнца. Знал бы я тогда, чем все кончится!

— Они вернутся, Аллен. Через год, через два, через три. Клеменция высадит десант, и над Европой загорится фиолетовый огонь. Мы не сможем их победить, но по крайней мере должны знать, что делать.

Он что-то ответил, но я не слушал, смотрел в небо. Пока мы бессильны, но это пока. У Дяди Сэма — много!

Эх, Аргентина, красное вино!

5

Они прощаются посреди Последнего поля. Ветер уносит негромкие слова, пыль оседает на губы. Двое, неотличимые ни лицом, ни голосом, но все-таки разные. Смерть стоит рядом, но не торопит, ждет терпеливо. И у Нее случаются слабости, и Она иногда чувствует вину.

— Это несправедливо! — говорит один, глядя в чужое лицо, словно в зеркало. — Я пойду с тобой, ты — это я, я — это ты!

Второй стряхивает ладонью пыль с лица-зеркала.

— Справедливо! Ты ушел, появился я. Теперь ты вернулся, значит, мое время кончилось. Каждому из нас отвечать за свое.

Первый хочет возразить, но второй не слушает, он уже рядом со Смертью. Та кивает, кладет ему на плечо желтую кость ладони.

— Пойдем, мой Никодим! Оркестр уже играет, но если хочешь, выбери музыку сам. Не ошибись, это твой последний вальс.

Ответ звучит негромко, почти неслышный в шуме ветра.

— «Дунайские волны».

Первый смотрит им вслед, но пыль взмывает смерчем, заслоняя серый простор. Ни земли, ни неба, все тонет в безвидной темени, исчезает, стирается. И только издалека легким, почти неслышным эхом…

Дунай голубой,

Ты течешь сквозь века,

Плывут над тобой

В вышине облака.

* * *

Антин Немоловский-Косач открыл глаза, но музыка исчезла не сразу. «А ночью встает над тобою луна, и песню поет голубая волна». Он сцепил зубы, пытаясь прогнать морок. Смерть, Последнее поле. Ерунда, он жив! Это главное, все прочее приложится.

Белый потолок, белые простыни, цветы на подоконнике, нехитрый больничный уют. Врач говорит, что дела идут на поправку, операция прошла успешно, скоро к нему вернется память.

Врач — англичанин, по-немецки говорит с сильным акцентом. Веллингтон Хоспитал, Лондон. Сиделки говорят по-английски, ему показывали британские газеты, по радио тоже английская речь.

Но почему?! Последнее, что он помнит — горящий вагон и пламя, бьющее в глаза. Эвакуация из Белостока, в кармане фальшивые документы на имя гимназиста Земоловского. Великобритания? Может, это игры Дефензивы, тамошние штукари могут придумать и не такое? Он поверит, расслабится, начнет задавать вопросы, а потом рассказывать сам.

Антин ни о чем не спрашивал, на вопросы отвечал коротко, смотрел, слушал, сопоставлял. Газеты июньские, в них пишут, что война кончилась, Советы аннексировали Галичину. Пальцы невольно сжимались в кулак. Почему он здесь, почему не дома? Друзья наверняка не смирились, они воюют, убивают проклятых коммунистов, защищают от них народ. Ничего! Если это действительно Лондон, а не варшавская тюрьма, он встанет, наберется сил — и вернется. В британской столице работает Евген Ляхович, представитель ОУН в Объединенном Королевстве, первым делом надо с ним встретиться.

Ни о чем ином не думалось, даже о Ядзе. Она сейчас с отцом, в Варшаве, рядом с ней крутятся блестящие паны-офицеры с набриолиненными усами и звонкими шпорами. О скромном гимназисте панна Сокольницкая наверняка уже забыла. «Прощай! И. Спасибо за цветы, они очень красивые!.».

On byl titulyarnyj sovetnik,

Ona — generalskaya doch.

Подпольщик Немоловский-Косач ни о чем не жалел, даже о Ядзе, даже о сгоревшей памяти. Главное осталось с ним: детство, мать с отцом, родная речь, и его борьба. Месяц май 1939-го исчез без следа — пусть! Прошлое в прошлом, главное — впереди.

* * *

— Говорят, вы оплатили мою операцию, госпожа Фогель? — спросил он у той, что пришла его навестить. — Спасибо! До самой смерти буду помнить, но. Почему? Мы даже не знакомы.

Сероглазая девушка не спешила с ответом. Смотрела странно, словно перед ней на больничной койке лежал мертвец. Антину стало не по себе. Сгоревший навсегда май отозвался внезапной болью. Кажется, он что-то потерял, что-то очень и очень важное.

— Рада, что вы живы, господин Немоловский, — наконец, ответила она. — Врач сказал, что вы стали самим собой, таким, как были прежде, до контузии. И это очень хорошо. Я оплатила операцию в память о моем друге, смелом, честном и наивном парне.

— А как его звали? — спросил он, потому что промолчать было невозможно. Чья-то жизнь оборвалась, а ему повезло. Справедливо? Кто скажет? Но справедливости нет — даже на Последнем поле.

— Как и вас. Антон. Антек.

4

Я выбрал скамейку как раз напротив Шекспира. Тот был занят — смотрел в Вечность, опираясь на какое-то подобие гостиничной тумбочки. Памятник был серым, дом за ним — красным с бурым оттенком. Лестер-сквер, «Земля Театра», если верить знаку, установленному чуть дальше, за рядом скамеек. Интересно, почему мы встречаемся именно здесь?

В Лондоне скрываться от слежки бесполезно, хотя я честно протолкался битый час в подземке, дважды меняя маршрут. Это в Париже за тобой будет ковылять сыщик из частного агентства. Британские джентльмены не позволят себе такой пошлости, здесь за тобой станет следить сам Вильям Шекспир, пусть он и каменный. Имперская школа, нам у них еще учиться и учиться. Одно хорошо, именно сейчас англичане не станут размениваться на подобные мелочи. Зачем обижать гостя? Я должен вернуться в Вашингтон в хорошем настроении.

Настроение и в самом деле не из худших. С документами для Жака Бенара все решилось, его проводят, сопроводят и встретят. Кажется, мое начальство оценило будущего эксперта по марсианам. А с Люсин мы договорились, если не станет глупить, в самом сердце Структуры заведется маленький и очень полезный червячок с острыми зубками, гусеница, которой предстоит закуклиться в свой срок, чтобы потом выпорхнуть яркой бабочкой. Когда Адди, наконец, сообразит, будет уже поздно.

Осталось еще одно дело, ради которого я и пришел на Землю Театра пред светлы очи Вильяма Шекспира. Хорошо, что сейчас ясный день, вокруг люди, а от снайпера меня надежно защищает памятник.

— Приветствую, босс!

Я поглядел налево, где еще минуту назад не было никого. Консула не узнать, и одет по-лондонски, и канадский акцент куда-то исчез. Однако на руках, как и прежде, перчатки.

— Добрый день, Консул! Планы на ближайшее будущее у нас такие.

Он слушал, не перебивая, наконец, кивнул.

— Заметано, босс. Я и сам ни с кем кроме вас не стану встречаться. Не то, чтобы я вам особенно верю, все мы люди, все человеки. Но мой Джонни у вас, а я не хочу терять сына. Вы же его не пожалеете, верно?

Джону Рузвельту Перри недавно исполнилось пятнадцать. Славный паренек, мы с ним пару раз вместе сходили на рыбалку. Я поглядел на невозмутимого Шекспира. Кажется, у него что-то такое было с Ричардом, третьим по номеру. У того был свой Консул по фамилии Тиррел.

Есть два кровные врага,

Враги покоя и помеха сну.

Я на руки сдаю тебе их, Тиррел, —

Ублюдков тех, что в Тауэре сидят.[69]

Консул судит по себе, но спорить с ним не имеет смысла. Все равно не поверит.

— За мною должок, — вздохнул я. — Виновники смерти твоего брата.

Он внезапно усмехнулся, зловеще, вполне по-шекспировски. Хоть сейчас на сцену.

— Я не бездельничал, босс, раскопал всю эту историю. Уолти в Германии убили возле какого-то озера, он ехал в немецкой военной колонне и попал в засаду. Армия Анри Гизана, швейцарцы. А потом их всех с воздуха накрыли да так что земля горела. Вроде как в бою погиб, только что он там забыл? Стал я искать тех, кто выжил, но мало их осталось, босс. Есть одна женщина, Анна Фогель, она с братом вроде как знакомство водила.

Я невольно вздрогнул. Консул — хуже бульдога, вцепится — не оторвешь.

— Твой брат ее спас. Помог с лечением, вывез в Штаты, устроил у Элвина Йорка, тот ее на ноги ставил. Помнишь героического сержанта?

Консул нахмур ился, замолчал надолго. Наконец, тряхнул головой.

— Спасибо что сказали, босс. Чуть не взял грех на душу. Уолти, Уолти, добрая душа! Я ведь нашел и тех, что приказы отдавали. Думали в кабинетах отсидеться! Я не про Анри Гизана, он за свою страну воюет, с него спрос иной.

Вначале я не поверил. Какие приказы? Налет был чистой импровизацией, кто-то сообщил Гизану, что в колонне будет сам Герман Геринг. Мисс Виктория Фостер успела включить в отряд своих людей в самый последний момент.

Внезапно я почувствовал, как холодеют пальцы. Мисс Виктория убита, убиты ее помощники. А я-то грешил на Структуру, на Адди, будь он неладен! И тут я понял, почему Консул назначил встречу именно здесь. Гангстер меряет всех по себе. В центре Лондона средь бела дня я не решусь выстрелить ему в бок. Шекспир, Шекспир!

Как музыка — слова твои! Стань ближе.

Вот пропуск; подойди и дай мне ухо.

— Мертвые мертвы, — констатировал я, глядя в каменное лицо Шекспира. — Но кое-кто еще жив. Те, кого ты убил — марионетки, их просто за веревочку дернули. Искать надо выше, куда веревочка и тянется. Жена твоего брата — из рыцарского ордена Бегущих с волками. Орден враждует с иными, которые входят в Общество Немецкого Средневековья. Они-то, вероятно, все и затеяли. В колонне везли образцы секретной техники с Клеменции. Такой вот расклад, Консул. Все запомнил?

— Бегущие с волками, — негромко повторил он. — Общество Немецкого Средневековья. Клеменция. Не забуду, босс. И — спасибо за доверие, я пройдусь по этой тропе.

Показалось мне или нет, но каменный драматург, слушавший нас, не пропуская ни единого слова, одобрительно кивнул.

Ну, вот и все.

Скажи, что все готово, -

Я полюблю и отличу тебя.

3

Впереди был горный склон, поросший редким лесом, до него рукой подать, но пули били все ближе, выбивая из податливой тверди серые облачка пыли. Стреляли ниоткуда, то ли с затянутого редкими тучами неба, то ли просто из пустого пространства.

— Беги, Мара, беги!

Он вовремя схватил девушку за руку, та зацепилась за выползший на тропу корень и чуть не упала. Пули прошли совсем рядом, одна разорвала ткань на ее плече.

— Беги!

На самой опушке — коренастый древний дуб, узорные листья, густая зеленая крона. Они успели заскочить за ствол, опоздавшие пули с жужжанием врезались в древесную плоть.

— Ты как?

Мара помотала головой, пытаясь ответить, но лишь ухватила губами воздух. Стрельба стихла, однако выглянуть из-за ствола Антек решился не сразу. Когда же отважился, то не заметил ничего, только неровное поле, поросшее редкой травой, почти такое же, как возле шоссе, где они сдерживали русские танки.

— Я думал, война кончилась, — наконец, выговорил он, когда смог, наконец, дышать свободно.

— Война никогда не кончится, — ответила Мара. — По крайней мере, для нас. Зачем ты пошел со мной, Антек-малыш? Зачем.

Он решился и погладил ее по щеке. Девушка на миг закрыла глаза.

— Ты даже не понял, чем пожертвовал.

— Я понял, кого не хочу потерять.

Мара присела на траву. Странный пятнистый комбинезон порван, но пуля не задела. На Антеке был похожий, только с нашивкой на плече. По белому фону — разлапистый черный крест. Когда Антек оказался рядом, она коснулась пальцами ткани.

— Штрафник. Уверена, охотились за тобой. У тебя счастливое свойство — влипать в неприятности. Интересно, куда нас с тобой определили? На Ад не похоже, а если Рай, то почему стреляют?

Он хотел ответить, но внезапно услышал песню. Вначале не поверил, потом прислушался. И музыка знакома, и слова, и, кажется, голоса.

Уланы, уланы,

Балованные дети,

Не одна паненка

Попадет к вам в сети.

Антек встал, оглянулся, потрогал руками черную кору расстрелянного дуба.

— Я понял, где мы. Это Свентокшиские горы.

— В Польше? — удивилась она. — Но война там кончилась, это последнее, что я прочитала в газете!

Бывший гимназист и бывший доброволец попытался улыбнуться, но губы, покрытые пылью Последнего поля, слушались плохо.

— Ты же сама сказала. Для нас — нет.

А песня гремела уже совсем рядом.

Не одна паненка,

Не одна вдовица

В молодца-улана

Готова влюбиться.

2

Острый серп Луны за окном, недопитая рюмка в руке. В номере темно, свет я выключил перед тем, как достать из бара бутылку. Сзади, за моей спиной — призраки, их много, и не всех помню по именам. Наверняка там Антонио Сандино, и Легран там, и мисс Виктория Фостер, и сержант Ковальски. Прогнать их невозможно, лучше просто не оборачиваться и смотреть в небо, время от времени прихлебывая виски. Издержки профессии — пить можно только одному в запертом изнутри номере при отключенном телефоне.

По Луне я соскучился, даже там, за стратосферой, не довелось ее повидать. И вот пришла, и тень стали резче, и сердце бьется сильнее.

Я посмотрел на одну из теней, что проступила слева, такая же острая и холодная, как полумесяц в недоступном небе.

— Думаешь, Фогель, я все не просчитал? Не взвесил? Да я каждую ночь об этом думал, когда ты засыпала, а я лежал рядом и пялился в потолок. Все я продумал, и раз, и два, и три. Но выходило каждый раз одно и то же.

Тень молчит, безмолвствует в небе Луна. Пусть! Все ответы уже даны.

— Если бы ты вернулась в Штаты, тебя бы сразу взяли в оборот, причем даже не мы, а Гувер-извращенец. На кого-то требуется свалить измену и гибель нашей агентуры. Мы с Леграном свои, нас обвинять опасно. Всех потянем за собой, вплоть до Государственного секретаря. Стеттиниус — зверь битый, не рискнет. А вот ты — идеальная фигура.

Тень Анны еле заметно дрогнула. Она понимает все и без меня. Эмигрантка, сотрудница трех разведок, обманувшая доверие приютившей ее страны. Шум поднимать никто не станет, разберутся тихо, и никто даже не вспомнит о Мухоловке.

— Мог я поступить по-другому? Мог, Анна, мог! Если бы я сказал, что ты — моя жена, и ткнул бы им в нос свидетельство о браке, они бы отступились. Но тогда бы нам пришлось ехать на бензоколонку в Монтане — или исчезнуть где-нибудь посреди Европы, с концами и на многомного лет.

Думал я об этом, думал! Но стать нелегалом, значит потерять все. Деньги нажить можно, но вот Конспект уже писать не придется. Падать с вершины, а потом ползать внизу, не смея поднять головы. Хуже смерти, гораздо хуже.

Тень совсем близко, и я начинал чувствовать манящий запах ее кожи, губ, пальцев. Леграна искусили враги, я искусился сам.

— Не в том я виноват, Фогель, что отступил, не шагнул вместе с тобой в бездну. Виноват в том, что даже не предложил тебе это, тогда бы все было честно. А я не смог, испугался и твоего «да» и твоего «нет».

Я долго не отводил взгляд от белого серпа за окном, когда же обернулся, тень уже исчезла. Никого, только призраки за спиной. С каждым годом их будет становиться больше и больше, и никто их не сможет прогнать.

«Нет, Норби. До моих песен ты еще не достучался». Не достучался, но она добавила «еще». Значит, мог? Почему она так сказала? Почему?

Спать боюсь. Вторую ночь снится мертвый волк.

1

Он увидел Серебристую дорогу, что простерлась над всеми мирами, и невольно ускорил шаг. Залитый холодным лунным светом путь притягивал и манил. Все, что он еще помнил, исчезало без следа, растворяясь в трепещущем желтом огне. Хотелось одного — скорее добраться, почувствовать под подошвами неверное серебро и идти, идти, идти.

«Квадриллион, — промелькнуло в исчезающей памяти, — каждому придется пройти свой квадриллион».

Не пустили, хотя до лунного серебра остался всего один шаг.

— Не сейчас! — голос-гром рассек темное небо. — Обернись!

На какой-то миг он вспомнил сам себя. Антон Земоловский. Антек. Антек-малыш. Обернулся — и увидел белую тень, совсем близко, возле острого края пропасти, над которой стелилась дорога.

— Антек-малыш.

Теперь уже не вспомнил, теперь услышал. Шагнул ближе и сквозь неясную пелену сумел разглядеть лицо — молодое и одновременно старое, в глубоких морщинах. Еле заметно шевельнулись с трудом различимые губы.

— Последняя милость, Антек-малыш. Мне разрешили тебя подождать. Попрощаться.

Тот, кто был прежде Антеком, понял. Поглядел на близкий Лунный путь.

— Разве тебе не туда?

— Нет, — тень едва заметно колыхнулась. — Дорога — пусть к Спасению, долгий, но его можно пройти. Ты сумеешь, Антек-малыш. Мне — вниз, там — вечная война…. Каждому — свой приговор. Прощай.

Голос звучал все тише, тень бледнела, становясь подобной редкому туману. У него же, напротив, прибыло сил. Мара, Марта Ксавье. Он не спас ее там, не спасет и здесь. Ничего не изменить.

Ничего?

— Вместе! — крикнул он, протягивая руку сквозь туман. — Война — так война!

Ее пальцы были холодны, словно лед, но он сжал их из последних сил, боясь отпустить. Обернулся.

— Эй, слышите? Мы — вместе!

— Спасение, — пророкотал голос-гром. — Иного шанса не будет!

— Не вздумай, Антек-малыш, — прошептали ее губы. — Оставь меня, оставь!

Он не слушал. Ее рука — в его руке.

— Где тут ваша пропасть?

И шагнул первым.

С. То, что было в книге «Нестор»

Эпилог после эпилога

Перед рассветом. — Пока не арест.

1

За ней пришли перед рассветом, когда так сладко спится, а небо на востоке уже начинает белеть, и вот-вот запоют первые птицы. Стены монастыря толсты и крепки, шагов она не услыхала, но все равно проснулась за несколько мгновений до того, как заколотили в дверь. Успела полежать с открытыми глазами и даже вспомнить, куда повесила платье.

— Otkryvaj!

Испуганно пискнула Хильда-соседка. За ней уже приходили — в 1933-м, когда штурмовики Рёма по спискам брали активистов компартии. Отец успел скрыться, арестовали маму и семилетнюю дочь. Хильду вскоре освободили и отправили к дальним родственникам, но та давняя ночь снилась ей постоянно, заставляя кричать сквозь простыню.

— Otkryvaj, govoryu!

Соланж де Керси встала, накинула легкое платье, провела расческой по коротко стриженым волосам. Защелка на двери несерьезная, сейчас ударят посильнее, и придется вызывать мастера. А тот сейчас занят, у него праздник по случаю получения жалования — «zapoj».

— Иду!

Крикнула по-русски, понадеявшись, что не перепутала буквы. Открыла щеколду, отступила на шаг. Дверь открыли рывком, и тут же в лицо ударил белый луч фонаря.

— Grazhdanka Kersi? Sobirajtes. S veshami!

Соль хотела пояснить, что здесь она не Керси, а Ган, причем не по собственной воле, но решила не спорить. Nachalstvu vidnee. Плеснула из графина на полотенце, протерла лицо и руки. Брать почти что нечего, но и это малое некуда положить. Сумкой она так и не обзавелась.

— Возьми мой чемодан, — негромко проговорила Хильда.

Соседка тоже встала, завернулась в простыню и, прислонившись к холодной стене, наблюдала за происходящим. Не услышав ответа, сама достала из-под кровати маленький фибровый чемоданчик, вытряхнула вещи на одеяло.

— Бери, Зофи. Передачи не скоро разрешат.

Соль, поблагодарив взглядом, собрала свой нехитрый скарб, сунула в нагрудный карман серебряную икону Святой Девы Монсальватской. Заминка вышла с орденом. Он невелик, в красной коробочке, обтянутой изнутри шелком, но не класть же Krasnoe Znamya в чемодан. Так ничего и не решив, взяла коробочку в руку.

— Skorej! Skorej!..

Возле двери поставила чемодан на пол, оглянулась.

— Ротфронт, Хильда!

— Ротфронт, камрад Ган!

Думала, наденут наручники, но сопровождающие лишь взяли чемодан. Орден так и остался в руке.

— Poshla!

И повели коридорами.

То, что она в Москве, Соль поняла, услыхав за плотно задернутым шторкой окном автомобиля памятный, ни с чем не перепутать, трамвайный звонок. Сопровождающий, плотный мужчина в хорошо пошитом штатском костюме, и бровью не повел, Соль же суетно пожалела, что так и не обзавелась зеркальцем. Даже если в тюрьму, нельзя же чучелом выглядеть! Достала расческу, неуверенно покрутила в руке.

— Успеете, — буркнул тот, что в штатском. — Будет время.

За лобовым стеклом мелькали улицы с редкими в этот ранний час авто, звенели трамваи, а потом машина куда-то повернула и покатилась вниз. Небо исчезло, сменившись бетоном и камнем. Желтые электрические лампочки осветили путь. Спуск кончился, сменившись ровным бетонным полом, потолок резко ушел вверх. Водитель нажал на тормоза.

— Выходи!

Их встречали двое в форме с малиновыми петлицами. Тот, что постарше, с орденом, таким же, как у нее. Сопровождающий поставил на пол чемодан, попытался что-то сказать, но орденоносец, нетерпеливо махнув рукой, повернулся к Соль. Заговорил по-немецки, чисто, почти без акцента.

— Гражданка Керси? Сейчас вы приведете себя в порядок и.

Всмотрелся и внезапно дернул губы в улыбке.

— И наденете правительственную награду. Только, пожалуйста, побыстрее.

«Пожалуйста» расставило все по местам. Значит, пока еще не арест.

Один спереди, другой позади, она — точно посередине. То ли под конвоем, то ли снова в строю. Вперед, маленький солдат!

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора.

Прощай, милая моя,

Мы чеканим шаг

И кричим: «Ура!»

Авторское послесловие

Начиная очередную книгу, автор не всегда предугадывает финал. Мир «Аргентины» резко и неожиданно уклонился от привычной нам реальности, но с этим ничего нельзя поделать, как и с героями, которые всеми силами уклонялись от уготованного им по авторской воле хэппи энда. В конце концов герои победили, пусть для них это горькая победа. Приходится признать, что уже не автор, а созданный им мир творит свою Историю. Пусть так будет и дальше.

Андрей Валентинов

Благодарности

Автор благодарит

Тех, кто был рядом и не рядом, помогая и подерживая

Ирину Владимировну Цурканенко.

Моих друзей Дмитрия Громова и Олега Ладыженского.

Коллегу из Штата Пеликанов.

Всех, кто помог автору своими отзывами о книгах цикла.

Всех, живых и пребывающих в вечной Ноосфере, чьи образы, творчество и поступки позволили роману появиться на свет.

Олега Ладыженского, написавшего слова песни «Аргентина».

Создателей фильмов «Летна» (Польша, 1959 г.) и «Хубаль» (Польша, 1973 г.).

Петра Исаевича Вейнберга за стихотворение «Он был титулярный советник».

Ксению Пасишниченко за переводы песен.

Композитора Иосифа Ивановича, автора вальса «Дунайские волны», и поэта Самуила Болотина, автора русского текста.

Авторов и исполнителей песни «Sur la route de Perpignan».

Мастеров кино, одухотворивших образы героев романа: Ингрид Саттес (Анна Фогель), Питера Уэллера (Норби, он же Джонас Корд), Татум О'Нил (Гертруда Веспер) и Хайнца Ольсена (Лейхтвейс).

Тень великого Вильяма Шекспира.

Поэтов, писателей, драматургов и кинорежиссеров, чьи произведения довелось прямо или непрямо цитировать в тексте.

И еще очень-очень многих, незримо стоявших возле моего ноутбука.

Конец восьмой книги.

Май — июль 2020 г., Харьков

Примечания

1

В нашей реальности песня польских партизан (в основном, Армии Крайовой) на мелодию марша Василия Агапкина «Прощание славянки». Первоначальный вариант написан Романом Шлензаком около 1937 года, затем неизвестные авторы внесли в него изменения. Использованы переводы Болеслава Краковского и Ксении Пасишниченко.

2

Смерть обращается к людям: «Никодим» — «Увидевший победу», в данном случае победу Смерти (Габриэль Гарсиа Маркес. «Осень патриарха»).

3

Носильщик! (франц.).

4

Такси! Понимаете? Такси! (франц.).

5

ФДР — Франклин Делано Рузвельт.

6

Здесь и далее. В некоторых случаях обращения «мсье», «мистер», «пан», «герр», «фройляйн» и другие оставлены без перевода.

7

Время действия книги — весна 1939 года. «Аргентина» — произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с нам привычной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер.

8

Все упоминаемые в тексте автомобили, мотоциклы, самолеты, бытовые приборы и образцы оружия не более чем авторский вымысел.

9

Корделл (Корди) Халл — Государственный секретарь США в 1933–1944 годах.

10

«Апрель в Париже», песня Фрэнка Синатры.

11

Реальный факт.

12

Бимбер — один из видов польского самогона. Ксенжицувка — то же, но встречается реже, прежде всего в Подляском воеводстве.

13

13. На Монмартре, если кто не знает.

14

Сказано об Анастасио Сомосе Гарсия.

15

Перевод Sarmata и частично автора.

16

Книга Екклесиаст. Перевод И. Дьяконова

17

Ковальски — Tennessee Williams. «A Streetcar Named Desire».

18

Монмартр! О, Монмартр! Отсюда мы увидим весь Париж! (итал.)

19

Молитва «Отче наш» (лат.).

20

Для тех, кто родился после 1991-го. Нечто подобное случилось и в нашей истории. В роли талантливого парня выступил некто Уэллс, но не Герберт, а Орсон.

21

Перевод Дэна Дорфмана.

22

«Доктор Пеппер» (Dr Pepper) — газированный безалкогольный напиток, выпускается в США с 1885 года.

23

Здесь и далее — перевод К. Пасишниченко

24

Навеяно кинофильмом «Dishonored» (1931 г.), где именно так расстреляли героиню Марлен Дитрих. Автор чувствовал себя виноватым за столь мрачную характеристику замечательного вальса, пока не узнал, что в Корее и Японии на его мелодию написана печальная песня о влюбленных, покончивших жизнь самоубийством.

25

Нечто за нечто (лат.). Смысл: услуга за услугу.

26

Можно перевести как «медиакоммуникации».

27

Умри, собака! (исп.).

28

Для тех, кто родился после 1991-го. Речь идет о произведении Жюля Верна.

29

Здесь и далее: Мф. 7:2.

30

Польская народная песня. Перевод Вольфренда.

31

Начинаем! (нем.).

32

Вольный перевод К. Пасишниченко и автора.

33

33. По легенде слова академика Лысенко.

34

Король наш Карл, великий император,

Провоевал семь лет в стране испанской.

Весь этот горный край до моря занял,

Взял приступом все города и замки,

Поверг их стены и разрушил башни,

Не сдали только Сарагосу мавры.

(Здесь и далее перевод Ю. Корнеева.)

35

Сидит в саду плодовом наш король.

При нем Роланд и Оливье-барон,

Спесивец Ансеис, и дук Самсон,

И Жоффруа, Анжу его феод,

В сраженьях знамя Карла он несет.

36

Гийом Аполлинер. Бестиарий. Перевод М.П. Кудинова.

37

Тащи его! (нем.).

38

Джеймс Батлер Хикок (Дикий Билл) — известный ганфайтер Дикого Запада. Убил несколько десятков человек, застрелен во время игры в покер.

39

Эпоха политкорректности еще не наступила.

40

Аристократов на фонарь! (франц.).

41

«Мазурка Домбровского» (с 1927 года — гимн Польской республики), слова Юзефа Выбицкого. Перевод Владимира Кулакова.

42

Король наш Карл, великий император, Провоевал семь лет в стране испанской. Весь этот горный край до моря занял, Взял приступом все города и замки.

43

44. «У короля много» (King has a lot) — британская пословица.

44

Хвала Господу, мир живущим, спасение души усопшим (лат.).

45

Для тех, кто родился после 1991-го. Кинофильм «Белое солнце пустыни».

46

Для тех, кто родился после 1991-го. Джон Диллинджер — известный гангстер, грабитель банков. Застрелен в ходе «беспощадной охоты», объявленной ФБР.

47

Откуда? (лат.).

48

Известное варшавское кладбище.

49

Здравствуйте, дамы и господа! (лат.).

50

Приятного аппетита! (лат.).

51

Благодарю! И вам того же. (лат.)

52

Кого бог желает наказать, того лишает разума. (лат.).

53

55. В космос! Матерь божья! (польск.).

54

Но наконец возник студеной правды мрак.

И мирно умер я, объят зарей холодной.

И больше ничего? Да как же это так?

Поднялся занавес, а я все ждал бесплодно.

(Шарль Бодлер. «Мечта любознательного»)

55

Алексей Николаевич Толстой. «Аэлита».

56

58. О какой собаке речь, читатели могут догадаться сами.

57

59. Я гражданин Соединенных Штатов Америки. В чем дело? (англ.)

58

Там, там! Вот. Боже мой! (франц.)

59

При Аппотомаксе капитулировала последняя армия Конфедерации.

60

Поляк? Пришел с войны? (англ.).

61

Привет! Я хочу видеть. Кого-нибудь, кто говорит. Польский или немецкий. (англ.)

62

Ждите здесь, сэр! (англ.).

63

Вы из Польши? О! (франц.).

64

Фильм «Приключения канонира Доласа» (Польша, 1970 г.).

65

Заходите, мсье! (франц.).

66

Посольство Польской республики, пожалуйста (франц.)

67

Отель Сен-Клер? Да, конечно! (франц.)

68

Мсье? Вы к кому? (франц.)

69

Здесь и далее. В. Шекспир «Ричард III». Перевод А.В. Дружинина.

Content

Андрей Валентинов
АРГЕНТИНА-8. НОРБИ

Расшумелись плакучие ивы

Глава 1 На войне как на войне

1

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 2 «Одинокая Звезда»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 3. Подземный удар

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 4. Дунайские волны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 5. Мара

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 6. Небо и море

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 7. Своя война

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 8. Марширует лесная пехота…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 9. Объект

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 10. Военная Тайна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 11. «Поларис»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава 12, она же Эпилог

А. То, что было

1

2

3

4

5

6

В. Хэппи-энд. Исключительно для любителей хэппи-эндов События даны в обратной последовательности

6

5

4

3

2

1

С. То, что было в книге «Нестор» Эпилог после эпилога

1

Авторское послесловие

Благодарности

Примечания