Хокинс Рейчел

Жена наверху [litres]

Жена наверху

Рейчел Хокинс

Copyright © 2020 by Alloy Entertainment, LLC

Produced by Alloy Entertainment, LLC

© В. Коваленко, перевод на русский язык

В оформлении издания использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается маме, которая, к счастью,

совсем не похожа на матерей,

описанных в этой книге

Всегда есть две смерти: настоящая и та,

о которой людям известно.

Джин Рис, «Антуанетта»

Часть I

Джейн

– 1 —

ФЕВРАЛЬ

Погода для прогулки сегодня выдалась самая дерьмовая из всех возможных.

Дождь льет все утро, из-за чего моя поездка из Сентер-Пойнта в Маунтин-Брук превращается в сущий кошмар. Когда я выхожу из машины на подъездной дорожке Ридов, мои джинсы тут же намокают снизу, в кроссовках начинает хлюпать, и я оставляю мокрые следы на мраморном полу в фойе.

Миссис Рид, удерживающая на поводке своего пса по кличке Медведь, делает чересчур сочувствующее лицо, чтобы показать, насколько неловко ей посылать меня под дождь этим понедельничным утром. Вот что важно – выказать свое сочувствие, но все равно ждать исполнения работы.

Выгуливая собак в районе Торнфилд-Эстейтс почти целый месяц, я определенно поняла одно: самое главное – создать видимость.

Миссис Рид только с виду сочувствует. Она выглядит так, словно ей абсолютно не нравится мысль, что я должна выгуливать ее колли, Медведя, в такой холодный и ненастный день в разгаре февраля. Кажется, ей на самом деле не наплевать на меня как на личность.

На самом деле, конечно, ей плевать, и это нормально. Правда. Не то чтобы мне на нее не наплевать – тут все взаимно. Поэтому я улыбаюсь, одергивая низ своего плаща цвета хаки.

– Готова ко всему, – говорю я ей, принимая поводок Медведя.

Мы стоим в парадном вестибюле дома Ридов; слева подпирает стену огромное, обрамленное в раму зеркало, в котором отражаемся мы с миссис Рид и Медведь, который уже рвется к двери; там же – видавший виды деревянный стол, на котором красуется чаша с сухой ароматической смесью, а также пара бриллиантовых сережек-колец, небрежно брошенных сюда миссис Рид прошлым вечером, когда она вернулась после посещения какого-то благотворительного мероприятия. Я обратила внимание, что благотворительные мероприятия среди жителей этого района очень популярны, хотя мне так и не удалось понять, для чего они на самом деле собирают деньги. Приглашения, которые я замечала лежащими на журнальных столиках или прикрепленными к дверцам холодильников магнитами, содержали в себе винегрет из призывов к добродетели. Дети, избитые женщины, бездомные, обездоленные – все это различные эвфемизмы для слова «бедные». Неизвестно, что миссис Рид поддерживала прошлым вечером, но это еще одна вещь, которая меня на самом деле не волнует.

И я не позволяю себе задержать взгляд на серьгах.

Ощущая гладкий поводок Медведя в своей ладони, я слабо машу миссис Рид на прощание и выхожу на широкое переднее крыльцо. Старые кроссовки тут же слегка разъезжаются на окрашенном цементе, скользком от влаги. Услышав, как за спиной закрылась дверь, я невольно погружаюсь в мысли о том, чем займется этим утром миссис Рид, пока я буду выгуливать ее собаку. Выпьет еще чашечку кофе? Закусит «Ксанаксом»?[1] Распланирует очередную благотворительную акцию?

Или, быть может, какой-нибудь торжественный завтрак по сбору средств для детей, не умеющих ходить на яхте.

Дождь немного стихает, но утренний холод никуда не уходит, и я жалею, что не захватила перчатки – руки выглядят ободранными и потрескавшимися, костяшки сильно покраснели. На коже между большим и указательным пальцами правой руки виднеется светло-розовый ожог – памятный подарок, полученный в последний день моей работы в кофейне «Жареное зерно» в Маунтин-Брук-Виллидж. Я напоминаю себе, что выгуливать собак – отстойное занятие, но, по крайней мере, оно не грозит получением ожогов второй степени.

Медведь натягивает поводок, желая обнюхать каждый почтовый ящик, мимо которого мы проходим; я позволяю ему тащить меня за собой, больше размышляя о домах и о районе, чем о своем подопечном. За каждым из этих элитных особняков находится покрытый густой травой двор, так что вряд ли вообще кому-то из жильцов может понадобиться выгул собак. Но слово «нужда» не подходит здешним людям. Здесь уместна лишь «прихоть».

Вот для чего все эти дома.

Миссис Рид живет вдвоем с мужем на Магнолия-Корт, в доме с восемью ванными комнатами и семью спальнями, с официальной гостиной и семейным кабинетом, с комнатой отдыха наверху и «кабинетом для джентльменов». Насколько я могу судить, каждый дом в Торнфилд-Эстейтс похож на этот. Мне удалось побывать уже в четырех таких, потому что, само собой, как только кто-то из соседей нанимает человека для выгула собак, всем остальным тут же нужно – хочется – того же. Для Ридов я выгуливаю Медведя, а теперь взяла на себя заботу и о далматинце по кличке Мэри-Бет – питомце семьи Макларенов с Примроуз-лейн. Есть еще живущие на Оуквуд Кларки со своими ши-тцу Майором и Полковником, а Трипп Ингрэм с Мейпл-уэй недавно нанял меня выгуливать лабрадора его покойной жены – Харпера.

В общем, это неплохая работенка, уж получше, чем в «Жареном зерне». Здесь люди по-настоящему смотрят мне в глаза, потому что хотят доказать себе, что не являются мудаками, раз напрямую обращаются к «помощнику» по имени. «Джейн – почти как член семьи», – вероятно, говорит миссис Рид другим дамам в загородном клубе, и все они издают жеманные звуки согласия и выпивают еще по одной «кровавой Мэри».

Мои кроссовки поскрипывают, пока я иду по тротуару, погруженная в мысли о своей квартире, о том, что потолок, наверное, снова протекает в том самом месте на кухне, где темнеет пятно, чуть более грязно-серое на фоне остального грязно-серого цвета. Это дешевая квартира не в самой ужасной части города, но порой мне кажется, что я живу в маленькой бетонной коробке и от серого цвета никуда не деться, как ни украшай комнату плакатами из «Таргета» или красивыми покрывалами, выбранными в благотворительных магазинах.

В Торнфилд-Эстейтс нет ничего грязно-серого. Трава здесь всегда зеленая, вне зависимости от времени года, и в каждом доме цветочные горшки, или наружные ящики для растений, или огромные цветущие кусты. Жалюзи ярко-желтые, темно-синие, бордовые, изумрудно-зеленые. Если где-нибудь и встречается серый цвет, то приглушенного тона и элегантный – цвет голубиного крыла, как однажды назвала его при мне миссис Рид. Даже в такой дождливый день, как сегодня, здесь постоянно кипит работа газонокосильщиков, чистильщиков ковров, по подъездным дорожкам туда-сюда снуют фургоны с персоналом для ведения домашнего хозяйства.

Медведь останавливается у бордюра, чтобы помочиться, и я свободной рукой откидываю капюшон с головы. От этого движения холодная дождевая вода стекает по моей шее; дождевик старый, шов с левой стороны порван, но я не могу заставить себя купить новый. Это расходы, без которых, кажется, можно обойтись, и иногда я задаюсь вопросом, заметил бы кто-нибудь из здешних жителей, пропади у них старый плащ. Слишком большой риск, напоминаю я себе, но все равно трачу целых две минуты на фантазии о том, как иду по этому району в чем-то элегантном и красивом, в чем-то, способном укрыть меня от холодных струй дождя. В чем-то вроде куртки от «Берберри», которую миссис Кларк повесила у двери на прошлой неделе.

Даже не думай об этом.

Вместо этого я вспоминаю о бриллиантовых сережках миссис Рид: если бы обе пропали, пожалуй, это выглядело бы подозрительно, но одна?.. Одна могла бы запросто упасть со стола и быть втоптанной в ковер в загородном клубе. Или заваляться где-нибудь в кармане.

Медведь останавливается, чтобы обнюхать очередной почтовый ящик, но я тащу его дальше, направляясь к своему любимому дому. Он находится в конце тупиковой улицы и расположен дальше от дороги, чем другие здания. Кажется, это один из немногих домов, вокруг которых не снуют люди; двор такой же зеленый, как и другие лужайки по соседству, но менее ухоженный, а красивые фиолетовые кусты, цветущие перед домом, разрослись слишком сильно, заслоняя собой окна на первом этаже. Это самый большой и высокий дом в округе: два просторных крыла тянутся по обе стороны от основного строения, два дуба стремятся ввысь на лужайке перед входом. Здание явно старше, чем другие дома по соседству, и, вероятно, оно первое, возведенное здесь. Однообразие фасадов в Торнфилд-Эстейтс приводит к тому, что в итоге все дома сливаются воедино. Мне это нравится – лучше уж одна сплошная красота, чем унылая монотонность моей части города, – но есть что-то такое в этом доме, одиноко стоящем в конце глухого тупика, что каждый раз притягивает к нему.

Я выхожу с тротуара на середину дороги, чтобы получше все рассмотреть. В этой части района всегда так тихо, что мне даже не приходит в голову, что стоять посреди дороги не самое безопасное занятие.

Я слышу звук мотора раньше, чем замечаю машину, но даже тогда не двигаюсь с места. Позже я буду вспоминать этот момент и гадать, было ли это предчувствием, не получилось ли так, что все события в моей жизни вели меня к этому самому месту, к этому самому дому.

К нему.

– 2 —

Почти все автомобили в Торнфилд-Эстейтс одинаковы и являются какой-то моделью роскошного внедорожника. Это практически аналоги домов на колесах – невероятно дорогие и чрезмерно большие. В последнее время я редко обращаю на них внимание, просто машинально отмечаю, что по улицам регулярно проезжают танки цвета шампанского или ночного неба.

Но машина, вылетевшая по подъездной дорожке моего любимого дома, не внедорожник. Это спортивная машина старой модели, с рычащим мотором, цвета алого карамельного яблока, яркая, как кровоточащая рана на фоне пасмурного дня.

Медведь лает, пританцовывая на задних лапах, и я пытаюсь убраться с дороги, но пальцы запутываются в поводке, а бампер машины стремительно приближается.

Асфальт скользкий от дождя, и, возможно, именно это меня и спасает: отступая, я поскальзываюсь и падаю, ударившись о землю так сильно, что клацнули зубы. Капюшон накрывает лицо, так что я не вижу ничего, кроме брезента цвета хаки, но слышу визг тормозов, а затем слабый скрежет металла. Медведь лает, лает и лает, нервно прыгая, а кожаный поводок впивается в запястье, заставляя меня морщиться от боли.

– Господи Иисусе! – раздается мужской голос, и я наконец решаюсь отбросить капюшон с лица.

Задняя часть этого великолепного автомобиля теперь упирается в один из причудливых уличных фонарей, расположенных вдоль дороги. Скорость была невысокой, но машина такая легкая, что металл смялся, как бумага, и у меня внезапно пересыхает во рту, а сердце тяжело бьется в груди.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Такая машина стоит больше, чем многие люди зарабатывают за год. При работе в кофейне мне потребовалась бы целая вечность, чтобы накопить хотя бы на первый взнос за что-то подобное, а теперь машина серьезно испорчена, потому что я глазела на дом этого парня, стоя посреди улицы.

Я наконец заставляю себя взглянуть на мужчину, который вышел из машины и теперь стоит, закинув руку на водительскую дверь. Он не похож на других мужчин, которые встречаются в Торнфилд-Эстейтс: те носят рубашки поло и брюки цвета хаки и даже самые молодые и подтянутые из них обладают какой-то мягкостью форм – безвольные подбородки, животы, нависающие над дорогими кожаными ремнями. В этом же человеке нет ничего безвольного или обвисшего. Он одет в джинсы и ботинки, с виду потрепанные, но я-то знаю, что они недешевые. Вся одежда на нем выглядит дорого, даже помятая белая рубашка на пуговицах.

– Вы в порядке? – спрашивает он, делая шаг ко мне. Несмотря на дождь, на мужчине надеты очки-авиаторы, и я вижу в них свое отражение – бледный овал лица на фоне темно-зеленого капюшона.

А когда он снимает очки и небрежно вешает их, зацепив дужкой за воротник рубашки, я вижу, какие пронзительно-синие у него глаза. Три морщинки появляются на его переносице; на меня давно никто не смотрел с такой искренней заботой, и это кажется мне привлекательней хорошей одежды, великолепной машины, идеального телосложения.

Я киваю ему, поднимаясь и дергая за поводок Медведя, чтобы подтянуть поближе.

– В порядке, – отвечаю я. – Мне не следовало стоять на дороге.

Уголок его рта приподнимается, и на щеке появляется ямочка.

– Мне не следовало срываться с подъездной дорожки, как адской летучей мыши.

Он наклоняется и коротким движением почесывает Медведя между ушей. Пес ластится к его руке, высунув язык.

– Полагаю, вы и есть тот самый новый помощник по выгулу собак, о котором все вокруг говорят, – произносит мужчина.

Я откашливаюсь, щеки внезапно вспыхивают.

– Да, – отвечаю я. Мужчина в ожидании смотрит на меня. – Джейн, – выпаливаю я. – Ну… Меня зовут Джейн.

– Джейн, – повторяет он. – В последнее время здесь не часто встретишь девушек по имени Джейн.

Я не спешу рассказывать, что это даже не мое настоящее имя, а имя мертвой девушки из моей прошлой жизни. Мое настоящее имя звучит не менее скучно, но встречается еще чаще, чем Джейн.

– Я Эдди. – Мужчина протягивает мне руку, и я пожимаю ее, горько отмечая, какая влажная, должно быть, у меня ладонь, да еще и чуть пониже большого пальца перепачканная грязью с дороги.

– Мне тоже в последнее время встречается не так уж много мужчин по имени Эдди, – отвечаю я, и он смеется. От этого глубокого, согревающего смеха у меня бегут мурашки по спине.

Возможно, именно поэтому в ответ на приглашение Эдди зайти к нему на чашечку кофе я соглашаюсь.

– 3 —

Вблизи дом еще более впечатляющий, чем с улицы. Входная дверь изгибается аркой высоко над нами – отличительная черта всех здешних домов, огромные двери. У Ридов двери в ванную не ниже двух с половиной метров в высоту, что придает даже самым маленьким комнатам величественный и важный вид.

Эдди пропускает нас с Медведем внутрь, и пес тут же отряхивается, разбрызгивая капли воды по мраморному полу.

– Медведь! – восклицаю я и одергиваю его за ошейник, но Эдди только пожимает плечами.

– Полы ведь высохнут быстрее тебя, а, здоровяк? – Одарив пса очередным поглаживанием, он жестом приглашает меня следовать за собой по коридору.

По правую руку стоит тяжелый стол – еще больше мрамора, больше кованого железа – с замысловатой цветочной композицией на нем, и, проходя мимо, я провожу пальцем по лепесткам ближайшего цветка. Они прохладные и шелковистые, чуть влажные на ощупь, значит, цветы настоящие. Мне становится любопытно, неужели Эдди – или его жена, давайте будем реалистами, – обновляет букет каждый день?

Коридор ведет в просторную гостиную с высокими потолками. Я ожидаю увидеть интерьер как у Ридов, весь в нейтральных оттенках, но мебель здесь подобрана яркая и удобная: пара диванов цвета темной клюквы, три кресла с откидными спинками и ярким рисунком – узор на всех разный, но все вместе смотрится отлично. На светлых деревянных полах несколько ковров, тоже пестрых. Два высоких торшера отбрасывают на пол лужицы теплого золотистого света, а камин обрамлен встроенными книжными полками.

– У вас есть книги, – говорю я, а Эдди останавливается и поворачивается ко мне, засунув руки в карманы и приподняв брови.

Кивком я указываю на полки, забитые книгами в твердом переплете.

– Просто… во многих домах есть такие полки, но обычно на них нет книг.

У Ридов на встроенных полках стоит несколько фотографий в рамках, какие-то вычурные вазы, в остальном они просто пустуют. Кларки предпочитают фарфоровые тарелки на маленьких подставках с причудливой серебряной чашей.

Эдди все смотрит на меня, и я не могу понять выражение его лица.

– Вы наблюдательны, – произносит он наконец.

Я не уверена, комплимент ли это, и внезапно начинаю жалеть, что вообще заговорила. Внимание переключается на стену с окнами, выходящими на задний двор. Как и передняя лужайка, он выглядит немного более неряшливым, чем дворы по соседству: трава здесь выше, кусты не подстрижены, но это смотрится красивее, чем типовые газоны. Двор примыкает к лесу, высокие деревья тянутся к серому небу.

– Мы купили землю за этим участком, чтобы не приходилось любоваться задней стеной чужого дома, – поясняет Эдди, проследив за направлением моего взгляда. Он все еще держит ключи от машины, и они позвякивают в его руке. Как по мне, это нервное бренчание не вяжется с остальным его образом.

Я думаю о том, что Эдди только что сказал – мы. Огорчаться тут глупо. Конечно, у такого мужчины есть жена. В Торнфилд-Эстейтс нет одиноких мужчин, кроме Триппа Ингрэма, да и тот вдовец. В таких местах холостяки не живут.

– Красиво, – говорю я Эдди. – Уединенно.

Одиноко, в то же время думаю я, но оставляю эти мысли при себе.

Прочистив горло, Эдди отворачивается от окна и идет на кухню. Я следую за ним, волоча за собой Медведя, вода с моего плаща капает на пол.

Размерами кухня не уступает другим помещениям в этом доме: огромный холодильник из нержавеющей стали, кухонный островок из темного гранита и красивые шкафчики кремового цвета. Кажется, все блестит, даже сам хозяин, остановившийся перед кофейной машиной, чтобы заправить в нее капсулу.

– Какой кофе предпочитаете? – интересуется он, стоя ко мне спиной, и я присаживаюсь на краешек табурета, не выпуская из руки поводок Медведя.

– Черный, – отвечаю я. По правде говоря, не очень люблю черный кофе, но в любом кафе он всегда самый дешевый, так что это уже привычка.

– Вижу, вы крепкий орешек.

Эдди посылает мне улыбку через плечо, блеснув голубыми глазами. Щеки у меня вновь вспыхивают. Женат, напоминаю я себе, но, когда Эдди протягивает мне чашку кофе, бросаю взгляд на его руки. Тонкие пальцы, ухоженные, с темными волосками возле костяшек.

И никакого кольца.

– Что ж, расскажите мне о себе, Джейн – помощник по выгулу собак. – Эдди отворачивается, чтобы сделать кофе и себе. – Вы из Бирмингема?

– Нет. – Я дую на поверхность своего напитка. – Я родилась в Аризоне и до прошлого года жила в основном на Западе.

Правда, но относительная: мой любимый способ рассказывать о своем прошлом новым знакомым.

Забрав свою кружку с подставки кофейной машины, Эдди поворачивается ко мне и опирается спиной о кухонную тумбу.

– Как же вы здесь оказались?

– Мне хотелось чего-то нового, а здесь живет мой школьный друг, который предложил свободную комнату.

В плетении лжи есть своя хитрость – нужно добавлять к ней правду, хотя бы частичку. Это зацепит людей, а также подкрепит остальную ложь.

Мне хотелось чего-то нового. Это правда, ведь я убегала от чего-то старого.

Школьный друг. Парень, с которым я познакомилась в детском доме после того, как моя последняя история с приемной семьей закончилась плохо.

Кивнув, Эдди делает глоток кофе. Я борюсь с желанием поерзать на стуле, спросить, какого черта он привел меня в свой дом, чтобы поболтать, где его жена, почему он не на работе или куда там он так спешил этим утром. Но Эдди, кажется, нравится просто сидеть со мной на кухне, пить кофе и разглядывать меня, словно он разгадывает какую-то загадку. Я не могу избавиться от ощущения, что сегодня утром разбила голову на дороге и попала в какую-то альтернативную вселенную, где богатые красивые мужчины, похоже, интересуются мной.

– А вы? – спрашиваю я. – Вы родом из Бирмингема?

– Моя жена была оттуда.

Была. Я удерживаю в уме это слово, это напряжение.

– Она, э-э… Она выросла здесь, хотела вернуться, – продолжает Эдди, и его пальцы барабанят по кружке – то же движение, которое я заметила ранее на улице.

Затем он ставит ее на стол и, скрестив руки на груди, прислоняется к кухонному гарнитуру.

– Вы проживаете в Маунтин-Брук? – спрашивает Эдди. Я вскидываю брови, вызывая этим у него смех. – Вас пугают мои вопросы? Похоже на допрос с пристрастием?

Возможно, кому-то так бы и показалось, но мне приятно, что другой человек настолько интересуется мной – не фальшиво и притворно, как миссис Рид, а искренне, по-настоящему. К тому же я предпочла бы сидеть здесь, болтая и попивая кофе в его великолепной кухне, чем выгуливать Медведя под дождем.

Мои пальцы скользят по жилке на мраморе.

– Ваши вопросы почти не пугают, – отвечаю я. – Разве что на один балл по десятибалльной шкале.

– Один балл – это еще не страшно. – Эдди снова улыбается, вызывая щекотку вдоль моего позвоночника. Я улыбаюсь в ответ, слегка расслабившись. – И, кстати, нет, я не проживаю в Маунтин-Брук. Квартира моего друга находится в Сентер-Пойнте.

Сентер-Пойнт – это уродливый маленький городок в двадцати милях отсюда, когда-то входивший в пригород Бирмингема, а теперь превратившийся в пристанище магазинчиков и забегаловок быстрого питания. В нем еще остались приличные кварталы, но в целом он кажется другой планетой по сравнению с Торнфилд-Эстейтс, и это отчетливо видно по выражению лица Эдди.

– Черт, – произносит он, выпрямляясь. – Это довольно далеко отсюда.

Это так, и моя паршивая машина, думаю, в таких поездках долго не протянет, но все окупается возможностью оставить позади уродливое окружение и наслаждаться этим местом с его ухоженными газонами и кирпичными домами. Конечно, было бы разумнее найти работу в Сентер-Пойнте, как сделал Джон, но, едва переехав, я сразу же начала искать способы сбежать оттуда.

Так что я не возражала против долгих поездок.

– В Сентер-Пойнте не так уж легко найти работу, – говорю я.

Очередная полуправда. Мне предлагали работу: кассиром в «Доллар Дженерал» или в «Уинн-Дикси», уборщицей в спортзале «Сила без жира!», в помещении которого когда-то располагался видеопрокат, – но это была не та работа, которую я хотела. Это не приблизило бы меня к мечте стать другим человеком.

– А мой друг через знакомых помог мне устроиться в местную кофейню «Жареное зерно», и там я встретила миссис Рид. Ну, точнее, сначала я встретила Медведя.

При звуке своего имени собака завиляла хвостом, постукивая им по основанию моего стула, в качестве напоминания, что мне, вероятно, пора уходить, но Эдди продолжает смотреть на меня, и я, похоже, не могу перестать говорить.

– Он был привязан снаружи, и я принесла ему воды. По-видимому, я стала первой, на кого он не зарычал с тех пор, как миссис Рид взяла его, и она поинтересовалась, выгуливала ли я когда-нибудь собак, и вот…

– И вот вы здесь, – пожав плечом, заканчивает за меня Эдди. Движение элегантное, несмотря на его помятую одежду, и мне нравится, что на его губах играет нечто среднее между улыбкой и ухмылкой.

– Да, – соглашаюсь я, и на мгновение он удерживает мой взгляд. Глаза у него лазурные, но окаймленные краснотой, щетина темнеет на фоне бледной кожи.

Дом выглядит ухоженным и чистым, но некоторое ощущение пустоты в нем – и пустоты в глазах Эдди – напоминает мне о Триппе Ингрэме. Я ненавижу выгуливать его собаку, потому что приходится заходить в этот душный дом затворника, где время словно встало на паузу в ту секунду, как умерла жена владельца. И тут я вспоминаю, что жена Триппа умерла не одна: всего полгода назад она вместе с лучшей подругой погибла в результате происшествия с лодкой. В памяти не отложилось имя подруги, потому что, честно говоря, меня не очень интересовали старые сплетни, но теперь я жалею, что не знаю его.

Была. Он сказал «была».

– Но я оторвал вас от работы, едва не задавив на дороге, а потом вывел на болтовню, – говорит Эдди, и я улыбаюсь, поигрывая кружкой в руках.

– Мне нравится болтать. Хотя можно было обойтись и без угрозы для жизни.

Он вновь смеется, и внезапно мне не хочется никуда уходить, я бы с удовольствием осталась здесь и беседовала с Эдди весь остаток дня.

– Еще чашечку? – предлагает он, и я отодвигаю кружку, хотя выпила всего половину.

– Нет, пожалуй, мне пора. Медведя нужно хорошенько выгулять.

Эдди ставит свою кружку в маленькую раковину рядом с кофеваркой. Наверное, такие есть во всех домах, потому что, не дай бог, богатым людям придется сделать лишние три шага, чтобы воспользоваться основной раковиной.

– Сколько собак вы выгуливаете в этом районе? – спрашивает он, когда я соскальзываю с табурета и тянусь за поводком Медведя.

– В данное время четырех, – отвечаю я. – То есть пятерых, ведь у Кларков их две. Получается пять собак, четыре семьи.

– Не могли бы вы втиснуть в свое расписание и шестую?

Я замираю, а Медведь встает на ноги и потягивается.

– У вас есть собака? – спрашиваю я.

Эдди снова улыбается, на этот раз шире, и мое сердце совершает кульбит в груди.

– Как раз собираюсь завести.

– 4 —

– С каких это пор у Эдди Рочестера есть собака?

Миссис Кларк – Эмили, как она попросила себя называть, – улыбается. Она всегда улыбается, наверное, чтобы показать свои идеальные виниры, которые, должно быть, обошлись в целое состояние. Эмили стройная, как миссис Рид, и такая же богатая, но вместо очаровательных свитеров она всегда носит дорогую спортивную одежду. Я не уверена, что Эмили действительно ходит в спортзал, но она все время делает вид, будто ждет начала занятий йогой. Сейчас в ее руках кофейный термос с монограммой, где ярко-розовым шрифтом на цветочном фоне выведена буква «Э», и я замечаю, что даже с улыбкой взгляд Эмили остается жестким. Жизнь в приемных семьях научила меня больше смотреть людям в глаза, чем слушать речи. Рты хорошо лгут, но глаза выдают правду.

– Он завел ее совсем недавно, – отвечаю я. – Кажется, на прошлой неделе.

Я точно знаю, что это произошло на прошлой неделе, потому что Эдди сдержал свое слово – он приобрел щенка ирландского сеттера, Адель, на следующий день после нашего знакомства. После этого я начала выгуливать ее и, видимо, попалась на глаза Эмили, потому что этим утром она начала разговор с вопроса: «Чью это собаку ты вчера выгуливала?»

Эмили вздыхает и качает головой, уперев кулак в узкое бедро. Солнечный свет играет на ее кольцах, отбрасывая множество маленьких радуг на белые кухонные шкафчики; у Эмили много таких колец, так много, что все сразу и не поносишь.

Так много, что Эмили не заметила, как одно из них, с большим рубином, две недели назад пропало.

– Может быть, это утешит его, – говорит Эмили и наклоняется чуть ближе ко мне, словно делится секретом. – Его жена умерла, – произносит она почти шепотом. На слове «умерла» ее голос становится практически неслышным, словно стоит сказать это громче – и смерть тут же постучится в двери или что-то в этом роде. – Или, по крайней мере, мы так думаем. Никто не видел ее уже полгода, так что с ней точно что-то произошло.

– Я слышала об этом, – небрежно отвечаю я, будто сама прошлым вечером по возвращении домой не искала в Интернете информацию о Бланш Ингрэм, не сидела в темноте своей спальни, читая строки: «Также пропала и предположительно мертва Беа Рочестер, основатель торговой империи “Сазерн-Мэнорс”».

И будто потом я не искала в сети мужа Беа Рочестер. Эдварда. Эдди.

Радость, расцветающая в груди по мере чтения статьи, была темной и уродливой, той, что не должна была у меня возникать, но я все равно не могла заставить себя сопереживать утрате. Он свободен, она мертва, и теперь у меня есть повод видеться с ним каждую неделю. Повод бывать в этом великолепном доме, в этом великолепном районе.

– Это так грустно, – растягивая слова, продолжает Эмили, очевидно, решив выложить мне все.

Ее глаза блестят. Сплетни здесь валюта, и она явно собирается расщедриться.

– Беа и Бланш были вот так. – Скрестив указательный и средний пальцы, Эмили демонстрирует их мне. – Они были лучшими подругами. С самых, как говорится, пеленок.

Я киваю, как будто знаю, каково это – иметь лучшую подругу или сохранять отношения с кем-то с пеленок.

– У Эдди и Беа был дом на озере Смит, и Бланш с Триппом часто ездили туда с ними. Но мальчики отсутствовали, когда все случилось.

Мальчики. Словно речь идет о семиклассниках, а не о мужчинах за тридцать.

– Я даже не знаю, почему они взяли лодку, ведь Беа не очень любила такое развлечение. Вот Эдди оно нравилось, но, держу пари, он больше никогда не сядет в лодку.

Эмили снова смотрит на меня, ее темные глаза слегка прищурены, и я понимаю, что она хочет от меня что-то услышать или увидеть на моем лице шок или даже нарастающее любопытство. Не очень-то весело распускать сплетни, если на лице собеседника читается скука, вот почему я сохраняю равнодушный вид, проявляя не больше интереса, чем если бы мы говорили о погоде. Приятно наблюдать, как она пытается добиться от меня реакции.

– Все это звучит ужасно, – выдаю я.

Понизив голос, Эмили наклоняется еще ближе:

– Никто до сих пор толком не знает, что произошло. Лодку обнаружили посреди озера, дрейфующей. Вещи Бланш и Беа по-прежнему лежали в доме. Полиция считает, что они, должно быть, слишком много выпили и решили взять лодку, но потом упали за борт. Или одна упала, а другая пыталась помочь ей. – Еще одно покачивание головой. – Это очень, очень грустно.

– Точно, – соглашаюсь я.

На этот раз притворяться равнодушной немного сложнее. Есть что-то в этом мысленном образе: лодка на темной воде, одна женщина тщетно пытается забраться на борт, другая наклоняется, чтобы помочь ей, но тоже падает… Это никак не отражается на моем лице, и потому улыбка моей собеседницы теперь больше похожа на гримасу. Эмили как-то механически пожимает плечами, сообщая:

– Что ж, это известие огорчило всех нас, правда. Большой удар для всей округи. Трипп сейчас в таких растрепанных чувствах, но, я думаю, ты и сама это знаешь.

И снова я ничего не говорю. Растрепанные чувства – наименее подходящее определение для того, что происходит с Триппом. Как раз на днях он спросил, не смогу ли я упаковать для него вещи его жены, раз уж он сам не может заставить себя это сделать. Я собиралась отказаться, потому что считала гребаным кошмаром задерживаться в этом доме еще на какое-то время, но Трипп предложил заплатить мне вдвое больше, поэтому я взяла паузу, чтобы обдумать его предложение.

Я просто смотрю на Эмили с вежливым выражением на лице. Наконец она вздыхает и говорит:

– В любом случае, если Эдди завел собаку, возможно, это признак того, что он пытается жить дальше. Похоже, он оправился от горя быстрее Триппа, но Эдди и не зависел от Беа так, как Трипп от Бланш. Клянусь, тот парень не мог и в туалет сходить без разрешения Бланш. Эдди с Беа так себя не вел, но, бог свидетель, ее смерть его подкосила.

Темные волосы Эмили скользят по лопаткам, когда она поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня.

– Он был без ума от нее. Мы все.

Я сглатываю горечь, вспоминая фотографию Беа Рочестер, увиденную мной на ноутбуке. Она была ослепительно красива, но и Эдди – привлекательный мужчина, гораздо красивее большинства здешних мужей, так что неудивительно, что они составляли прекрасную пару.

– Думаю, это была очень большая потеря, – произношу я.

Эмили наконец-то отпускает меня и собак, помахав рукой.

– Меня может не быть дома, когда ты вернешься, так что просто закрой их в клетке в гараже.

Я вывожу Майора и Полковника на прогулку и, конечно же, по возвращении не обнаруживаю на месте внедорожника Эмили. Крохотные пушистые тельца собак дрожат от возбуждения, пока я запираю их в клетке. Майор и Полковник самые маленькие из всех, кого я выгуливаю, и они, как мне кажется, меньше всего получают удовольствие от физических нагрузок.

– Разделяю ваши чувства, ребята, – говорю я им, задвигая щеколду и глядя, как Майор забирается в собачью постель, которая стоит больше, чем я зарабатываю за пару недель.

Вот почему я не испытываю больших угрызений совести, снимая с его ошейника серебряный собачий жетон и пряча его в карман.

– 5 —

– Ты до сих пор не внесла свою половину арендной платы.

Сидя на диване, я поднимаю взгляд. Я вернулась домой всего десять минут назад и надеялась, что сегодня мы с Джоном разминемся. Он работает офис-менеджером в местной церкви плюс состоит в Молодежном музыкальном служении, что бы это ни значило на самом деле, – я никогда не была ярой прихожанкой, – и его график, к моей досаде, постоянно меняется. Это далеко не первый раз, когда я возвращаюсь домой и сталкиваюсь с Джоном на кухне, и вот он стоит, прислонившись бедром к тумбе, с моим йогуртом в руке. Он постоянно съедает мои продукты, сколько бы я ни подписывала их своим именем или где бы ни пыталась спрятать их в нашей, по общему признанию, крошечной кухне. Такое впечатление, словно в этой квартире нет ничего лично моего, поскольку Джон поселился в ней первым, а потом уже разрешил и мне пожить здесь. Он без стука распахивает дверь моей спальни, пользуется моим шампунем, ест мою еду, «одалживает» мой ноутбук. Джон тощий и низкорослый, какой-то недомерок на самом деле, но иногда мне кажется, что он заполняет собой все пространство на наших общих шестидесяти пяти квадратных метрах.

Еще одна причина, по которой я хочу выбраться отсюда.

Проживать с Джоном я планировала лишь временно. Было рискованно возобновлять общение с кем-то, кто знал мое прошлое, но я решила, что могу использовать квартиру Джона как перевалочный пункт на месяц или, на худой конец, на полтора, пока не решу, что делать дальше.

Но с тех пор прошло полгода, а я по-прежнему живу здесь.

Сняв ноги с кофейного столика, я встаю и роюсь в кармане в поисках пачки двадцаток, которую сунула туда днем после посещения ломбарда. Я не всегда сбываю с рук добытое – в конце концов, сами по себе деньги никогда не имели для меня значения, – мне больше приносит удовольствие обладание вещью и уверенность, что никто не хватится пропажи. Это дарит ощущение некоего выигрыша. Но доход от выгула собак еще не в полной мере покрывает все мои расходы, поэтому сегодня я вытащила одинокую бриллиантовую серьгу миссис Рид из груды сокровищ на своем комоде. Пускай я не получила за украшение сумму даже близкую к его истинной стоимости, денег хватает на оплату моей половины этой дерьмовой бетонной коробки.

Сунув деньги в свободную руку Джона, я притворяюсь, что не замечаю его попытки задержать мои пальцы в своей ладони. Я – еще одна вещь в этой квартире, которую Джон присвоил бы при первой возможности, но мы оба делаем вид, что не знаем этого.

– Как продвигается дело с выгулом собак? – спрашивает Джон, когда я возвращаюсь на наш унылый диван.

В уголке его рта осталась капелька йогурта, но я не собираюсь сообщать об этом. Вероятно, он проходит с этой капелькой весь день, и она засохнет, превратившись в корку, которая отпугнет какую-нибудь девушку из Студенческого баптистского центра, где Джон служит на добровольных началах несколько вечеров в неделю. Я уже чувствую солидарность с ней, с этой незнакомой мне девушкой, с моей духовной сестрой по Смутному Отвращению к Джону Риверсу. Наверное, именно это вызывает у меня улыбку, когда я сажусь обратно на диван, вытаскивая из-под себя старое афганское одеяло.

– Все отлично, на самом деле. У меня появилось несколько новых клиентов, так что работы хватает.

Джон скребет ложкой по стенкам пластиковой баночки с йогуртом – моим йогуртом – и смотрит на меня сквозь темные пряди волос, свисающие на один глаз.

– Клиенты, – фыркает он. – Звучит так, будто ты проститутка.

Только Джон может попытаться пристыдить девушку за такое полезное занятие, как выгул собак, но я отмахиваюсь от этого. Если все и дальше будет складываться так же хорошо, скоро мне не придется жить здесь с ним. Скоро у меня появится собственное жилье с моими собственными вещами и моим собственным йогуртом, который я, черт возьми, лично съем.

– Может, я и проститутка, – отвечаю я и беру пульт с кофейного столика. – Может, именно этим я и занимаюсь на самом деле, а тебе просто говорю, что выгуливаю собак.

Я поворачиваюсь на диване, чтобы взглянуть на Джона: он по-прежнему стоит у холодильника, но теперь голова опущена, а глаза настороженно следят за мной. Это побуждает меня зайти еще дальше, и я продолжаю:

– Возможно, сейчас у тебя в кармане лежат деньги, полученные за минет, Джон. Что бы сказали на это баптисты?

Джон вздрагивает от моих слов и тянет руку к карману, то ли чтобы коснуться денег, то ли чтобы попытаться скрыть стояк, который у него наверняка возник, когда я сказала слово «минет». Эдди не съежился бы от такой шутки, внезапно приходит мне в голову. Эдди бы рассмеялся. Его глаза только ему присущим образом стали бы более яркими, более голубыми, и все потому, что ты его удивила. Как случилось, когда ты заметила, что у него есть книги.

– Ты должна пойти со мной в церковь, – произносит Джон. – Можно пойти сегодня.

– Ты работаешь в офисе при церкви, – напоминаю я, – а не в самой церкви. Не уверена, что мне будет полезно взглянуть, как ты подшиваешь старые бюллетени.

Обычно я так открыто не грублю Джону из опасения, что он может выгнать меня, так как формально квартира полностью принадлежит ему, но сейчас ничего не могу с собой поделать. Наверное, так на меня повлиял тот день, проведенный на кухне у Эдди; я много раз начинала все сначала и научилась распознавать предвестники перемен. Полагаю, уверена, что мне недолго осталось жить в этой дерьмовой клетушке с этим дерьмовым человеком.

– Ты стерва, Джейн, – угрюмо бормочет Джон, он выбрасывает пустую баночку из-под йогурта и, не сказав больше ни слова, выскальзывает за дверь.

После его ухода я роюсь в кухонных шкафчиках в поисках еды, которую Джон не съел. К счастью, у меня остались две упаковки с макаронами быстрого приготовления, и я разогреваю их обе, вывалив содержимое в одну миску, а затем устраиваюсь с ноутбуком и начинаю поиски информации о Беа Рочестер. Не вижу смысла тратить много времени на статьи о ее смерти: я слышала сплетни, и, честно говоря, история кажется мне довольно простой – две дамы перебрали в своем шикарном летнем доме, сели в свою шикарную лодку, а затем их постигла очень шикарная смерть. Печально, но не совсем трагедия. Нет, меня больше интересует жизнь Беа Рочестер. Что в ней заинтересовало такого мужчину, как Эдди? Кто она такая, как складывались их отношения?

Первым делом я захожу на сайт ее компании. «Сазерн-Мэнорс».

– Ничто так не говорит о компании из списка самых доходных, как неудачный каламбур[2], – бормочу я, накалывая на вилку макароны.

На главной странице сайта размещено обращение, и я сразу же опускаю взгляд посмотреть, не написал ли его Эдди, но автор не он. Там указано другое имя – Сьюзен, очевидно, заместитель Беа. В обращении типичные фразы, которые положено писать, когда основатель компании внезапно умирает: как все опечалены, какая это потеря, как компания будет продолжать свое дело, сохраняя наследие основательницы, и так далее и тому подобное. Интересно, что это за наследие, в самом деле, продавать по завышенной цене слащавое дерьмо.

Переходя со страницы на страницу, я разглядываю дорогущие стеклянные банки для консервирования, свитера стоимостью в пятьсот долларов с аккуратно вышитой в левом углу надписью «ПРИВЕТ ВСЕМ!», серебряные щипцы для салата с ручками в форме пчел. На этом сайте так много клетчатых узоров, словно здесь разорвало Дороти Гейл[3], но я не могу перестать рассматривать товары, открывая один за другим. Собачьи поводки с монограммой. Кованые жестяные лейки. Огромная стеклянная чаша в форме надкусанного яблока. Все это дорогое, но бесполезное дерьмо, вроде того, что стоит на подарочных столах на каждой свадьбе людей из высшего общества в Бирмингеме. Я наконец отрываюсь от разглядывания вакханалии дороговизны и слащавости и возвращаюсь на главную страницу, чтобы снова посмотреть на фотографию Беа Рочестер.

Она стоит перед обеденным столом из светлой искусственно состаренной древесины. Хотя мне не довелось побывать в столовой Рочестеров, я сразу же догадываюсь, что фотография сделана там, и если бы я прогулялась по дому, то нашла бы эту комнату. В ней ощущается та же атмосфера, что и в гостиной, – мебель подобрана не комплектом, но каким-то образом все сочетается, от украшенных цветочным рисунком бархатных чехлов на сиденьях восьми стульев до оформленной в оранжево-бирюзовых тонах центральной части комнаты, которая бросается в глаза на фоне штор цвета баклажана. Беа тоже притягивает взгляд, ее темные волосы подстрижены чуть выше плеч и уложены в блестящий длинный боб. Она скрестила руки на груди, слегка склонила голову набок и улыбается в камеру, а ее помада – самого красивого оттенка красного, который мне когда-либо встречался. На ней темно-синий свитер, прихваченный на талии тонким золотым пояском, и юбка-карандаш в синюю и белую клетку. В таком наряде Беа умудряется выглядеть милой и сексуальной одновременно, и во мне почти сразу же вспыхивает ненависть к ней.

А также желание узнать о ней все.

Я снова погружаюсь в просторы Интернета, пока мои макароны быстрого приготовления застывают в миске на исцарапанном и разбухшем от воды кофейном столике Джона. Пальцы порхают по клавиатуре, взгляд и разум впитывают подробности жизни Беа Рочестер – правда, их не так много, как хотелось бы. На самом деле Беа не была знаменитостью; казалось, людей больше интересовала ее компания, вещи, которые можно там купить, в то время как сама Беа словно бы держалась в стороне. Мне удается отыскать лишь одно интервью – для журнала «Southern Living»[4], само собой разумеется. На прилагаемой фотографии Беа сидит за другим обеденным столом – ну серьезно, эта женщина вообще бывала в остальных комнатах? – на этот раз в желтом наряде. Возле ее локтя стоит хрустальная ваза с лимонами, а в руке она небрежно держит эмалированную кофейную кружку с изображением букета ромашек.

Описание жизни – сплошная заказная статья. Беа выросла в Алабаме, один из ее предков был сенатором в 1800-х годах, семья владела роскошным домом в каком-то местечке под названием Калера, но дом сгорел несколько лет назад. К всеобщему огорчению, ее мать скончалась вскоре после того, как Беа основала «Сазерн-Мэнорс», и с тех пор Беа «делала все в память о ней». Я пробегаю взглядом уже знакомые детали – обучение в частном колледже Рэндольфа-Мэйкона, возвращение в Бирмингем, развитие бизнеса, – пока наконец не останавливаюсь на имени Эдди.

Три года назад Беа Мейсон познакомилась с Эдвардом Рочестером во время отдыха на Гавайях.

– Я определенно не собиралась заводить отношения, – смеется она. – Просто хотела наслаждаться бездельем, читать книги и пить забавные коктейли со льдом. Но когда появился Эдди…

Сделав паузу, она слегка качает головой и заливается румянцем.

– Меня словно закружило в вихре, но я не устану повторять, что брак с Эдди стал единственным импульсивным решением, принятым мной в жизни. К счастью, это также оказалось лучшим из когда-либо принятых мной решений.

Со вздохом я отстраняюсь от ноутбука, ощущая боль в спине и легкое онемение в ногах из-за того, что долго сидела в одной позе. Накидка, обернутая вокруг моих бедер, пахнет дешевым моющим средством, и я отталкиваю ее, сморщив нос.

Гавайи. Почему от этого все выглядит только хуже? Почему мне хотелось бы, чтобы они познакомились в церкви, или в загородном клубе, или в одном из пяти тысяч других скучных и безопасных мест в округе?

Потому что я не хотела, чтобы это было что-то особенное. Я не хотела, чтобы она была какой-то особенной.

Но она – особенная. Красивая, умная и миллионерша. Женщина, которая создала что-то свое, пусть даже благодаря семейному состоянию и такому происхождению, которое позволило достичь всех благ намного проще, чем это получилось бы у кого-то вроде меня. Я снова смотрю на фотографию, пытаясь представить, как звучал голос Беа, какого она была роста, как они с Эдди смотрелись вместе. Великолепно, ясное дело. Сексуально. Но улыбались ли они друг другу? Свободно ли касались друг друга: его рука на ее талии, ее рука на его плече? Ласкали ли друг друга украдкой: прикосновения рук под столом, известные лишь им двоим тайные знаки? Должно быть, так. Брак был именно таким, хотя мне редко доводилось видеть удачные браки.

Итак, Беа Рочестер была совершенством. Идеальный магнат, идеальная женщина, идеальная жена. Возможно, она даже никогда не слышала о макаронах быстрого приготовления и не видела ломбард изнутри.

Но у меня было одно преимущество перед ней. Я была все еще жива.

– 6 —

На следующее утро я прихожу, чтобы выгулять Адель, а Эдди нет дома. Его гараж пуст, и, выводя щенка с заднего двора, я твержу себе, что вовсе этим не огорчена. Торнфилд-Эстейтс расположен на небольшой возвышенности от Маунтин-Брук, где я раньше работала, так что сегодня утром я решаю прогуляться туда. Адель радостно семенит маленькими лапками, пока мы покидаем привычный район. Кажется, что я принимаю такое решение, так как устала гулять по одним и тем же улицам, но истинная причина – желание быть увиденной. Я хочу, чтобы люди, которые не знают о моей работе по выгулу собак, заметили меня с питомцем Эдди и подумали, что мы как-то связаны. Эта мысль заставляет меня держать голову выше, пока я миную «Жареное зерно» и маленький бутик, где продаются вещи, в которых я распознаю подделки продукции «Сазерн-Мэнорс». Я прохожу мимо трех магазинов с пестрыми стегаными сумками в витринах и пытаюсь представить, сколько таких сумок хранится в шкафах в Торнфилд-Эстейтс. Каково это – быть женщиной, потратившей двести пятьдесят долларов на уродливую сумку только потому, что может себе это позволить?

Рядом трусит Адель, постукивая коготками по тротуару. Я уже собираюсь повернуть к книжному магазину, когда вдруг слышу:

– Джейн?

Миссис Макларен – ее далматинца, Мэри-Бет, я выгуливаю каждую среду – стоит передо мной со стаканчиком кофе из «Жареного зерна». Как и Эмили Кларк, она почти всегда одета в подобранную со вкусом форму для йоги, но ее рост меньше, а фигура пышнее, чем у Эмили или у миссис Рид; по меньшей мере четыре оттенка блонда угадываются в волосах, локонами обрамляющих лицо.

– Что это вы вдвоем здесь делаете? – Она спрашивает об этом с улыбкой, но я вдруг заливаюсь краской, словно поймана на чем-то нехорошем.

– Смена обстановки, – отвечаю я, робко пожимая плечами.

Я надеюсь, что ответ окажется исчерпывающим, но миссис Макларен подходит ближе, глядя на Адель.

– Милочка, думаю, небезопасно выгуливать собак за пределами района. – Она говорит приторным, воркующим голоском, и из-за этого во мне поднимается ненависть. Можно подумать, я ребенок. Или, что еще хуже, служанка, которая без спроса вышла за пределы хозяйского двора.

– Мы ушли недалеко от дома, – говорю я. Адель рядом со мной скулит и виляет хвостом, натягивая поводок.

Дома.

Миссис Макларен делает еще шаг. На ее запястье покачивается сумка для покупок с логотипом одного из тех маленьких бутиков, мимо которых я только что прошла. Я задаюсь вопросом, что же лежит в этой сумке; как хочется лишь глазком взглянуть на ее содержимое, а потом, в доме, что-нибудь взять оттуда. Глупое, мелочное желание, непроизвольный порыв, я знаю, но от него не отделаться, он настойчиво пульсирует, бьется под самой кожей. Что бы эта стерва ни купила сегодня, у нее этого не останется. Только не после того унижения, что я испытываю благодаря ей.

– Ладно, тогда, может, вы поторопитесь обратно? – Лишь интонация указывает на то, что это вопрос. – И, дорогуша, пожалуйста, никогда не выводи Мэри-Бет за пределы нашего района, хорошо? Она легковозбудимая, а мне бы не хотелось, чтобы она оказалась среди всей этой… – Миссис Макларен делает взмах рукой, сумка снова подпрыгивает на ее запястье. – Суеты.

За все утро мимо проехало самое большее три машины, и единственной суетой стала сама миссис Макларен, остановившая меня как преступницу, за выгул собаки за воротами Торнфилда. Но я киваю. Я улыбаюсь. Я сдерживаю яд, переполняющий мой рот, потому что достаточно в этом поднаторела, и возвращаюсь в Торнфилд-Эстейтс, к дому Эдди.

Внутри прохладно и тихо. Я наклоняюсь, чтобы отстегнуть поводок Адель; ее когти скользят сначала по мрамору, потом по твердой древесине, пока она идет к раздвижным стеклянным дверям во двор, и я, последовав за ней, открываю их, чтобы выпустить ее. Остается лишь повесить ее поводок на крючок у входной двери и, быть может, оставить записку для Эдди, что я приходила, что Адель во дворе, а затем уйти. Вернуться в бетонную коробку на улице Сен-Пьер, поразмыслить еще раз о том, не сдать ли экзамены для поступления на последипломный курс в университете, или, как вариант, перебрать сокровища из чужих комодов, туалетных столиков, прикроватных тумбочек.

Вместо этого я иду в гостиную, где стоят кресла с цветочным узором и диван ярко-клюквенного цвета, есть полки с множеством книг. Осматриваюсь по сторонам – в кои-то веки я не ищу, что забрать, и не знаю, что это нежелание тащить вещи именно из этого дома говорит обо мне, об Эдди или о том, что я, возможно, чувствую к нему. Я просто хочу узнать его поближе. Выяснить о нем что-нибудь.

На самом деле, если быть честной с самой собой, я хочу увидеть его фотографии с Беа.

В гостиной их нет, но на стене видны места, где, должно быть, они висели, да и каминная полка подозрительно пустая, что наталкивает на мысль – когда-то на ней стояло что-то еще кроме пары серебряных подсвечников.

Сопровождаемая скрипом кроссовок, я прохожусь по коридору, подмечая еще больше пустот, и поднимаюсь наверх. Твердое дерево кажется мягким под ногами; на лестнице нет пустых пятен, лишь изящные произведения искусства. На лестничной площадке стоит стол со стеклянной чашей в форме яблока – творение из «Сазерн-Мэнорс». Погладив ее, я двигаюсь дальше, по более короткой лестнице, на второй этаж.

Здесь царит полумрак: свет выключен, а утреннее солнце еще недостаточно высоко, чтобы его лучи могли проникнуть в окна. Тут кругом двери, но я не пытаюсь их открыть и вместо этого приближаюсь к маленькому деревянному столику под круглым витражным окном в конце коридора. Единственный предмет на нем – фотография в серебряной рамке. Как раз то, что я жаждала увидеть, и в то же время лучше бы вообще никогда не видела.

Мне было интересно, как Беа и Эдди смотрелись вместе, и теперь я знаю. Они прекрасная пара. Но дело не только во внешности. Многие люди красивы, особенно проживающие в этом районе, где каждый может позволить себе должный уход, так что дело не в идеальных волосах и безупречной фигуре Беа, не в ее яркой улыбке и дизайнерском купальнике. Дело в том, что они выглядят так, словно подходят друг другу. На фотографии оба позируют на красивом пляже, Беа улыбается в камеру, Эдди улыбается ей. Каждый из них нашел свою вторую половину – то, что большинство из нас ищет и никогда не находит, то, чего, как мне казалось, не существует, ведь как в таком огромном мире можно отыскать человека, который подходит именно тебе? Но Беа подходила Эдди, теперь я это вижу и внезапно чувствую себя глупой и маленькой. Конечно, Эдди флиртовал со мной, но он, вероятно, из тех парней, для которых флирт – вторая натура. У него было все это. Он определенно не захотел бы меня.

– Она сделана на Гавайях.

Я резко оборачиваюсь, выронив ключи из онемевших пальцев. Эдди стоит в коридоре, на самом верху лестницы, прислонившись к стене и заведя ногу за ногу; сегодня он одет в джинсы и синюю рубашку на пуговицах, которая выглядит просто, но, вероятно, стоит целое состояние.

Покачивая солнечные очки в руке, Эдди кивает на столик.

– Эта фотография… – поясняет он, – это мы с Беа отдыхали на Гавайях в прошлом году. Вообще-то мы там и познакомились.

Сглотнув ком в горле, я засовываю руки в задние карманы джинсов и расправляю плечи.

– Я просто искала туалет, – говорю я.

Эдди слегка улыбается.

– Ну конечно.

Он отталкивается от стены и приближается ко мне. Коридор просторный, залитый светом из окна над нами, но кажется, что пространство сжимается по мере того, как подходит Эдди.

– Это единственная фотография, от которой я не смог избавиться, – продолжает он. Я всей кожей ощущаю, что Эдди стоит совсем рядом, его локоть почти касается моего бока. – Остальные были в основном снимками с нашей свадьбы, да еще несколько фото с тех пор, когда мы строили этот дом. Но эта… – Замолчав, он берет рамку и разглядывает изображение. – Не знаю. Я просто не смог ее выбросить.

– Вы выбросили все остальные? – спрашиваю я. – Даже свадебные снимки?

Эдди с тихим стуком возвращает рамку на столик.

– Вообще-то сжег. На заднем дворе через три дня после случившегося.

– Мне так жаль, – тихо говорю я, стараясь не представлять, как Эдди стоит перед костром, в котором исчезают фотографии Беа.

Он вдруг бросает на меня взгляд чуть прищуренных голубых глаз.

– Не думаю, что вам на самом деле жаль, Джейн, – произносит он.

Во рту у меня становится сухо, а сердце колотится. Я жалею, что поднялась по лестнице в этот коридор, но в то же время так рада, ведь если бы я этого не сделала, мы бы сейчас не стояли здесь и Эдди не смотрел бы на меня так.

– То, что случилось, ужасно, – пытаюсь перефразировать я. Эдди кивает, но тут же тянется ко мне; его пальцы обхватывают мой локоть, и я опускаю взгляд на точку нашего соприкосновения, на его руку на своей коже.

– Ужасно, – эхом отзывается он, – но вам не жаль, ведь раз ее здесь нет, то можете быть вы. Со мной.

Мне хочется возразить, потому что Эдди думает обо мне ужасные вещи. Потому что ужасно быть такой. Но он прав – я рада, что Беа Рочестер в тот вечер села в лодку с Бланш Ингрэм. Я рада, потому что в итоге Эдди остался один.

Свободен.

Мне следовало бы устыдиться того, что он видит во мне такое, но я лишь испытываю головокружение.

– Я не с вами, – возражаю я, и это правда. Мы можем стоять здесь, рука об руку, но мы не вместе. Меня от Эдди Рочестера по-прежнему отделяет гребаная пропасть.

Но он дарит мне свою ленивую улыбку лишь одним уголком рта, и она делает его моложе и обаятельнее.

– Поужинайте со мной сегодня, – говорит он.

Мне нравится, что это звучит не как вопрос.

– Да, – будто со стороны слышу я свой голос, и все складывается очень просто.

Не сложнее, чем войти в дверь.

– 7 —

Я не позволила ему заехать за мной – было бы безумием допустить, чтобы Эдди увидел, где я на самом деле живу. От одной лишь мысли о том, что он столкнется с Джоном, меня бросает в дрожь. Нет, я хочу существовать только в мире Эдди, словно явилась из ниоткуда, непостижимая и полностью сформировавшаяся личность. В общем-то это действительно так.

Итак, мы с Эдди встречаемся в Английском селении, той части Маунтин-Брук, где я еще не бывала, но слышала о ней от Эмили. В Маунтин-Брук много «селений»: селение Кахаба, селение Овертон и сам Маунтин-Брук. Мне всегда казалось глупым использовать слово «селение» для обозначения разных частей одного и того же населенного пункта – просто используйте слово «район», вы, пафосные придурки, мы же не живем в английской глуши, – но кому интересно, что я думаю?

Я паркуюсь подальше от французского бистро, где у Эдди заказан столик, молясь, чтобы после ужина он не предложил проводить меня до машины, и встречаю его под навесом в черно-золотую полоску у входа в заведение. На Эдди угольно-черные брюки и белая рубашка – прекрасное дополнение к моему темному платью цвета баклажана. Его теплая рука лежит у меня на пояснице, пока метрдотель провожает нас к столику.

Приглушенный свет, белые скатерти, бутылка вина. Больше всего мне бросается в глаза именно то, как небрежно Эдди заказывает целую бутылку, пока я изучаю в меню стоимость бокала, ломая голову над тем, что выбрать, чтобы звучало изысканно, но не оказалось слишком дорого. Выбранная им бутылка стоит больше ста долларов; я краснею, когда думаю о том, что Эдди считает меня достойной таких трат. После такого, решительно отложив меню в сторону, я с радостью позволяю ему сделать заказ за меня.

– А если я выберу то, что тебе не понравится? – спрашивает он, а сам улыбается.

Кожа Эдди уже не кажется такой бледной, как в день нашего знакомства. Его голубые глаза больше не выглядят покрасневшими, и я задаюсь вопросом, не стала ли сама причиной его счастья. Это пьянящая мысль, еще более пьянящая, чем вино.

– Мне все нравится, – отвечаю я.

Я ни на что не намекаю, но так уж выходит, и, увидев, как темнеет ямочка на щеке Эдди, я задумываюсь, что же еще такого сказать, чтобы он продолжал так смотреть на меня. Его взгляд опускается ниже. Сначала мне кажется, что Эдди смотрит на низкий вырез моего платья, но затем он произносит:

– Какое у тебя ожерелье.

Твою ж мать.

Глупо было его надевать. Я очень редко совершаю безрассудные поступки, но, оглядываясь в зеркало перед выходом, показалась себе такой невзрачной без украшений. Цепочка, позаимствованная у миссис Макларен, не представляла собой ничего особенного – ни бриллиантов, ни драгоценных камней, лишь простая серебряная цепочка с маленьким кулоном из серебра и золота. Теперь я вдруг понимаю, что кулон выполнен в виде пчелы, и мой желудок сжимается, а пальцы комкают салфетку.

– Дружеский подарок, – поясняю я, стараясь выглядеть непринужденно, но сама невольно прикасаюсь к кулону, ощущая его тепло на своей груди.

– Красиво, – говорит Эдди и отводит взгляд. – Компания моей покойной жены производит нечто подобное, так что…

Запнувшись, Эдди начинает барабанить пальцами по столу.

– Сочувствую, – с сожалением говорю я. – Я… Я слышала про «Сазерн-Мэнорс», и это…

– Давай не будем об этом. О ней.

Эдди вскидывает голову, застывшая на губах улыбка выглядит натянутой, и мне хочется потянуться через стол и взять его за руки, но мы еще не настолько близки, не так ли? Я хочу расспросить его обо всем, что касается Беа, и одновременно забыть о том, что она была на свете.

Хочу. Хочу.

Официант подходит к столику с бутылкой дорогого вина, и я улыбаюсь Эдди.

– Тогда давай поговорим о тебе.

Вскинув брови, Эдди откидывается на спинку сиденья.

– Что ты хочешь знать? – спрашивает он.

Я делаю паузу, пока официант наливает порцию вина для дегустации в бокал Эдди, затем жду, пока Эдди сделает глоток, кивнет и жестом попросит наполнить наши бокалы. Такое я видела только в фильмах или в реалити-шоу о богатых домохозяйках, и теперь это происходит со мной. Теперь я одна из тех, кто так ужинает.

Когда наши бокалы наполнены, я имитирую позу Эдди, откидываясь назад.

– Где прошло твое детство?

– В штате Мэн, – спокойно отвечает он, – в маленьком городке под названием Сирспорт. Моя мама до сих пор живет там, как и брат. Но я уехал оттуда, как только выдалась возможность. Учился в колледже в Бангоре. – Эдди потягивает вино, глядя на меня. – Ты когда-нибудь бывала в штате Мэн?

– Нет, – качаю я головой. – Но в подростковом возрасте я прочла много книг Стивена Кинга, поэтому подозреваю, что имею представление о том, что это за штат.

В ответ Эдди смеется, как я и надеялась.

– Ну, там не так много кладбищ домашних животных и клоунов-убийц, но в основном все совпадает.

Наклонившись вперед, я складываю руки на столе, не упустив из виду, как взгляд Эдди скользит от моего лица к вырезу платья. Мужчины часто бросают на меня такие беглые взгляды, но от Эдди я не воспринимаю это как нечто пугающее или нежеланное. Мне даже нравится, когда он на меня смотрит.

Еще одно новое открытие.

– Наверное, жизнь здесь – это огромная перемена для тебя, – замечаю я. Эдди пожимает плечами.

– После колледжа я много раз переезжал. Работал с другом, занимаясь перепродажей домов по всему Среднему Западу. Поселился на некоторое время в Калифорнии – там я впервые получил лицензию подрядчика. Думал, что останусь там навсегда, но потом поехал в отпуск и…

Он замолкает, и я оживляюсь, не желая, чтобы вновь повисла напряженная тишина.

– Ты когда-нибудь думал о возвращении?

Удивленный, Эдди наливает себе еще немного вина.

– В Мэн?

– Или в Калифорнию, – пожимаю я плечами.

Меня удивляет, почему Эдди остался жить в месте, с которым его связывает так много плохих воспоминаний, в месте, где он кажется белой вороной, совсем слегка, но все же выделяется, даже с учетом денег и дорогой одежды.

– Ну, здесь расположен головной офис «Сазерн-Мэнорс», – отвечает Эдди. – Я мог бы заниматься подрядами где-нибудь в другом месте, но Беа очень хотела, чтобы «Сазерн-Мэнорс» базировалась в Алабаме. Это выглядело бы… не знаю. Как предательство, наверное. Если бы я перенес предприятие в другое место. Или продал. – Выражение его лица немного смягчается. – Это ее наследие, и я чувствую себя ответственным за его сохранение.

Я киваю, радуясь тому, что как раз сейчас нам приносят еду и этот разговор может завершиться сам по себе. Я уже поняла, насколько важна для Эдди компания «Сазерн-Мэнорс»: во время поисков в Интернете я нашла статьи о том, как спустя всего несколько месяцев после исчезновения Беа Эдди боролся за получение судебного ордера, официально подтверждающего ее смерть. Статьи были как-то связаны с «Сазерн-Мэнорс», и в них содержалось множество непонятных мне деловых и юридических терминов, но я ухватила суть – Беа должна была считаться мертвой на бумаге, чтобы Эдди возглавил компанию и управлял ею так, как хотела бы жена. Интересно, что он почувствовал, объявив о смерти жены таким официальным, окончательным образом?

Разрезая бифштекс, Эдди с едва заметной улыбкой бросает на меня взгляд.

– Довольно обо мне. Я хочу послушать о тебе.

Я начинаю травить милые байки, изображая жизнь Джейн в лестном свете. Некоторые из историй реальны (средняя школа в Аризоне), некоторые – наполовину, а иные позаимствованы у друзей. Эдди, кажется, слушает с удовольствием, улыбаясь и кивая во время еды, и к моменту, когда приносят счет, я чувствую себя более расслабленной и уверенной, чем представляла себя на этом свидании.

Когда наступает пора уходить, Эдди берет мою руку и кладет ее на сгиб своего локтя, а затем мы выходим из ресторана.

Это смешно, я знаю. Я – здесь, с ним. Я – идущая с ним под руку. Я – в его жизни. Но все же это так, и, когда мы выходим к тротуару, я поднимаю голову выше и держусь ближе к Эдди, касаясь его бедра краем платья. Ночь теплая и влажная, мои волосы вьются вокруг лица, фонари отражаются в лужах и ямках. Я гадаю, поцелует ли меня Эдди, попросит ли остаться у него на ночь. По просьбе Эдди нам завернули с собой кусок пирога – я представляю, как мы вдвоем едим его на той великолепной кухне. Или в постели. Может быть, Эдди именно для этого заказал пирог? Я фантазирую, как вхожу в его дом ночью, как красиво будут смотреться в темноте точечные светильники. Как будет выглядеть задний двор, когда взойдет солнце. Как пахнут его простыни и каково на них лежать, каково это – просыпаться в его доме.

– Ты что-то притихла, – замечает Эдди, привлекая меня ближе, и я приподнимаю голову, чтобы улыбнуться ему.

– Могу я быть честной?

– Может, лучше не надо?

Я слегка толкаю его, ощущая локтем твердое и теплое тело.

– Я думала о том, как давно не была на свидании.

– Я тоже, – отвечает Эдди.

В свете уличных фонарей он красив до боли в груди, пальцы скользят по мягкой ткани его куртки, дорогой и хорошо сшитой. Эта куртка выглядит лучше, чем любая моя одежда.

– Я… – начинаю я, и Эдди поворачивает голову. Мне приходит на ум мысль, что он мог бы поцеловать меня прямо здесь, на улице в Английском селении, где нас любой может увидеть, но тут фантазии прерывает незнакомый голос.

– Эдди!

Мы почти одновременно оборачиваемся и видим на тротуаре человека, похожего на Триппа Ингрэма, или Мэтта Макларена, или Сола Кларка, или любого другого бесцветного парня из Торнфилд-Эстейтс. Его лицо кривится, выказывая сочувствие, губы поджаты, а брови нахмурены; редеющие светлые волосы кажутся рыжими в уличном вечернем свете. Когда он тянет руку для рукопожатия, я замечаю блеск обручального кольца.

– Рад тебя видеть, приятель, – говорит незнакомец. – И прими мои глубокие соболезнования насчет Беа.

Я чувствую, как Эдди напрягся.

– Крис, – произносит он, пожимая парню руку. – Я тоже рад тебя видеть. И спасибо за цветы.

Крис лишь качает головой в ответ. На нем светло-серый костюм, а позади у тротуара припаркован «Мерседес». Сидящая на пассажирском сиденье женщина наблюдает за нами, и я чувствую, как ее взгляд останавливается на мне. Усилием воли я сдерживаю порыв одернуть подол платья, единственной нарядной вещи в моем гардеробе.

– Ужасно, просто ужасно, – продолжает Крис, как будто собеседник не знает, что в смерти жены нет ничего хорошего, но Эдди лишь морщится и кивает.

– Еще раз спасибо, – говорит он.

Кажется, сказать тут больше нечего, но тут Крис бросает на меня быстрый взгляд.

– Она была чертовски привлекательной женщиной, – добавляет он, и я чувствую, как его распирает от вопросов.

Кто я такая, черт возьми, неужели это свидание, неужели Эдди всерьез собирается заменить Беа мной, этой бледнокожей некрасивой девушкой, одетой в платье на размер больше необходимого?

– Да, – соглашается Эдди, и я жду, что он вот-вот меня представит.

Крис тоже этого ждет, но Эдди лишь с неловкой улыбкой крепко хлопает его по плечу.

– Увидимся, – говорит он. – Передавай Бет привет от меня.

Пока мы идем по тротуару, меня осеняет, что с момента появления Криса, с той минуты, как имя Беа скользнуло между нами подобно призраку, Эдди ни разу не взглянул на меня.

Он не предлагает проводить меня до машины.

И не целует на прощание.

– 8 —

Все в доме Ингрэма как будто ждет возвращения Бланш.

Появившись там следующим утром, я ощущаю себя грузной и заторможенной, вчерашнее неудачное свидание с Эдди тяжелым камнем сидит в груди. Почему-то мне кажется, что нынешний день как нельзя лучше подходит для того, чтобы по просьбе Триппа прийти и собрать вещи Бланш.

Прошлым вечером надо мной витал призрак Беа, сегодня – Бланш.

Прошло уже несколько месяцев с момента ее исчезновения, но одна из сумочек все еще стоит на столе в прихожей. Там же кучка драгоценностей: змеится колье, беспорядочно свалены кольца. Я представляю, как Бланш возвращается домой после ужина в каком-нибудь ресторане, снимает все эти украшения, небрежно бросает их на широкое стеклянное основание лампы, скидывает с ног туфли прямо под стол. Пара балеток в розовую клетку все еще лежит там. Бланш пропала в июле, и на ум приходит ее образ в подходящей по цвету блузке и белых капри. Местные женщины летом всегда походят на цветы, они словно яркие всполохи красок на фоне неистово зеленых лужаек и ослепительно голубого неба. Это так непохоже на моду восточных штатов, где прошло мое детство: там черный всегда был в почете. Здесь, кажется, даже на похоронах можно увидеть кого-нибудь в наряде сиреневого цвета, а невесты носят маково-красные свадебные платья.

Я никогда не пыталась взять ничего из вещей Триппа – поверьте, он бы заметил. В отличие от Эдди Трипп оставил все фотографии Бланш на виду. Я думаю, после ее смерти он даже добавил несколько снимков для всеобщего обозрения – похоже, все доступные поверхности забиты фотографиями в рамках. Как минимум на пяти из них запечатлен день свадьбы: белокурая Бланш улыбается, Трипп смутно напоминает ее брата, но тогда он был далеко не такой одутловатый и поникший, как теперь.

Войдя в дом, я нахожу Триппа в гостиной. Он сидит и держит в руке пластиковый стаканчик, наполненный льдом и янтарной жидкостью, и это уж точно не охлажденный чай. На часах половина десятого утра.

– Здравствуйте, мистер Ингрэм, – окликаю его я, позвякивая ключами в руке на случай, если он забыл, что сам дал мне их. Это произошло еще тогда, когда Трипп делал вид, что способен продолжать ходить на работу.

Честно говоря, я даже не знаю, чем он занимается. Мне казалось, что он адвокат, но, возможно, это из-за внешнего вида: такое впечатление, будто у него нет другой одежды, кроме рубашек поло и брюк цвета хаки, и по всему дому валяются принадлежности для игры в гольф – входную дверь подпирает сумка с клюшками, в ротанговой корзине рядом лежит множество специальных туфель, а колышки разбросаны так же легкомысленно, как драгоценности его жены. Даже на стаканчике, из которого Трипп уныло потягивает утреннюю выпивку, красуется эмблема какого-то гольф-клуба.

На его коленях лежит фотоальбом, и, когда я прохожу дальше в полутемную гостиную, Трипп наконец поднимает на меня взгляд своих тусклых глаз, прикрытых дизайнерскими очками.

– Джен, – произносит он. Я не поправляю его: хотя я уже объясняла Триппу несколько раз, что меня зовут Джейн, похоже, это никогда не пробьется сквозь толщу виски «Вудфорд резерв», в котором постоянно плавает его мозг.

– Вы просили меня сегодня начать со второй комнаты для гостей, – указывая наверх, напоминаю я Триппу, и после секундного замешательства он кивает.

Я поднимаюсь наверх, но мысли заняты не Триппом и Бланш. Из головы не выходит Эдди, наш вчерашний ужин. То, как он просто кивнул, когда я сказала, что сама дойду до машины, как мы неловко обнялись на тротуаре и как быстро он ушел. Я думала… Черт, это не имеет значения. Возможно, я думала, что между нами что-то происходит, но, очевидно, ошибалась, и теперь остается лишь сосредоточиться на том, чтобы войти во «вторую гостевую комнату» в доме Ингрэмов и упаковать… кто знает, что именно.

Спальня на втором этаже относительно небольшая, оформленная в синих тонах с узорами из тропических цветов. На полу стоят коробки и пластиковые контейнеры, но у меня такое чувство, что это не Трипп их сюда поставил. У него же есть сестры – возможно, они приходили, чтобы подготовить комнату к моему появлению, и сделали что-то вроде предварительной уборки, лишь бы поддержать иллюзию, что это Трипп взял себя в руки, чего он решительно не делал.

Не проходит и десяти минут, как раздаются его шаги.

Полагаю, в свое время Трипп очень походил на Джона. Конечно, он симпатичнее, светловолосый, не такой жалкий и меньше напоминает нечто, что растет в темных щелях за холодильником. Но у них есть что-то общее, как будто Трипп тоже способен подчистую съесть продукты, подписанные чужим именем. Готова поспорить, далеко не одна женщина в Университете Алабамы оборачивалась с удивлением, внезапно обнаружив Триппа Ингрэма в дверном проеме, и гадала, почему такой безобидный с виду парень вдруг нагоняет на нее такой страх.

Но обильные возлияния мешают Триппу предстать в пугающем образе. Он наверняка хотел незаметно подкрасться ко мне, застать врасплох в «синей спальне», но я слышу его шаги в коридоре, хотя Трипп двигается медленно и, похоже, старается вести себя тихо. «Может, не стоит ходить в туфлях для гольфа по деревянному полу, идиот?» – думаю я про себя, но, повернувшись к нему, застывшему в дверях, улыбаюсь.

– Все в порядке? – интересуюсь я.

Водянистые карие глаза Триппа слегка округляются, лицо перекашивает кислая мина, вероятно, потому, что я разрушила его некие планы. Может, Трипп надеялся, что я тоненько взвизгну, уроню коробку и зажму рот руками, покраснев. Наверное, ему бы это понравилось. Не сомневаюсь, что Трипп Ингрэм из тех придурков, которые дергают рулевое колесо, прыгают в лифте и притворяются, что сталкивают своих подружек с высоты.

Мне знаком этот тип парней.

– Если хочешь, можешь забрать все эти вещи, – говорит Трипп, позвякивая льдом в пластиковом стаканчике. – Все это ничего не значило для Бланш.

Я это вижу. Комната красивая, но в ней есть что-то от гостиничного номера, как будто все здесь подобрано исключительно ради внешнего вида, а не по чьему-то личному вкусу. Я бросаю взгляд на стоящую рядом с кроватью лампу, похожую на старомодное жестяное ведро. Абажур покрыт нежным сине-зеленым цветочным узором, и я могу поклясться, что где-то видела его раньше, что не удивительно – все безделушки в этих домах выглядят одинаково. Разве что кроме дома Эдди. И тут до меня доходит, что на самом деле все в этих домах кажется бледной подделкой вещей Эдди, ксерокопией из аппарата, в котором постепенно заканчиваются чернила, и поэтому напечатанное с каждым разом выглядит чуть более тусклым, чуть менее отчетливым. Мне становится ясно, где я видела эту похожую на жестяное ведро лампу.

– Это куплено в «Сазерн-Мэнорс», не так ли? – спрашиваю я, кивком указав на прикроватный столик. – Я как-то вечером заглядывала на их сайт и…

Трипп прерывает меня грубым возгласом и снова подносит стаканчик ко рту. Когда он опускает стакан, на редких усиках над губой остается капля бурбона, и Трипп слизывает ее. Вид мелькнувшего розового языка заставляет меня поморщиться.

– Нет, эта лампа Бланш. Думаю, изначально лампа принадлежала ее матери или что-то в этом роде, была куплена на распродаже недвижимости, не знаю. – Трипп пожимает плечами, его живот вздрагивает под рубашкой поло. – Беа Рочестер не выдала бы оригинальную идею, даже если бы та укусила ее за задницу. Вся эта хрень, эта продукция «Сазерн-Мэнорс»… Все это принадлежало Бланш.

Я опускаю полупустую коробку.

– Погодите, то есть Беа копировала стиль Бланш?

Усмехнувшись, Трипп проходит в комнату. Носком ботинка он задевает возле двери набитый мусором пакет, надорвав его, и я вижу, как из дырочки теперь выглядывает лоскут розовой ткани.

– Копировала, воровала… – продолжает Трипп, взмахнув в мою сторону рукой со стаканчиком. – Знаешь, они ведь вместе выросли. Ходили в одну и ту же школу – в Айви-Ридж. Кажется, они даже были соседками по комнате.

Повернувшись к стопке книг на кровати, я начинаю складывать их в коробку у своих ног.

– Я слышала, они были близки, – сообщаю я, гадая, сколько еще информации смогу вытянуть из Триппа Ингрэма.

На данный момент он единственный, кто не говорит о Беа так, будто солнце светило прямо из ее задницы, так что я не против послушать его дальше. Но сплетни – штука хитрая, скользкая. Покажешь излишнюю заинтересованность – вызовешь подозрения. Притворишься скучающей и равнодушной – собеседник может полностью прекратить разговор. Некоторые люди, как Эмили Кларк, стремятся заинтересовать тебя, надеясь подобрать подходящую приманку. Я не знаю, к какому типу сплетников относится Трипп.

Он садится на край кровати, матрас прогибается под его весом.

– Беа Рочестер, – бормочет он. – На самом деле ее звали Берта.

Я заправляю волосы за ухо, глядя на него. Трипп наблюдает за мной, его взгляд затуманен, но определенно сфокусирован на моем лице.

– Серьезно? – спрашиваю я, и он кивает. Его нога беспокойно качается вверх-вниз, а руки все вертят и вертят опустевший стаканчик.

– Видимо, она сменила имя, когда поступила в колледж. Так рассказывала Бланш. Однажды вернулась в Бирмингем и заявила: «Зови меня Беа». – Снова вздохнув, Трипп продолжает трясти ногой. – И Бланш так и сделала. Насколько мне известно, она никогда не упоминала настоящего имени.

Берта. Звучит тяжеловесно, и я вспоминаю те фотографии, которые просматривала прошлой ночью, эти красные губы, блестящие темные волосы. Она определенно не выглядела как Берта, и я не могу винить ее за желание изменить имя. К тому же это еще одна наша общая черта, еще одна тайна, спрятанная на задворках души. В конце концов, я не урожденная «Джейн» – то другое, прошлое имя осталось так далеко позади, что всякий раз, услышав его по телевизору, в магазине, по радио или в обрывке чужого разговора, идя мимо кого-то, я даже не вздрагиваю и не поворачиваю головы. Я похоронила этого человека где-то в Аризоне, так что теперь это имя ничего для меня не значит. Но мне повезло – здесь нет никого, кто знал бы меня прежнюю. У Беа Рочестер не было такой роскоши. Каково это – жить на одной улице с теми, кто знает, как сильно тебе хотелось измениться?

Трипп продолжает говорить, но теперь несет всякую чушь. Спиртное вызывает у него поток жалоб, связанных с Бланш, и он сетует, что не знает, как поступить с ее вещами. Каждый раз, приходя в его дом, я выслушиваю, как Трипп внезапно собирается выбросить все вещи Бланш, начать все сначала, возможно, даже переехать в дом поменьше, «куда-нибудь рядом с полем для гольфа», но он этого не сделает. Он останется здесь, в этом доме, который превратил в своего рода памятник.

Дом Рочестеров совершенно не напоминает памятник.

Я размышляю об этом, покидая дом Триппа, оставляя за закрытой дверью всю эту печаль и горечь. У Эдди осталась лишь одна фотография Беа, та, что сделана на Гавайях. Означает ли это, что он решил жить дальше… или, по крайней мере, хочет жить дальше? Думаю, да.

Как по мановению волшебной палочки, Эдди вдруг появляется передо мной, бегущий по тротуару. Увидев меня, он останавливается, его темные волосы прилипли к влажному от пота лбу.

– Джейн.

– Привет.

Так мы и стоим: я крепко прижимаю к себе старую сумочку, Эдди в дорогом спортивном костюме тяжело дышит, уперев руки в бедра. Мокрая футболка обтягивает его широкую грудь, и мне вдруг становится наплевать на вчерашний вечер, на его мертвую жену и на то, сколько людей сейчас наблюдает за нами.

– Ты работаешь у Триппа? – нахмурившись, спрашивает он, а я пожимаю плечами.

– Вроде того. Какое-то время я выгуливала его собаку, но сейчас в основном помогаю паковать вещи его жены.

Эдди хмурится еще сильнее. Его пальцы впиваются в бедра, и он выдает:

– Вчера вечером я вел себя как полный придурок.

Я качаю головой в знак протеста, но Эдди вскидывает руку:

– Нет, серьезно. Мы с Крисом работали вместе, и то, что он упомянул Беа… Это чертовски напугало меня, и я стал думать, что поторопился или что люди начнут негативно к тебе относиться из-за этого, и я просто…

Вздохнув, Эдди на мгновение опускает голову. Затем он вновь смотрит на меня; волосы по-детски разметались по его лбу, и это так очаровательно, так идеально, что меня так и тянет их отбросить назад.

– Могу я рассчитывать на второй шанс? – спрашивает Эдди.

Даже если бы он не улыбался, даже если бы его глаза не были такими голубыми, даже если бы мне отчаянно, до зубной боли не хотелось прикоснуться к нему, я бы согласилась. Я бы вспомнила этот запах и эту тесноту дома Триппа. Как миссис Макларен смотрела на меня у кофейни. Жесткий взгляд Эмили Кларк.

Дом Эдди и то, что я почувствовала, когда взяла Эдди после ужина за руку.

Да.

– 9 —

АПРЕЛЬ

Вихрь.

Трудно не использовать это слово для описания моих отношений с Эдди, но каждый раз, когда оно приходит мне в голову, я вспоминаю, как Беа во время отпуска познакомилась с будущим мужем. Она тоже называла их отношения вихрем. Но, может, другими отношения с Эдди и не могут быть. Возможно, каждая женщина, когда-либо появлявшаяся в его жизни, была так же затянута, потому что Эдди не умеет вести себя по-другому, когда хочет завоевать кого-то.

Я даю Эдди второй шанс, как он и просил, но ставлю свои условия. Никаких свиданий в Маунтин-Брук. Встречи только на нейтральной территории. Он думает, что я не хочу, чтобы в Торнфилд-Эстейтс про нас узнали, и это действительно так – я не хочу, чтобы все еще раз покатилось к чертям, как в случае с Крисом, но не потому, что боюсь потерять работу. Дни моей работы по выгулу собак сочтены, я практически слышу, как часики тикают, отсчитывая последние минуты. Нет, я пока не хочу, чтобы кто-нибудь знал, потому что мне нравится хранить этот секрет. Самая скандальная сплетня в округе – и она известна лишь мне. Я понимаю, что рано или поздно правда откроется, но твердо решила, что к тому времени займу настолько прочные позиции, что никто ни черта не сможет с этим поделать.

Так февраль сменяется мартом, март апрелем. Мы посещаем модные рестораны, где в меню встречаются иностранные слова, которые я с трудом могу понять, гуляем по паркам, касаясь друг друга плечами и бедрами, ходим в кино на задний ряд, как подростки. Рука Эдди всегда на мне: лежит на моей ладони, очерчивает изгиб ключицы, теплой тяжестью давит на поясницу, поэтому я ощущаю на себе его прикосновения, даже когда мы не вместе. Это самое странное для меня вообще-то. Не свидания, не мысль о том, что кто-то вроде Эдди Рочестера может захотеть провести со мной время. То, как сильно я хочу его в ответ. Я к такому не привыкла. Хотеть какую-то вещь? Конечно. Это желание постоянно присутствовало в моей жизни: взгляд ловил отблеск дорогих украшений на запястье, на шее, на стене в спальне были развешаны фотографии домов мечты вместо постеров с лицами мальчиков, как это было принято у девочек моего возраста. Но я избегала мужских рук с двенадцати лет, так что желание, чтобы мужчина прикоснулся ко мне, – это новый опыт.

Кажется, мне это нравится.

В первый раз Эдди целует меня возле своей машины, припаркованной у ресторана. На его языке вкус красного вина, которое мы вместе пили, и, когда его руки обхватывают мое лицо, я чувствую себя не загнанной в ловушку, а… защищенной. И красивой. Мне нравится явное огорчение в его глазах, когда я отстраняюсь: это естественно, здесь главное – выдержать время, и я не собираюсь лишать себя настолько больших перспектив, став легкой добычей. Так что сейчас любая близость ограничивается поцелуями и случайными страстными прикосновениями, его ладони скользят по моим плечам, бедрам, мои пальцы покоятся на твердых мышцах его живота, но не опускаются ниже.

Думаю, ему уже давно ничего не приходилось ждать, так что он вполне может дождаться меня.

Но у меня кружится голова не только от поцелуев и желания, которое я испытываю к Эдди. Меня покоряет то, насколько Эдди внимателен к деталям. Внимателен ко мне. На третьем свидании – мы едим сэндвичи в одном местечке в Веставии – я достаю из холодильника бутылку крем-соды и, не успев остановиться, рассказываю Эдди историю о приемном отце из той поры, когда мне было десять. Он был одержим крем-содой, покупал ее в магазинах целыми ящиками, но никогда не позволял мне или второму приемному ребенку, проживающему с нами в то время, Джейсону, прикасаться к ней – что, конечно, превратило для меня крем-соду в самый желанный напиток. Я поражена тем, с какой легкостью говорю про тот случай; конечно, не все в этой истории соответствует истине. Я опускаю часть о приемной семье, просто сказав «мой отец», но это самое правдивое, что я сообщаю о своем прошлом кому-либо за многие годы. Эдди не выспрашивает подробности и не смотрит на меня с жалостью. Он просто сжимает мою руку.

Когда на следующий день я прихожу к нему домой, холодильник забит бутылками из темного стекла – не тем дешевым дерьмом, которое покупал мистер Леонард, а достойным напитком, который продают только в дорогих гастрономах и высококлассных продуктовых магазинах.

Я так долго скрывалась в тени, что есть что-то опьяняющее в том, чтобы позволить Эдди увидеть меня по-настоящему.

Джон догадывается, что что-то происходит, его глаза-бусинки еще более настороженно, чем обычно, следят за мной в квартире, но даже это меня сейчас не волнует. Мне нравится хранить свой секрет и от него, самодовольно улыбаться, постоянно приходить домой в разное время.

Но все это – целоваться с Эдди, издеваться над Джоном – ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас, когда сижу на корточках перед клеткой Медведя, куда завела его обратно после прогулки, и слушаю, как миссис Рид разговаривает по телефону.

– Эдди с кем-то встречается.

Я позволяю себе слегка улыбнуться. Я ждала этого момента, но он приносит мне даже больше удовлетворения, чем я себе представляла. Пробегающий по телу трепет сравним с тем, что я чувствую, когда краду кольцо или кладу часы в карман. Возможно, даже приятнее.

– Я знаю! – раздается возглас миссис Рид у меня за спиной.

Повисает пауза, и я гадаю, кто же ее собеседник. Может быть, Эмили? Они то ссорятся, то мирятся, но на этой неделе у них перемирие. Достаточно лишь одного ехидного комментария о том, что чьи-то штаны для йоги слишком тесны, или ядовитого копания в причинах отсутствия детей, и тогда они снова начнут враждовать – но на данный момент они лучшие подруги. И говорят обо мне. Правда, они не знают, что обсуждают меня, и это самое забавное, то, чего я ждала неделями.

С улыбкой я поворачиваюсь к миссис Рид и передаю ей поводок Медведя. Приняв его, она произносит в трубку: «Девчуля, давай я тебе перезвоню». Значит, это точно Эмили. Они постоянно называют друг друга «девчулей», когда снова сходятся.

Положив телефон обратно на тумбочку, миссис Рид склабится мне.

– Джейн, – она практически мурлычет, и я догадываюсь, что сейчас произойдет. Она уже проделывала это раньше в случае с Триппом Ингрэмом, пыталась выжать из меня любую возможную информацию, все, что я узнала, общаясь с ним. Меня убивает то, что она считает себя искусным шпионом.

Поэтому, когда миссис Рид спрашивает: «Ты замечала новых гостей в доме Рочестера?», я одариваю ее своей привычной вежливой улыбкой и пожимаю плечами.

– Да вроде бы нет.

Такой вот глупый ответ, и я получаю удовольствие от того, как миссис Рид хлопает ресницами, не зная, что с этим делать. Проходя мимо нее, я на прощание машу рукой.

– Увидимся на следующей неделе! – бодро сообщаю я.

На столике у двери лежат солнцезащитные очки от Шанель и аккуратно сложенная пачка денег, но я даже не смотрю на них. Вместо этого, едва ступив на тротуар, я достаю телефон, чтобы написать Эдди.

* * *

Если Эдди и удивлен тому, что я буквально инициировала свидание – и предложила «поесть дома», – то ничем своего удивления не выдает. Он почти сразу же отвечает на мое сообщение, и, когда я прихожу к нему домой в семь вечера, меня уже ждет накрытый стол.

Я не спрашиваю, приготовил ли Эдди еду сам или купил ее в селении, в маленьком магазинчике деликатесов, где продается множество затейливых полуфабрикатов, которые остается лишь бросить в духовку или в какой-нибудь нарядный медный котелок и потом выдать за свое творение. Для меня это не имеет значения – важно лишь то, что Эдди мог бы просто заказать еду навынос, но вместо этого постарался сделать что-то ради нашего свидания, и это старание показывает мне, что уже пора сделать следующий шаг.

Я жду, когда после ужина мы перейдем в гостиную. Эдди зажигает несколько свечей, золотистый свет падает на деревянный пол. Он подает мне бокал вина, а себе берет виски – в поцелуе я ощущаю на губах вкус напитка, дымный и дорогой. Вспоминается день нашего знакомства, когда мы сидели здесь, пили кофе, кокетничали друг с другом. Теперь все иначе – одежда получше (я надела свои наименее выцветшие узкие черные джинсы и топ из искусственного шелка фирмы H&M, который купила в «Гудвилле»), алкоголь вместо кофе, флирт совсем другой, – и мы кажемся усовершенствованными копиями прежних Джейн и Эдди.

Джейн и Эдди. Мне нравится, как это звучит, и теперь я решаю навсегда остаться Джейн. Вот для чего я без конца убегала, лгала, все это было не зря, потому что теперь я здесь, с этим прекрасным мужчиной, в этом прекрасном доме.

Остается лишь одно.

Отвернувшись, я верчу бокал в руках. За огромными стеклянными дверями ничего не видно, в них лишь отражаемся я и Эдди, прислонившийся к мраморной стойке, отделяющей гостиную от кухни. – Это был чудеснейший вечер. – Я стараюсь придать своему голосу нужную нотку тоски. – Я и правда буду скучать по этому месту.

Притвориться грустной нетрудно – сама мысль о том, чтобы уйти, заставляет мое сердце сжиматься. Это еще одно странное чувство, к которому я не привыкла, – желание где-нибудь осесть. Вызвано ли оно тем, что я устала убегать, или какой-то другой причиной? Почему именно здесь? Почему именно сейчас? Не знаю, но уверена, что это место, этот дом, этот район дарят мне такое ощущение безопасности, какого я никогда не испытывала прежде.

В отражении я вижу, как Эдди хмурится.

– Что ты имеешь в виду?

Повернувшись к нему, я пожимаю плечами.

– Просто не знаю, сколько еще смогу оставаться в Бирмингеме, – отвечаю я. – Я не хочу вечно выгуливать собак, а мой сосед – просто кошмар. Я просматривала программы аспирантуры на Западе, и… – Я делаю паузу, прикидывая, не пожать ли еще раз плечами, но вместо этого останавливаю выбор на грустном вздохе.

– А как же мы? – спрашивает Эдди, и я изо всех сил стараюсь скрыть улыбку.

Я бросаю на него взгляд исподлобья.

– Эдди, – говорю я. – Нам было очень хорошо вместе, но… я имею в виду, нельзя сказать, что у нас есть будущее, верно? Рано или поздно тебе захочется другую женщину, более… изысканную. – Я делаю взмах свободной рукой. – Утонченную. Более красивую.

А потом я глубоко вздыхаю.

– Я даже не была полностью откровенна с тобой о своем прошлом… о своей прежней жизни.

Застыв, Эдди смотрит на меня в ожидании продолжения.

– Хорошо, – мягко и терпеливо произносит он. – Хочешь начать прямо сейчас?

Я киваю, а затем вступаю в одну из самых рискованных авантюр в своей жизни – говорю Эдди правду.

– С трех лет и до совершеннолетия я находилась под опекой государства. Отец, о котором я упоминала на днях… он не был мне родным, только приемным, к тому же не очень хорошим. Я даже не знаю своих настоящих родителей, лишь имена, и то на бумаге. У меня не осталось никаких воспоминаний о них. Я не знаю, кто я на самом деле. Действительно ли ты хочешь быть в отношениях с такой женщиной? С безродной?

Поставив стакан на стойку, Эдди в несколько шагов подходит ко мне.

– Да, – тихо отвечает он и кладет руки на мои обнаженные плечи. Прикосновение пронзает меня током до самых кончиков пальцев ног, и, невольно закусив нижнюю губу, я вижу, что Эдди замечает это.

– Спасибо, что открылась мне, Джейн. Теперь, когда я знаю о тебе это, представляю все, через что ты, должно быть, прошла… – Сделав паузу, Эдди пытается поймать мой взгляд, и в его глазах столько сочувствия и доброты, что у меня слегка подкашиваются ноги. – После этого я не хочу тебя меньше. Я хочу тебя еще больше, – заканчивает он, и это самая приятная вещь, которую мне когда-либо говорили.

– Эдди, – начинаю я, но его хватка становится крепче.

– Нет, – возражает он. – Если бы мне хотелось Эмили Кларк или Кэмпбелл Рид, я был бы с ними. Я с тобой, потому что хочу тебя, Джейн.

Склонив голову, Эдди легко касается моих губ своими. Легкий укус, его зубы захватывают мою губу, и на меня накатывает такая волна желания, что я вздрагиваю.

– Моя Джейн, – произносит Эдди тихим и хрипловатым голосом, и я с трудом могу сглотнуть. Больше никакого притворства, никакой иллюзии.

– Я не твоя, – с усилием выдавливаю я. – Я свободна, как чертова птица.

Мои слова заставляют Эдди улыбнуться, и, когда он целует меня снова, я тоже кусаю его за губу в ответ.

Я не уйду сегодня домой, и мы оба это знаем.

Я больше никогда не уйду.

Часть II

Беа

ИЮЛЬ,

ОДИН ДЕНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Даже не знаю, для кого я пишу все это. Для себя, наверное. Хочу перенести все на бумагу, пока события еще свежи в моей памяти. Я не могу позволить себе надеяться, что кто-то найдет мои записи. Сейчас слишком больно надеяться на что-то, но, возможно, если я запишу все черным по белому, то увижу в происходящем какой-то смысл и тогда смогу не сойти с ума.

Прошлой ночью я впервые осознала, как легко здравомыслие может ускользнуть сквозь пальцы.

Вместе с прочими вещами Эдди оставил мне книгу, дешевую книжку в мягкой обложке, которая валялась у меня еще со студенческих времен, и я нашла ручку, затерявшуюся в глубине ящика прикроватного столика, который мы перенесли сюда всего несколько месяцев назад. Есть что-то особенно странное в этом занятии, в написании моей собственной истории поверх слов, которые я читала и перечитывала, когда была моложе, но так еще труднее писать правду.

Прошлой ночью мой муж, Эдвард Рочестер, убил мою лучшую подругу Бланш Ингрэм.

Бланш мертва. Эдди убил ее. Я заперта в нашем доме. Сколько бы раз я ни повторяла себе эти факты, они все равно кажутся мне настолько неправильными, настолько безумными, что невольно на ум приходит вопрос, не привиделось ли это мне в каком-то страшном бреду? Или, может, я утонула вместе с Бланш и попала в ад? Вторая версия кажется даже реальнее первой, но нет.

Мы с Бланш отправились на выходные в домик у озера, хотели устроить девичьи посиделки и пообщаться. Нам обеим хватало забот – я управляла компанией «Сазерн-Мэнорс», Бланш вела дела с Триппом, – и просто посидеть и поболтать с лучшей подругой, выпить вина и посмеяться, как в старые добрые времена, казалось прекрасным отдыхом. Эти выходные складывались идеально.

Я прокручиваю это в голове, желая убедить себя, что никто из нас не мог предсказать, как все обернется дальше. Видите ли, здесь трудно разобраться.

Я помню, как неожиданно появился Эдди, и мы втроем решили взять лодку для полуночного круиза. Эдди встал за штурвал, мы с Бланш танцевали под музыку, льющуюся из динамиков. Потом голова отяжелела, мысли путались, и стало темно. Бланш кричала, я оказалась в воде, теплой, как в ванне, и понимала, что должна просто плыть и плыть, но, когда добралась до берега, Эдди уже поджидал там. Мою голову пронзила слепящая боль, потом сгустился мрак. Когда я открыла глаза, то уже находилась… здесь. В этой комнате.

Это Эдди пришла в голову идея обустроить на третьем этаже убежище для чрезвычайных ситуаций. Он загорелся мыслью после просмотра одной из серий телешоу «Шестьдесят минут», где говорилось о том, что сейчас модно делать такие пристройки к новым домам. Раз уж Эдди занялся ремонтом, я согласилась, потому что хотела, чтобы в нашем новом доме было все самое лучшее, и если это сделало бы его счастливым, то почему бы и нет? Я бы сделала все, чтобы Эдди был счастлив. Это он придумал превратить убежище в нечто большее, чем просто пустое помещение. Это Эдди предложил поставить здесь кровать.

– На случай, если мы застрянем здесь на какое-то время, – поддразнил он, обнимая меня за талию, привлекая ближе.

Пусть к тому моменту мы были женаты уже почти год, я ощутила тот же трепет, что и в первую ночь, когда Эдди поцеловал меня. Я никогда не переставала испытывать страсть к Эдди. Возможно, именно поэтому я не ожидала дурного. Я была слишком влюблена, слишком доверчива, слишком…

* * *

Эдди вошел, когда я делала предыдущую запись. Я успела засунуть книгу под кровать еще до того, как открылась дверь, так что он, слава богу, не увидел, что я пишу. В будущем мне придется быть более осторожной.

Не слишком большое утешение, но выглядел он ужасно: Эдди всегда имел безупречный вид, но сегодня его глаза показались мне покрасневшими, а кожа немного дряблой, почти серой. И, как бы безумно и ужасно это ни звучало, на секунду мне стало его жалко. Мне захотелось помочь ему. В конце концов, наш брак всегда был таким. Я была руководителем, Эдди – исполнителем.

Я ждала каких-нибудь слов или, по крайней мере, попытки объяснить, что, черт возьми, происходит. Наверное, мне следовало закричать на него, броситься к нему, ударить. Сделать хоть что-нибудь. Но я просто сидела, оцепенев. Я хотела бы назвать причиной такого поведения затяжной эффект какого-то наркотика, который Эдди подсунул мне и Бланш, но с той секунды, как он вошел, меня парализовало смесью страха и шока. Я могла лишь наблюдать, как Эдди, повернувшись ко мне спиной, выставил на стол возле двери бутылки с водой и выложил пакеты с крекерами с арахисовым маслом, пару яблок и банан.

Эдди убил Бланш.

Он убил ее и мог убить меня.

Эдди, мой муж, мой партнер. Человек, которого, казалось, я так хорошо знала; который улыбался мне в день нашего знакомства с такой нежностью в глазах; который всегда так внимательно слушал, когда я рассказывала о прошедшем дне, о своих делах, о своих мечтах, помнил маленькие, незначительные детали – например, мой любимый острый соус или то, что я предпочитаю пить кофе с одним пакетиком обычного сахара и одним пакетиком сахарозаменителя.

Этот человек, мой Эдди – убийца.

Если я начну слишком много думать об этом, мне захочется кричать, а я боюсь, что если начну кричать, то уже не остановлюсь. Поэтому я делаю глубокие вдохи, хотя дыхательная схема – вдох на четыре счета, задержка дыхания на четыре счета, выдох на шесть – напоминает мне о занятиях йогой, которые мы с Бланш посещали вместе в прошлом месяце.

Боже, прошел всего месяц. А кажется, будто целая жизнь.

Эдди не заговорил со мной, просто оставил еду и воду на столе и вышел. После его ухода я легла на пол и заплакала, дрожа так сильно, что застучали зубы.

Как меня угораздило выйти замуж за монстра и ничего не замечать до тех пор, пока не стало слишком поздно?

* * *

ЧЕТЫРЕ ДНЯ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Сегодня снова приходил Эдди, принес еще воды и еды. На этот раз я попыталась заговорить с ним, но стоило произнести его имя, как он вскинул руку, отгораживаясь от меня. Казалось, я смотрю на незнакомца, лишь внешне похожего на Эдди. Этот холодный, опасный человек был мне не знаком, и, когда он ушел, я испытала лишь облегчение. На этот раз не было ни слез, ни дрожи – возможно, ведение регулярных записей все-таки помогает.

* * *

ШЕСТЬ ДНЕЙ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Прошло два дня с тех пор, как Эдди приходил в последний раз, и за это время я почувствовала, что становлюсь спокойнее, рассудительнее. Я по-прежнему не понимаю, в чем заключается его план, почему он держит меня здесь, почему я не на дне озера с Бланш. Но должна быть причина, и я собираюсь ее выяснить.

Я должна быть умной. Умнее Эдди.

Это единственный способ выбраться отсюда живой.

Беа не собиралась опаздывать, но повсюду были пробки, да и дождь усложнял передвижение.

К тому времени, как Беа заходит в их с подругой любимый ресторан «Ла-Пас» и пробирается в кабинку на место напротив Бланш, та уже допивает вторую «маргариту», а стоящая на столе корзинка с чипсами почти опустела. Дождавшись, пока подруга сядет, Бланш делает знак официанту, указывая на свой бокал, затем на Беа, которая старается не выказывать раздражения: обычно она берет «маргариту», просто как раз сегодня вечером не собиралась пить. У Беа явно не очень хорошо получается, потому что ее голос звучит резче, чем хотелось бы:

– Три «маргариты» во вторник, да?

Бланш только пожимает плечами и макает очередной чипс в соус сальса, поданный в маленькой синей чашке.

– Если есть возможность, почему бы и не развлечься! – произносит она весело и, на взгляд Беа, наигранно.

В последнее время с Бланш что-то не так, но Беа никак не может понять, что именно. Возможно, причина в Триппе; они с Бланш женаты всего год, но в их отношениях уже чувствуется надлом, напряжение. Как раз на прошлой неделе Беа заглянула к ним в гости пропустить по стаканчику и два часа напролет наблюдала, как супруги постоянно придираются друг к другу, обмениваются небольшими колкостями и мелкими оскорблениями под видом любовных признаний. Теперь, сидя напротив Бланш, Беа видит, что веки у подруги слегка припухли, а кожа потускнела. Она жалеет, что ляпнула такую глупость насчет третьей «маргариты».

Когда перед ними ставят напитки, Беа поднимает тяжелый бокал с посыпанным солью краешком и касается им бокала Бланш.

– За нас! – произносит она. – И за то, что мы больше не пьем те чудовищно калорийные коктейли, которые подавали в «Эль-Калор».

Как Беа и хотела, ее слова заставляют Бланш слабо улыбнуться. «Эль-Калор» – дешевое мексиканское заведение, располагавшееся неподалеку от Айви-Ридж, где они с Бланш учились в подростковом возрасте. Подруги заходили туда почти каждый пятничный вечер, хотя им было далеко до совершеннолетия, и заказывали самый отвратительный в меню коктейль «маргарита», замороженную смесь, которая подавалась в гигантских пиалах и имела ярко-красный, или синий, или неоново-зеленый цвет, окрашивавший губы и зубы. У Беа до сих пор сохранилась сделанная в выпускном классе фотография, на которой они с Бланш показывают в камеру языки. У Бланш язык фиолетовый, у Беа – алый, их глаза сияют от спиртного и юности. Она обожает эту фотографию. Она скучает по этим девочкам. Возможно, сегодня вечером у них есть шанс хоть немного воскресить былое?

Бланш берет в руки меню, и Беа видит браслет на ее запястье. Невольно она тянется к руке Бланш, чтобы рассмотреть его: это красивый тонкий серебряный обруч с изящной подвеской в виде знака зодиака Бланш, Скорпиона, украшенного бриллиантами.

– В следующем году мы запустим в продажу нечто подобное, – сообщает Беа, поворачивая запястье Бланш, чтобы лучше видеть браслет. – Но мы сделаем эмалевую подложку для подвески и цвета камушков на выбор. Я подарю тебе такой.

Бланш отдергивает руку, локтем едва не опрокинув бокал. Это движение настолько внезапное, настолько агрессивное, что еще пару мгновений рука Беа продолжает висеть в воздухе над чипсами и сальсой.

– Мне нравится этот браслет, – возражает Бланш, глядя в меню и стараясь не встречаться взглядом с Беа. – Мне не нужен еще один.

– Я просто подумала… – начинает Беа, но тут же, умолкнув, берет свое меню, хотя всегда заказывает одно и то же.

Бланш тоже утыкается в меню с таким видом, будто разгадка тайн Вселенной закодирована среди различных вариантов буррито и энчилад. Воцаряется тяжелое и неловкое молчание, и Беа пытается вспомнить, когда в последний раз испытывала такое в компании Бланш. Той Бланш, которая стала ее лучшей подругой с тех пор, как взволнованная четырнадцатилетняя Беа впервые оказалась вдали от дома и пыталась вписаться в коллектив учеников новой шикарной школы.

Официант принимает их заказы, привычные для обеих: зеленые энчиладас для Беа и суп-тортилья для Бланш, – и та же гнетущая тишина возвращается. Беа уже подумывает сделать вид, что просматривает сообщения в телефоне, но тут Бланш произносит:

– Ну как там твой парень?

Очередной всплеск раздражения охватывает Беа.

– У Эдди все хорошо, – отвечает она, сделав особое ударение на имени, которое Бланш почему-то никогда не упоминает.

Для нее он всегда «твой парень», иногда «этот парень», а однажды за обедом с подругами из Айви-Ридж Бланш назвала его «паренек Беа». Подобные пренебрежительные фразы в адрес знакомых Беа часто слышала от Бланш на протяжении многих лет, но прежде никогда не получала их в свою сторону, и в итоге она встала и ушла прямо в разгар того обеда.

Теперь Бланш допивает остатки «маргариты» и послушно повторяет:

– Эдди. – Сложив руки на столе, она наклоняется вперед, рискуя попасть рукавом туники в пиалу с сальсой, стоящую у запястья.

– Я ни за что не стала бы доверять мужчине, который носит такое прозвище. Ну, типа, взрослому мужчине. Если тебя зовут Роберт, ради всего святого, не будь Бобби, понимаешь? Или Джонни вместо Джона.

– Точно, – не может удержаться Беа. – Например, когда к имени парня нужно добавлять приставку «третий», но все зовут его Трипп.

Бланш хлопает ресницами, но затем, к удивлению Беа, начинает смеяться и откидывается на спинку сиденья.

– Ладно, туше, сука ты этакая, – говорит она, но в ее голосе нет настоящей злости.

Беа чувствует, как напряжение уходит, и гадает, удастся ли все-таки спасти этот вечер, но тут Бланш снова наклоняется и берет ее за руку. Беа видит, что подруга уже пьяна, третья «маргарита» завершает работу, начатую первыми двумя, и хватка Бланш на удивление крепкая.

– Но серьезно, Беа. Что ты знаешь об этом парне? Ты встретила его на пляже. Кто возвращается из отпуска с парнем?

– Вообще-то с женихом, – отвечает Беа, глядя Бланш в глаза. – На прошлой неделе он сделал мне предложение. Вот почему я позвала тебя поужинать вместе. Хотела рассказать тебе эту новость. Сюрприз!

Беа смущенно прижимает руки к лицу, шевелит пальцами и улыбается, но понимает, что не дождется нужной реакции, такой, как это обычно бывает у других женщин, как она сама когда-то отреагировала на признание Бланш. Когда наступает пауза, а затем начинается визг и слезы радости, хаотичные объятия, строятся планы на ближайшие праздники и вечеринки, сыплются вопросы о кольцах, платьях и медовом месяце.

Нет.

Бланш, ее самая лучшая подруга во всем мире, не выдает ничего подобного. Вместо этого она откидывается на спинку сиденья, приоткрыв рот от изумления. Сейчас Бланш – блондинка, ее волосы выкрашены хорошо, но цвет слишком резкий для нее, и на мгновение Беа показалось, что перед ней сидит незнакомка. В следующее мгновение Бланш снова пожимает плечами и позвякивает кубиками льда в стакане.

– Что ж, хотя бы позволь Триппу составить для тебя брачный контракт.

Приносят еду, и, пока официант расставляет тарелки, Беа лишь сверлит Бланш взглядом. Дождавшись ухода официанта, она придвигается, чтобы прошипеть:

– Ну спасибо. Очень по-дружески.

Бланш всплескивает руками, отчего серебряный браслет скользит вниз по ее тощему запястью.

– Что ты хочешь от меня услышать, Беа? Что я счастлива за тебя? Что я считаю отличной идеей выйти замуж за очень сексуального парня, который недавно подошел к тебе на пляже?

– Все было не совсем так, – возражает Беа, кладет салфетку на колени и оглядывается.

Они стараются говорить тихо, но Беа все равно кажется, что здесь вот-вот разыграется сцена из сериала «Настоящие домохозяйки Бирмингема», а ей бы ужасно этого не хотелось. И прежней Бланш этого бы тоже не хотелось, но кто знает, чего ожидать от этой новой Бланш – слишком худой, слишком пьяной, слишком белокурой?

– Ты не понимаешь, – настаивает Бланш. И вот теперь женщина за соседним столиком смотрит на них, слегка приподняв брови. – Теперь ты богата, Беа. И не просто, типа, обеспечена, как многие другие люди, ты не преуспевающий адвокат или врач. Ты на пути к тому, чтобы получить Все Чертовы Деньги Мира, и твой парень это знает.

– И поэтому он заинтересовался мной, так? – Беа чувствует, как ее лицо пылает, хотя все остальное тело остается холодным. – Потому что я богата. Что, кстати, тоже тебя бесит. Очевидно, тебе больше нравилось со мной дружить, когда я была каким-то… каким-то дурацким объектом благотворительности для тебя.

Бланш в ответ усмехается и откидывается назад с такой силой, что стенка кабинки дребезжит.

– Ладно, как скажешь. Я просто переживаю за тебя и хотела напомнить, что нельзя так сильно привязываться к первому встречному, но, судя по твоей реакции, вижу, что зря сотрясаю воздух.

Беа уже дрожит, кусок не лезет ей в горло, она отодвигает тарелку и берет стакан. Лед растаял, «маргарита» стала соленой, кислой и слишком крепкой, но Беа все равно допивает коктейль.

– Я просто хочу, чтобы ты была осторожней, – говорит Бланш, и выражение ее лица смягчается. – Ты его почти не знаешь. Сколько вы вместе? Месяц?

– Три месяца, – отвечает Беа. – И я знаю все, что необходимо. Я знаю, что он любит меня, и я знаю, что люблю его.

– Точно. Потому что ничего, кроме любви, безусловно, не имеет значения. – Бланш морщится.

– Я понимаю, что у тебя сейчас с Триппом не все гладко…

– Дело не в «гладкости», – возражает Бланш, изобразив пальцами в воздухе кавычки. – Просто брак – это гораздо больший труд, чем ты думаешь. – Затем она качает головой и кладет вилку. – Но, с другой стороны, он сексуален, а ты богата, так что, возможно, вам обоим будет легче. Возможно, в этом и есть секрет.

Гнев покидает Беа так быстро, словно кто-то переключил тумблер.

Бланш ревнует ее. Вот в чем все дело. Ревнует к деньгам, к ее успеху, а теперь еще и к мужчине. Беа и представить себе не могла, что Бланш когда-нибудь захочет чего-то, как у нее, а теперь та хочет всего. Поэтому Беа, испытав облегчение, нежно берет Бланш за руку.

– Мы можем заключить перемирие? – тихо спрашивает она. – Потому что получится очень неловко, если моя подружка невесты не будет со мной разговаривать.

Бланш фыркает, но через минуту пожимает руку Беа в ответ.

Часть III

Джейн

– 10 —

Я и не подозревала, что простыни в действительности могут пахнуть мягкостью, но простыни Эдди пахнут ею. Каждое утро, проснувшись в этой большой кровати с мягкой обивкой, я подношу простыни к носу и вдыхаю их запах, удивляясь, как же мне так чертовски повезло.

Прошло две недели с тех пор, как я более или менее переехала к Эдди. Уже две недели я наслаждаюсь мягким постельным бельем, а днем валяюсь на роскошном диване в гостиной и смотрю дурацкие реалити-шоу по огромному телевизору.

Никогда отсюда не уйду.

Я медленно вылезаю из кровати, зарывшись пальцами ног в роскошный ковер, словно созданный для этого. Спальня шикарна во всех отношениях – темное дерево, глубокий синий цвет, редкие всполохи серого. Нейтрально. По-мужски. Я догадываюсь, что это одна из комнат, где Эдди избавился от стиля Беа; раньше, держу пари, эта спальня была оформлена в таких же повторяющихся ярких оттенках, как и весь дом: цвет морской волны, шафранно-желтый, насыщенная фуксия. Но сейчас хозяин комнаты – Эдди. А теперь и я.

Когда я вхожу в кухню, Эдди уже стоит там, одетый для поездки на работу. Он улыбается мне, чашка кофе дымится в его руке.

– С добрым утром. – Он подает чашку мне.

В первое утро моего пробуждения здесь Эдди приготовил для меня черный кофе без сахара, как и в день нашего знакомства. Я смущенно призналась, что на самом деле не очень люблю черный кофе, и теперь в моем распоряжении есть дорогой вспениватель молока и всевозможные недешевые ароматизированные сиропы. Сегодня из чашки пахнет корицей, и я полной грудью вдыхаю аромат, прежде чем сделать глоток.

– Даже не знаю, как тебе в этом признаться, но я сплю с тобой только ради кофе, – говорю я, и Эдди подмигивает мне.

– Мое умение готовить отличный кофе – действительно единственная лучшая черта во мне.

– Думаю, у тебя есть и еще парочка неплохих черт, – отвечаю я. Эдди смотрит на меня, вскинув брови.

– Всего парочка?

Большим и указательным пальцами я показываю ничтожный промежуток, и смех Эдди согревает меня почти так же, как кофе. Он мне нравится, это невозможно отрицать. Дело не только в доме или деньгах, хотя я очень заинтересована в таких вещах, это уж точно. Но быть в отношениях с Эдди… хорошо. И ему нравлюсь я. Не только мой вымышленный образ, но и то настоящее, что я ему в себе открыла. Думаю, я хочу открыться ему по-настоящему еще больше, а такого желания у меня уже давно ни с кем не возникало.

Повернувшись обратно к раковине, Эдди споласкивает свою чашку и спрашивает:

– Итак, что у тебя сегодня на повестке дня?

Все последние две недели я ждала этого момента, надеясь, что Эдди поинтересуется, как прошел мой день, потому что я все еще выгуливаю этих чертовых собак. Я могу оставаться в доме Эдди, есть еду, которую он покупает, но во всем остальном мне по-прежнему приходится рассчитывать только на себя: заправлять машину, покупать одежду и все такое прочее. Формально мне еще нужно платить за квартиру.

– Собаки, – коротко отвечаю я, и Эдди смотрит на меня, чуть нахмурившись.

– Ты все еще этим занимаешься?

Теплота, которую я к нему испытывала, немного рассеивается. А чем, по его мнению, я целыми днями занимаюсь? Просто сижу и жду его возвращения? Скрывая досаду, я поднимаюсь с табурета и пожимаю плечами.

– Ну вообще-то да. Я должна зарабатывать деньги.

Эдди кривится, вытирая руки об одно из полотенец производства «Сазерн-Мэнорс», которые висят по всей кухне. На этом полотенце изображен кусочек арбуза, идеально надкушенный с одной стороны.

– Ты можешь воспользоваться моей банковской картой и приобрести все, что нужно. И я могу подключить тебя к своему расчетному счету сегодня же. К моему личному счету, а не счету «Сазерн-Мэнорс». Для подключения к тому потребуется хренова куча бумажек, но рано или поздно мы и с этим разберемся.

Эдди отворачивается, комкает полотенце и бросает его в прачечную комнату, расположенную рядом с кухней. Неужели это настолько просто для таких, как он? Эдди готов предоставить мне доступ к тысячам и тысячам долларов, как будто это пустяк, и я могу просто… взять их. Забрать все, если захочу. Возможно, так оно и есть – ему и в голову не приходит, что я способна на нечто подобное. Что любой, особенно женщина, может это сделать.

Но поскольку именно этого мне и хочется, я улыбаюсь Эдди, слегка качая головой.

– Это было бы… Это потрясающе, Эдди. Спасибо.

– Какой смысл иметь много денег, если моя девочка не может их потратить, м-м-м? – Обогнув стойку, Эдди обнимает меня за талию и прячет лицо в мои волосы. – Кроме того, – добавляет он, прежде чем отстраниться, – почему бы тебе не забрать свои вещи из прежней квартиры и не привезти их сюда? Пусть все будет официально.

Прижав руку к груди, я бросаю на него свой лучший наигранно-кокетливый взгляд.

– Эдвард Рочестер, ты просишь меня переехать к тебе?!

В очередной раз ухмыльнувшись, он пятится к двери.

– Думаю, да. Ты согласна?

– Возможно, – уклончиво отвечаю я. Ухмылка Эдди становится еще шире, прежде чем он отворачивается.

– Я оставлю свою карту в прихожей! – кричит он.

Я слышу мягкий шлепок пластика по мрамору, а затем звук открывшейся и закрывшейся двери. Я остаюсь в доме одна.

В своем доме.

Приготовив еще одну чашку кофе, я несу ее наверх, в огромную ванную комнату – на данный момент мою любимую часть дома. Почти как и все остальное здесь, ванная чересчур большая, но это не действует угнетающе. В этой комнате, конечно же, тоже чувствуется рука Беа. Если бы Эдди занимался оформлением этой ванной, я думаю, она выглядела бы более элегантной, более современной – стекло, сталь и плитка в урбанистическом стиле. Вместо этого комната отделана мрамором и медью, а на полу выложена мозаичная плитка в виде – вот неожиданность – цветка магнолии в центре. Я провожу босой ногой по одному из темно-зеленых листьев, а затем направляюсь к ванне.

В нашей квартире есть ванна, но я стала бы нежиться в ней только под кайфом. Мало того, что она узкая и покрыта черной плесенью по углам, так еще и касаться обнаженной кожей места, где Джон стоит, когда принимает душ? Одна эта мысль приводит меня в ужас. Нет, я всегда принимала самый быстрый в мире душ, съеживаясь каждый раз, когда душевая занавеска касалась меня.

Я, мать его, заслужила эту ванну.

Сидя на краю, я наклоняюсь вперед и включаю горячую воду. Держа чашку кофе в одной руке, пальцами другой пробую температуру. Теперь я буду принимать здесь ванну каждый день, до конца своей жизни. Вот так я буду проводить свои утренние часы. Больше никаких поездок из Сентер-Пойнта. Больше никакого выгула собак.

И как только закончу этим утром отмокать в ванне, я оденусь и съезжу напоследок в ту грязную маленькую квартирку, а затем забуду про нее и никогда больше не стану вспоминать.

* * *

Я беру то, что Эдди называет «разумной машиной», – внедорожник «Мерседес» – и направляюсь из тенистых анклавов[5] Маунтин-Брук к торговым рядам и уродливым жилым комплексам моего прежнего места обитания. Мне непривычно парковать такую красивую машину на том месте, где раньше стоял мой потрепанный «Хендай», и уж тем более подниматься по бетонным ступеням в новых кожаных босоножках. Перестук собственных каблуков кажется настолько громким, что заставляет меня вздрагивать.

Номер «234» на двери невероятным образом выглядит еще грязнее. Я достаю ключ из сумочки, но, вставив его в замок, понимаю, что дверь не заперта. Я хмурюсь, входя внутрь. Джон идиот, но он не из тех, кто ведет себя так беспечно.

И тут до меня доходит, что это я проявила беспечность и заранее, до своего визита сюда, не позвонила в церковь и не убедилась, что Джон ушел на работу и не будет делать то, что он делает сейчас, а именно – сидеть на диване, завернувшись в мой плед, и смотреть скучные утренние передачи по телевизору.

– Она вернулась! – объявляет Джон с набитым хлопьями ртом.

На мой взгляд, Джон готов есть хлопья на завтрак, обед и ужин, он обожает это дешевое, сладкое дерьмо для детей. Джон никогда не покупает фирменных наименований, лишь сплошные «Фруктовые восторги» и «Сахарные хлопья». Невнятная масса, которую он в данный момент пихает в рот, превращает молоко в мутно-серую жижу, и я, даже не пытаясь скрыть отвращения, спрашиваю:

– Разве ты не должен быть в церкви?

Джон пожимает плечами, не отрывая взгляда от телевизора.

– Выходной.

Замечательно.

Собираясь что-то добавить, Джон поворачивается и, увидев меня, слегка округляет глаза.

– Что на тебе надето?

Мне хочется съязвить насчет того, что ему следовало бы приберечь эту фразу для своих интернет-подружек, но тогда наш разговор затянется, а это последнее, что мне нужно, поэтому я просто отмахиваюсь от Джона и иду в свою комнату. Дверь открыта, хотя я отчетливо помню, как закрывала ее, и гневно поджимаю губы. Моя кровать по-прежнему застелена, и, открыв ящик комода, я нахожу все свое нижнее белье на месте, так что это, по крайней мере, хоть какое-то облегчение. Сунув руку под кровать, я достаю свою потрепанную спортивную сумку, но, расстегнув ее, останавливаюсь и оглядываюсь.

Не то чтобы я не отдавала себе отчет в том, насколько печально выглядит моя комната, – несмотря на все усилия, она всегда имела неряшливый и слегка казенный вид, напоминая тюремную камеру, – но теперь, после двух недель проживания в доме Эдди, я не вижу здесь ни одной вещи, которую хотела бы взять с собой. Я хочу оставить все это – тусклость, дешевые ткани, потертые края – в прошлом. Вообще-то я хочу даже большего.

Я хочу сжечь все это к чертовой матери.

Я выхожу из спальни с пустыми руками: без спортивной сумки, которую засунула обратно под кровать; без запасов нижнего белья, оставленного Джону для любых его извращений. Даже без маленьких безделушек и сокровищ, собранных мной в домах Торнфилд-Эстейтс.

Джон выключил телевизор и теперь сидит лицом ко мне на диване, по-прежнему прикрывая пледом поджатые колени. Он ухмыляется, вероятно, ожидая, что я попрошу отдать плед, и готовится ответить что-то дерзкое, что-то такое, чтобы заставить меня гадать, грубит он мне или нет (конечно, грубит). Этот плед он тоже может оставить себе.

– Я съезжаю, – без предисловий сообщаю я, засовывая руки в задние карманы. – Я недавно полностью оплатила аренду, так что…

– Ты не можешь просто уйти.

Злость вспыхивает в моей груди, но вслед за ней появляется что-то другое. Радость. Я никогда больше не увижу этого мудака, никогда больше не буду спать в этой угнетающей квартире или принимать тоскливый душ под редкими струями едва теплой воды. Я никогда больше не буду рыться в карманах, собирая деньги, чтобы отдать их Джону Риверсу.

– И все же я ухожу. С твоего разрешения или без него.

– Ты должна была предупредить меня за две недели, – прищурившись, возражает он, а я смеюсь, откинув голову назад.

– Ты не собственник этой квартиры, Джон. Ты просто унылый паренек, который думал, что я буду спать с тобой, если ты позволишь мне остаться здесь. И ты завысил для меня плату за аренду.

По его шее разливается блеклый румянец, нижняя губа чуть-чуть оттопыривается, и я вновь испытываю невероятное облегчение при мысли, что в последний раз общаюсь с ним. Скоро такие люди, как Джон Риверс, перестанут существовать для меня. Он и сейчас уже почти не существует.

– Мне никогда не хотелось переспать с тобой, – сердито бормочет он. – Ты меня даже не возбуждаешь.

В прежние времена меня бы эти слова ранили, даже если бы их произнес кто-то вроде Джона. Я всегда осознавала собственную неприглядность, маленький рост, невзрачность, и я остро чувствую это, когда смотрю на фотографии Беа, на ее темные, блестящие волосы, обрамляющие красивое лицо с высокими скулами и большими глазами. Ее тело выглядело невероятным образом пышным и подтянутым одновременно, в отличие от моей собственной угловатой, почти мальчишеской фигуры.

Но Эдди захотел меня – маленькую, серую, скучную. В кои-то веки я чувствую себя красивой. И всесильной. Поэтому я смотрю на Джона и усмехаюсь:

– Продолжай себя в этом убеждать, – затем поворачиваюсь и ухожу.

Я и представить не могла, что звук захлопнувшейся за спиной двери может принести такое удовольствие, и на обратном пути к машине даже рада слышать перестук своих каблуков. Мне нравится, что он такой громкий.

Пошел. Ты. Я мысленно повторяю это в такт своим шагам. Пошел. Ты. Пошел. Ты.

Все еще ухмыляясь, я подхожу к «Мерседесу», достаю ключи и нажимаю маленькую кнопку, чтобы отпереть двери. Через мгновение меня осеняет, что прямо напротив припаркован знакомый красный автомобиль, и поначалу я удивляюсь, что у кого-то из местных жителей есть такая хорошая машина. Только когда Эдди встает из кресла водителя и идет ко мне, я наконец-то спохватываюсь, что это его машина, что он… здесь. В Сентер-Пойнте. В моем дерьмовом жилом комплексе. Мне настолько не хочется сталкиваться с ним лицом к лицу, что я испытываю непреодолимое желание убежать, запрыгнуть в свою машину (его машину, напоминает мне мой гадкий мозг) и убраться отсюда к чертовой матери.

– Привет, красавица, – говорит Эдди, приближаясь и поигрывая ключами.

– Ты следил за мной?! – резко спрашиваю я, радуясь, что на мне темные очки, скрывающие выражение лица.

Я встревожена, и не только потому, что поступок Эдди кажется не свойственным его характеру, но и потому, что он здесь. Теперь он увидел это место, эту уродливую дыру, которую я пыталась скрыть от него, и не важно, что я отсюда съезжаю. При мысли, что Эдди вообще знает о ее существовании, мне сразу хочется плакать.

Вздохнув, Эдди засовывает руки в задние карманы. Ветер треплет его волосы, и он кажется пришельцем на этой стоянке, в этой жизни.

Головокружение становится все сильнее.

– Понимаю, – начинает Эдди. – Это безумие, и я не должен был этого делать.

Он одаряет меня смущенной улыбкой; на нем нет солнцезащитных очков, он слегка щурится от яркого света.

– Но ты сводишь меня с ума, что я могу сказать?

Несмотря на то, что солнце светит прямо на нас, меня охватывает озноб. Эдди, конечно, романтик, страстная натура, но это… не похоже на него. Ты знаешь его всего ничего, так что, возможно, на самом деле ты его не знаешь, напоминаю я себе.

Есть лишь один способ выйти из ситуации. Я улыбаюсь в ответ, закатив глаза.

– Какая пошлость.

Я стараюсь выглядеть довольной и для большей правдоподобности закусываю нижнюю губу. Похоже, это срабатывает, потому что плечи Эдди расслабляются; он делает шаг вперед и обнимает меня за талию. Прижавшись лбом к его груди, я вдыхаю его запах. Ты ведешь себя глупо, говорю я себе. Я так привыкла к тому, что мужчины лгут мне, манипулируют мной, что теперь подозреваю всех подряд. Возможно, Эдди из тех, кто немного перегибает палку, когда влюбляется, – все дело в его особенностях, с которыми я еще не разобралась до конца.

– Ты ее парень?

Мы оборачиваемся и видим Джона, стоящего на ступеньках босиком, в футболке и свободных спортивных штанах, волосы сальные и торчат дыбом. Если сравнить его с Эдди, то трудно поверить, что эти двое принадлежат к одному биологическому виду.

– Как видишь, – спокойно отвечает Эдди, но я чувствую, что он напрягся.

– Круто, – бормочет Джон. Он переводит взгляд с меня на Эдди и обратно, явно пытаясь понять, что здесь происходит.

Эдди по-прежнему улыбается ему, сохраняя все тот же дружелюбный и расслабленный вид, но есть нечто темное и опасное, исходящее от него, и, опустив взгляд, я вижу, что его кулаки сжаты. Джон, впрочем, не замечает этого, спустившись по ступенькам и остановившись прямо перед нами; он стоит так близко, что я чувствую вонь его пота и сладковатый запах недавно съеденных хлопьев.

– Джейн должна была предупредить меня за две недели, – заявляет он, и брови Эдди взлетают вверх.

– Неправда, – возражаю я. – Ничего подобного.

– Правда, – настаивает Джон, и я вижу в этом отчаянную попытку взять ситуацию под контроль. Мне от этого не легче; кровь приливает к лицу, я ощущаю ее глухую пульсацию под кожей, жар поднимается вверх от моей груди.

– Все претензии моему адвокату. – Порывшись в бумажнике, Эдди вынимает визитную карточку и протягивает ее Джону, продолжая ухмыляться.

Джон смотрит то на карточку, то на лицо Эдди, а затем берет ее.

– Договорились, – отвечает он, но я знаю, что больше мы о Джоне Риверсе не услышим. Его дерьмовые повадки еще могут как-то подействовать на женщин, попавших в безвыходное положение. Но на кого-то вроде Эдди? С его красивой машиной и небрежным упоминанием «моего адвоката»? У Джона нет шансов.

Он не может удержаться от контрольного выстрела.

– Удачи, парень, – бросает Джон, скользнув по мне взглядом. – Она та еще штучка.

Стыд, подступающий к горлу, грозит задушить меня. Теперь Эдди знает, что этот засранец был частью моей жизни, Эдди прекрасно представляет, насколько убогое существование я влачила до того, как он нашел меня, – и это бесит.

Обняв меня за талию, Эдди ненадолго прижимает меня к себе.

– Джейни, ты не могла бы принести мой телефон из машины? Хочу сохранить номер телефона Джона на случай, если возникнут еще какие-то проблемы.

Это совсем не та реакция, которую я ожидаю, и, возможно, поэтому просто киваю и иду через парковку к машине Эдди. Уже добравшись до заднего бампера, я оглядываюсь через плечо на Эдди и Джона: теперь они стоят ближе, Эдди, склонив голову, разговаривает с Джоном; он не кладет руку ему на плечо, не использует свой высокий рост, чтобы нависнуть над противником или принять угрожающую позу, но в каждом его движении намек на агрессию. Мне кажется, что Эдди с большим удовольствием сейчас бы швырнул Джона на лобовое стекло ближайшей машины. Джон, несмотря на всю свою тупость, явно тоже это понимает: лицо становится еще бледнее и слова Эдди, сказанные с улыбкой, заставляют его подняться назад по ступенькам, глубоко засунув руки в карманы спортивных штанов. В спешке он спотыкается, взмахнув руками, а Эдди не делает ни малейшего движения, чтобы удержать его от падения. Неуклюже хватаясь за воздух, Джон в итоге сам восстанавливает равновесие. Бросив на меня последний мрачный взгляд, Джон поворачивается и уходит обратно в свою квартиру. Теперь это его квартира. Только его одного. Никогда больше она не будет моей.

Эдди возвращается к машине своей прежней расслабленной и пружинистой походкой, напряжение в нем исчезло без следа. Подойдя ко мне, он берет меня за руки и сжимает ладони в своих.

– Пожалуйста, скажи мне, что этот придурок не твой бывший, – произносит он с усмешкой.

С моей стороны было бы ложью отрицать, что меня охватила легкая дрожь возбуждения. Это из-за того, что Эдди стоит так близко, или потому, что он защитил меня от Джона? В любом случае, мне не приходится сильно притворяться, когда я прижимаюсь к нему в ответ и говорю:

– Неужели ты думаешь, что у меня такой плохой вкус в выборе мужчин?

С улыбкой Эдди наклоняется и целует меня в кончик носа.

– Конечно, ведь ты влюбилась в меня.

– 11 —

Мне потребовалась целая вечность, чтобы спланировать первую «случайную» встречу с дамами Торнфилд-Эстейтс. Как ни крути, нужно было идеально выбрать момент – ведь шанс лишь один, и я хотела убедиться, что произведу нужное впечатление. Я подумывала о том, чтобы попытаться подстроить встречу в селении, наткнуться на них в «Жареном зерне» или просто прогуливаясь по улице с пакетами из одного из самых дорогих бутиков в руках. Я потратила много часов, продумывая детали этого сценария, и, хотя он выглядел сносным, все равно не производил нужного эффекта.

Тогда я подумала, что нужно проявить настоящую смелость, взять и отправить им сообщение, пригласить их на обед к Эдди, но в доме осталось еще много напоминаний о Беа, и я боялась, что, заняв ее место, буду выглядеть бледным подобием. Потом я вспомнила, что по утрам Эмили Кларк и Кэмпбелл Рид любят гулять по округе, и внезапно четко осознала, как должна выглядеть эта первая встреча.

И вот я неспешно иду по тротуарам Торнфилд-Эстейтс, а Адель тянет меня за собой на поводке. Выгуливать собаку, когда вам за это не платят, на самом деле довольно весело: погода хорошая, Адель послушная и мне нравится, как, заметив что-то новое, она оглядывается на меня через плечо, виляет хвостом и раскрывает маленькую пасть в улыбке. Возможно, теперь Адель мне нравится больше, потому что она моя. Наша с Эдди, приобретенная после того, как Беа покинула этот мир.

Я так увлечена мыслями об этом, представляя, что у нас с Эдди есть что-то только на двоих, что едва не пропускаю момент встречи с Эмили и Кэмпбелл; подняв взгляд, я вижу их обеих, одетых в белое, обутых в яркие неоновые кроссовки и нацепивших огромные солнцезащитные очки, скрывающие пол-лица. Досадно, из-за очков невозможно в полной мере увидеть выражение лиц, но мне достаточно и того, как приоткрывается рот Эмили, а Кэмпбелл едва заметно сбивается с шага.

– Джейн?!

Эмили идет в мою сторону, немного опередив Кэмпбелл, которая бредет следом, прижав руки к пояснице.

– О, привет! – Я вскидываю руку, чтобы махнуть им, затем заправляю прядь волос за ухо и чуть наклоняю голову, включив Режим Застенчивости на полную мощность.

– Я думала, ты перестала выгуливать собак, – бросив взгляд на Адель, признается Эмили, и я усмехаюсь, наматывая конец поводка на кисть руки.

– Так и есть, – соглашаюсь я. – Мы с Адель просто вышли немного размяться.

Делаю паузу, чтобы до них дошло. Они должны сами догадаться, потому что, если выложу все прямым текстом, пойдут слухи о том, какая я самодовольная. Вообще, говоря начистоту, я сейчас чертовски самодовольна. В то же время мне хочется, чтобы Эмили, Кэмпбелл и Кэролайн Макларен в итоге считали меня другом, а не врагом, а значит, я должна правильно обыграть момент, когда они впервые увидят во мне девушку Эдди, а не помощницу по выгулу собак.

– Эдди отдал ее тебе или что-то в этом роде? – спрашивает Эмили, а я сдерживаю вздох. Из всех дамочек в округе Эмили самая милая, но определенно не самая умная. Лучше бы сейчас на ее месте оказалась Кэролайн – той бы не пришлось ничего объяснять.

К счастью, Кэмпбелл приходит мне на помощь: сдвинув очки на лоб, она таращится на меня широко распахнутыми глазами.

– Вот ты интриганка! – восклицает она и толкает Эмили локтем. – Помнишь, мы обсуждали, что Эдди с кем-то встречается?

У Эмили комично отвисает челюсть, а с губ срывается удивленный возглас.

Слегка переминаясь с ноги на ногу, я делаю взмах свободной рукой.

– Все произошло очень неожиданно, – оправдываюсь я, – и у меня самой до сих пор все в голове еще не уложилось, и мне было неловко что-то говорить, и… – Умолкнув, я издаю что-то вроде стона и закатываю глаза. – Ну все, теперь я чувствую себя очень неловко.

Это очередной трюк, которому я научилась за минувшие годы, – заставь людей поверить, что у них есть преимущество, и они начнут доверять тебе намного быстрее. Я уже вижу, как выражение лица Кэмпбелл становится мягче, а улыбка Эмили выглядит искренней. Для них я больше не угроза, не незваный гость. Я просто Милая-Джейн-Которой-До-Абсурда-Повезло-И-Она-Это-Знает.

С этим они могут смириться.

Эмили ласково шлепает меня по руке.

– Ах ты, шалунья, – поддразнивает она.

Я не уверена, что когда-либо слышала это слово от кого-либо другого, но из уст Эмили оно звучит неплохо.

А затем, как я и надеялась, Эмили жестом указывает на свой дом.

– Это слишком интересная история, чтобы выслушать ее на ходу. Пойдем ко мне.

* * *

Так непривычно входить в дом Эмили в качестве гостьи. Я выпускаю Адель на задний двор вместе с Майором и Полковником, с улыбкой понаблюдав, как собаки виляют мне хвостами, а затем возвращаюсь на кухню, где Кэмпбелл и Эмили ждут у стойки. Дамы явно говорили обо мне – при моем появлении слишком быстро поднимают глаза и отодвигаются чуть дальше друг от друга, – но они не выглядят подозрительными или раздраженными. Скорее просто удивленными. И если честно, мне нравится быть предметом разговора.

Эмили засовывает кусочки фруктов в соковыжималку, мотор жужжит. Сок, получившийся в итоге, вязкий и темно-зеленого цвета, но я все равно принимаю стакан и делаю глоток. На вкус похоже, будто кто-то бросил полфунта имбиря в нарезанную траву, но раз уж этот напиток пьют такие женщины, как Эмили и Кэмпбелл, будь я проклята, если в итоге не полюблю его тоже.

– Та-а-ак, – начинает Эмили, облокотившись на стойку и подперев подбородок кулаком, как девочка-подросток на пижамной вечеринке. – Выкладывай.

Со смехом я пожимаю плечами.

– Ну, на самом деле все не так уж интересно. Однажды мы разговорились, он пригласил меня на чашку кофе, а потом…

Умолкнув, я усмехаюсь и стеснительно опускаю взгляд на стойку. Всегда лучше оставлять простор для воображения, а не детально описывать. Правда, Кэмпбелл жаждет подробностей, потому что иначе не может.

– И, типа, что между вами теперь? – спрашивает она, постукивая ногтями по своему стакану. На указательном пальце у нее новое кольцо – тонкий золотой ободок, усыпанный бриллиантами, – я стараюсь не смотреть на него, стараюсь не желать заполучить его. – Типа, все серьезно?

Когда я встречаюсь с ней взглядом, она скалится в улыбке, наклонив голову в той свойской манере «девичьего разговора», которую я замечала у нее, Эмили и Кэролайн тысячу раз, но в глазах читается что-то жесткое, а на щеке дергается желвак.

Осторожно, осторожно.

На мгновение я допускаю мысль, что лучше снова притвориться беспомощной простушкой: «Ой, я не знаю, мы решили не торопиться», – вся эта лапша на уши, но внутренний голос подсказывает не делать этого. Пусть они поймут, что я здесь надолго и им лучше привыкнуть к этому факту, и побыстрее.

Не надо пожимать плечами. Не надо краснеть.

– Да, все серьезно, – отвечаю я, глядя Кэмпбелл прямо в глаза.

Чуть взвизгнув, Эмили тянется, чтобы сжать мою руку.

– Это так волнующе!

Кэмпбелл с сомнением переводит взгляд на нее. Если Эмили поддерживает меня, то какой у Кэмпбелл остается выбор, кроме как сделать то же самое? Она, должно быть, тоже это понимает, потому что в итоге улыбается и говорит:

– Это точно. Поздравляю, Джейн.

Теперь я могу снова притвориться скромницей.

– Я имею в виду, мы просто встречаемся, – уточняю я. – О свадьбе речи не идет.

– Но ведь вы живете вместе, верно? – спрашивает Эмили и, не получив от меня немедленного ответа, продолжает: – То есть я просто предполагаю. Раз уж ты выгуливаешь Адель ради собственного удовольствия.

– Да, – отвечаю я, пряча глаза в легком смущении. – Я жила на другом конце города, так что было логично переехать.

Я успеваю заметить, как Эмили и Кэмпбелл переглядываются, но не знаю, что именно это означает. Они считают, что я распутница, раз так быстро переезжаю к мужчине? Или думают, что Эдди дурак, раз позволил мне к нему переехать? Я не знаю, и, прежде чем успеваю добавить что-то еще, Эмили пожимает плечами.

– Значит, в один прекрасный день и до свадьбы дойдет. Такое вполне возможно.

Ее взгляд скользит к массивному холодильнику из нержавеющей стали. На нем фотография: Эмили и Кэмпбелл устроили барбекю на заднем дворе, между ними стоят Беа Рочестер и Бланш Ингрэм. Они все улыбаются, Эмили обнимает Беа за талию. Я демонстративно разглядываю снимок, потом снова перевожу взгляд на Эмили и Кэмпбелл.

– Вы обе, должно быть, очень скучаете по ней. И по Бланш.

Эмили чуть хмурится, ее пальцы невольно тянутся к груди, чтобы поиграть с маленьким крестиком, инкрустированным золотом и жемчугом, а Кэмпбелл залпом допивает остатки сока в своем стакане.

– Без них двоих все определенно по-другому, – наконец произносит Эмили чуть медленнее, чем обычно, и запинаясь, и еще больше хмурится.

– Меньше драмы, это уж точно, – добавляет Кэмпбелл, потом оглядывается на меня и машет рукой: – Мне не следовало этого говорить.

Вообще-то я хочу, чтобы она сказала гораздо больше этого. О какой драме идет речь? Сбавив пыл, я присаживаюсь за стойку Эмили. Еще одно напоминание о том, что меня окружает целый мир, полный подводных течений, историй, связей и тайн. Стоит подумать, что все отлично складывается, как всплывает что-то новое, свидетельствующее о том, что я здесь недавно. Что я здесь посторонняя.

– Вообще-то тогда мы в последний раз собрались вместе, – поясняет Эмили, подходя к холодильнику. – Четвертое июля[6]. Это так странно, но мне по-прежнему кажется, что Бланш вот-вот напишет сообщение или Беа пришлет электронное письмо по поводу Комитета по благоустройству района или по другому вопросу. – Она качает головой. – Не знаю, когда я привыкну к тому, что их больше нет.

Мать мою, все идет совсем не так, как я надеялась. Я буквально не знаю, за что уцепиться, как все это изменить, поэтому хватаюсь за последнее услышанное:

– Комитет по благоустройству района?

Провалиться мне сквозь землю за то, что эти слова сами собой вырываются у меня. Брови Эмили слегка приподнимаются, глаза расширяются.

– Ах да, – отвечает она. – Мы не устраивали собрания с тех пор, как… Ну, после Беа и Бланш, потому что без них все казалось непривычным. Но с наступлением лета нам, наверное, стоит что-нибудь придумать. Тебе так не кажется, Кэм?

Кэмпбелл кивает и встает с табурета, чтобы отнести стакан к раковине.

– Определенно. Эти клумбы у вывески в начале квартала выглядят просто дерьмово.

Только вчера, проходя мимо этих клумб, я поймала себя на мысли, что они выглядят очень мило, такие разноцветные и немного разросшиеся, но сейчас я с энтузиазмом соглашаюсь с Кэмпбелл:

– Это точно!

Повисает гнетущая тишина, пауза затягивается, и я тороплюсь нарушить молчание:

– Понимаю, я переехала в этот район совсем недавно, но, если вам нужны люди в этом комитете, буду рада помочь.

Мысль о том, что мне придется проводить время, разговаривая о цветах с местными жительницами, вызывает желание умереть, но раз уж Беа этим занималась, тогда и я тоже хочу. Пусть окружающие привыкнут ко мне. К мысли, что в ближайшее время я никуда не денусь.

Кэмпбелл явно настроена скептически, вероятно, потому, что я просто живу с Эдди, а не сама являюсь домовладельцем или кем-то подобным; судя по всему, она пытается придумать какое-то правило, которого не существовало до этой самой секунды. В конце концов, я знаю таких, как она.

Но Эмили лучезарно улыбается мне.

– Это было бы так замечательно!

Кэмпбелл тоже улыбается, но с заметным усилием, и ее улыбка больше напоминает оскал.

– Очень.

– 12 —

МАЙ

Я и понятия не имела, что можно потратить больше тысячи долларов на идиотские садовые светильники на солнечных батареях, которые выглядят как газовые фонари. Но вот она я, загружаю упаковки с этими светильниками в багажник внедорожника Эдди, а его кредитка практически дымится в моем бумажнике. Уверена, Эдди не станет возражать – он сам разрешил мне купить «то, что жизненно необходимо Эмили», – но всего несколько месяцев назад я практически каждый день ела лишь лапшу быстрого приготовления и хлопья, поэтому испытала сердечный приступ, услышав от кассира в магазине стройматериалов: «С вас тысяча двадцать три доллара и семьдесят восемь центов», когда в моей тележке лежали лишь упаковки со светильниками.

Моя первая неделя участия в Комитете по благоустройству района, несомненно, проходит очень успешно. Пока что у нас состоялось лишь одно собрание в доме Эмили, которое посетили пятеро: Эмили, Кэмпбелл, Кэролайн, еще одна женщина по имени Анна-Грейс, не знакомая мне до этого момента, и я. В основном все просто целый час пили белое вино и мычали что-то невнятное по поводу улучшений внешнего вида района. Только под конец собрания Эмили предложила купить модные светильники на солнечных батареях: «Они бы так украсили эту клумбу у вывески в начале квартала, а если купить их побольше, то можно оформить ими даже обочины тротуаров!»

Как идиотка, я вызвалась съездить за светильниками, почему-то не сообразив, что это также означало заплатить за них и притащить в Торнфилд-Эстейтс.

Теперь, пока парень в оранжевом фартуке помогает мне сложить последнюю упаковку в машину, я жалею, что не дождалась выходных – в компании Эдди поездка прошла бы веселее, но сегодня среда, и он на работе. В последнее время Эдди часто пропадает на работе, так как ему приходится руководить своим подрядным бизнесом и управлять «Сазерн-Мэнорс», и иногда он возвращается домой лишь поздней ночью. К своему удивлению, я скучаю по нему. Я думала, что не стану испытывать одиночества, получив в полное распоряжение дом, машины и деньги, но дом… большой. И все еще полон вещей Беа, потому что, видит бог, у меня просто нет ничего своего, чтобы заменить их. Наверное, я займусь этим в самое ближайшее время.

Я нажимаю кнопку на брелоке, чтобы опустить заднюю дверь внедорожника, и уже собираюсь сесть за руль, когда слышу:

– Джейн.

Джон стоит на парковке с пластиковым пакетом в руке и, глядя на меня, щурится от яркого солнечного света. На секунду я не могу поверить своим глазам, потому что не понимаю, какого хрена Джон здесь оказался, но затем вспоминаю, что нарочно не поехала в более дорогие хозяйственные магазины в Маунтин-Брук, а предпочла этот магазин в Веставии, потому что подумала, что так выйдет дешевле. Старые привычки, наверное. Не следовало также забывать, что церковь, где работает Джон, находится в Веставии, но за минувшие недели после переезда все воспоминания о Джоне буквально выветрились из моей головы.

Я делаю вид, что его не замечаю, но от волнения путаю кнопку разблокировки дверей с сигнализацией. Пронзительный писк резко бьет по ушам.

– Вот черт, – бормочу я, беспорядочно тыкая в кнопки, чтобы выключить ее, и, как только попадаю в нужную, Джон оказывается рядом, так близко, что я ощущаю запах его дешевого дезодоранта: вероятно, что-то под названием «Горная рысь» или «Свежий айсберг».

– Вообще-то я рад, что столкнулся с тобой, – говорит Джон.

Я пячусь и ударяюсь спиной о боковое зеркало внедорожника.

– Что ж, не могу сказать того же про тебя, – отвечаю я, – так что…

– Кто-то звонил в квартиру, спрашивал тебя.

Я столбенею, руки немеют до самых кончиков пальцев. Глупая реакция, ведь звонить мог кто угодно. Может, из «Жареного зерна», хотели предложить вернуться на прежнюю работу. Я ведь оставляла домашний телефон по тому адресу в качестве контакта, не так ли? И когда я только переехала в ту квартиру, то подавала заявки на множество вакансий. Это было очень давно, но все же люди могли просматривать старые анкеты. Мне мог позвонить кто угодно. Это не обязательно должны быть они.

Но где-то в глубине души я знаю, кто это.

– И что? – парирую я, но голос звучит натянуто, в нем определенно нет небрежной нотки «мне наплевать», которую я пытаюсь изобразить. Я ощущаю себя загнанной в ловушку и боюсь.

Я и правда в ловушке и напугана.

– Похоже, звонили из Феникса.

Мое сердце тяжело бьется в груди, стучит слишком быстро, слишком сильно. Теперь стынет и лицо, и мне вдруг становится страшно, что я не смогу открыть рот.

– Звонящий пытался разыскать кого-то, кто мог бы знать женщину по имени Хелен Бернс.

Джон быстро облизывает губы, а я злюсь на себя за то, что не могу контролировать свои эмоции: меня бесит, что он видит, как я напугана. Ненавижу показывать ему свою слабость. Но это имя…

Отвернувшись, я нащупываю дверь, не утруждаясь возней с брелоком, просто желая отпереть свою машину (машину Эдди, это машина Эдди, а не твоя) и убраться подальше от Джона.

– Я не знаю никого с таким именем, – продолжает он, подходя так близко, что задевает носком кроссовки заднюю часть моей туфли, и резина царапает мою лодыжку. – Но, судя по описанию, речь шла о тебе. Этой Хелен сейчас чуть за двадцать. Невысокого роста, каштановые волосы, карие глаза. Шрам на правой руке.

Я поворачиваюсь к Джону, зажатая между ним и машиной, нагретые на солнце металл и стекло обжигают спину.

– Что ты ему сказал?

Губы Джона расползаются в улыбке. Он уже не выглядит таким гнусным и жалким, как в день встречи с Эдди: на одежде нет пятен, волосы причесаны, и у меня возникает ужасное ощущение, что Джон неслучайно наткнулся на меня – он следил за мной, выслеживал всю дорогу до Веставии, потому что хотел застать врасплох и убедиться, что все пройдет по его плану. Мысль об этом почему-то пугает еще больше, чем все то жуткое дерьмо, которое Джон делал, когда я жила с ним под одной крышей. Он не должен присутствовать в моей новой жизни, должен остаться в прошлом навсегда, как и все, что произошло в Фениксе.

Джон специально медлит, секунды тянутся слишком долго; мой желудок сжимается, сердце колотится, я ненавижу его, ненавижу, ненавижу.

Наконец Джон пожимает плечами.

– Сказал, что ошиблись номером. Я не знаю никого с таким именем или подходящего под это описание.

На меня обрушивается облегчение такой силы, что даже больно, но вслед за ним приходит осознание – я теперь в долгу у Джона Риверса, – и вся сладость превращается в горечь на языке.

– Конечно, на самом деле он мне не поверил, – продолжает Джон, засовывая руки в карманы и покачиваясь на пятках. Ублюдок наслаждается ситуацией. – Оставил мне свой номер с просьбой перезвонить, если что-нибудь освежит мою память.

Глядя на меня сверху вниз, он ухмыляется.

– И знаешь, наша с тобой сегодняшняя встреча действительно освежила…

– Чего ты хочешь?

Огонек в глазах Джона слегка тускнеет – наверное, ему хочется продлить удовольствие, посмотреть, как я дергаюсь на крючке. Эдди унизил его передо мной, и теперь моя очередь страдать, это понятно. Я просто хочу выйти из этой ситуации, доставив ему как можно меньше удовольствия.

– Это из-за арендной платы? – продолжаю я, роясь в сумочке.

Там припасена пачка наличных – мои деньги, а не Эдди, – остатки сбережений, накопленных благодаря выгулу собак и продаже в ломбард краденых побрякушек. Деньги, которые я хранила на дне сумки и собиралась держать там вечно, потому что хотела, чтобы они напоминали мне о том, что осталось позади, потому что хотела быть женщиной, которая может просто иметь двести долларов в кошельке и даже не задумываться об этом, даже не тратить их.

Теперь я достаю эту пачку и сую Джону в руку.

– Держи. Вообще-то здесь больше, чем я должна была бы заплатить за те две недели, о которых заранее тебя не предупредила, так что теперь мы в расчете.

Джон смотрит на смятые купюры, моргает, а потом снова переводит взгляд на меня. Я не знаю, чего он хотел или ожидал получить в итоге. Может быть, он и сам не знает, но вряд ли Джона интересуют только деньги. Я чувствую, как он пытается вновь овладеть ситуацией, даже когда засовывает деньги в карман.

– Спасибо, – наконец произносит он, вновь улыбаясь. – И только представь себе, тут такое дело, моя память снова меня подводит. – Джон постукивает пальцем по голове. – Забавная штука – память. Видимо, воспоминания то приходят, то уходят.

Он, наверное, репетировал эту дурацкую реплику перед зеркалом, и в другой ситуации я бы подняла его на смех, но сейчас просто сажусь в машину и трясущимися руками вставляю ключ в замок зажигания. В зеркале заднего вида виднеется Джон, удаляющийся к своей машине; дождавшись, пока он скроется из виду, я опускаю голову на руль и делаю глубокие вдохи через нос.

Джону ничего не известно о Фениксе. Или о Хелен. Вся эта хрень произошла задолго до того, как мы с ним познакомились в приюте, поэтому, оказавшись в трудной ситуации, когда мне больше некуда было идти, я посчитала Джона безопасным вариантом. Или вполне безопасным. Но мне следовало помнить, что ни одно место, ни один человек никогда не будут безопасными вариантами. Кроме Эдди, напоминаю я себе. Эдди – надежный выбор. Торнфилд-Эстейтс – безопасное место. Теперь ты в безопасности.

Однако всю дорогу до дома я поглядываю в зеркало заднего вида.

– 13 —

– Девчуля, если я съем еще одну сырную палочку, то просто лопну.

Эмили берет еще одну сырную палочку и передает тарелку мне, вызывая сомнения в том, что ее смерть так уж неминуема, но я сочувственно улыбаюсь.

– Я тоже, – соглашаюсь я и, помедлив, добавляю: – Девчуля.

К счастью, для Эмили это проходит незамеченным. Мы сидим на полу в ее гостиной: я, она, Кэмпбелл, Анна-Грейс и Лэндри. Я до сих пор не знаю ни их фамилий, ни даже названий улиц, на которых они живут, но Анна-Грейс и Лэндри вполне вписываются в образ женщин, которых я уже встречала в Торнфилд-Эстейтс: хорошенькие, худенькие, с ровными зубами, дорогими украшениями и небрежной манерой носить одежду так, как у меня никогда не получится. Единственное, что отличает их обеих от других, – это беременность, у Лэндри срок чуть больше, ее округлый живот выделяется под светло-голубым топом, а Анна-Грейс скорее выглядит так, словно съела лишний кусок пиццы за обедом. Недавно я слышала, как она говорила Эмили, что для ребенка они уже выбрали имя Хиллиард, будь то девочка или мальчик, поэтому я бросаю на нее сочувственный взгляд со своего места на полу.

На минувшее собрание, первое с моим участием, я пришла в платье от Лилли Пулитцер, поэтому пришлось неловко примоститься на диване, в то время как остальные разулись и грациозно расположились на деревянном полу в легинсах и свободных топах. Я ожидала чего-то более формального и нарядного, потому и выбрала платье, но в очередной раз допустила промах. Сегодня же я одета почти так же, как Эмили: мы обе выбрали нейтральные оттенки, Эмили – песочный, я – цвет яичной скорлупы и сливок, хотя знаю, что выгляжу в нем бледной, но Анна-Грейс и Лэндри на этот раз не смотрят на меня как на незваную гостью, так что, думаю, выбор удачный. Быть может, я как-то доказала свою ценность, купив те светильники на солнечных батареях и великодушно не попросив компенсировать расходы.

В любом случае, сейчас, я тоже сижу на полу, выбрав место рядом с Эмили, сбоку от огромной, обитой материей тахты, которую мы используем как кофейный столик. Сегодня на большом деревянном подносе стоит ведерко со льдом, где в данный момент охлаждается наше белое вино, и меня не отпускает ощущение, что все это – тахта, поднос, ведерко, расписные бокалы, из которых мы все пьем, – продукция «Сазерн-Мэнорс». Меня так и подмывает спросить, но меньше всего на свете мне хочется здесь и сейчас вызвать к жизни призрак Беа. На том первом собрании, слава богу, никто ничего не сказал, и я не собираюсь давать всем возможность сравнить и противопоставить нас с Беа друг другу.

– Итак, – Кэмпбелл достает папку с монограммой, которую приносила и на прошлой неделе, – милая Джейн круто добыла нам новые светильники, спасибо, Дже-е-ейн.

Я поднимаю бокал, улыбаясь им всем.

– Нет проблем!

Нет никаких проблем, если не считать того, что мой бывший сосед по комнате угрожал мне на парковке строительного магазина, и я спустила больше тысячи долларов с кредитной карточки Эдди на какие-то дурацкие светильники.

– А еще, – продолжает Кэмпбелл, водя пальцем по странице, – Анна-Грейс сообщила, что ландшафтная компания ее свекра может пожертвовать дерн для клумбы у въезда в квартал.

Она прижимает руку к сердцу, склонив голову с преувеличенно растроганным лицом:

– Ты настоящий ангел.

Анна-Грейс сделала один вонючий телефонный звонок и получила какое-то бесплатное дерьмо, которое на самом деле не дает ей права на статус ангела, но кому интересно мое мнение? Я беру с тарелки еще одну сырную палочку. Это просто нервы из-за ситуации с Джоном, поэтому я стервознее, чем обычно. Я должна стать для этих женщин частью их компании, а не думать о них как о конкурентках, нельзя забывать об этом.

Кэмпбелл возвращается к своей папке и садится на пятки.

– Ладно, таким образом, мы выполнили большинство поставленных на лето целей. Наверное, нам стоит двигаться дальше и наметить цели на осень.

– Девчуля, если ты скажешь «хризантемы», я уйду, – закатывает глаза Лэндри, и они все смеются.

Я тоже смеюсь, но опять с некоторым запозданием. Насколько я могу судить, они говорят на каком-то своем языке.

– Нет, никаких хризантем, не будь такой примитивной, Лэндри, – с улыбкой заверяет ее Кэмпбелл. Она сцепляет руки под подбородком, ее кольца сверкают. – Я подумала, что мы могли бы сделать что-то забавное на тему футбола. Ну, знаете, оформить половину клумбы в начале квартала в красно-белых тонах, а половину – в оранжево-синих.

Остальные дамы испускают восхищенные вздохи, а я обвожу их взглядом, сияя, но не имея ни малейшего понятия, что здесь на самом деле происходит. Лэндри, должно быть, замечает выражение моего лица, потому что с легкой усмешкой подается вперед.

– Железный кубок[7], – поясняет она, словно это должно мне о чем-то говорить. Я вскидываю брови, продолжая скалиться и быть чертовски растерянной.

– Ты из баммеров[8] или из бернеров?[9] – спрашивает Анна-Грейс, вытаскивая бутылку из ведерка. Она почти пуста, поэтому Эмили с ворчанием встает и направляется на кухню.

– Джейн не с Юга, – вмешивается Кэмпбелл, отмечая что-то в своем списке. Затем она поднимает взгляд на меня. – Оберн и Алабама, – объясняет она. – Здесь крупные университеты, большое футбольное соперничество. Почти все жители с самого рождения становятся болельщиками той или иной команды.

– Мы с Лэндри обе окончили Университет Алабамы, – добавляет Анна-Грейс. – Поэтому «Катись, поток!»[10] и все такое.

– А я училась в Оберне, – подключается к разговору Эмили, возвращаясь из кухни с открытой бутылкой в руке. – Поэтому «Боевой орел!»[11].

Я принимаю ее предложение выпить еще вина, ощущая головокружение и поражаясь, с чего вдруг меня теперь должны интересовать студенческие футбольные команды.

– А ты где училась, Джейн? – спрашивает Анна-Грейс.

Она не так красива, как Кэмпбелл и Эмили, черты ее лица слишком резкие, а волосы слишком светлые для бледной кожи. Когда она скрещивает руки на груди, на запястье звенят браслеты, и мне приходится бороться с желанием заполучить один такой – не просто купить похожий, а именно украсть один из этих. Я подумываю солгать им. Сочинить историю о каком-нибудь малоизвестном колледже, о котором они никогда не слышали, но на данный момент я уже слишком много врала, и что-то во взгляде Анны-Грейс подсказывает, что она пойдет домой и поищет название колледжа в Интернете или придумает подругу, которая тоже туда ходила. Что-нибудь, лишь бы спутать мне карты.

Поэтому я говорю… Ладно, не правду, но нечто хотя бы более-менее близкое к ней.

– Я училась в муниципальном колледже, потом на онлайн-курсах. Я много работала, поэтому только так могла организовать свое учебное расписание.

– Да, Кэмпбелл и Эмили говорили мне, что ты выгуливала их собак?

Она произносит это с вопросительной интонацией, но слова звучат как утверждение. Я улыбаюсь.

– Да, так и было.

– И именно так ты познакомилась с Эдди?

– Угу. – Я беру еще одну сырную палочку, хотя и не хочу ее есть. Крошки оставили жирные темные пятна на новых бежевых легинсах, а еще тот, кто делал палочки, добавил в них слишком много кайенского перца. От него у меня щиплет в носу, а глаза почти слезятся.

– Боже, если бы я знала, что, выгуливая собак, можно познакомиться с сексуальным богатым вдовцом, то не стала бы тратить время на эти дурацкие приложения для знакомств, – признается Лэндри. Теперь я вспоминаю, что слышала ее имя и раньше, когда несколько месяцев назад Эмили и Кэмпбелл сплетничали о том, что ее муж-врач закрутил роман с представительницей фармацевтической компании.

– Наверное, мне просто повезло, – говорю я, заставляя себя улыбнуться.

У меня не получается притвориться смущенной, как с другими, – может, это из-за того, как Лэндри смотрит на меня, а может, просто потому, что я устала притворяться. Я же здесь, не так ли? Разве этого недостаточно?

– А где ты жила до Бирмингема? – спрашивает Лэндри, слегка приподнимаясь и взбивая диванную подушку, на которую опирается.

К таким вопросам я готова и решаю, что нужно отвечать как можно более туманно.

– О боже, где я только не жила! – Я пожимаю плечами. – Моя семья постоянно переезжала.

На самом деле это я переезжала, кочуя по разным семьям: пожила у одних дальних родственников, затем у других. Потом пошли приемные семьи. Затем последний дом, в Фениксе. От воспоминаний вино становится кислым на языке, желудок внезапно скручивает, и я ставлю свой бокал обратно на поднос, едва не зацепив им губу и не разлив «Пино Гриджио» повсюду.

– Но теперь очевидно, что я никогда раньше не жила на Юге, – продолжаю я, ухмыляясь и пытаясь скрыть неловкость момента. – Иначе знала бы разницу между «Катись, поток!» и «Боевой орел!».

Как и следовало ожидать, все смеются, а я надеюсь, что теперь мы вернемся к разговору о цветах, или флагах, или любой другой интересной им ерунде. Я потрачу еще тысячу долларов на гребаную декоративную подсветку для газона, если мы перестанем говорить обо мне.

– Но я очень надеюсь, что ты планируешь остаться на Юге, – говорит Лэндри теперь уже совсем приторным голоском. – Раз уж вы с Эдди…

Она прерывается и делает взмах рукой. В ее словах не чувствуется подвоха, ее взгляд далеко не такой пытливый, как у Анны-Грейс, но я ощущаю, как вопрос повис в воздухе.

– Я не понимаю, почему он просто не сделает решительный шаг и не возьмет тебя в жены, девчуля, – заканчивает мысль Кэмпбелл.

– Серьезно, – подключается Эмили, кивая и подливая себе вина, – если он хочет, чтобы ты жила с ним, самое меньшее, что он может сделать, – это надеть кольцо на твой палец.

– Калеб хотел, чтобы мы жили вместе до свадьбы, – заявляет Анна-Грейс, качая головой так, что собранные в конский хвост волосы скользят по спине. – А я ему: «Ну уж нет!». Если мужчина хочет, чтобы женщина выполняла обязанности жены, он должен сделать ее женой.

Остальные хмыкают в знак согласия, а я обвожу взглядом этих дам, которые выпивают в середине дня в четверг и, похоже, уверены, что выйти замуж – главное достижение женщины. И тут до меня наконец-то доходит.

Я могу вступать во все комитеты, носить только правильную одежду, разбираться в дурацком футболе, говорить то, что от меня хотят услышать, и все равно это не будет иметь никакого значения.

Я никогда не стану одной из них, пока Эдди не сделает мне предложение.

– 14 —

Всю следующую неделю я изо всех сил стараюсь не думать ни об Эмили, ни о Кэмпбелл, ни о прочих, пытаюсь не желать больше, чем имею. В конце концов, то, что у меня уже есть, похоже на выигрыш в долбаной лотерее, а я на собственном горьком опыте убедилась, что жадность до добра не доводит.

Но их взгляды, вопросы, завуалированные оскорбления сидят у меня под кожей и зудят там.

И дело не только в дамочках Торнфилд-Эстейтс – мне не дают покоя мысли о Джоне и о том, кто звонил ему и задавал вопросы. Осталось ощущение, что в тот день на парковке у строительного магазина Джон добился своего – он в чем-то взял власть надо мной, наблюдал, как меня охватывают страх и тревога, да еще в итоге просто так получил двести баксов. Конечно, для него этого было достаточно. И, как бы странно это ни звучало, я доверяю Джону. Ладно, доверие – неподходящее слово. Скорее я его знаю. Знаю таких людей, как он. Как все мы, те, кто так и остались приемными детьми, кто встречался мне в детских домах или приютах. Джон может преследовать меня и, возможно, даже позвонит в один прекрасный день и станет намекать на что-то, но он не будет сдавать меня копам.

По крайней мере, я так думаю.

И мне кажется, что статус миссис Рочестер послужит еще одним кирпичиком в стене между мной и подобными угрозами, и Джон даже не попытался бы запугать меня, если бы полагал, что это коснется Эдди. Поэтому у меня рождается план. Новый план.

Просто жить вместе с Эдди недостаточно. Быть его подружкой – это не выход. Я должна стать его женой, но сначала – невестой.

Поэтому в течение нескольких дней я наблюдаю за Эдди. Я не знаю, какие признаки указывают на то, что мужчина собирается сделать предложение, – на самом деле, я никогда не знала никого, кто был бы помолвлен. Мне попадались либо закоренелые холостяки, либо уже женатые, и уже не в первый раз в жизни я жалею, что у меня нет настоящей подруги. Такой, с кем можно поговорить по душам, хотя бы одной, которая знает всю правду обо всем.

Но у меня есть лишь я.

* * *

Примерно через неделю после собрания комитета Эдди приходит с работы пораньше и спрашивает, не хочу ли я взять Адель на прогулку к реке Кахаба. Недалеко от нашего дома расположен парк, одно из мест, куда Эдди водил меня, когда мы только начали встречаться. Мне нравится тишина этого места, извилистая тропа вдоль воды, тень деревьев, и от предложения Эдди у меня поднимается настроение. Он знает, что это место мне нравится. Оно имеет особенное значение для нас, потому что мы уже бывали там раньше.

И Эдди никогда не приходил домой рано.

Мысль о том, что, возможно, Эдди сам, без усилий с моей стороны, сделает мне предложение, вызывает головокружение, и, когда мы выходим из машины, я практически подпрыгиваю на носочках.

Со смехом Эдди берет меня за руку, а Адель бежит впереди нас и лает на белок.

– Ты выглядишь счастливой, – говорит он, и я подаюсь, чтобы поцеловать его в щеку.

– Так и есть, – отвечаю я.

И я действительно счастлива. До тех пор, пока Эдди не садится вместе со мной на скамейку у реки и не достает телефон.

– Извини, – произносит он, когда Адель, тяжело дыша, плюхается к нашим ногам. – Просто мне нужно отправить несколько писем, и я должен сделать это до конца дня.

Вот тебе и чудесная прогулка в парке. Я сижу, обливаясь потом и кипя от злости, Эдди строчит письма, а два парня плавают на байдарках по реке. По парку прогуливаются и другие люди, и, когда мимо нас проходят две женщины в спортивных шортах и облегающих топах, я замечаю, как они скользят взглядами по Эдди, а затем одна из женщин, брюнетка с такими же блестящими волосами и тонкой талией, как у Беа, смотрит на меня, словно думает: «Ха. Интересно, что это значит?». Теперь мое лицо горит не только от жары, и я тоже сижу и думаю.

Какого хрена все это значит?

Все внимание Эдди по-прежнему приковано к телефону, и я решаю пойти на хитрость.

– Мне нужен маникюр, – вздыхаю я, пошевелив пальцами перед лицом. – На днях я была у Эмили и не могла не заметить, какие у всех идеальные ногти. Ну, идеальные ногти и до фига украшений. Я бы вся изнервничалась, если бы надела больше одного кольца.

Ладно, последний намек, возможно, не выходит таким уж тонким, как хотелось бы, но на войне как на войне.

В ответ Эдди фыркает, но не отрывается от телефона.

– Беа всегда считала безвкусицей то, сколько драгоценностей они носят. Особенно если учесть, что они в основном просто сидят дома весь день.

– Ладно, что ж, я не должна обвешиваться бриллиантами, но мне, наверное, следует лучше заботиться о своих ногтях.

Продолжая смотреть в телефон, Эдди ловит мою руку и рассеянно подносит мои пальцы к своим губам. Мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь о том, что ему и так нравятся мои ногти, или что он не замечает никакой разницы, но вместо этого Эдди говорит:

– Местный салон красоты вроде бы хвалят.

Кивнув, я отдергиваю руку и впиваюсь пальцами в край рубашки.

– Беа тоже туда ходила? – спрашиваю я и наконец завладеваю его вниманием.

Подняв глаза от экрана и моргнув, Эдди отвечает:

– Да, насколько мне известно. Все девушки в округе ходят туда.

– Женщины, – поправляю я и, увидев, что Эдди морщится, слегка выпрямляю спину. – Просто… им всем, по меньшей мере, за тридцать. Они не девушки.

Его лицо проясняется, и он дарит мне улыбку, которую я раньше у него не замечала – это не сексуальная ухмылка, не восторженный изгиб губ, который я вижу у Эдди, когда мои слова его очаровывают. Это… улыбка снисхождения. Покровительственная.

Она меня раздражает.

– Точно, извини. – Эдди снова возвращается к телефону. – Женщины.

– Слушай, я понимаю, что ты старше меня и, типа, больше повидал в жизни и все такое, но не надо смотреть на меня снисходительно. – Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю остановиться, прежде, чем я вспоминаю, что должна быть той Джейн, которую Эдди хочет видеть, а не той Джейн, которой я на самом деле являюсь. С другой стороны, насколько я помню, иногда Эдди нравится Джейн, которой я на самом деле являюсь.

Он опускает телефон и полностью переключает внимание на меня:

– Я веду себя как придурок, не так ли?

– Да, немного.

Теперь он улыбается по-настоящему, снова берет меня за руку и сжимает.

– Прости. Я по горло в делах, но сегодня мне хотелось побыть с тобой и хоть ненадолго вытащить тебя из дома. Примерно всю последнюю неделю ты выглядела расстроенной.

С момента встречи с Джоном. Я сижу, лихорадочно размышляя, что можно ответить, насколько многим поделиться. Появилась лазейка, возможность, один из шансов смешать небольшую ложь с настоящей правдой, и мне приходит в голову мысль, что таким образом я могу получить желаемое намного быстрее, чем через намеки на пальцы и кольца.

– Наверное, мне просто интересно, к чему все это приведет, – отвечаю я, и Эдди хмурится, морщинка между бровями становится глубже. На реке один из байдарочников окликает другого, и еще одна пара женщин пробегает мимо, поглядывая на нас.

– Дело не в том, что мне не нравится жить с тобой, – продолжаю я. – Мне нравится. Даже очень. Но когда ты большую часть своей жизни пользовался чужой благотворительностью, потом ее проявление начинает тебя по-настоящему отталкивать.

Отложив телефон, Эдди выпрямляется, зажав руки между коленями.

– Что это значит?

Я продолжаю смотреть на реку, на семьи, прогуливающиеся по тропе с колясками. На пару влюбленных, обнявших друг друга за талию.

– Ты же видел, где я жила раньше. Ты же знаешь, какой была моя жизнь до встречи с тобой. Я не… Мне здесь не место.

Эдди фыркает в ответ.

– Ладно, но я по-прежнему не понимаю, что это должно означать.

Теперь я поворачиваюсь к нему, сдвинув солнечные очки на макушку.

– Это значит, что я не Эмили, не Кэмпбелл и не…

– Я не хочу, чтобы ты была одной из них, – возражает Эдди и берет меня за руку. – Я люблю тебя, потому что ты не такая, как они. Потому что ты не…

Он умолк и сглотнул так, что его кадык подпрыгнул. «Потому что ты не Беа». Я улавливаю это, и Эдди это понимает, насколько можно судить по тому, как он внезапно отводит взгляд. Но в первый раз я задумываюсь, что его слова значат. Он, видимо, обожал ее, так почему же ему нравится, что я на нее не похожа?

– Прости. – Эдди сжимает мои пальцы. – Прости, если я не дал тебе ясно понять, как сильно хочу видеть тебя рядом. Как сильно я нуждаюсь в тебе и насколько твое место здесь, да.

Повернувшись ко мне, он наклоняет голову так, что наши лбы почти соприкасаются, его губы почти касаются моих.

– Я чертовски влюблен в тебя, Джейн, – бормочет он, касаясь моего лица своим теплым дыханием, и от этих слов по моей спине пробегает электрический разряд. – Вот что важно. Не все это дерьмо с соседями, с Эмили, не что другое. Это все просто ерунда. Вот что важно. – Эдди поднимает наши соединенные руки и снова сжимает. – Это реально. Только это имеет значение.

Эдди целует мои костяшки пальцев, и я жду, почти перестав дышать, потому что нет лучшего момента, чтобы сделать предложение, чем сейчас, здесь, в парке, на закате, когда он так смотрит на меня, и мне даже не нужно изображать бурный восторг. Почему я раньше не понимала, что хочу этого?

Но затем Эдди отпускает наши руки и со вздохом отворачивается.

– И я постараюсь чаще бывать дома, ладно? Передам Кейтлин часть дел по управлению «Сазерн-Мэнорс». Управлять двумя предприятиями – это слишком сложно, но я не могу отказаться ни от одного из них прямо сейчас. Ты ведь понимаешь это, правда?

Я по-прежнему ощущаю прикосновение губ Эдди на своих пальцах и поражаюсь, как этот момент ускользнул от меня, с чего вдруг мы снова говорим о его работе, а не о помолвке. Мне остается лишь кивнуть и выдавить слабое «да». Прочистив горло, я слегка качаю головой. Господи, Джейн, возьми себя в руки. Придвинувшись ближе, я беру под локоть Эдди и кладу голову ему на плечо. Досада тяжелым и твердым комом засела в груди, и не только потому, что я совсем не продвинулась на пути к тому, чтобы занять место миссис Рочестер, а потому, что я искренне хочу, чтобы он хотел меня.

Потому что я хочу Эдди.

– 15 —

Следующее собрание Комитета по благоустройству района проходит в доме Эдди. В моем доме. Иногда я считаю себя хозяйкой здесь, но считаться хозяйкой и по-настоящему ощущать себя ею – две разные вещи, поэтому, относя пустые бокалы в раковину по окончании собрания, я не могу избавиться от чувства, что вернулась к тому, с чего начинала: к роли служанки, а не хозяйки дома.

Собрание проходит в основном бесцельно – на мой взгляд, дамы согласились на встречу только ради шанса снова побывать в этом доме. Все время, сидя в гостиной, обсуждая доски в «Пинтерест»[12] и «праздничный осенний декор», я наблюдаю, как собеседницы украдкой подмечают все изменения и новые предметы в интерьере.

Когда другие уходят домой, Кэмпбелл и Эмили остаются под предлогом, что помогут мне навести порядок, но я-то знаю, что им хочется еще немного поразведать.

– Дом выглядит великолепно, – хвалит Кэмпбелл, опуская бутылку из-под вина в мусорное ведро. – То есть так было всегда, но сейчас обстановка кажется более яркой, не так ли, Эм?

Эмили хмыкает, кивая и допивая вино в бокале.

– Верно.

Дом совсем не изменился с момента прошлого их посещения. Разве что несколько фотографий исчезло, но я не делала никаких кардинальных перестановок. Я не могу понять, пытаются ли эти женщины просто быть милыми или хотят что-то выведать, поэтому решаю действовать сама.

– Здесь все было так великолепно, что мне вообще не хотелось ничего менять. Беа действительно обладала превосходным вкусом. – Застенчивый смешок для пущего эффекта. – Я хочу сказать, наверняка именно благодаря этому она и построила успешную карьеру – благодаря превосходному вкусу.

Эмили и Кэмпбелл обмениваются взглядами, а я делаю вид, что не замечаю этого.

– Она действительно умела сочетать предметы интерьера, – наконец соглашается Кэмпбелл. Она подходит ко мне и становится рядом у кухонной стойки, опершись локтями о мрамор. – Но знаешь что? Мне всегда казалось, что дом Бланш обставлен еще симпатичнее. Не обижайся, Джейн, – торопливо добавляет она.

Я отмахиваюсь, вспоминая жилище Ингрэмов. Конечно, в чем-то его можно назвать милым, но, возможно, это Трипп привел все в настолько непрезентабельный вид, что я не смогла оценить красоту интерьера.

– Боже, помнишь, как разозлилась Бланш, когда фотографию гостиной Беа на Рождество поместили на разворот журнала «Бирмингем»? – произносит Кэмпбелл, и я ловлю короткий взгляд Эмили на себе.

– Бланш странно реагировала, когда дело касалось Рождества, – деликатно отвечает она, а Кэмпбелл морщится.

– Бланш странно реагировала, когда дело касалось Беа. – Повернувшись ко мне, Кэмпбелл заправляет волосы за ухо. – Прости. Мы просто собрались на твоей кухне и пересказываем старые сплетни, не так ли?

– Я не возражаю, – уверяю я, и это действительно так.

Я не могу отделаться от ощущения, что все новые и новые подробности отношений Беа и Бланш не совпадают с моим первоначальным представлением о них, и мне хочется узнать больше. Возможно, если я до конца разберусь в том, какой была Беа, то перестану ощущать ее постоянное присутствие в этом доме, мне перестанет казаться, будто она вот-вот появится из-за угла. Иногда мне кажется, будто она уже здесь. На прошлой неделе прибыла доставка свежих цветов для дома – постоянный заказ Беа, который Эдди так и не отменил. Прошел почти год с момента ее исчезновения, но на столе в прихожей моего дома стоит букет из лилий и магнолий, который заказала она, и каждый раз, проходя мимо цветов, я испытываю ощущение, будто мы с Беа просто разминулись и она буквально секунду назад была здесь.

Но в данный момент и Эмили, и Кэмпбелл качают головами.

– Нет, на сегодня мы уже достаточно утомили тебя своим присутствием. – Эмили огибает стойку и целует меня в щеку. – Большое спасибо за гостеприимство!

– Рада видеть вас в любое время, – отвечаю я, и Кэмпбелл улыбается, похлопывая меня по руке.

– Ты такая милая. Не забудь передать Эдди, как мы благодарны ему за то, что он позволил нам встретиться здесь сегодня!

А-а-а, вот оно что. Они тоже не считают меня здесь хозяйкой. Я натянуто улыбаюсь, провожая их до двери. Я не хотела прибегать к крайним мерам, но теперь не уверена, что у меня есть выбор – я чувствую, как постепенно теряю свой шанс, медленно, конечно, но все же. Если мы не обручимся в ближайшее время, все мои достижения в отношениях с соседками пропадут впустую.

Поэтому, когда примерно через час Эдди возвращается домой, я лежу на диване с айпадом в руке. Как и всегда, он наклоняется через край дивана и целует меня в висок.

– Моя девочка, – бормочет он, и я буквально кожей чувствую, как Эдди смотрит на экран.

Все его тело каменеет.

– Калифорнийский университет?

Я пожимаю плечами, не пытаясь спрятать айпад или выглядеть смущенной. Если я хочу, чтобы это сработало, Эдди должен убедиться в серьезности моих намерений.

– Я же говорила, что подумываю о поступлении в аспирантуру.

Он выпрямляется, руки по-прежнему лежат на подлокотнике дивана, костяшки пальцев побелели.

– В Калифорнии?

Я поворачиваюсь, опускаю ноги на пол и смотрю на него.

– Эдди, я люблю тебя и с удовольствием осталась бы здесь. Мне нравится быть с тобой, но я должна думать о своем будущем. Ты же понимаешь.

Он делает шаг назад, скрестив руки на груди.

– Понимаю, но я думал… Я думал, я ясно дал понять, что хочу, чтобы ты была здесь. Что твое место здесь. Со мной.

Я поднимаюсь на ноги и смотрю ему в лицо, вздернув подбородок.

– Я почти всю жизнь полагалась только на себя. Люди уверяли, что любят меня, но давали обещания, которые, в конце концов, не смогли сдержать.

Еще один шаг к нему. Я кладу руку на запястье Эдди.

– Я могу доверять только себе, Эдди. Я поняла это на собственном горьком опыте. Ты не можешь винить меня за то, что я строю планы на будущее. Такая уж я есть.

На скулах Эдди играют желваки, и я жду, затаив дыхание.

Он отворачивается и направляется в спальню. Внутри меня все обрывается: я все испортила, давила слишком сильно, слишком торопилась, и теперь Эдди собирается вышвырнуть меня. Черт возьми, я даже не смогу поступить в аспирантуру, потому что не заканчивала колледж, что же я…

Эдди возвращается с маленькой бархатной коробочкой в руке. От нахлынувших эмоций у меня кружится голова, но Эдди уже стоит передо мной, опускается на одно колено, коробочка открывается…

– Выходи за меня, – хрипло говорит он.

Я не могу оторвать взгляда от сверкающего кольца с изумрудом, от огромного зеленого камня в ореоле бриллиантов.

– Мне следовало сделать тебе предложение еще несколько недель назад, – продолжает Эдди. – Я давно этого хочу.

– Да уж, следовало, – отвечаю я дрожащим голосом, и это вызывает у Эдди легкий смех; черты его лица расслабляются, он берет меня за руку.

– Прошу тебя, Джейн. Будь моей женой.

Он надевает кольцо на мою левую руку; я чувствую шелковистый и гладкий металл, отполированный временем, и, хотя размер немного мал, кольцо выглядит идеально. Я разглядываю его на своей руке – великолепное украшение на моих неказистых коротких пальчиках со слегка неровными ногтями и местами облупившимся бледно-розовым лаком. Воздуха не хватает, сердце вот-вот выпрыгнет из груди; я убеждаю себя, что это логичный итог, победа, черт возьми, да, я выиграла, но это даже нечто большее. Это гораздо, гораздо большее. Я пугаюсь, но впервые чувствую, что имею право желать так много.

Что я получу все, что желаю.

– Вот блин, – шепчу я.

Эдди расплывается в улыбке, стоя на одном колене.

– Это значит «да»?

Я перевожу взгляд на него, преклонившего колено на этом роскошном деревянном полу, на его красивое лицо и лазурные глаза, и киваю.

– Да.

Эдди вскакивает, заключает меня в объятия и крепко целует – от этого что-то вспыхивает во мне. Я увлекаю его за собой на диван, срываю с него одежду, выгибаюсь навстречу рукам.

Чуть позже, слегка вспотевшие, полураздетые, мы лежим в обнимку, и я играю с его волосами, влажными на затылке.

– Надо было сделать тебе предложение в более подходящей обстановке, – бормочет Эдди мне в ключицу. – Пригласить тебя на ужин в ресторан.

– Но тогда мы не смогли бы заняться этим, – напоминаю я, подталкивая его бедром. – Или смогли бы, но подозреваю, что тогда администрация ресторана попросила бы нас уйти и никогда больше не возвращаться.

Эдди фыркает, потом поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз.

– Ты уверена? – спрашивает он. – Насчет того, что хочешь выйти за меня замуж, даже если я ходячая катастрофа?

Я приподнимаюсь, чтобы поцеловать его в губы.

– Я выхожу за тебя замуж именно потому, что ты ходячая катастрофа.

Эдди снова смеется; когда он прижимается ко мне, поверх его плеча я опять вижу свою руку с кольцом на пальце.

Миссис Рочестер.

– 16 —

Я помолвлена. Помолвлена, черт меня побери!

Не могу перестать любоваться кольцом, тем, как камни сверкают на солнце, отмечать, каким тяжелым и прохладным металл ощущается на пальце. Но, как ни странно, для меня важнее не само наличие кольца, каким бы великолепным оно ни было; самое важное – это то, что Эдди купил кольцо еще до того, как я решила, что хочу выйти за него замуж.

Он сам захотел этого. Он выбрал меня. Прежде меня еще никто не выбирал. Всю жизнь меня старались сбыть с рук и придирчиво оценивали, а теперь все изменилось.

Я уже раз десять проезжала мимо местного свадебного салона, столь непохожего на крупные магазины одежды в торговых центрах и рядах. Я разглядывала выставленные на витрине изящные кружевные и шелковые платья и, хотя никогда не считала себя женственной красоткой, в глубине души все же ощущала некоторую… мечтательность.

И даже сейчас, когда я открываю дверь, над головой звенит колокольчик, а в моей груди что-то отзывается ему в унисон.

В салоне нет верхнего освещения, только продуманно расположенные светильники, огромные окна и стеклянная крыша; платья не висят кучей на вешалках в таком беспорядке, что среди множества рядов тяжелых юбок и расшитых бисером корсажей едва ли можно понять, что к чему, – вместо этого некоторые выставлены на старомодных проволочных манекенах, а другие разложены на антикварной мебели, словно невеста только что выскользнула из них и небрежно бросила на дверцу ближайшего шкафа. В этом салоне не боятся, что покупательницы запачкают платья или как-то еще их испортят – тот, кто ходит по таким магазинам, умеет вести себя правильно, так что нет никакой необходимости в накидках из полиэтилена, призванных защищать платья от чужих грязных рук, как это принято в дешевых свадебных салонах.

Меня встречает женщина с мягкими светлыми волосами, уложенными в красивый шиньон, ее одежда напоминает наряды Беа, которые я видела на фотографиях: элегантное, но в то же время женственное блестящее черное платье-футляр, нитка жемчуга и пара туфель-лодочек, украшенных узором «гусиная лапка» с крошечными ярко-розовыми бантиками на пятке. Само собой разумеется, ее зовут Хантли. Я замечаю ее оценивающий взгляд на своем кольце, и, хотя, без сомнения, Хантли не настолько глупа, чтобы тут же начать прикидывать в уме стоимость, ее улыбка определенно теплеет.

Знаю, многие девушки в мечтах планируют день своей свадьбы, но я никогда так не делала, всерьез не мечтала. Возможно, я просто не допускала мысли, что в моей жизни тоже может такое случиться, или, наверное, моя голова была занята более насущными проблемами. Оказывается, эта фигня мне чертовски нравится. Мы расхаживаем по салону, обсуждая оттенки белого и слоновой кости, разницу между оттенками яичной скорлупы и сливок, хочу ли я уложить волосы в высокую прическу или распустить и какие варианты вуали подойдут. Когда Хантли предлагает посмотреть каталог с образцами тканей, я готова упасть в обморок.

К тому времени, как я выхожу из салона, у меня кружится голова, но в душе царит приятное возбуждение, и это состояние вызвано не только двумя бокалами шампанского, выпитыми мной во время беседы с Хантли. Я выхожу замуж за Эдди Рочестера. Я стану его женой и буду жить в этом великолепном доме, и такие дни, как эти, дни, когда мне не приходится выгуливать собак, обслуживать столики, работать в такси или готовить кому-то кофе, из временной передышки превратятся в мое закономерное будущее.

– Джейн?

Эмили стоит с бумажным стаканчиком кофе в руке, ее лицо скрыто за огромными солнечными очками. Она глядит на полосатый навес салона «У Ирэн», и у нее отвисает челюсть.

– Девчуля, скажи мне, что ты пришла сюда не просто так.

В моей улыбке ни капли фальши.

– Оказывается, он действительно надел мне на палец кольцо.

Взвизгнув, Эмили бросается вперед и заключает меня в объятия, окутав ароматом «Santal 33». Я тоже пользуюсь этими духами, с тех пор как всего два месяца назад украла флакончик из ее ванной комнаты.

– Покажи, покажи! – Отстранившись, Эмили нетерпеливо машет руками.

Я ощущаю очередной прилив того, что подозрительно похоже на радость, но скорее является притоком адреналина от осознания победы. Жест для демонстрации кольца еще как следует не отрепетирован, и я борюсь с желанием подражать девушкам, которых видела по телевизору и которые выгибали запястье, как будто не просто показывали кольцо, а предлагали руку для поцелуя. В результате кажется, что я просто протягиваю руку для осмотра. Это неловко, и внезапно я ясно осознаю, как нелепо выглядит этот сверкающий изумруд на моих толстых пальцах с неаккуратным маникюром.

Но Эмили только вздыхает.

– Оно великолепно. И ты тоже!

Я снова поднимаю руку, разглядывая кольцо.

– До сих пор не могу привыкнуть к этому, – признаюсь я, улыбаясь Эмили. – Я имею в виду, меня словно закружило в вихре, но кольцо напоминает, что все реально, понимаешь?

– Знакомое чувство, – отвечает Эмили. – Кольцо определенно укрепляет ощущение реальности. Ты сама его выбирала? – интересуется она, вскинув брови.

Я качаю головой, бросив взгляд на изумруд с каймой бриллиантов.

– Нет, его выбрал Эдди. Я бы предпочла камень поменьше, но мне нравятся изумруды, так что не могу пожаловаться.

Эмили кивает.

– У Эдди прекрасный вкус в том, что касается ювелирных изделий. Я всегда считала…

Оборвав себя на полуслове, она поджимает губы. Я догадываюсь, что Эмили проглотила комментарий о Беа, и мне не хочется, чтобы воспоминания о Беа испортили этот момент, поэтому я подхватываю беседу и беззаботно говорю:

– Я просто заглянула посмотреть на платья, мы еще не назначили дату свадьбы.

Плечи Эмили немного расслабляются.

– Вы хотите устроить пышное празднество? – спрашивает она. – Пригласите много родственников?

До этого момента мне и в голову не приходило, как будет выглядеть свадьба с Эдди. Я была так поглощена идеей выйти за него замуж, стать миссис Рочестер, что совсем забыла про организацию праздника, но теперь перед глазами как наяву вырастает огромная церковь, половина скамей заполнена родными Эдди, вся его семья из Мэна, а на моей половине никого, за исключением Джона Риверса, который сидит и поедает хлопья из миски. Образ настолько гротескный и пугающий, что я трясу головой, чтобы отогнать его, а Эмили, по-видимому, расценивает это по-своему.

– Выходит, скромное торжество! – улыбается она. – Мне это нравится. Стильно, элегантно. Соответствующе.

Я снова бросаю взгляд на руку, но на этот раз перемещаю сумки так, чтобы они закрыли кольцо, и отвечаю Эмили своей лучшей вежливой улыбкой, той, которой я на самом деле научилась у нее, Кэмпбелл и Кэролайн Макларен.

– Вот именно, – сахарным голоском поддакиваю я и жестом указываю назад, на дорогу. – Кстати, мне еще кое-что нужно сделать, так что…

– О, конечно, – всплескивает руками Эмили. Ее собственное обручальное кольцо украшено отражающим солнечные лучи бриллиантом королевской огранки размером не меньше трех карат. – И мой рот на замке!

– Ну что ты, – отвечаю я, слегка пожимая плечами. – Это не секрет.

По правде говоря, я хочу, чтобы с легкой руки Эмили эта новость распространилась, как лесной пожар, я хочу, чтобы уже к обеду все в Торнфилд-Эстейтс говорили об этом. Договорившись встретиться и выпить кофе как-нибудь на днях, мы расходимся, и Эмили уже строчит сообщение в телефоне. К следующему заседанию Комитета по благоустройству района все будут в курсе новостей, а я окажусь в центре внимания.

По дороге домой я заезжаю в магазин здорового питания купить кое-какие продукты. С момента нашего знакомства я ни разу не готовила для Эдди, и было бы неплохо этим заняться; стоит прекрасная погода поздней весны, значит, можно воспользоваться всеми преимуществами жизни в загородном доме и приготовить что-нибудь на гриле. Улыбаясь этим мыслям, я сворачиваю на парковку.

Я умиротворенно прогуливаюсь по широким проходам магазина под успокаивающую музыку; здесь все так не похоже на супермаркет «Пигли-Вигли», где я раньше совершала покупки. Я качу тележку по проходу, гадая, заметит ли Эдди, если я куплю какую-нибудь вредную еду – я люблю есть всякую нездоровую фигню так же сильно, как и любая другая девушка, но, по правде говоря, это немного надоело. На днях я поймала себя на мысли, что мечтаю о макаронах с сыром – не о тех, которые продаются в «Эннис органикс», и даже не о замороженных, более-менее съедобных, а о тех, в голубых картонных коробках, по доллару за упаковку.

Фыркнув, я сворачиваю в другой проход. Кого я обманываю? Это приличный продуктовый магазин, а не «Пигли-Вигли». Я задумчиво смотрю на пятьдесят сортов хумуса и тапенаду[13] из оливок, размышляя, не заскочить ли мне на заправку по дороге домой. Возможно, там продаются макароны с сыром?

– Странно встретить тебя здесь.

Даже не оборачиваясь, я узнаю его по голосу: Трипп Ингрэм в рубашке поло и шортах цвета хаки стоит позади меня с корзинкой на руке. Беглого взгляда достаточно, чтобы увидеть в его корзинке банки крафтового пива и кучу замороженных, но якобы полезных блюд. Трипп выглядит немного лучше, чем в нашу последнюю встречу: он такой же обрюзгший, розовая рубашка обтягивает пугающе круглый и гладкий живот, но лицо уже не настолько одутловатое, а глаза не красные. Он даже причесан. Возможно, ему удалось протянуть до полудня без выпивки.

Натянуто улыбаясь, я приветственно машу рукой.

– Привет, мистер Инг… Трипп.

Один уголок его рта приподнимается не то в улыбке, не то в ухмылке.

– Все правильно, ты же больше не работаешь на меня, – говорит он, а потом добавляет: – И я слышал, тебя можно поздравить.

Господи, Эмили сработала даже быстрее, чем я рассчитывала.

– Спасибо, – благодарю я. – Мы очень счастливы. Кстати, было приятно встретиться…

Я делаю шаг, собираясь проскользнуть мимо него, но Трипп продолжает загораживать проход; хотя соблазн толкнуть его тележкой очень велик, я останавливаюсь с удивленным выражением на лице.

– Итак, когда именно все это случилось? – спрашивает он, поведя свободной рукой. – У тебя с Эдди? Потому что, должен признаться, я и не думал, что такое возможно.

– И мы тоже, – отвечаю я, напоминая себе, что нужно выглядеть той девушкой, какой меня считает Трипп: невинной, недавно окончившей колледж помощницей по выгулу собак, которая добилась успеха. Интересно, когда же я почувствую, что могу отказаться от притворства, когда смогу позволить себе просто… быть собой?

– Знаешь, я никогда не понимал, что такого в этом Эдди.

Трипп изображает кавычки в воздухе, корзинка тяжело покачивается на сгибе его локтя. Я не спрашиваю, что он имеет в виду, потому что, во-первых, Трипп явно ждет этого вопроса, а во-вторых, мне хочется скорее уйти. Но такая мелочь, как отсутствие интереса, явно никогда не останавливает Триппа Ингрэма, когда дело касается общения с женщиной.

– Я хочу сказать, он симпатичный, наверное, и умеет очаровывать, прямо как продавец подержанных автомобилей, но, господи, все женщины в округе так по нему с ума сходят, что можно подумать, будто у этого чувака член длиной в тридцать сантиметров.

Ладно, возможно, я недооценила, каков на самом деле трезвый Трипп. Это к лучшему – теперь у меня есть причина отодвинуть его тележкой в сторону и пройти с высоко поднятой головой, как будто я смертельно обижена и смущена, а не просто раздражена. В последний момент отступив в сторону от моей тележки, Трипп выжидает, когда я достигну конца прохода, и кричит вслед:

– Надеюсь, ты не любишь лодки?

Я оборачиваюсь и вижу противное выражение, застывшее на лице Триппа.

– Женщинам не везет, если они садятся в лодку с Эдди Рочестером, – добавляет он, а затем разворачивается и уходит.

Вернувшись к продуктам, я бросаю полупустую тележку и направляюсь к дверям.

Дорога домой занимает не так много времени, чтобы я успела стряхнуть с себя беспокойство, внезапный страх, который Трипп Ингрэм – долбаный Трипп Ингрэм, кто бы мог подумать? – вселил в меня. Снова, как наяву, я вижу под водой бледную и зеленоватую Беа. Желудок сжимается, когда я въезжаю на подъездную дорожку.

– Прекрати, прекрати, прекрати, – бормочу я, закрыв лицо руками.

Жена Эдди утонула в результате несчастного случая вместе со своей лучшей подругой. Эдди там даже не было, а женщины были пьяны и, возможно, имели какие-то застарелые конфликты. Всякое бывает. Я пытаюсь переключить мысли на свадебный салон, на то, как Хантли улыбалась мне и обращалась со мной, словно с новым членом эксклюзивного клуба, как это было приятно. Как Эмили обняла меня и широко улыбнулась, увидев кольцо.

Вот что сейчас важно.

Эдди уже дома, переодетый в шорты и очередную рубашку. Теперь, зная содержимое его шкафа, я в курсе, что у него десятки подобных рубашек самых разных цветов. Это вполне в духе мужчин – подобрать вещь, которая хорошо сидит по фигуре, а затем носить ее всю оставшуюся жизнь.

– А вот и моя малышка, – весело произносит Эдди при моем появлении.

Я с улыбкой приветствую его, но огорчение, видимо, написано у меня на лице, потому что он тут же хмурится.

– Все в порядке?

Я легко шагаю в его объятия и вздыхаю, положив голову ему на грудь, а руки Эдди обнимают меня.

– Долгий день прогулок по свадебным салонам, – поясняю я. Эдди усмехается и успокаивающе поглаживает меня по спине.

– Звучит утомительно, – говорит он. – Пива?

Я киваю, хотя у меня и так слегка болит голова после выпитых ранее двух бокалов шампанского, к тому же сейчас еще нет и трех часов дня.

Поцеловав меня в лоб, Эдди разжимает объятия и идет к холодильнику, а я кладу сумочку и направляюсь в кухню, чтобы прихватить пару лаймов из серебряной чаши на стойке.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – Эдди проводит рукой по моей спине, и я заставляю себя улыбнуться, нарезая лаймы на дольки для нашего пива.

– Да, все нормально, – отвечаю я, затем качаю головой, тыльной стороной ладони откидывая прядь волос со лба. – Просто я сегодня столкнулась с Триппом Ингрэмом, и он вел себя странно.

Замерев, Эдди смотрит на меня сверху вниз.

– В чем именно странно?

На самом деле я не уверена, насколько сильно хочу углубляться в эту тему. Нервы все еще на пределе, и есть опасения, что Эдди поймет меня неправильно, если я скажу ему правду. Меня пугает, что он может подумать, будто я близко к сердцу приняла слова Триппа о нем и лодках. Я твержу себе, что это не так, поэтому, выронив нож на стойку, усмехаюсь Эдди.

– Ну, ты знаешь. Что можно ожидать от такого парня, как он? – Обвив руками его шею, я прижимаюсь к нему всем телом. – Он думает, что я выхожу за тебя замуж из-за твоих денег.

Смутная настороженность покидает лицо Эдди; он обвивает руками мою талию, положив ладони мне на бедра.

– Надеюсь, ты сказала ему, что на самом деле выходишь за меня ради секса.

– Естественно, – отвечаю я и покусываю его нижнюю губу, когда Эдди наклоняет голову, чтобы поцеловать меня.

Трипп Ингрэм и его чушь собачья забыты.

– 17 —

Чуть позже мы располагаемся во дворе в больших садовых деревянных креслах и разводим огонь в очаге из камня. Рядом дымит гриль, и запах готовящегося мяса напоминает мне о тех летних ночах в Фениксе, когда воздух был таким неподвижным и сухим, что казалось – от одной искры все вокруг может охватить пламя.

Гриль перевернут, горящие угли разлетелись по усыпанному гравием двору, Джейн – настоящая Джейн – плачет, у мистера Брока красное лицо, запотевшая банка пива в одной руке, щипцы – в другой.

На его кухонном фартуке с надписью «Поцелуйте повара» изображена огромная лягушка, ее красные губы непристойно вытянуты для поцелуя. Я распластана на камнях, рука обожжена, лицо пылает, а в голове крутятся мысли о том, как глупо выглядит этот фартук, как глупо, что такой человек, как мистер Брок, имеет такую власть над всеми нами.

Я так давно об этом не думала; это уродливое воспоминание, гонимое прочь, всплывает теперь, в этом идеальном месте. Опустив взгляд, я снова разглядываю свое обручальное кольцо, поворачивая руку туда-сюда, чтобы поймать отблески пламени.

Все кончено. Прошлое не вернется. Что бы там ни говорил Джон.

Эдди рядом вздыхает, вытянув перед собой длинные ноги; сегодня вечером у него по-настоящему цветущий вид. Я размышляю о том, каким потрепанным он выглядел в момент нашего знакомства, как за последние несколько месяцев постепенно изменился, и испытываю небольшой прилив удовлетворения. Полагаю, это моя заслуга. Я сделала его счастливым. Он стал таким благодаря мне.

И скоро я стану его женой. Я думаю о свадебных платьях, которые видела сегодня, о выставленной на витрине фате, которую не терпелось примерить.

– По-моему, нам следует пожениться тайно.

Я совсем не собиралась этого говорить, но сказанного не воротишь, и я понимаю, что не хочу брать свои слова обратно. Эдди ненадолго замирает, поднеся бутылку пива ко рту, потом все-таки делает глоток и поворачивается ко мне:

– Мы не обязаны делать ничего против твоей воли.

– Просто… У меня нет большой семьи, – поясняю я. – И я почти никого не знаю в Бирмингеме. Или, по крайней мере, никого, кого бы я хотела видеть на своей свадьбе.

Эдди ухмыляется, приподняв брови.

– Я тоже не хочу, чтобы этот засранец Джон присутствовал на моей свадьбе.

Потянувшись, он берет меня за руку и большим пальцем рисует круги на тыльной стороне ладони.

– Джейни, только скажи, и мы поженимся завтра в здании суда. Или сделаем это на озере. Черт, мы можем поехать в Теннесси, если хочешь, снять одно из этих сентиментальных горных шале. Я думаю, что в Гатлинбурге даже имеются свадебные часовни для тех, кто решил пожениться внезапно.

Я улыбаюсь, но молчу, игнорируя странный спазм в животе, возникший при мысли о том, чтобы выйти замуж за такого человека, как Эдди, но при этом устроить свадьбу, которую всегда получают такие девушки, как я. Дешево, быстро, безвкусно. Когда я предложила пожениться тайно, то фантазировала о том, как мы произносим клятвы на пляже с белым песком, после чего устраиваем романтичную брачную ночь в большой кровати с прозрачной москитной сеткой. Я не представляла, как мы подходим к окну регистрации браков, словно собираемся купить картошку фри, а потом направляемся в мотель с рекламой бесплатной парковки на неоновой вывеске.

Тем не менее в чем я точно уверена, так это в том, что мне нельзя выходить замуж здесь. Я не могу идти к алтарю в большой церкви в пышном платье и понимать, что всякие там Кэмпбелл и Кэролайн, подруги Беа, сравнивают меня с ней.

Прихватив по пути пустые бутылки из-под пива, я ухожу в дом. Из-за приоткрытой двери, ведущей во внутренний дворик, до меня откуда-то сверху доносится некий звук. Замерев в дверном проеме, я поворачиваю голову и прислушиваюсь. Раздается один удар, за ним второй, третий. Закрыв за собой дверь патио, я оглядываюсь на Эдди: он по-прежнему сидит в садовом кресле, но теперь закинув руки за голову и подняв лицо к вечернему небу. Я осторожно углубляюсь в дом.

Звуки теперь ритмично повторяются, ровное «тук-тук-тук» похоже на удары сердца; мне вспоминается одна книга, которую нас заставляли читать в средней школе, о человеке, похороненном под половицами, о его убийце, которому мерещились звуки сердцебиения старика, и на одно ужасное мгновение на ум приходят мысли о Беа.

Стук прекращается.

Я стою в ожидании, затаив дыхание и сжав в руках пустую бутылку из-под пива.

Три резких удара в парадную дверь едва не заставляют меня выпрыгнуть из кожи, одна из бутылок падает на пол, а я испускаю звук, похожий на нечто среднее между криком и вздохом. Однако стук доносится из передней части дома, а не сверху – кто-то стучит в дверь.

– Джейн?

Через стеклянную дверь я вижу, как Эдди, сидя на прежнем месте, окликает меня, слегка повернув голову в мою сторону. Я хмуро смотрю на этот затылок, на идеально взъерошенные волосы.

– Я в порядке, – отвечаю я. – Просто кто-то постучался.

Когда я выхожу в прихожую, кто-то снова стучит. Я открываю дверь – на пороге стоит женщина в брюках цвета хаки и синей рубашке, к поясу прикреплен значок.

Полицейский.

Сердце так быстро бьется в груди, что кажется, будто женщина это увидит; я кладу руку на ключицу, внезапно обрадовавшись, что ношу на пальце кольцо с бриллиантами и изумрудом, которое покажет гостье мое положение здесь. У меня больше нет причин бояться, напоминаю я себе. Незнакомка, стоящая на крыльце, видит не ту девушку, которой я была раньше, ей неизвестно о том, что я сделала. В ее взгляде нет подозрительности, глаза не прищурены, губы не поджаты. Она видит хозяйку этого дома, женщину в одежде от Энн Тейлор и в настоящих драгоценностях, женщину, чьи волосы не собраны в тонкий хвост, женщину с таким дорогим макияжем, что он совсем не заметен на лице.

Вот кого она видит – будущую миссис Джейн Рочестер.

Но мое тело, похоже, не хочет этого признавать. Сердце все так же грохочет, желудок сжимается, колени подгибаются.

– Приветствую. – Она улыбается и тянет руку для рукопожатия. – Меня зовут детектив Лоран, и мне очень жаль, что я помешала вашему ужину.

Ее ладонь теплая и мозолистая, и я пожимаю ее, не отрывая своей левой руки от груди.

– Мы не ели, – отвечаю я, а потом думаю о Кэмпбелл и Эмили и о том, как бы они встретили детектива, явившегося на порог их дома весенним вечером. Я беспокойно, сконфуженно хмурюсь: – Что-то случилось?

В конце концов, если бы к Кэмпбелл и Эмили явился полицейский, они бы только пришли в недоумение, вряд ли бы визит стал поводом для личного беспокойства, потому что, само собой, они не сделали ничего плохого. В Торнфилд-Эстейтс полиции не следует бояться, ей следует доверять, ведь она всегда на вашей стороне.

Детектив Лоран хмурится, по обе стороны ее рта пролегают глубокие складки. Она старше, чем сначала показалось, и теперь мне заметна легкая седина в ее черных волосах.

– Мистер Рочестер дома? – интересуется она.

Я чувствую, как во рту становится сухо. Это случилось, Джон позвонил кому-то, все стало известно, вот почему я недавно вспоминала Феникс, это было интуитивное предчувствие конца, это…

– Детектив Лоран.

Возникнув у меня за спиной, Эдди обнимает меня за талию. Я ощущаю вес его руки на моем бедре; от одного лишь прикосновения я сразу чувствую себя лучше, и меня это слегка раздражает. Я никогда не относилась к тому типу женщин, которые прячутся за спинами мужчин, но должна признать, что мне приятно присутствие Эдди рядом, когда взгляд детектива падает на его часы «Ролекс», а затем на мраморный пол к его босым ногам.

– Рад снова вас видеть, – произносит Эдди, сверкнув улыбкой.

Я моргаю, глядя на него. Эдди нервничает. Он держится свободно и расслабленно, но я-то знаю, что Эдди не использует свое обаяние без причины. Глядя на его загорелую шею, виднеющуюся в вырезе воротника ярко-зеленой рубашки, я замечаю, как под кожей равномерно пульсирует жилка.

Детектив Лоран улыбается ему, но это натянутая улыбка, скорее машинальная реакция, чем искренность.

– Мы просто хотели задать вам еще несколько вопросов, если не возражаете, – говорит она. – О вашей жене.

Часть IV

Беа

Сегодня Беа не хочется ужинать с Бланш и Триппом, но традиция есть традиция, и так уж у них заведено – каждый второй четверг вечером они двумя парами где-нибудь собираются. Сегодня они встречаются в новом заведении в Хомвуде: шикарное барбекю, дорогие напитки. Они располагаются во дворе за кованым железным столом, в кронах деревьев мерцают гирлянды.

Беа борется с желанием каждые десять минут проверять свой телефон; она начинает понимать, как на самом деле мало осталось теперь у нее общего с Бланш, и, бог свидетель, Эдди и Триппу не о чем поговорить между собой. Футбольные темы для разговора заканчиваются еще до того, как подают первые напитки, а затем Трипп заводит какую-то обличительную речь о новой семье, поселившейся по соседству, о том, как эти приезжие установили баскетбольное кольцо, а он собирается жаловаться в общество домовладельцев.

Эдди улыбается ему, но голос звучит резко, когда он говорит:

– Или ты мог бы просто позволить детям играть на их собственной подъездной дорожке? Возможно, это лучший вариант?

– Именно это я ему и сказала, – подхватывает Бланш, закатив глаза и потянувшись, чтобы пихнуть Триппа в плечо.

Сегодня она не пришла на встречу уже полупьяной и пока что едва пригубила напиток в своем бокале, что Беа считает хорошим знаком. Она также замечает, что Бланш выглядит лучше, чем прежде: макияж легкий, но красивый, а простое розовое платье-футляр хорошо оттеняет цвет лица, придавая ему сияние.

Еще один хороший знак.

Беа знает, что Бланш несчастна, знает, что подруге наскучили и Трипп, и Торнфилд-Эстейтс, и ее жизнь, что все комитеты и советы, в которых она состоит, не заполняют пустоту в ее душе, но с ней не получается ни о чем из этого поговорить. Каждый раз, когда Беа пытается завести об этом разговор, Бланш меняет тему или, если выпила слишком много вина, отпускает какое-нибудь ехидное замечание о том, что Беа все время работает. Но сегодня она расслаблена, счастлива, и Беа рада это видеть. Возможно, ее старая подруга Бланш еще не окончательно исчезла.

Как только приносят основные блюда, Бланш говорит:

– Знаете, нас так вдохновила работа, которую вы проделали в своем доме, что мы с Триппом подумываем о том, чтобы тоже начать ремонт.

Вот это сюрприз! Беа знает, что в последнее время у Ингрэмов водится не так уж много денег, но, конечно, не станет говорить этого вслух.

Похоже, она не единственная, кто удивился.

– Что, правда? – спрашивает Трипп.

Он пьет уже третью порцию бурбона, откинувшись на спинку стула, к еде на тарелке почти не притронулся, и его щеки покраснели. Он все еще по-своему красив, но каждый раз во время совместного ужина Беа не может не думать, насколько лучше выглядит Эдди по сравнению с ним.

Бланш отмахивается от мужа.

– Я говорила с тобой об этом, – напоминает она. – Ты, наверное, просто забыл. Или не слушал. Или был пьян.

Такие подколки Беа уже привыкла слышать от Бланш всякий раз, когда та разговаривает с Триппом. Он тоже привык, поэтому просто фыркает и делает еще один глоток.

– Делай что хочешь, любовь моя, – заявляет он Бланш. – Ведь ты всегда именно так и поступаешь.

Пропустив его слова мимо ушей, Бланш подается вперед, сосредоточив внимание на Эдди.

– Естественно, мы бы хотели нанять тебя для проведения работ, – говорит она, и Эдди усмехается, нарезая грудинку.

– Я как раз хотел выразить надежду, что вы поднимаете этот вопрос, потому что планируете нанять меня, иначе это будет выглядеть очень неловко.

Все они смеются, а Беа кладет руку на бедро Эдди и слегка сжимает пальцы.

– У тебя сейчас довольно плотное расписание, милый, – напоминает она и замечает, как Бланш смотрит на них, на руку Беа, лежащую на бедре мужа.

Беа не может объяснить, почему ей не хочется, чтобы Эдди работал в доме Бланш. Ей нравится твердить себе, что, как ей известно, у Бланш и Триппа нет денег, что это будет пустой тратой времени для всех, и, кроме того, поскольку Эдди использовал капитал жены, чтобы начать свой строительный бизнес, она имеет право указывать ему, какие проекты брать. Но дело не только в этом. Здесь что-то не так, что-то, чего она не может понять. Нечто скрыто в жестком взгляде Бланш, даже когда та улыбается Беа.

Эдди похлопывает жену по руке и возвращается к еде.

– Я всегда могу найти время для друзей, – беззаботно отвечает он.

Губы Бланш растягиваются шире.

– Отлично! – радуется она. – У меня уже есть, о боже, около ста пяти различных идей.

Остаток ужина проходит для Беа как в тумане. Она пьет немного больше, чем привыкла, и продолжает наблюдать за Бланш, задаваясь вопросом, что все это значит, борясь с желанием выдать все, что она знает о денежных проблемах Бланш и Триппа. И когда Бланш произносит: «Мне всегда нравилось, какой открытой вы сделали кухню. Можно такое сделать и у нас?» – Беа приходится в буквальном смысле прикусить язык, чтобы не отпустить ехидный комментарий. Конечно, Бланш хочет того, что у них есть: их дом лучше, и она не может смириться с тем, что Беа наконец-то вырвалась на первое место.

Вечер заканчивается, как и в большинстве случаев, тем, что Трипп перебарщивает с алкоголем – на этот раз он настолько пьян, что Эдди приходится тащить его на себе до машины.

Беа и Эдди оставили свой автомобиль на улице, а Трипп и Бланш припарковались на небольшой стоянке позади ресторана, поэтому Беа идет к машине одна, с ключами в руке. Уже распахнув пассажирскую дверцу, она внезапно испытывает необъяснимое желание и, повинуясь ему, бросается через тротуар и сворачивает за угол ресторана к маленькой стоянке, где стоит машина Бланш и Триппа.

Эдди и Бланш хорошо видны в свете уличных фонарей рядом с массивным внедорожником Триппа. Эдди, должно быть, уже усадил Триппа на заднее сиденье, потому что они остались лишь вдвоем, только ее муж и ее лучшая подруга. Бланш стоит возле Эдди, слишком близко, по мнению Беа; ее лицо залито оранжевым светом, она улыбается ему, а Эдди улыбается в ответ. Точно такой же улыбкой он покорил сердце Беа на Гавайях, такой широкой, что появлялись морщинки в уголках глаз, улыбкой, от которой что-то в ее груди теплело, потому что внутри поселилась уверенность, что он не всем подряд так улыбается. Эта улыбка, как думала Беа, предназначена только ей, но теперь он дарит ее и Бланш.

Отвернувшись от них, Беа чувствует онемение и отходит, стуча каблуками по асфальту. Так вот чего хочет Бланш. Вот ради чего она затевает «ремонт».

Ей не нужен дом Беа.

Ей нужен муж Беа.

СЕНТЯБРЬ,

ДВА МЕСЯЦА ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Это может показаться странным (но опять же, что здесь вообще не может им показаться?), но я привыкаю к новому образу жизни.

Мы привыкаем.

Эдди приходит не каждый день, а раз в три дня. Каждый раз одно и то же: он приносит еду и воду в достатке, чтобы я продержалась до следующего визита. На самом деле еды и воды даже много – у меня остаются лишние бутылки, выстроенные вдоль стены. В первые несколько недель я берегла запасы, ограничивала себя в еде и воде на случай, если Эдди не вернется, но – еще одна странность – я начинаю верить, что он не оставит меня здесь умирать с голоду. Однако он по-прежнему не разговаривает со мной, а у меня накопился миллион вопросов. Не только очевидных, как, например: «Какого хрена ты это делаешь?», но и прочих – мне интересно, как он объяснил всем остальным мое исчезновение, что теперь стало с «Сазерн-Мэнорс».

Скучает ли по мне кто-нибудь? Скучают ли по Бланш?

Должен же быть какой-то способ заставить его поговорить со мной.

Мне кажется, если я в ближайшее время не поговорю с кем-нибудь, то сойду с ума.

* * *

Сегодня наконец-то случился прорыв. И все благодаря рубашке.

Когда Эдди принес продукты, я заметила, что он надел синюю рубашку – мой подарок на нашу последнюю годовщину. Этот оттенок синего в точности повторяет цвет его глаз, поэтому я и купила ее, и Эдди по-прежнему выглядит в ней великолепно. В последнее время он вообще выглядит лучше, больше похож на самого себя.

И поэтому я сказала:

– Ты хорошо выглядишь.

Это его удивило. Вместо того чтобы отвернуться от меня, Эдди оглядел себя, как будто только что понял, что на нем надето, придал этому значение.

– Спасибо, – проговорил он наконец. – Я и забыл, что это ты мне ее купила.

– Я купила большую часть твоей одежды, – ответила я, – за исключением того ужасного галстука с узором «гусиная лапка», который тебе так нравится. Тот галстук купил ты.

В ответ Эдди слегка улыбнулся, в уголках его глаз залегли морщинки.

– Обожаю этот галстук.

Что ж, полагаю, теперь ты можешь носить его постоянно.

Слова так и вертелись на языке, лаконичный ответ, как это ему всегда нравилось во мне. Но я промолчала, потому что знала, что тогда Эдди просто уйдет. А мне нужно было, чтобы он остался.

– Этот галстук на тебе хорошо смотрелся, – продолжила я, – что меня очень раздражало.

Фыркнув, он повернулся к двери и вышел. Я хотела, чтобы Эдди задержался, поддержал разговор, и не могла не испытать разочарования. Но когда Эдди уходил, в нем чувствовалась какая-то раскованность, которой не было, когда он пришел.

Это только начало.

* * *

ОКТЯБРЬ,

ТРИ МЕСЯЦА ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Сегодня Эдди снова пришел, что меня удивило. Он был здесь только вчера, а я привыкла ждать три дня между визитами, стараясь аккуратно следить за временем. Эдди принес с собой еще еды и воды, но у меня накопилось много запасов, и, выложив продукты, он просто застыл у двери, засунув руки в задние карманы.

– Хочешь еще книг? – наконец спросил он.

Я не сразу смогла ответить, но после искренне призналась:

– Это было бы здорово.

Эдди не знает, что я использую эту книгу как дневник, и мне действительно не помешало бы еще немного чтива.

Он кивнул и, уходя, сказал:

– Пока, Беа.

Раньше он этого не делал. Впервые за несколько недель я услышала собственное имя.

* * *

Еще один день, еще один визит. Теперь он ненадолго заглядывает каждый день и уже дважды приходил, пока я спала; интересно, значит ли это, что он посещает меня и по ночам? Теперь я совсем не различаю день и ночь, но все же сплю, и это свидетельствует о том, что в чем-то я придерживаюсь привычного графика. Хотя не знаю, почему Эдди вдруг стал приходить ночью.

Но нет, я запрещаю себе пытаться угадывать причины его поведения или мотивы. Если я буду это делать, то свихнусь.

Ну, то есть еще сильнее.

* * *

Сегодня Эдди задержался на час. А может, и дольше.

Он даже не потрудился принести провизию, и впервые с момента своего пробуждения здесь я почувствовала, как что-то в моей груди расслабилось и я снова смогла дышать.

Эдди принес книги, как и обещал, и, как только он вошел, я подняла одну из них – политический триллер, прочитанный им тоже, как мне помнилось.

– Это, наверное, самая глупая книга из всех, что я когда-либо читала, – заявила я.

Эдди пересек комнату, взял книгу из моих рук и взглянул на обложку.

– Это та, где президента заменили его клоном?

– Это был вице-президент, – напомнила я, – но да.

Прочитав надпись на обороте, Эдди слабо улыбнулся.

– Я купил ее в аэропорту. Нельзя судить людей за книги, купленные в аэропортах.

– Я помню, – ответила я и вдруг правда вспомнила: мы собирались на конференцию в Атланту. То есть я собиралась, а Эдди поехал со мной, чтобы в те же выходные сходить на какой-то футбольный матч.

– Женщины и лидерство, лидеры и женственность, – проговорила я. – Семинар был на какие-то подобные темы. Три дня лекций с такими названиями, как «Нежная рука: внушаем уважение без страха» и «Женщины на вершине».

– Ты ненавидела это дерьмо, – улыбнулся Эдди.

– Да, – я кивнула, – но в тот раз было особенно плохо.

Я села на край кровати, вспоминая ту поездку, какой несчастной и скучающей я себя чувствовала, вырядившись в юбку-карандаш, потратив впустую свое время. Я будто бы вновь увидела перед собой ведущую одного из групповых семинаров, ее поседевшие раньше времени короткие волосы, хрупкую фигуру, утопавшую в кашемировом кардигане кремового цвета. «Мы держим так много мыслей в голове, – говорила она, – больше, чем мужчины. Им позволено беспокоиться лишь о бизнесе, в то время как мы должны заботиться и о бизнесе, и о наших семьях. О наших детях. Держу пари, если бы я спросила генерального директора-мужчину: «Сколько бутылок молока сейчас стоит у вас в холодильнике?» – он бы не нашелся что ответить. Но вы все знаете». Ведущая блаженно улыбнулась и понизила голос до заговорщического шепота: «Вы ведь все знаете, не так ли?». По аудитории прокатилась волна смешков, все многозначительно кивали, а я оглядывалась по сторонам и думала: «Вы это, мать вашу, всерьез?».

Я рассказала Эдди эту историю, и он рассмеялся, скрестив руки на груди.

– Верно, но каждый день, когда я возвращался в номер и спрашивал, как прошел твой день, ты отвечала: «Хорошо».

– А что мне оставалось? – пожала я плечами. – Я ведь сама решила поехать. Я не хотела признавать, что ты прав и это пустая трата времени.

Я не стала добавлять, что тогда между нами были напряженные отношения. Что мы тогда больше спорили, даже до Бланш и ее ремонта. Не хотела, чтобы Эдди это вспомнил.

– Та поездка и для меня не была такой уж веселой. В итоге я отдал билет на игру «Фэлконс» одному из своих заказчиков, поэтому в основном смотрел спортивный канал в гостиничном номере и ел дрянную пищу, которую заказывал через обслуживание номеров.

Эдди огляделся, и я догадалась, что он ищет место, чтобы сесть, но, естественно, присесть было некуда, потому что мы беседовали не в моей гостиной, а в камере.

В камере, которую построил он.

Быстро сообразив, я похлопала по кровати рядом с собой.

– Здесь на удивление удобно. – Я слабо улыбнулась.

Мы давно не беседовали так долго, и мне хотелось, чтобы Эдди оставался таким же расслабленным и немного более открытым. Он заколебался, и на мгновение мне показалось, что сейчас передумает и уйдет, но тут он сел. Матрас прогнулся под его весом, из-за этого я накренилась в его сторону и уловила запах мыла и более неуловимый чистый, теплый – телесный.

Те выходные в Атланте прошли не так уж плохо. Несмотря на напряжение между нами, мы каждую ночь пользовались большой гостиничной кроватью. В постели между нами никогда не возникало разногласий.

Эдди взглянул на меня, его глаза были такими синими, что у меня пересохло во рту. В его взгляде не было ненависти, жажды моей смерти – в конце концов, должна же быть причина, по которой я здесь.

Эдди убил Бланш, но меня оставил в живых. Это что-то значило.

– Нам следовало чаще бывать в отпуске, – проговорила я, бегло посмотрев на губы Эдди. – Возможно, съездить еще раз на Гавайи.

Затем я взглянула прямо на него, и его лицо наконец прояснилось, глаза потеплели, губы приоткрылись. Этого Эдди я знала. Этого Эдди я понимала.

И внезапно у меня сложился четкий план, как выбраться отсюда.

Она отправилась на Гавайи не для того, чтобы найти себе парня, а чтобы сидеть на солнышке и пить дорогущие охлажденные коктейли, любоваться Тихим океаном, которого никогда не видела до этой поездки. На самом деле до этого она бывала лишь на побережье Мексиканского залива, когда однажды летом семья Бланш взяла ее с собой на отдых в Орандж-Бич.

Бланш не одобрила поездку на Гавайи.

– Это безвкусица, – заявила она, сморщив нос и заправляя волосы за ухо. – А ты можешь позволить себе и получше. Езжай на Бали или куда-нибудь в этом роде. Хотя бы на Фиджи.

Но Беа хотела на Гавайи, так что именно туда и отправилась, а Бланш могла идти на хрен со своей неодобрительной миной и никому не интересным мнением. В любом случае, она просто завидовала: Трипп никуда не возил ее с тех пор, как они провели медовый месяц в Италии, и Беа точно знала, что он до сих пор не расплатился по долгам.

Но целыми днями она сидела в пляжном кресле, глядя на океан, такой голубой, каким она и надеялась его увидеть, и слова Бланш крутились у нее в голове. Может, ей стоило отправиться куда-нибудь в более экзотическое место? В какое-нибудь более труднодоступное? Куда-нибудь, где не пришлось бы целыми днями избегать общения с семейными парами и молодоженами? Ей всегда приходилось балансировать между желаниями девушки, которой она была раньше, и потребностями женщины, которой она стала сейчас.

Еще один «Май Тай»[14], слишком сладкий, но она все равно его выпила. Нет, на Гавайях хорошо. Гавайи доступны, а ведь то же самое можно сказать о продукции «Сазерн-Мэнорс», верно? Качественно и удобно. Она могла бы выпустить целую гавайскую коллекцию на следующее лето: цветки гибискуса на стеклянных стаканах, кольца для салфеток в форме ананасов, текстиль с игривым узором в виде гавайских танцовщиц. Мысли о работе успокоили ее, как это всегда бывало, заставили мозг прекратить это постоянное блуждание по кругу, бесконечные поиски совершенных или потенциально возможных ошибок. В том, что касалось бизнеса, она никогда не испытывала сомнений или неуверенности в себе.

Беа вытащила свой айпад из пляжной сумки, куда ранее положила его рядом с тремя журналами и двумя книгами, которые купила в аэропорту, хотя знала, что не станет читать; за несколько минут родилась целая страница идей для летней коллекции. Беа попыталась придумать для нее название, которое было бы веселым и запоминающимся, но не слишком вычурным. Еще одна тонкая грань, по которой она ходила все время, но здесь чуть полегче.

Она предприняла уже третью попытку («Что-то типа ”Голубые Гавайи”? Слишком старомодно?»), когда чья-то тень упала на ее кресло, и кто-то сказал:

– Работать на пляже? Даже не знаю, вдохновляет ли это или угнетает?

Эта улыбка покорила ее с первой секунды. Перед Беа стоял, небрежно засунув руку в карман, мужчина в полосатых плавках и белой футболке, на его солнцезащитных очках виднелись высохшие следы морской воды, а волосы падали на лоб, как будто он был героем какой-то романтической комедии, в которой она внезапно оказалась. Беа вернула улыбку почти не задумываясь. Позже она поймет, что ему всегда отлично удавалось лишать собеседника любого шанса на сопротивление, но в тот солнечный день в его обаянии не было ничего зловещего.

– Это лучше, чем работать в офисе. – Она услышала свой голос словно со стороны.

На его левой щеке углубилась ямочка; он протянул Беа руку и ослепительно улыбнулся, столь же ярко, как солнце над их головами.

– Я выпью за это, – заявил он. – Меня зовут Эдди.

Эдди. Мальчишеское имя, подумала Беа, но оно ему подходило, потому что в его улыбке было что-то ребяческое, и ей это понравилось. Настолько, что она позволила ему присесть на свободное кресло рядом с собой и приняла его приглашение на ужин в тот же вечер. Почему нет, подумала она. Разве это не то, что должно стать частью ее новой жизни? Дорогостоящий отдых, модные коктейли, ужин с красивым незнакомцем?

Они поужинали в ресторане отеля, у большого зеркального окна с видом на море, любуясь буйной смесью розового, фиолетового и оранжевого на небе. Между ними трепетала свеча, дорогое вино охлаждалось в ведерке со льдом у стола. Оглядываясь назад, Беа понимала, что все складывалось слишком идеально, было слишком много романтических клише, но в то время это казалось захватывающим и… каким-то правильным. Как будто она наконец-то получила все, чего заслуживала.

Они общались, и она удивилась, как легко складывался их разговор, каким простым оказался Эдди. Он был родом из штата Мэн и любил лодки, а приехал на Гавайи, потому что его друг хотел заняться чартерным яхтенным бизнесом и они искали другие компании, чтобы посмотреть, как это делается. Она рассказала ему о том, как росла в Алабаме, опустив некоторые мрачные детали детства на Юге и заострив внимание на шикарной школе-интернате, собрании дебютанток, колледже для девочек в Южной Каролине, в котором училась. Рассказывая свои истории, она поняла, что снова накладывает моменты из жизни Бланш поверх наименее увлекательных эпизодов своей жизни, но такая привычка водилась за ней так долго, что дошла почти до автоматизма.

За десертом, смущенно посмеиваясь, он выглядел слегка поникшим и, потирая рукой затылок, сказал:

– Ты просто чертовски красива. – Он покачал головой и добавил: – А я определенно чертовски пьян.

Но это было не так: перед ужином Эдди выпил всего один коктейль «Олд Фэшн» и почти не притронулся к вину. Возможно, Беа должно было встревожить то, что он притворился пьяным, чтобы оправдать подобные слова, сказанные ей, женщине, с которой он только что познакомился, но не встревожило. Это ее зацепило – казалось, что это смутный намек на слабость в человеке, у которого, насколько она могла судить, не было слабостей. Красивый, умный, успешный…

Гораздо позже Беа узнала, что он прибыл на Гавайи не «по делам», как говорил, что идея чартерного яхтенного бизнеса больше походила на несбыточную мечту, чем на реальное стремление, но к тому времени было уже слишком поздно, а ей было уже все равно.

– Уверен, тебе часто говорят такое, – продолжал он.

Беа наконец-то по-настоящему посмотрела на него: глаза голубые, на скулах легкий румянец – от солнца, подумалось ей, а не от выпивки или смущения.

– Говорят, – согласилась она, и потому, что это было правдой, и потому, что ей хотелось посмотреть, как он отреагирует. Рассчитан ли план в его голове на то, что она притворится тем мифическим существом, которому поют дифирамбы все мальчики, симпатичной девушкой, которая не осознает своей красоты?

Но Эдди совсем не казался взволнованным. Он слегка прищурился и пододвинул к ней свой бокал.

– Итак, ты красивая и достаточно умная, чтобы отдавать себе в этом отчет.

– И богатая, – добавила она. Тоже правда, и опять же ей хотелось увидеть выражение его лица, когда она это скажет.

К его чести надо заметить, что он остался невозмутимым. Только снова ухмыльнулся.

– Выходит, три в одном. Мне повезло.

Беа рассмеялась и заправила прядь волос за ухо, искренне очарованная, возможно, впервые за этот вечер. Ей понравилось, что он не стал хорохориться, не сделал вид, что это не имеет большого значения. Он, вероятно, уже знал все о ней – позже она будет много размышлять о той первой встрече, – но что-то в его поведении привлекло Беа. Он принял ее с самого начала. Она создала образ человека, которым хотела быть, и Эдди, возможно, первым из всех по-настоящему ее понял.

Вероятно, потому, что он и сам был не более чем вымышленным образом.

Часть V

Джейн

– 18 —

Эдди провожает детектива на задний двор. Его не приглашают в полицейский участок, не сажают на заднее сиденье машины, и я убеждаю себя, что нет ничего серьезного. На самом деле это просто пустяк. Если бы это было что-то серьезное, Эдди бы не предлагал с улыбкой детективу бутылку воды.

Я ухожу в кухню и рассеянно протираю столешницы, убираю стаканы в посудомоечную машину, изо всех сил стараюсь чем-то занять руки и выглядеть такой же расслабленной, как Эдди в данный момент. Но я не Эдди, и, когда детектив Лоран возвращается в дом, мне приходится бороться с желанием спрятаться в спальне и запереть дверь. Звучит глупо, но я полагала, что к людям с такими деньгами и образом жизни не являются на порог полицейские с вопросами и пытливым взглядом.

Детектив, однако, с достаточно дружелюбным видом протягивает мне пустую бутылку.

– В утилизацию отходов? – спрашивает она.

Я с улыбкой забираю у нее бутылку, притворяясь совершенно беззаботной. Детектив непринужденно опирается на стойку и спрашивает:

– Как давно вы с ним встречаетесь?

Непонятно, задает ли детектив Лоран этот вопрос в рамках расследования или просто из вежливости, но мои ладони потеют, когда я поднимаю руку, чтобы убрать волосы от лица.

– Несколько месяцев? – отвечаю я. – Мы с Эдди познакомились в феврале и начали встречаться в марте?

Отлично, мой ответ звучит с вопросительной интонацией, словно я неуверенная маленькая девочка, а не женщина, которая имеет полное право находиться в таком доме, как этот. Но детектив просто улыбается мне, ее темные глаза излучают тепло, вокруг них залегли морщинки.

– Ваш жених признался, что прежде вы выгуливали его собаку. – Сморщив нос, она обводит рукой помещение. – Я сказала: «На кой черт людям в этом районе нужен выгул собак?», но это всего лишь каприз богатых, да?

Я смеюсь вместе с ней и киваю, хотя сердце по-прежнему колотится, а руки дрожат.

– Я тоже так считаю. Но это была хорошая работа, и я люблю собак.

Вряд ли я смогла бы ответить что-то более скучное, даже если бы захотела, но в том-то и смысл, верно? Заставить ее думать, что со мной не стоит даже разговаривать. И что все происходящее не имеет ко мне никакого отношения. Простушка Джейн, которая снова сливается с фоном.

Побарабанив ногтями по столешнице – практичный маникюр, короткие ногти квадратной формы, всего одно тонкое золотое кольцо на левой руке, – детектив Лоран кивает.

– Нам всем приходится делать все, что в наших силах, чтобы выжить, – произносит она беззлобно, а затем, кивнув мне еще раз, смотрит на экран телефона, прикрепленного к поясу.

– Мне пора идти. Еще раз извините, что прервала ваш вечерний отдых.

– Не стоит извиняться, – отвечаю я ей, мучась вопросом, почему она здесь, что она сказала Эдди, и в то же время желая, чтобы детектив ушла, как будто и не приходила вовсе. – Давайте я вас провожу?

Она отмахивается:

– В этом нет необходимости.

Затем, сунув руку в карман пиджака, детектив достает визитную карточку и протягивает мне. В отличие от карточки, которую Эдди вручил Джону в тот памятный день, эта визитка тонкая, бумага дешевая. На ней напечатан герб полиции Маунтин-Брук, а также имя – детектив Тори Лоран – и номер телефона.

– Я попросила мистера Рочестера звонить, если у него возникнут какие-либо вопросы. Вас я прошу о том же, договорились?

С этими словами она уходит, сопровождаемая скрипом своих удобных туфель. Входная дверь открывается и закрывается.

Эдди тут же входит в дом через заднюю раздвижную стеклянную дверь и глубоко вздыхает, проводя руками по волосам, словно только и ждал ее ухода.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да, вполне, – отвечаю я, хотя это определенно не так. Я заставляю себя раздвинуть губы в улыбке и обнимаю его за талию. – Чего она хотела?

Эдди наклоняется и упирает подбородок в мою макушку.

– Поговорить о Бланш. И о Беа.

– Ее нашли? – Мой голос звучит тихо. Это такой страшный вопрос, ужасающий образ, как тело Беа достают из озера после того, как оно пробыло в воде так долго…

– Не Беа, – грубовато отвечает Эдди. – Только Бланш. Нашли Бланш.

– Господи, – бормочу я и, высвободившись из его объятий, изо всех сил стараюсь не представлять это.

Кожа Эдди приобрела серовато-зеленый оттенок, а на челюсти дергается мускул; сейчас его вид больше чем когда-либо напоминает мне о том, как он выглядел в день нашего знакомства, и мой желудок сжимается.

– Еще что-нибудь?

– Она была… У нее раздроблен череп. Как будто ее что-то ударило. Или кто-то.

Эдди отворачивается, потирая затылок, а я стою, переваривая услышанное, преодолевая шок и страх, чтобы понять, что это значит. Теперь меня не просто тошнит, меня знобит. Онемев, я прижимаю пальцы к губам.

– Ее убили? – спрашиваю я едва различимым шепотом.

Эдди продолжает стоять ко мне спиной, его плечи напряжены, и я не могу не добавить:

– А Беа?

– Теперь это тоже считается убийством, – произносит он. – Именно об этом детектив и хотела со мной поговорить. Сообщить мне, что теперь ее исчезновение рассматривают как убийство.

Я чувствую, как зрение затуманивается, а колени внезапно слабеют, становятся ватными.

– О боже, Эдди.

Я не знаю, что еще сказать.

Мы только-только мысленно примирились с призраком Беа. Мы помолвлены, черт возьми, планируем свадьбу. Одно дело – потерять жену в результате трагического несчастного случая. Но узнать, что кто-то намеренно лишил ее жизни? Это просто кошмар.

И тут мне в голову приходит еще одна мысль.

– Они же не… – Мне даже не хочется заканчивать фразу. Не хочется озвучивать это вслух.

– Подозревают меня? – обернувшись, спрашивает Эдди. Он все еще бледен, но выражение его лица смягчается. – Нет, детектив просто хотела ввести меня в курс дела. Конечно, у полиции еще будут вопросы, но у меня сложилось впечатление, что меня рассматривают как скорбящего вдовца, а не подозреваемого.

Чем больше он говорит, тем больше тот нормальный Эдди, которого я привыкла видеть, вновь проступает в его мимике и голосе. Я буквально вижу, как другая личность заслоняет его собой, как экран или маска.

Эдди хмуро смотрит на меня.

– Господи, Джейн, прости меня.

– Простить? – Я делаю шаг к нему, беру его за руки. – Почему ты так говоришь?

Вздохнув, он обнимает меня.

– Потому что здесь черт-те что творится, и я не хочу, чтобы тебя впутывали в это. Не хочу, чтобы ты… ну, не знаю, сидела в какой-то маленькой комнатушке, отвечая на вопросы о том, что произошло еще до того, как ты, черт возьми, со мной познакомилась.

Я думала, что сильнее испугаться мне уже невозможно, но теперь меня с новой силой охватывает ужас, во рту становится сухо.

– Ты думаешь, меня тоже захотят допросить?

– Детектив упоминала об этом, – рассеянно отвечает Эдди. – Только то, что мы с тобой должны прийти в участок вместе.

Я провела последние пять лет, избегая внимания, вопросов и уж точно – полицейских. Черт, если полиция начнет присматриваться к Эдди из-за случившегося, то станут подозревать и меня. Я его невеста, девушка, с которой он обручился менее чем через год после исчезновения жены. Сначала Джон, звонок из Феникса, а теперь вот это. Я буквально чувствую, как западня захлопывается вокруг меня, и, закрыв глаза, прижимаюсь лбом к груди Эдди, делаю глубокие вдохи.

Эдди поглаживает меня по затылку.

– Не принимай все близко к сердцу.

– Я и не принимаю, – машинально отвечаю я, но Эдди с сочувственной улыбкой кладет ладонь мне на щеку.

– Джейни, ты бледная, как будто привидение увидела.

Перехватив его руку, прежде чем Эдди успевает убрать ее, я прижимаюсь лицом к его теплой ладони. Меня все еще разбирает дрожь.

– Понимаю, это трудное испытание, – говорит Эдди. – Я сам до сих пор пытаюсь осознать происходящее. Но я хочу, чтобы ты знала, что тебе не о чем беспокоиться, хорошо? Я буду рядом, и мы вместе со всем справимся.

Он говорит спокойным, размеренным тоном, но меня это не успокаивает; на самом деле я начинаю волноваться еще больше, поэтому отхожу от Эдди, пригладив волосы.

– Эдди, твою жену убили, – напоминаю я. – Есть о чем беспокоиться. Невозможно не беспокоиться.

Подобные вещи не должны были произойти здесь. Здесь я должна была находиться в безопасности, это место должно было стать убежищем для меня. Хотя Бланш и Беа исчезли еще до моего появления в Торнфилд-Эстейтс, в глубине души мне кажется, что это моя вина. Неужели это я принесла сюда несчастья? Эту мерзость, это насилие? Может, все это прицепилось ко мне, как какой-то вирус, и теперь заражает любого, кто приблизится ко мне? Глупая, эгоцентричная мысль, которая не имеет никакого смысла. Но еще меньше смысла в том, что Беа и Бланш могли вляпаться во что-то и в результате погибнуть. Кто желал навредить кому-то из них и по какой причине?

И почему Эдди так спокоен?

– Знаю, это чертовски ужасно, – вздыхает он. – Поверь мне, я знаю, – закрыв глаза, он сжимает двумя пальцами переносицу, – но сейчас мы ничего не можем с этим поделать. Переживаем мы или нет – это ничего не изменит.

Переживаем мы или нет – это ничего не изменит. Мне хочется возразить, что это чертовски нормально – переживать из-за того, что кто-то мог хотеть смерти твоей жены и ее лучшей подруги, но что-то останавливает меня. Эдди берет меня за руки.

– Сосредоточься на свадьбе, – просит он, – на нашей дальнейшей жизни. Только не думай об этом.

– Просто… мне не очень хочется связываться с полицией, – отвечаю я.

Эдди в замешательстве хмурится.

– Почему?

«Говоришь как богатый белый парень», – проносится у меня мысль, но вслух я этого не говорю, тщательно обдумывая свой ответ. Это еще один момент, когда я чувствую, что добавить немного правды в ложь не помешает.

– Я жила в одной приемной семье, – поясняю я. – В Аризоне. В этой семье не очень-то хорошо обращались с детьми, понимаешь?

Оглянувшись на Эдди, я вижу, что он пристально наблюдает за мной, склонив голову и скрестив руки на груди.

– В общем, когда мне было шестнадцать, приемные родители подумали, что я их обкрадываю, и вызвали полицию.

Я действительно обкрадывала их, но, учитывая, что они тратили большую часть детских пособий на себя, а не на меня и еще двух приемных детей, я считала, что беру свое по праву.

– Офицер, которого прислали, был другом моего приемного отца, поэтому забрал меня в участок, и это было…

Рассказывая об этом, я вспоминаю, как сидела в участке, наполненном вонью горелого кофе и чистящих средств, и дрожала от такой ярости, что едва могла говорить. Но я не могу рассказать Эдди о своем гневе – он этого не поймет.

– Это было страшно, – наконец говорю я. – И, думаю, я так и не смогла от этого страха оправиться.

Конечно, это не вся история. Никаких упоминаний о настоящей Джейн, о той последней ночи в Фениксе.

Но большего Эдди знать и не нужно.

Прищелкнув языком, он притягивает меня обратно к себе. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

– Я не хочу быть втянутой в это дело. Прости.

– Не извиняйся. – Он целует меня в лоб. – И ни о чем не беспокойся. Беа и Бланш больше нет. Здесь ничего не поделать.

Но, когда Эдди отпускает меня и отворачивается, я вижу, как его прижатая к телу рука сжимается в кулак и разжимается.

– 19 —

Блюда начали прибывать на следующий день[15].

Первой появилась Кэролайн Макларен с куриной запеканкой и крепкими объятиями.

– О боже, все это так ужасно, – произносит она, а затем, постучав по фольге, покрывающей стеклянное блюдо в ее руках, добавляет: – Нельзя ставить в посудомоечную машину.

Эмили и Кэмпбелл отстают всего на пару часов; они приносят три больших бумажных пакета, набитых едой из местного магазина деликатесов, того самого, где готовят изысканные блюда, которые можно выдать за приготовленные собственноручно. Пока я убираю покрытые фольгой контейнеры в морозилку, Эмили и Кэмпбелл обосновываются за кухонным островком и потягивают кофе со льдом, который принесли с собой, что немного обидно, потому что сегодня я бы с удовольствием выпила чего-нибудь покрепче. Я знаю, что дамы просто умирают от желания атаковать меня вопросами, и мне не помешало бы подкрепить чем-нибудь силы.

– Как Эдди, держится? – интересуется Эмили, когда я, закрыв морозилку, поворачиваюсь к ним. Снаружи начинается дождь, и я вспоминаю тот первый день, когда встретила Эдди, – серое небо, скользкие дороги.

– С трудом, – отвечаю я. – По-моему, он до сих пор в шоке, если честно.

– Как и все мы, – подхватывает Кэмпбелл, поигрывая соломинкой в напитке. – Я имею в виду… просто никому из нас не приходило в голову, что их убили. Никого из моих знакомых никогда не убивали.

Впервые я замечаю, что у нее красные глаза, и что Эмили не накрашена, и все такое прочее. Вот черт. Я была так уверена, что дамы пришли сюда, чтобы порыться в чужом грязном белье, но Беа и Бланш были их подругами – две близкие им женщины, чья смерть казалась трагической, но, по крайней мере, случившейся по стечению обстоятельств. Должно быть, дам привела в ужас новость, что их подруг кто-то убил, а я-то подумала, что они просто хотят сплетен.

– А как вы сами держитесь? – спрашиваю я, прислонившись к стойке, и они переглядываются.

– О, дорогая, при чем здесь мы? – возражает Эмили, отмахнувшись, но Кэмпбелл отвечает:

– Тоже не очень.

Они снова обмениваются взглядами, а затем Эмили, вздохнув, кивает.

– Все это просто не укладывается в голове. Что кто-то хотел их смерти, что в нашем районе внезапно появилась полиция и задает вопросы…

Я уже начинаю привыкать к этому ощущению, когда душа уходит в пятки, а тело окатывает холодом каждый раз, когда появляется какая-то новая, неприятная информация.

– Вас тоже опрашивали?!

Кэмпбелл со вздохом выпрямляет спину.

– Пока нет, но на этой неделе у меня запланирована беседа с полицией. А у тебя, Эм?

Эмили снова кивает:

– Да, у меня в пятницу.

Я представляю, как Эмили и Кэмпбелл сидят в полицейском участке и отвечают на вопросы о Беа и Бланш. Обо мне. Ведь детективы обязательно обо мне спросят, не так ли? Откуда я взялась, как скоро после моего появления мы с Эдди начали встречаться? Полиция обязательно выяснит, была ли я здесь прошлым летом, и при этой мысли меня охватывает желание, чтобы Эмили и Кэмпбелл ушли. Я хочу свернуться калачиком на диване и ждать так до тех пор, пока все само собой каким-то волшебным образом не разрешится.

Но тут Эмили тянется ко мне через стойку и сжимает руку.

– Это просто несправедливо, что тебе приходится разбираться со всем этим.

Мне инстинктивно хочется огрызнуться, найти в выражении лица Эмили признак того, что на самом деле ей нравится вся эта ситуация, но я вглядываюсь и ничего не вижу. Ее взгляд светится искренним теплом и сочувствием, а я вспоминаю те времена, когда во время школьных обедов сидела за столом в одиночестве, застенчиво теребила край футболки, полученной в «Армии спасения»[16], и понимала, что у меня никогда не будет модной обуви или компакт-диска, о которых все вокруг только и говорят.

Я всегда думала, что хочу лишь разбогатеть, но, глядя теперь на Эмили, понимаю, что и этого тоже всегда хотела. Чтобы кто-то переживал за меня, принял в свой круг. И хотя это чертовски странно, что из множества людей в моей жизни именно эта команда «степфордских жен»[17] признала меня своей, это действительно так.

И я благодарна им за это.

– Спасибо, – отвечаю я, пожав руку Эмили в ответ.

Мой телефон, лежащий на стойке, звонит; я бросаю на него взгляд, а Эмили и Кэмпбелл встают.

– Ответь на звонок, дорогая, – предлагает Эмили. – Мы сами найдем выход.

Я слышу, как они направляются к двери, но сама смотрю на экран телефона. Код города 205 – Бирмингем. Возможно, звонок из полицейского участка.

Если бы тебя в чем-то подозревали, то уже приехали бы за тобой, говорю я себе, проводя пальцем по экрану, чтобы ответить. Разговаривай нормально. Разговаривай спокойно.

– Алло!

Мой голос чуть дрогнул на последнем слоге.

– Джейн!

Это не полиция, не детектив Лоран. Это Джон, мать его, Риверс.

– Чего ты хочешь?

Я наяву вижу, как он ухмыляется на другом конце провода.

– Я тоже рад тебя услышать.

– Джон, я не… – начинаю я, но он обрывает меня.

– Я знаю, что у тебя куча дел, как и положено домохозяйке из Маунтин-Брук, так что скажу быстро. Церковь собирает деньги на новую звуковую систему, и я подумал, что ты захочешь внести свой вклад.

Я все еще настолько потрясена всем происходящим, что поначалу не ощущаю угрозы в его словах. Мозгу требуется секунда, чтобы осмыслить сказанное и понять, о чем на самом деле идет речь.

– Я полагала, что мы в расчете, – отвечаю я, пальцами свободной руки стиснув край стойки.

Джон молчит, а я слышу, как он что-то глотает. Я представляю, как он стоит на кухне в своей квартире и пьет «Маунтин Дью», и с трудом преодолеваю дрожь отвращения, вызванную этой картиной. Предполагалось, что я забуду его навсегда, но он продолжает возникать в моей жизни, самый жалкий в мире призрак.

– Ну да, мы были в расчете. Но тот детектив из Феникса снова позвонил, что стало для меня настоящей проблемой, Джейн. И я старался игнорировать его звонки, но тут увидел в газете, что ты обручилась со своим парнем.

Черт. Я никогда не слышала, чтобы люди объявляли о своих помолвках в газете, но Эмили сделала это за нас со словами «Все так делают!», а я позволила ей, потому что хотела быть такой же, как и все здесь.

– Поэтому я сказал себе: знаешь, теперь, когда Джейн выходит замуж за богача, она, вероятно, очень захочет помочь. Отплатить немного за предоставленный приют. – Очередная пауза. – И за сохранение секретов.

– Ты ни хрена не знаешь о моих «секретах», Джон, – тихо говорю я.

– Я знаю, что они у тебя есть, – быстро отвечает он. – И думаю, что этого достаточно.

Точно так же, как в тот день на парковке, мое горло сжимается, будто невидимая петля затягивается вокруг. Зачем только я снова встретилась с Джоном Риверсом, зачем только два года назад в отчаянии написала ему через «Фейсбук» из той библиотеки в Хьюстоне, зачем приняла предложение пожить у него!

Но если бы я этого не сделала, меня бы сейчас здесь не было. Я не встретила бы Эдди. Эдди, у которого убили жену.

Стиснув зубы, я опускаю голову и прижимаю запястье к глазу.

– Сколько?

– Две с половиной тысячи, – отвечает он.

Я вздрагиваю, хотя знаю, что для Эдди это небольшая сумма. Он, вероятно, даже не заметит, что деньги исчезли.

– Лучше наличными, – продолжает Джон, – и ты помнишь адрес.

Я киваю, пускай он меня не видит.

– Я отправлю деньги по почте на этой неделе, – говорю я.

В его голосе сквозит насмешка:

– Ты святая, Джейн. Церковь очень оценит твой вклад.

– Не звони мне больше. Теперь мы окончательно в расчете.

– Я даже не могу позвонить, чтобы узнать, как у тебя дела? По-дружески?

– Мы не друзья, – отрезаю я и завершаю звонок. Мои пальцы дрожат.

Полиция задает вопросы. Джон просит денег. И в центре всего этого – я. И мои секреты.

– 20 —

ИЮНЬ

– Нам надо бы съездить на озеро в эти выходные.

Эдди произносит это небрежно, наливая себе чашку кофе, пока я сижу за кухонной стойкой и листаю очередной свадебный журнал. Прошла неделя со дня визита детектива Лоран; хотя никто из нас не вспоминал о ней больше, ее присутствие все время незримо ощущается между нами. Теперь Эдди хочет поехать на озеро – в то самое место, где умерли Бланш и его жена. Ах нет, постойте, были убиты.

– Типа в тот дом? – с глупым видом спрашиваю я, и Эдди слегка ухмыляется.

– Да, мне так подумалось. Знаешь, было бы неплохо ненадолго уехать из города. Да и ты еще не видела тот дом.

От потрясения я ненадолго теряю дар речи.

– Ты уверен, что это разумная идея?

Эдди пристально смотрит на меня. Он продолжает улыбаться, остается в свободной и расслабленной позе, и это почему-то пугает меня больше, чем если бы он разозлился.

– А почему нет?

Это похоже на вызов – это и есть вызов. Эдди хочет, чтобы я сказала это вслух, спросила о полицейском расследовании. Не кажется ли ему, что я по-своему истолковала визит детектива Лоран, что подозреваю его? Честно говоря, я теперь не знаю, что и думать, но в то же время почему-то кажется, что поездка на озеро поможет мне хоть немного во всем разобраться.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Поедем.

* * *

В пятницу днем Эдди уходит с работы пораньше, и мы отправляемся в путь. Поездка из Маунтин-Брук до озера Смит занимает примерно час; пейзажи вокруг красивые, дорога уводит нас из пригородных районов в холмистую сельскую местность Алабамы под пронзительно голубым небом.

Мы останавливаемся в городке под названием Джаспер, чтобы пообедать. Эдди держится непринужденно в маленькой шашлычной с пластиковыми столами и рулоном бумажных полотенец вместо салфеток, как если бы сидел в модном французском ресторане в своем районе. Глядя, как он кусает разваливающийся в руках сэндвич, при этом умудрившись не уронить ни капли соуса на безупречно белую рубашку, я смеюсь и качаю головой.

– Ты приспосабливаешься к любой среде, – говорю я ему.

Эдди смотрит на меня, вскинув брови.

– Это комплимент? – уточняет он.

Конечно же, я вкладываю в эти слова положительный смысл, но уже не в первый раз задумываюсь о прошлом Эдди. Он редко говорит о нем, словно просто возник в мире полностью сформировавшейся личностью в тот момент, когда встретил Беа.

– Нет, если бы я хотела сделать тебе комплимент, то отметила бы, как сексуально ты выглядишь с капелькой соуса в уголке рта.

Эдди улыбается и подмигивает.

– Считаешь меня сексуальным, да?

Пожав плечами, я ковыряю соломинкой лимон в своем сладком чае[18].

– Чаще всего ты выглядишь так себе, но сейчас – да.

В ответ Эдди смеется и бросает в меня скомканную салфетку.

– Вот за это я люблю тебя, Джейн, – говорит он. – Ты не позволяешь мне зазнаваться.

Хотя это ужасно глупо, меня на миг охватывает желание открыть Эдди свое настоящее имя. Просто чтобы услышать, как он произнесет его. Вместо этого я просто доедаю свой обед, и мы возвращаемся к машине.

Ехать остается недолго. Мы минуем извилистые дороги, едва различимые под сенью листвы; вдалеке сверкает озеро. Вокруг много домов, но чем ближе мы подъезжаем, тем более удаленными друг от друга они кажутся. Наконец перед нами остаются лишь лес, озеро, а за поворотом – дом. Он не такой громадный, как дом в Торнфилд-Эстейтс, и его явно строили с намерением придать вид деревенского домика у озера, куда можно привезти детей порыбачить, но все же это просторное жилище, и мое хорошее послеобеденное настроение начинает портиться.

Здесь так тихо. Так уединенно. И это последнее место пребывания Беа.

Пока Эдди достает наш багаж, я думаю о том, что он, возможно, испытывает что-то похожее, потому что вдруг замолкает и бросает лишь одну фразу:

– Код для двери тот же, что и в нашем доме.

6-12-85. День рождения Беа. Я набираю цифры на клавиатуре у входной двери и захожу внутрь. Здесь заметно еще больше сходства с домом Эдди – с нашим домом. Интерьер явно дорогой, но в то же время продуман так, чтобы дом выглядел обжитым; тут более темные деревянные полы и мебель, все вокруг выглядит более мужским, здесь чувствуется намного меньше… Беа.

Я стою у массивной входной двери, и, похоже, мое удивление ясно читается на лице, потому что, проходя мимо меня с нашими сумками, Эдди спрашивает:

– Что такое?

– Просто…

Этот дом гораздо больше соответствует вкусу Эдди. Несмотря на то что Беа умерла здесь, ее призрак тут практически не ощущается.

– Это мужская берлога, – наконец говорю я, усмехнувшись.

Эдди бросает свою кожаную сумку на диван, обтянутый тканью в зеленую и синюю клетку.

– Этот дом был свадебным подарком мне от Беа, – поясняет он. – Поэтому она позволила мне обставить его по своему вкусу. – Еще одна улыбка, на этот раз кривая. – Это значит, что я соглашался на все, что она выбирала.

Выходит, Беа и здесь приложила руку к оформлению – просто это ее видение того, что, по ее мнению, нравится Эдди. Должно нравиться. Я перехожу в гостиную, пытаясь взглянуть на обстановку глазами Беа, представить, каким она видела Эдди. Несмотря на то, что дом стоит на озере, а не на берегу океана, здесь множество вещей в морской тематике: картины с изображением шхун, украшения из канатов, даже старинные корабельные часы на стене.

– Когда был моложе, я работал на парусном судне, на севере. Чартерные рейсы в Бар-Харбор и все такое. – Эдди кивком указывает на морской пейзаж над камином. – Наверное, Беа хотела напомнить мне об этом.

– Потому что тебе та работа нравилась или потому что ты ее ненавидел?

Вопрос срывается с языка прежде, чем я осознаю, как глупо говорю то, о чем думаю. Слегка откинув голову назад, как от пощечины, Эдди щурится.

– Как это понимать? – спрашивает он.

Вспыхнув, я пожимаю плечами и пинаю носком ноги край коврика.

– Просто ты никогда не упоминал об этой работе раньше, поэтому я подумала… возможно, ты пытался забыть об этом? О своем прошлом. Может, ты не хотел, чтобы тебе об этом напоминали?

– Считаешь, что Беа была такой сукой? – спрашивает Эдди.

Боже, я капитально облажалась.

– Конечно, нет, – отвечаю я.

К моему удивлению, Эдди просто смеется и качает головой.

– Я не могу винить тебя за это. Полагаю, ты повидала тупых сучек, пока работала в нашем районе.

Я испытываю облегчение и потому, что Эдди не считает мой вопрос таким уж странным, и потому, что он меня понимает. Возможно, я не всегда честна с Эдди, но он все равно порой видит меня насквозь, и мне это нравится. Это наводит на мысль, что, несмотря на мое притворство, Эдди мог бы выбрать меня – настоящую меня – в любом случае.

– Все равно я сморозила глупость.

Я придвигаюсь ближе к Эдди. За его плечом видна стеклянная дверь, ведущая на крытую веранду, за ней – покатая зеленая лужайка, узкий пирс и темная гладь озера. Полуденное солнце отбрасывает на его поверхность маленькие золотые искорки. Трудно поверить, что эта красивая, сверкающая вода отняла жизнь у Беа и Бланш, но еще труднее – что Эдди захотелось снова оказаться в этом месте. Как мы сможем сидеть на веранде сегодня вечером, пить вино и не думать об этом?

Эдди легко шлепает меня по заднице, подталкивая в сторону коридора из гостиной.

– Иди устраивайся, а я распакуюсь.

Главная спальня далеко не такая большая, как в Торнфилд-Эстейтс, но она красивая и, как и весь остальной дом, уютная и удобная. На кровати постелено лоскутное покрывало в голубых тонах, а у окна стоит большое кресло, из которого открывается прекрасный вид на озеро. Я устраиваюсь в нем и смотрю на воду; так проходит двадцать минут, а вокруг по-прежнему ни единой живой души – ни лодок, ни гидроциклов, ни пловцов. Тишину нарушает лишь плеск воды о причал и шорох ветра в листве.

Когда я выхожу из спальни, Эдди наливает нам обоим по бокалу вина.

– Здесь так тихо, – признаюсь я.

Он кивает, бросив взгляд через заднюю дверь на озеро:

– Вот почему мы выбрали это место.

А затем он делает глубокий вдох и добавляет:

– Это сводило меня с ума. После Беа.

Удивленная, я поднимаю на него глаза. Это неожиданно, что Эдди добровольно произносит ее имя после предыдущего моего провала.

– Тишина, – продолжает он. – Мысли о той ночи и о том, как было тихо, темно.

Эдди не сводит глаз с воды.

– Знаешь, там очень глубоко. Это самое глубокое озеро в Алабаме.

Я этого не знала, но молчу. Честно говоря, я даже не уверена, что Эдди обращается ко мне – он будто разговаривает сам с собой, засмотревшись на озеро.

– Чтобы создать его, специально строили плотину, затопили лес, – рассказывает Эдди. – Поэтому под водой есть деревья – высокие, в некоторых местах до восемнадцати метров. Целый, блин, лес под водой. Вот почему считалось, что Беа никогда не найдут – предполагали, что она застряла где-то среди деревьев.

В моей голове возникает картина: бледная Беа, застрявшая в ветвях подводного леса, и это так ужасно, что я даже слегка качаю головой. Я задавалась вопросом, почему было так трудно найти тела, и теперь, зная причину, предпочла бы остаться в неведении. Лучше бы мы никогда сюда не приезжали.

На челюсти Эдди дергается желвак.

– В общем, так.

– Прости. – Я сочувственно поглаживаю его по спине. – Если это слишком…

– Нет, – перебивает он и делает глоток вина. – Нет. – Его голос крепнет. – Я любил это место, и она тоже, и одно плохое воспоминание не может испортить впечатление навсегда.

Мне хочется заметить, что это не просто плохое воспоминание – речь идет о смерти его жены и ее близкой подруги, но затем истинный смысл слов Эдди доходит до моего сознания, выбив весь воздух из легких.

Одно плохое воспоминание.

В тот вечер Эдди здесь не было. Он не может этого помнить.

Ладно, нет, я веду себя глупо. Это просто оборот речи, Эдди не имел в виду воспоминание в буквальном смысле, а говорил о том, что его размышления о трагедии похожи на плохое воспоминание. Верно?

Мой голос все равно дрожит, когда я спрашиваю:

– Ты бывал здесь с тех пор, как это случилось?

– Один раз, – после небольшой паузы отвечает Эдди.

Не добавив больше ни слова, он отворачивается:

– Сходим сегодня куда-нибудь поесть. На другой стороне озера есть отличный ресторан.

Сказав это, Эдди обходит меня и идет в спальню, а я остаюсь в тишине и все смотрю, как солнце играет бликами на воде.

– 21 —

Ужин проходит хорошо. Мы идем в какой-то рыбный ресторанчик со слегка аляповатым декором и развешанными повсюду рождественскими гирляндами, но еда здесь оказывается вкусной, а Эдди вроде бы немного расслабляется и становится таким, каким был до того, как мы приехали в этот дом. Мы больше не говорим о Беа, только о нас, и, возвращаясь вместе со мной домой после заката, Эдди берет меня за руку, поглаживая костяшки пальцев.

Но чем ближе мы подъезжаем к дому, тем больше я чувствую, как Эдди деревенеет; в итоге после возвращения мы просто смотрим телевизор и выпиваем еще вина. Возможно, я – слишком много, потому что, ближе к полуночи, отправляясь в постель, испытываю головокружение и жар, обливаюсь потом и в ответ на попытку Эдди обнять меня отстраняюсь от него.

Я проваливаюсь в беспокойный сон и, проснувшись, обнаруживаю, что лежу в постели одна. Некоторое время я лежу, положив руку на то место, где должен быть Эдди, – простыни все еще теплые.

Из гостиной доносится какой-то звук.

Он похож на то, как если бы что-то со скрежетом протащили по полу; у меня во рту внезапно пересыхает не только от похмелья. Звук повторяется, я встаю с кровати и выхожу из спальни. Глаза горят, голова все еще в тумане.

Эдди сидит на корточках в гостиной, разглядывая пол.

– Эдди?

Эдди вскидывает голову и поднимается на ноги. На нем боксеры, в которых он ложился спать, он стоит босиком на деревянном полу, и, хотя в доме прохладно, его кожа, кажется, покрыта тонким слоем пота.

– Привет.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Возникает заминка, маленькая, едва заметная, но ощутимая. Та самая, которая требуется Эдди, чтобы изобразить застенчивую улыбку, смущенно потирая затылок рукой, но перед этим на его лице мелькает тень досады. Он зол на меня за то, что я увидела его. За то, что помешала.

– Извини, – говорит Эдди. – Мне не хотелось тебя будить, но я просто вспомнил, что снял ключ от лодочного сарая со связки ключей, а потом напрочь забыл, куда его положил, и стал беспокоиться, не обронил ли его где-то. Ну, знаешь, это чувство, когда пытаешься заснуть, но мешает одна навязчивая мысль.

Я знала – например, как не дает уснуть мысль, что твой будущий муж исчез куда-то посреди ночи.

– Ты нашел его? – спрашиваю я, притворяясь более сонной, чем есть на самом деле, но я знаю, что Эдди лжет. И эта вспышка гнева в его глазах, тот момент, когда Эдди явно пожалел, что я встала с постели и отправилась искать его.

Это пугает меня. Эдди пугает меня.

– Нет, – отвечает он. – Наверное, я обронил его на подъездной дорожке. Поищу там завтра.

Я вижу, как его взгляд скользит по мне. На мне слишком просторная футболка, которая доходит до колен, но перед сном мы не занимались сексом, и теперь я ловлю интерес во взгляде Эдди. Я могла бы поддаться на провокацию, улыбнуться в ответ, выдать какую-нибудь слащавую фразу о том, что у меня есть что-то, что может помочь заснуть, но вместо этого я отворачиваюсь и возвращаюсь в спальню.

И позже, лежа в постели рядом с Эдди, я так и вижу это выражение на его лице и задаюсь вопросом, существует ли вообще ключ от лодочного домика.

* * *

– Ты снимала деньги со счета?

Я стою на причале и смотрю на воду – в основном я только этим весь следующий день и занималась. Я спала допоздна, а проснувшись, читала, стараясь не обращать внимания на то, как Эдди продолжает рыскать по дому, думая, что делает это незаметно.

Солнце жарит плечи, но меня бьет озноб, когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Эдди, стоящего за моей спиной. На нем плавки, глаза скрыты за зеркальными солнцезащитными очками, и он хмурится, глядя в свой телефон. Проклятье. Я полагала, что действовала осторожно, собирая деньги для Джона. Я сняла триста долларов в местном банкомате, отложила сто долларов с покупок в продуктовом магазине, разбив траты на несколько дней, чтобы Эдди не увидел, куда делась большая часть денег. Как он это заметил?

Он продолжает следить за мной, все еще ждет.

– Свадебные мелочи, – отмахиваюсь я, хотя, по правде говоря, еще ни хрена не купила для будущей свадьбы, только посмотрела платья. – Ты и представить себе не можешь, за какие только мелочи приходится вносить предоплату!

Эдди кивает, но говорит:

– Вообще-то я могу себе представить. Один раз я уже женился, помнишь?

Эдди дарит мне привычную ухмылку, от которой на его щеках появляются ямочки, но теперь в ней чувствуется опасность. Я вдруг вспоминаю, что точно так же он ухмылялся Джону в тот день на парковке, когда я ездила в бывшую квартиру за вещами.

Никогда прежде Эдди так не улыбался мне.

– Ну конечно, – с нервной усмешкой соглашаюсь я. – Ты все знаешь о таких вещах. В любом случае, мне просто показалось, что удобнее использовать наличные деньги. Я хотела сказать тебе, но, наверное, забыла из-за поездки на озеро.

Я пытаюсь изобразить страстный взгляд из-под ресниц, но Эдди снова утыкается в свой телефон.

– Ясно. Просто банк счел это подозрительным и заморозил счет.

Я заливаюсь краской. Я-то думала, что веду себя умно и тонко, но банк увидел во мне мелкого гребаного воришку.

– Черт, – говорю я, – прости.

– Все в порядке, – уверяет Эдди, отмахнувшись. – Я просто дам знать, что все операции мною одобрены, и счет разморозят. Просто… – Тут он смотрит на меня. – Пользуйся кредитной картой, которую я тебе дал, ладно?

– Конечно, конечно, – отвечаю я.

Кивнув мне, Эдди уходит обратно в дом, а я остаюсь на месте, краснея, чувствуя тошноту и почти что дрожа.

Вечером мы снова отправляемся ужинать, и на этот раз я стараюсь не пить так много, но тщетно. Ни один из нас не может расслабиться: Эдди наблюдает за мной так же внимательно, как и я за ним, а когда он предлагает уехать пораньше в воскресенье, я поспешно соглашаюсь. От этого места у меня мурашки по коже. Еще нет девяти, когда мы отправляемся в путь, и, усаживаясь на пассажирское сиденье, я твержу себе, что никогда сюда не вернусь – мы продадим этом дом и купим что-нибудь другое.

– Мне надо бы купить новую лодку, – говорит Эдди, когда мы отъезжаем, а дом и озеро исчезают из виду. Он кладет руку мне на колено, сжимает. – Тебе бы этого хотелось?

Перед моими глазами возникает Трипп Ингрэм с корзинкой в руке, с перекошенным от ухмылки лицом, и я поспешно отгоняю этот образ, заставляя себя улыбнуться Эдди.

– Очень.

– 22 —

В течение следующих двух недель я не могу отделаться от воспоминаний о том, как Эдди крадучись ходил по дому у озера, и замечаю за собой, что делаю то же самое в Торнфилд-Эстейтс: прохаживаюсь по коридорам, открываю шкафы, без конца брожу по дому, стою перед закрытыми дверьми. Впервые с тех пор, как мы с Эдди начали встречаться, мне одиноко. Я представляю, как делюсь мыслями с Эмили или Кэмпбелл, приглашаю их на пробежку по окрестностям и говорю: «Слушайте, девчули, Эдди возил меня в дом у озера, где умерла его жена… Странно, правда?»

К черту все это.

Но слухи по-прежнему ходят, я-то знаю. Когда мне все-таки удается выйти из дома, даже просто для того, чтобы сходить в «Жареное зерно» выпить чашечку дорогущего кофе, я слышу, как незнакомые мне женщины говорят о Беа. Это две пожилые дамы; они сидят за столиком у окна, одна держит в руке телефон.

– Я заказывала вещи с ее сайта каждое Рождество, – говорит она подруге. – Она была такой милой.

Я подхожу ближе как раз в тот момент, когда вторая женщина отвечает:

– Это был муж, ты же понимаешь.

– Угу, – соглашается ее подруга, понизив голос до шепота. – Так всегда бывает.

О чьем же муже идет речь? В истории замешаны две супружеские пары, и один из мужчин скоро станет моим мужем.

– Просто так жаль, что она пострадала за компанию, – продолжает женщина с телефоном. – Ты же понимаешь, как все было. Вероятно, он не хотел убивать их обеих, но они приехали вместе и…

– А что еще ему оставалось? – возражает ее подруга. – У него не было другого выхода.

Как будто «убить кого-то» – это то же самое, что сказать: «Конечно, пепси подходит», когда заказываешь кока-колу. Что за люди…

Я продолжаю слушать, пытаясь понять, имеют ли они в виду Триппа или Эдди, Беа или Бланш, и баристе приходится трижды выкрикнуть: «Соевый латте с орехами для Джейн?», прежде чем до меня доходит, что я – Джейн.

Я не могу так больше. Мне нужно с кем-то поговорить. Нужно выяснить, что произошло там, на озере.

* * *

Визитка детектива Лоран по-прежнему лежит у меня в сумочке, и я подумываю позвонить по указанному номеру, просто ненавязчиво поинтересоваться, не требуется ли в чем-нибудь моя помощь, но, боюсь, даже у меня не получится имитировать такой уровень уверенности в себе. Нет, чем меньше я буду говорить с полицией, тем лучше. Поэтому я решаю поговорить с кем-то настолько же мне неприятным.

Я отправила Триппу сообщение с приглашением на обед и была слегка удивлена, когда он принял его. Теперь мы сидим в местном пабе, где мне еще не доводилось бывать, потому что я всегда считала, что сюда часто приходят такие парни, как Трипп.

– Ты наверняка гадаешь, почему я позвала тебя на обед, – начинаю я беседу, войдя в роль «нерешительной студентки».

Мои волосы распущены, так что я могу нервно заправлять их за уши во время разговора. Работая у Триппа, я всегда ходила в джинсах и футболках, а сегодня на мне простое бежевое платье-рубашка, купленное после помолвки; это довольно посредственный наряд, который, я уверена, не особенно мне идет.

Фыркнув, Трипп берет свой мясной сэндвич и макает его в двойной соус «Тысяча островов», добавленный к заказу.

– Дай угадаю, – говорит он. – До тебя дошли слухи о Бланш и Эдди, и теперь ты хочешь знать, правда ли это.

Мне даже не приходится изображать шок. Раньше я часто притворялась такой, а теперь непритворно моргаю и заикаюсь.

– Что?! – наконец переспрашиваю я.

Трипп поднимает на меня резкий взгляд и слегка хмурится, слизывая соус с большого пальца.

– Погоди, так ты не из-за этого хотела встретиться?.. Вот черт. Тогда ладно. Так что, ты просто хотела провести со мной время?

Я медлю с ответом, потягивая пиво; меня бесит, что я больше не владею ситуацией, что это все дурацкая затея.

– Я хотела поговорить с тобой, потому что знаю, что ты прошел через то же самое, что и Эдди, и мне просто хотелось узнать, как у тебя дела, честно говоря.

Изобразив легкую обиду, я ловлю взгляд Триппа, а затем снова смотрю на стол. Я все еще способна притворяться, даже если хочется броситься через стол и вытрясти из Триппа всю правду об Эдди и Бланш.

Потеряв часть самодовольства, Трипп откладывает сэндвич и берется за пиво.

– Да уж. Все было… по-другому, когда я думал, что она утонула. А теперь это… ну, это черт знает что.

Осушив почти половину кружки, он возвращает ее обратно на стол и не очень-то по-джентльменски рыгает в салфетку.

– Как поживает Эдди?

Трипп пристально смотрит на меня, и теперь мне ясно, что у него были свои причины принять это приглашение, и они не имеют ничего общего с добрососедскими отношениями.

– Трудно сказать, – теперь уже осторожно отвечаю я, передвигая картошку по тарелке, – но я знаю, что он предложил свою помощь полиции. Все, что в его силах, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

И это правда. Эдди дважды ездил в участок, чтобы ответить на вопросы, правда, никогда не рассказывал мне об этих беседах подробно. Я гадаю, не это ли хочет разнюхать Трипп: как много рассказал Эдди, что именно он сообщил? Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, правильно ли оценила степень риска, договариваясь о встрече с Триппом, и не только потому, что кто-то может нас увидеть.

Барабаня пальцами по столу, Трипп кивает, но его взгляд затуманивается. После невыносимо долгой паузы он говорит:

– Между ними ничего не было. Между Бланш и Эдди. Это просто обычные соседские сплетни. Предприятие Эдди выполняло кое-какие работы по нашему дому, я был занят, поэтому позволил Бланш заняться этим. Они много общались, но у нас с Бланш были прекрасные отношения. И, честно говоря, даже если бы я допустил мысль, что Бланш могла бы изменить мне, она никогда бы не подложила свинью Беа.

Поморщившись, он добавляет:

– Хотя Беа никогда не заслуживала такой преданности, если тебе интересно мое мнение, но…

Конец фразы повис в воздухе, и я самую малость подталкиваю Триппа.

– Ты говорил, что Беа черпала много… вдохновения у Бланш.

– По сути, целиком копировала ее жизнь, да, но их обеих в итоге постигла одна и та же участь, не так ли? Дно сраного озера Смит. – Откинув голову назад, он вздохнул. – В любом случае, если Эмили Кларк, или Кэмпбелл, или любая другая стерва попытается убедить тебя, что Эдди и Бланш спали друг с другом, знай, что это просто сплетни. Возможно, эти дамочки выдают желаемое за действительное, так как я никогда не был настолько популярен в их компании.

Я вижу, что больше ничего интересного мне Трипп не расскажет. Он снова впадает в уныние, и, когда заказывает еще пива, я делаю вид, что смотрю на часы.

– О, черт, мне пора в парикмахерскую.

– Ну конечно, – саркастично подхватывает Трипп, но не давит на меня и в ответ на мою попытку оставить двадцатку за свой заказ взмахом руки отказывается от денег.

Вернувшись домой, я сажусь за компьютер, открываю страницу Эмили в «Фейсбуке», ищу любые фотографии Бланш с Эдди, но ничего не нахожу. На странице Кэмпбелл то же самое; хотя Бланш явно отмечена на нескольких фотографиях, ссылка на ее страницу не работает. Видимо, кто-то из родных уже заблокировал ее.

Я так зациклилась на Беа, что мне и в голову не приходило так же пристально изучить прошлое Бланш. Теперь мне кажется, что это было ошибкой.

* * *

Эдди вернулся домой поздно. Я сижу в ванне, до подбородка погрузившись в пену, но слышу его шаги задолго до того, как Эдди появляется на пороге – он отпирает входную дверь, проходит по коридору, открывает дверь в спальню.

Теперь он стоит, прислонившись к двери, и наблюдает за мной.

– Хорошо прошел день? – интересуюсь я, но Эдди отвечает вопросом на вопрос.

– Зачем ты сегодня встречалась с Триппом Ингрэмом?

Удивленная, я приподнимаюсь, вода плещется. Мне чертовски нравится эта ванна – такая глубокая и длинная, что в ней при желании можно вытянуться в полный рост, – но сейчас мне хочется скорее выбраться из нее, прикрыть наготу, стать менее уязвимой. Обычно наша разница в телосложении меня заводит; Эдди стройный, но мускулистый – у него настоящая мускулатура, развитая от физического труда, а не просто от посещения спортзала, и рядом с ним я чувствую себя более маленькой и хрупкой, чем есть на самом деле. Но сейчас впервые мне приходит в голову, с какой легкостью он может причинить мне боль. Одолеть меня.

– Как ты узнал об этом? – спрашиваю я и сразу понимаю, что это неправильный ответ.

Эдди не хмурится, но он снова напускает на себя эту притворную небрежность, как будто разговор на самом деле не так уж важен для него, хотя все его тело практически вибрирует от напряжения.

– Не пойми меня неправильно, но мы живем в маленьком городке, и, поверь, люди умирали от желания сообщить мне, что видели тебя с ним. Кстати, спасибо за это. Я от души повеселился, читая сообщения.

Разозлившись, я встаю и тянусь за полотенцем, висящим рядом с ванной.

– Ты действительно думаешь, что я питаю какие-то чувства к Триппу Ингрэму?

Вздохнув, Эдди отворачивается.

– Нет, – признает он, – но ты не должна забывать о том, как это выглядит со стороны. Особенно сейчас.

Он возвращается в спальню, а я провожаю его взглядом, оставаясь на месте, голая, с полотенцем в руках, вода капает с меня на мраморный пол. Я потратила столько сил, чтобы предстать в определенном образе перед Эдди, перед всеми остальными, правда, но сейчас все рушится.

– Как это выглядит со стороны? – переспрашиваю я, следуя за Эдди в спальню и заворачиваясь в полотенце. – Нет, Эдди, я не думала о том, как это выглядит со стороны.

– Ну естественно, не думала. Дай угадаю, ты также не подумала о том, как будет выглядеть со стороны моя невеста, которая передает пачки денег парню, с которым раньше жила.

Я леденею с прижатым к груди полотенцем, мой желудок сжимается. Я слишком напугана, чтобы даже попытаться солгать.

– Что?!

Эдди смотрит на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела.

– Ты думала, я не знаю, Джейн? Тебе никогда не приходило в голову обратиться ко мне?

Откуда, откуда, черт возьми, он узнал? В тот первый раз я отдала Джону собственные сбережения. Во второй – да, деньги принадлежали Эдди, но я была осторожна. Очень осторожна.

– Он и мне звонил, – сообщает Эдди, уперев руки в бока и наклонив голову. – Нес какую-то чушь о людях из Феникса, которые ищут тебя.

Этого не может быть, ему нельзя этого знать. Я задыхаюсь.

– Он сказал тебе почему? – глухо спрашиваю я; Эдди вновь сурово смотрит на меня.

– Я не спрашивал. Я послал его к черту, как и тебе следовало поступить сразу же, как ты ответила на его звонок.

Эдди подходит ближе, так близко, что я практически чувствую исходящее от него тепло. Я прикована к месту, даже не завернувшись в полотенце – просто держу его перед собой и дрожу, но не только от холода.

– Вот так надо делать, когда тебе угрожают, Джейн. Когда тебя пытаются поиметь. Не иди на поводу, не давай им того, чего они хотят, пусть знают, что ты здесь главная, ты диктуешь правила.

Эдди берет меня за плечи, и впервые с начала нашего знакомства я каменею от его прикосновения. Он чувствует это и огорченно поджимает губы, но не отпускает меня.

– Мне плевать, почему кто-то из Феникса пытается тебя найти. Меня волнует лишь то, что ты не доверяешь мне настолько, чтобы рассказать все, как только Джон начал морочить тебе голову.

Я не нахожусь с ответом, поэтому просто стою и смотрю себе под ноги, желая, чтобы Эдди отпустил меня и ушел. Наконец он со вздохом опускает руки.

– Знаешь что? – Он делает шаг назад и извлекает из кармана листок бумаги, который протягивает мне. – Вот.

Моя кожа влажная, так что чернила слегка расплываются, но я вижу, что на бумаге написан номер телефона с кодом города Феникс.

– Это номер того, кто звонил Джону.

Вздрогнув, я в недоумении смотрю на листок.

– Он дал это тебе?

– Дело в том, Джейн, что этот номер лежал у меня в бумажнике в течение последнего месяца, – уклончиво говорит Эдди. – Я получил его еще до того, как попросил тебя выйти за меня замуж. И я никогда не звонил по нему. Ни разу. Знаешь почему?

Я качаю головой, хотя знаю, что он собирается сказать.

– Потому что я доверяю тебе, Джейни.

Повернувшись, Эдди подходит к двери спальни, а затем останавливается и смотрит на меня.

– Было бы неплохо получить то же самое в ответ.

С этими словами он уходит, а я опускаюсь на край ванны, мои колени дрожат. Меня бьет дрожь, но не из-за номера, который я держу в руке, не потому, что Эдди давно хранил его у себя и в любой момент мог позвонить и узнать… все. Мне не по себе из-за того, что он сказал. С каким видом он это говорил.

Вот так надо делать, когда тебе угрожают, Джейн.

Его ледяной взгляд и ровный голос. Я смотрела ему в глаза и совсем не узнавала.

Голоса тех женщин из кофейни вновь звучат в моей голове: «Это был муж, так всегда бывает». Впервые я искренне верю, что они могут быть правы.

Но Трипп, сидящий напротив меня за обедом, не мог этого сделать. Он был слегка пьян, агрессивно настроен. А еще он неуклюжий и рассеянный.

Он совсем не такой, как Эдди.

– 23 —

– Девчуля, клянусь, ты похудела еще сильнее!

С этими словами Эмили улыбается мне, а я расцениваю это как комплимент, но с трудом могу заставить себя вернуть улыбку. Мы стоим на открытом дворе Первой методистской церкви в окружении толпы людей, и я остро ощущаю, насколько жарким выдался вечер – даже несмотря на то, что солнце садится, – а также то, насколько я ошиблась с выбором наряда.

В свою защиту могу сказать, что понятия не имела, что, черт возьми, полагается надевать на анонимный аукцион[19], устроенный в церкви в среду вечером, и черный цвет казался безошибочным решением – утонченно, респектабельно. Но все остальные женщины пришли в ярких нарядах, украшенных цветочным рисунком и все в таком духе, и я чувствую себя вороной, затерявшейся в стае фламинго.

Эдди, должно быть, понимал, что я выбрала неподходящий наряд, но не предупредил меня, и я борюсь с желанием сверлить взглядом его спину, пока он беседует с преподобным.

– Предсвадебное волнение, – поясняю я, разгладив платье на бедрах.

Эмили кивает и сочувственно похлопывает меня по руке.

– Тебе повезло. Когда я выходила замуж за Сола, то из-за нервных переживаний ела все, что попадалось на глаза.

Ее муж стоит возле пышного куста азалии и болтает с мужем Кэмпбелл, Марком, и мужем Кэролайн, Мэттом. Мне приходит в голову мысль, что Эдди очень редко общается с этими парнями и никогда не упоминает о них в разговоре со мной. Это соседи отдалились от него после трагедии с Беа и Бланш или это он, как и я, считает этих людей невыносимыми? Ладно, не все они плохие – Эмили очень мила со мной, знакомит с разными компаниями людей, представляя в качестве невесты Эдди и ни разу не упомянув о работе по выгулу собак. Я уже начинаю жалеть о том, что когда-то воровала у нее всякие безделушки.

Предметы аукциона находятся в церковном центре по работе с семьями, но, несмотря на пекло, все собираются здесь, во дворе, – вероятно, потому, что он так красив в буйстве пышной зелени. Возможно, нам все-таки стоит пожениться здесь, а не сбегать от друзей и знакомых, но у меня не получается думать о свадьбе, пока Эдди почти не разговаривает со мной.

Прошло уже две ночи после нашей ссоры в ванной комнате, и все это время Эдди не делил со мной постель, рано уходил на работу и поздно возвращался домой. Хуже всего то, что я испытываю облегчение от того, что он так долго отсутствует; мне легче не чувствовать его рядом, не смотреть на него каждую секунду в ожидании, что он снова станет жестким и холодным.

Номер, который Эдди мне дал, по-прежнему лежит у меня в сумочке. Я не собираюсь звонить по нему, но хочу, чтобы он служил напоминанием о том, что я едва не облажалась, что почти не знаю Эдди.

Но сейчас мы здесь, в церкви, на мероприятии, общаемся с другими людьми в саду, пьем лимонад, потому что, хотя методисты – это не баптисты, никто не станет разливать спиртное перед ликом Иисуса. Я как раз хочу выпить еще один стакан лимонада, когда к нам подходит Кэролайн с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами.

– Срань господня, – ахает она, и я удивляюсь, потому что никогда раньше не слышала, чтобы Кэролайн выражалась, тем более богохульствовала. Я в жизни достаточно нагрешила, чтобы попасть в ад, но даже мне удается придерживаться культурных выражений в церкви.

Кэролайн сжимает мою руку, впивается в нее ногтями.

– Трипп Ингрэм арестован.

Последнее слово произнесено шепотом, но это не имеет значения – другие люди оборачиваются на нас, а Эмили уже достала свой телефон и теперь хмуро смотрит на экран. Эдди по-прежнему разговаривает с преподобным, а у меня внутри все стынет, и ноги, обутые в слишком узкие туфли на каблуках, вмерзают в мягкую траву.

– Что? – наконец говорю я.

Кэролайн оглядывается на своего мужа.

– Мэтт только что получил сообщение от своего друга, работающего в офисе окружного прокурора. Видимо, что-то обнаружилось во время вскрытия? Или что-то нашли в доме? Не знаю, но я написала Элисон, которая живет на его улице, и она сообщила, что приезжала полицейская машина и Триппа увезли в наручниках.

Теперь Эмили смотрит на меня; люди сбиваются в небольшие группы и прямо на моих глазах обмениваются сплетнями. Все мысли о сборе средств забыты в свете потрясшего район грандиозного события, равного которому, наверное, не было с тех пор, как погибли Беа и Бланш. Повернувшись к Эдди, я встречаюсь с ним взглядом – даже на разделяющем нас расстоянии я замечаю это в его глазах.

Он испытывает облегчение.

* * *

Входя в темный и тихий дом, мы оба погружены в свои мысли. Я говорю Эдди, что собираюсь принять душ, и жду, что в нем вспыхнет былая искра, и он с хитрой улыбкой предложит присоединиться ко мне, но Эдди отвечает лишь рассеянным кивком и продолжает просматривать что-то в телефоне. Он почти не разговаривал со мной по дороге домой, только подтвердил: да, он слышал то же самое про арест Триппа; да, арест как-то связан с той ночью, когда погибли Беа и Бланш; нет, он не знает, в чем именно Триппа обвиняют.

В ванной комнате я снимаю платье и роняю его на мраморный пол, не потрудившись повесить. В любом случае, я, скорее всего, больше его не надену. Вода обжигает, но мне приятно согреться после странного озноба, который бил меня по дороге домой, и, когда я выхожу из душа, комната полна пара. Укутавшись в полотенце, я подхожу к зеркалу и стираю рукой влажную пленку; в отражении виднеется мое лицо, пронзительно-бледное, волосы мокрые и откинуты назад. Ты в порядке, говорю я себе. Ты в безопасности. Тебе давно следовало догадаться, что это сделал Трипп, потому что, конечно же, это он сделал. Но я все равно не чувствую облегчения и продолжаю хмуро смотреть в зеркало, когда Эдди входит в ванную комнату. Он непринужденно сбрасывает одежду, и я невольно разглядываю его через отражение в зеркале: такой красивый, такой идеальный мужчина, но я не испытываю прилива желания, а он не смотрит мне в глаза.

Пока Эдди принимает душ, я снимаю халат с крючка у двери и заворачиваюсь в него, а затем сажусь на маленькую банкетку перед туалетным столиком и расчесываю волосы гораздо дольше необходимого.

Я жду.

Наконец вода выключается; Эдди выходит, заворачиваясь в полотенце, а я роюсь в ящике в поисках недавно купленного дорогого увлажняющего крема.

– В тот вечер… когда мы поссорились… Ты боялась меня?

Я неподвижно стою перед туалетным столиком, глядя на Эдди в зеркало. Вокруг его талии полотенце, на коже капельки воды, волосы зачесаны, и что-то в его взгляде, направленном на меня, мне не нравится.

– Ты подумала, что это я? Что я их убил?

Я моргаю, пытаясь привести мысли в порядок, вернуть их в нужное русло.

– Последние несколько недель выдались непростыми, – наконец говорю я, для пущего эффекта заставив голос задрожать. – Наконец-то все наладилось и мы были так счастливы, а потом…

– А потом ты подумала, что я убил свою жену и ее лучшую подругу, – безжалостно заканчивает Эдди.

Я вскидываю голову. Все идет не так, как должно быть. Эдди должен чувствовать себя виноватым за то, что сорвался на меня, за то, что вообще предположил, что я могла так подумать, но он сверлит меня взглядом, скрестив руки на груди, и, поскольку опущенные ресницы и дрожащий голос не работают, я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза.

– Да, – отвечаю я, и, честно говоря, мне приятно говорить правду. – Я так подумала. Ну, или допустила такую вероятность.

С усилием выдохнув и запрокинув голову, Эдди смотрит в потолок, а затем произносит:

– Что ж. По крайней мере, ты ответила честно.

Я делаю шаг вперед, обхватываю его запястья и опускаю руки вниз.

– Но я ошибалась, – настойчиво продолжаю я. – Теперь я это понимаю. И мне очень жаль, Эдди. Мне так жаль.

И мне действительно очень жаль – жаль, что я допустила мысль, что Эдди может быть причастен к смерти Беа и Бланш, и не только потому, что я почти разрушила все, чего добилась. Это я лгала Эдди, воровала у него, у всех, с кем сближалась. Это я притворялась не той, кем являюсь на самом деле. Это я в действительности совершила нечто ужасное.

Я прижимаюсь лбом к влажной груди Эдди, вдыхая запах мыла.

– Прости, – повторяю я и после долгой паузы чувствую, как его рука нежно ложится мне на затылок. – И ты был прав тем вечером. Мне следовало рассказать тебе о Джоне, мне следовало обратиться к тебе…

– Все в порядке, – бормочет он, но я боюсь, что это не так. Я боюсь, что позволила своим подозрениям и недоверию разрушить эту идеальную судьбу, эту новую жизнь.

– Ты думаешь, что это действительно сделал Трипп? – спрашиваю я, пока Эдди обнимает меня, желая, чтобы он подтвердил вину Триппа, заверил, что это ужасно, но очень просто, и виновник всегда был у нас перед глазами.

– Я не хочу думать, что он мог это сделать, – отвечает Эдди. – Сколько раз этот парень бывал у меня дома или играл со мной в гольф, черт возьми! – Он вздыхает, и моя голова приподнимается вместе с движением его груди. – Но у них с Бланш были проблемы в отношениях. Видит бог, Трипп пьет, как долбаный сапожник. Если он напился и они поругались…

Эдди умолк. Теперь я помню, как неуютно себя ощущала в компании Триппа: я никогда не воспринимала его поведение как реальную угрозу, но это не означало, что он не опасен. Кто вообще знает, на что способен другой человек?

– Полиция делает свое дело, – продолжает Эдди, все еще поглаживая меня по затылку. – Если они подозревают Триппа, я уверен, что у них есть на то веские причины.

– Прости, – повторяю я. – Эдди…

Но он опускает голову и целует меня.

– Ш-ш-ш, – шепчет он мне в губы. – Это не имеет значения, Джейни.

Новый поцелуй более страстный, и я крепко обнимаю его за талию, цепляясь не только за него, но и за этот момент, за этот шанс, который почти упустила.

После Эдди прижимается своим лбом к моему.

– Скажи, что доверяешь мне, – просит он хриплым голосом.

– Я тебе доверяю.

Впервые в жизни я говорю кому-то эти слова и думаю, что действительно доверяю Эдди.

Часть VI

Беа

НОЯБРЬ,

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Сегодня Эдди не колебался. Он уверенно вошел и сразу присел рядом, коснувшись своим бедром моего. Его дыхание пахнуло на меня мятой, когда он спросил:

– Тебе здесь всего хватает?

В чем-то это облегчало мою задачу. Если он почистил зубы перед тем, как прийти ко мне, значит, рассчитывал – надеялся? – на это. Но и я тоже приготовилась: здесь не так много косметики, но я приняла душ, пощипала себя за щеки, чтобы вызвать румянец, расчесала волосы. Они слегка отросли, длина стала ближе к той, которая была у меня когда мы с Эдди познакомились, и я решила, что это только сыграет мне на руку. С того последнего визита, когда выражение лица Эдди изменилось при упоминании Гавайев, я понимала, к чему все идет, что самый простой и лучший способ сохранить себе жизнь, напомнить Эдди, что я нужна ему, – это заняться тем, в чем мы идеально подходим друг другу.

Сексом.

Но одно дело – планировать соблазнение мужчины, который убил твою лучшую подругу, мужчины, который держит тебя взаперти, мужчины, которого ты думала, что знаешь, мужчины, за которого вышла замуж. Совсем другое дело – осуществить свой план. Я взяла Эдди за руку, почувствовала мозоли на его ладонях и вспомнила, что мне всегда это нравилось – что он работает руками и этим не похож на Триппа Ингрэма с его мягкими, бледными пальцами.

Он был прекрасен, всегда был.

Сосредоточившись на этой мысли, я набрала в грудь воздуха и пробежала кончиками пальцев по его костяшкам. Нельзя было представлять, как эти руки касались Бланш, как затаскивали меня в эту комнату; вместо этого я подумала о тех временах, когда сгорала от желания ощутить их на своей коже, когда думала, что умру, если Эдди не прикоснется ко мне. Я испытывала это желание с самого начала.

– Беа, что ты делаешь? – пробормотал Эдди, когда я наклонилась к нему и коснулась губами его уха.

– Я скучаю по тебе, – ответила я и сразу поняла, что это правда.

Я действительно скучала по нему. Не по тому Эдди, который убил Бланш, – я не знала того Эдди, – но по Эдди из прошлого, тому, кто обезоруживал меня своей светлой улыбкой, своим обаянием, умением предугадывать любое мое желание еще до того, как я сама пойму, чего хочу. Я сосредоточилась на тех воспоминаниях: как мы жили до того, как переехали в этот дом, до того, как все стало хуже, чем я могла бы представить.

– Ты помнишь ту первую ночь на Гавайях? – спросила я, поднимаясь с кровати, чтобы встать перед Эдди, положив руки ему на плечи.

В ответ его руки легко, практически рефлекторно легли на мою талию.

– Я без разрешения вошел в твой номер, – проговорил Эдди, когда я скользнула руками с его плеч вниз по груди, придвигаясь еще ближе, так что ему пришлось раздвинуть ноги, чтобы позволить мне встать между ними. – Ты настаивала, что ты не такая.

Уголок его рта слегка приподнялся, ямочка углубилась; я наклонилась, чтобы поцеловать это место, и услышала, как Эдди шумно втянул носом воздух.

– Я и не была такой, – ответила я. – До тебя.

С этими словами я его поцеловала.

Это далось намного проще, чем я думала, возможно, потому, что мне всегда нравилось целоваться с Эдди. Или, может, потому, что, воскресив в нашей памяти ту первую ночь, я сама с легкостью ускользнула в те воспоминания. Мне хотелось, чтобы Эдди забыл, где мы находимся, что случилось, что он сделал, но и сама тоже перестала об этом думать.

Забыла. Ускользнула.

Прикосновение к губам Эдди избавило меня от ненужных мыслей, и я обвила руками его шею, притягивая его ближе, запустив пальцы в его воло…

– Нет, нет, господи, Беа, так нельзя!

Эдди оттолкнул меня, его дыхание участилось. Я отступила от кровати, и он так торопливо вскочил на ноги, что едва не потерял равновесие; его лицо покраснело, и с остекленевшим взглядом Эдди провел рукой по волосам.

– Мы не можем, – проговорил он, и внутри меня все оборвалось. – Мне не следовало приходить сегодня. Я не знаю, о чем, черт возьми, я думал, не знаю…

Эдди прошел мимо меня; я потянулась к нему, прежде чем он успел выйти. Эдди остановился, уставился на мои пальцы, слабо сжимающие его запястье. Сам воздух в комнате наполнился напряжением, сгустился и наэлектризовался. Прижавшись к Эдди, я положила ладонь на его щеку, и он не стал отворачиваться.

– Все хорошо, – мягко сказала я. – Все хорошо.

– Нет, не хорошо, – запротестовал он, но не шелохнулся, и я прильнула к его груди.

– Мы не станем этого делать, если ты не хочешь, – заверила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Но я этого хочу. И хочу, чтобы ты это понял. Я хочу этого, Эдди. Я хочу тебя.

И я действительно его хотела. Искренне хотела. Что, возможно, было хуже всего.

На этот раз, целуя Эдди, я не сдерживалась, не стала робко пробовать на вкус его губы и язык. Я поцеловала его, как в ту самую первую ночь, и он сдался, как я и предполагала. Удивительно, правда, как легко все получилось – как быстро наши тела вспомнили друг друга. Ты любишь меня, внушала я Эдди каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждым вздохом. Помни, что ты любишь меня, что наши отношения хорошие, правильные и стоят того, чтобы беречь их. Помни, что ты – мой.

Но, пытаясь напомнить Эдди все это, я и сама это вспомнила: как приятно его касаться, как сильно я его любила.

Читатель, я переспала с ним.

Когда все закончилось и мы лежали в постели, все еще влажные от пота и не разомкнувшие объятия, затянувшаяся тишина побудила меня протянуть руку и провести пальцем по груди Эдди в области сердца.

– Ты знаешь, что я по-прежнему люблю тебя, – едва слышно прошептала я. – Ты же знаешь, я бы никогда не смогла тебе навредить.

Мне хотелось донести до Эдди истинный смысл своих слов: «Если ты выпустишь меня, я никому не расскажу о том, что случилось. Мы что-нибудь придумаем», – но этого нельзя было говорить напрямую.

Эдди тяжело вздохнул, отстранился от меня и потянулся за своей одеждой, небрежно брошенной рядом с кроватью. По скованности его движений я поняла, что зашла слишком далеко. Эдди догадался о том, на что я намекала, и ему это не понравилось.

Когда он ушел, не сказав больше ни слова, я задумалась, не придется ли мне начинать все сначала.

Беа выбросила из головы тот момент с Эдди и Бланш, когда увидела их за обедом в селении.

Ей следовало быть в офисе «Сазерн-Мэнорс», расположенном в соседнем городке Хомвуд, но она захотела заглянуть в один из бутиков в Маунтин-Брук и посмотреть, что у них есть на витринах. Вместо этого она видит, как ее муж и лучшая подруга сидят за столиком в кафе-ресторане, едят салаты и смеются, как в рекламе гребаного «Сиалиса»[20], и испытывает такой сильный прилив гнева, что едва не задыхается. Дело не только в том, что они сидят вместе, – дело в том, что они делают это так открыто, что любой может их увидеть, что люди обязательно увидят их, и пойдут разговоры. Люди могут даже начать жалеть ее.

Она стоит на тротуаре под навесом магазина, спрятав лицо за солнцезащитными очками, и представляет смесь жалости с легким оттенком злорадства на чужих лицах, обращенных к ней. Повинуясь внезапному порыву, с дрожащими руками, Беа пересекает улицу и останавливается перед столиком, испытывая небольшое варварское удовольствие от того, как муж и подруга вздрогнули от ее громкого приветствия. На столе между ними лежат чертежи. Компания-подрядчик, которой владеет Эдди (бизнес, в который она вложила свои деньги и подарила ему), выполняет работы в доме Бланш. На самом деле все это выглядит невинно – просто дружеская встреча на деловом обеде, чтобы обсудить некоторые детали, – но дело не только в этом. Дело в том, что с тех пор, как Бланш пришла в голову идея, чтобы Эдди отремонтировал ее дом, муж Беа проводит там все свое время. Или Бланш постоянно торчит в доме Беа, сидит на задней веранде с Эдди, пьет вино Беа и показывает Эдди на какой-то доске в «Пинтерест» «кухню своей мечты».

А Эдди просто улыбается ей, поддакивает. Водит ее обедать, как выяснилось.

– Ты поставила меня в неловкое положение, – скажет ей Эдди позже, когда они вдвоем будут готовить ужин на кухне. Беа допивает третий бокал вина, стереосистема звучит слишком громко. – На самом деле, – продолжает он, – ты сама себя поставила в неловкое положение.

Беа молчит, потому что знает, что это разозлит его, и он действительно злится. Раздраженно фыркнув, Эдди срывает с плеча кухонное полотенце и бросает его на стойку, а затем уходит на заднюю веранду, прихватив с собой ее бокал вина.

Больше эта тема между ними не поднимается, но в очередной раз, встретившись с Беа, чтобы попить кофе, Бланш рассыпается в извинениях и робко улыбается, а потом выдает:

– Ты все принимаешь близко к сердцу, Беа.

Беа долго размышляет об этом, обдумывает это невзначай брошенное заявление, легкую подколку между строк, намек на осуждение, пока Бланш деревянной ложечкой снимает взбитые сливки со своего кофе.

Два дня спустя Беа берет телефон Эдди – он не ставит пароль, ему это и в голову не приходило, таков уж Эдди, – и видит сообщение: Бланш прислала селфи. Ничего страстного или сексуального, ничего пошлого, всего лишь снимок ее наигранно хмурого лица.

«Соскучилась по тебе!»

Некоторое время Беа смотрит на сообщение, затем пролистывает его.

Опять же, с ума можно сойти, насколько ничтожны фактические доказательства, нет ни одного конкретного подтверждения, что у них роман, нет какой-то детали, за которую можно уцепиться и призвать обоих к ответу, но в целом… Множество моментов, разговоров. Близость, которую они оба отрицают, существует. У Бланш жизнь не задалась, Эдди разочарован из-за того, как редко Беа бывает дома. Обмен забавными словечками, которые не имеют смысла, но почему-то смешат обоих, какими-то снимками, не имеющими к Беа никакого отношения. Честно говоря, Беа никогда не приходило в голову, что Эдди способен изменить ей, но больше всего ее задевает предательство Бланш. Вот что по-настоящему больно.

Так что на самом деле то, что произошло между Беа и Триппом, даже справедливо.

Они все по-соседски собираются у Кэролайн на барбекю, и Трипп, как обычно, напивается до чертиков еще до того, как солнце полностью садится.

– Они действительно нашли общий язык, да? – спрашивает он Беа, вместе с ней наблюдая, как Эдди и Бланш болтают у гриля.

У Эдди в руках пиво, у Бланш коктейль «маргарита». Они смеются, а Беа давно не видела Эдди таким расслабленным и счастливым. Обернувшись, Бланш смотрит на Беа и Триппа и просто улыбается, подняв бокал в знак приветствия. Беа и Трипп тоже поднимают бокалы, и все кажется нормальным, все так, как и должно быть, все они просто лучшие друзья.

Вот только Беа замечает, как улыбка Бланш превращается в ухмылку. Она видит, как Эдди протягивает руку, чтобы коснуться локтя Бланш, когда объясняет ей что-то.

– Слушай, если они трахаются, означает ли это, что Эдди должен предоставить ей десятипроцентную скидку? – обращается Беа к Триппу, и это вызывает у него смех. Так он выглядит лучше – больше похож на того Триппа, за которого Бланш вышла замуж. Того Триппа, в которого Бланш была влюблена.

– Скорее это Бланш должна накинуть ему двадцать процентов бонуса, – отвечает Трипп, и Беа смотрит на него поверх плеча, медленно расплывается в улыбке и демонстративно разглядывает.

– По-моему, ты слегка недооцениваешь себя, Трипп.

Как оказалось, это неправда.

Их секс в ванной комнате на верхнем этаже дома Кэролайн, бесспорно, выходит посредственным, и Беа даже не изображает оргазм, сосредоточившись вместо этого на отвратительной гравюре, висящей на стене, – банальной сцене пикника. Пока Трипп стонет, уткнувшись ей в шею, Беа размышляет о том, что ей придется отправить Кэролайн одну из новых ярких цветных гравюр, недавно выпущенных в летней коллекции «Сазерн-Мэнорс».

После секса Трипп на удивление полон раскаяния. Он проводит ладонью по лицу и говорит:

– Не знаю, зачем я это сделал.

Беа точно знает, зачем она это сделала, – в отместку Бланш и Эдди, чтобы уделать Бланш, прежде чем Бланш уделает ее, – но внутри ощущает такое же опустошение.

Позже Трипп присылает ей сообщение:

«Мне жаль, но в то же время я не сожалею».

Беа прекрасно его понимает.

Часть VII

Джейн

– 24 —

ИЮЛЬ

В течение последних нескольких недель я придерживаюсь решения доверять Эдди, стать такой невестой, какую он хочет и заслуживает. Перейдя от слов к делу, я покупаю то платье, которое мне приглянулось в местном свадебном салоне «У Ирэн», в комплекте с вуалью, новыми туфлями и всем прочим.

Мы чаще говорим о свадьбе. Нам по-прежнему хочется устроить небольшой и скромный праздник, но мы планируем провести его здесь, в Бирмингеме. Больше никаких разговоров о том, чтобы сбежать ото всех – наконец-то мы нашли золотую середину.

Я бегаю трусцой, хотя летняя жара становится все более безжалостной, и Эдди предостерегает, что я могу умереть от теплового удара, но на самом деле мне нравится выходить на улицу рано утром, до того, как влага начнет испаряться с земли, пока трава еще влажная и изумрудно-зеленая, а солнце только-только поднимается над горизонтом. Мне нравится, как пот стекает по спине, щиплет глаза, скрытые за солнцезащитными очками.

Иногда я встречаю Эмили и Кэмпбелл. Они всегда идут, а не бегут, и, хотя Эмили каждый раз машет мне и улыбается, в улыбке Кэмпбелл сквозит какое-то напряжение.

Однако этим утром улицы пусты, даже в восемь утра для большинства людей июльская жара зашкаливает, и я понимаю, что оказываюсь на улице, где живет Трипп.

Его обвинили в убийстве первой степени, но отпустили домой. Хорошо быть богатым белым парнем.

Я стараюсь не думать о Фениксе, о задыхающемся на полу мистере Броке, о болезненном страхе, в котором я жила с тех пор. Если бы меня поймали, если бы выяснилось, что я сделала, думаете, я смогла бы просто прохлаждаться дома у Эдди в ожидании суда? Нет, меня бы нарядили в оранжевую тюремную робу, не предоставив даже возможности сказать «я невиновна».

Вот еще одно напоминание о том, что мир, в котором живут эти люди, – все равно что другая планета.

Адвокат Триппа смог доказать, что его клиент не намерен спасаться бегством, поэтому Триппу разрешили вернуться в Торнфилд-Эстейтс и ожидать здесь суда, до которого еще несколько месяцев. Я твержу себе, что к тому времени, когда Трипп предстанет перед судом, это уже ни на что не повлияет. К тому времени мы с Эдди поженимся, и, хотя Эдди наверняка придется давать показания, я смогу остаться в стороне.

Однако это не помешало мне прочитать все, что только можно, об этом деле. Я выяснила, что у Бланш был сильно раздроблен череп и что Трипп купил молоток всего за несколько дней до того, как его жена отправилась на озеро. Тупица воспользовался своей кредитной картой, совершая покупку в хозяйственном магазине в селении Овертон. Полиция выдвинула теорию, что Трипп приехал к женщинам без предупреждения, уговорил их сесть в лодку, хотя все они были сильно пьяны, и затем что-то случилось. Ссора, спор. Трипп был пьян, они все напились, и все закончилось тем, что Бланш оказалась в воде.

Насчет Беа ничего не известно. Возможно, она закричала и Трипп ударил и ее тоже; возможно, упала в обморок или свалилась с лодки, когда Трипп начал убивать ее подругу. Быть может, она появилась в самый неподходящий момент, растерянная, ничего не понимающая, и Трипп столкнул ее за борт.

Копы признались Эдди, что предъявить Триппу обвинение в убийстве Беа может быть сложнее, поскольку ее тело до сих пор не найдено и в лодке не осталось никаких улик. Ни крови, ни ДНК. На данный момент строятся лишь предположения, и отчасти еще и поэтому адвокат Триппа смог добиться его освобождения под залог.

Ну, поэтому и еще благодаря Привилегии Богатого Белого Чувака.

Я останавливаюсь перед домом Триппа и смотрю на его окна, нервно теребя нитку в боковом шве своей одежды и гадая, чем там Трипп сейчас занимается. О чем он думает. Эдди считает, что Триппу не дадут большой тюремный срок, даже если признают его виновным, – таких парней никогда не сажают надолго. Поскольку обвинения по-прежнему в основном носят косвенный характер, окружной прокурор может придерживаться статьи о непредумышленном убийстве, чтобы не проиграть дело. Адвокаты Триппа будут утверждать, что у стороны обвинения есть только тело Бланш и пролом в ее затылке. Тот факт, что Трипп купил молоток, не означает, что он убил им свою жену, она могла сама удариться головой, когда упала с лодки.

Занавеска в окне на верхнем этаже слегка сдвигается, за ней видно какое-то движение; я понимаю, что Трипп наблюдает за мной.

Постояв еще немного на тротуаре, я гадаю, выйдет ли он, попытается ли заговорить со мной, но больше никаких признаков жизни нет. Я вновь бегу дальше.

К моему возвращению в доме никого нет, Эдди уже ушел на работу. Я захожу на кухню, хватаю бутылку воды из холодильника и, прислонившись бедром к стойке, жадно пью. Вода такая холодная, что сводит зубы и сверлит болью висок.

Поставив бутылку, я слышу какой-то шум.

Стук раздается откуда-то сверху, он в точности похож на тот, который я слышала тогда, когда копы впервые пришли рассказать нам о Бланш. Застыв на месте, я прислушиваюсь.

Бум. Бум. Бум.

Как будто кто-то поднимает и роняет что-то тяжелое.

– Эй? – окликаю я. – Там кто-нибудь есть?

Отлично, вот и сюжет фильма ужасов. Вот-вот я побегу в погруженный во тьму подвал в одном нижнем белье.

Снова раздается глухой удар, и мое сердце бьется быстрее. Я медленно, тихо пересекаю гостиную, обратив слух к потолку, но больше ни звука. Я не слышу ничего, кроме урчания кондиционера и собственного хриплого дыхания. От пронзительной, гнетущей тишины меня прошибает холодный пот, и, когда раздается телефонная трель, я взвизгиваю. Даже руки слегка дрожат, пока я вынимаю телефон из маленького кармана штанов для йоги. На экране имя Эдди.

– Привет, красотка, – произносит он в ответ на мое приветствие. – Просто звоню, чтобы узнать, как у тебя дела.

Его голос звучит так расслабленно, небрежно, что мое сердцебиение немного замедляется, а страх постепенно уходит. Судя по шуму на заднем плане – стуку молотков по доскам, отдаленному жужжанию бензопилы, – Эдди на стройке, и я пытаюсь представить, как он стоит там в помятой рубашке и солнечных очках.

– Мы виделись всего два часа назад, – напоминаю я ему. – Уже соскучился?

Я стараюсь говорить кокетливо, сексуально, но, видимо, Эдди улавливает что-то в моем голосе, потому что спрашивает:

– Эй, у тебя все в порядке?

– Я в порядке, – уверяю я, хотя продолжаю прислушиваться к потолку. – Просто услышала какой-то звук в доме.

– Что за звук? – уточняет Эдди, и внезапно я чувствую себя очень юной, напуганной шумом в доме, как ребенок, оставшийся без взрослых.

– Какой-то стук. – Я качаю головой, хотя Эдди меня не видит. – Или несколько ударов. Это так глупо, я знаю. Теперь я крадусь наверх, как героиня в готическом романе или плохом фильме ужасов.

Я ожидаю, что Эдди рассмеется или пошутит. Но он лишь говорит:

– Это большой дом, Джейн. Он издает всевозможные звуки, особенно летом.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Я же сказала, это глупо.

– Почему бы тебе не вернуться в постель, Нэнси Дрю? – льстиво уговаривает Эдди.

Меня пронзает вспышка раздражения, сердитого и горячего, но я подавляю ее. Эдди пытается быть милым, а мне нельзя продолжать так поступать, нельзя продолжать пытаться уничтожить то хорошее, что у меня есть.

– Ну, прямо сейчас я вся потная и липкая, так что лучше пойду приму душ, – отвечаю я, и Эдди издает низкий звук, который обычно вызывает во мне желание.

– Хотел бы я сейчас оказаться рядом с тобой, а не здесь.

– Ты всегда можешь прийти домой на обед. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал не менее игриво.

Эдди вздыхает, а я на самом деле испытываю некоторое облегчение, когда он произносит:

– Если бы я мог. Но сегодня у нас ответственный этап работ в доме Конноров, а потом мне нужно заскочить в «Сазерн-Мэнорс». Но я буду дома к пяти, обещаю.

– Ловлю тебя на слове, – отвечаю я.

Закончив разговор с Эдди, я продолжаю стоять в коридоре, положив руки на пустой теперь стол. Над ним висит зеркало – в нем отражаюсь бледная, несмотря на пробежку, я, волосы растрепанные и слегка сальные, а под глазами осыпавшаяся тушь.

– Соберись, тряпка, – бормочу я отражению, обеими руками убирая волосы с лица. Девушка в зеркале похожа на дикарку, и я скалю зубы, а затем с тихим смехом качаю головой.

И тут стук раздается вновь.

– 25 —

Выгуливая собак в этом районе, я порой размышляла о том, где такие люди, как Кэмпбелл, Эмили и Кэролайн проводят день, когда выезжают из Торнфилд-Эстейтс на своих огромных внедорожниках. Как оказалось, неподалеку. Сегодня мы собираемся на заседание Комитета по благоустройству района в «Жареном зерне». Кэмпбелл и Эмили в спортивной одежде, но я оделась немного более элегантно, выбрав серую юбку-карандаш и розовую блузку, подходящие туфли на каблуках. Я все еще не такая загорелая, как они, мои волосы не такие блестящие, но мое отражение в больших солнцезащитных очках Эмили подсказывает мне, что теперь я намного больше похожа на этих дам, чем какие-то несколько месяцев назад.

Мысленно отметив, что надо бы не забыть спросить Эмили, к какому парикмахеру она ходит, я опускаю руку в свою сумку – в этой большой кожаной сумке, очередном моем новом приобретении, могла бы поместиться Адель – и вытаскиваю папку, на которой красивыми, украшенными завитками буквами аккуратно написано «КпБР».

– Вы только посмотри-и-ите на не-е-е! – Эмили тянется, чтобы игриво толкнуть меня в руку. – Как она подготовилась!

Я улыбаюсь, умолчав о том, что просидела над этой папкой до часа ночи, а потом вылила на себя полтюбика консилера, чтобы замазать круги под глазами. Или что, пока я сидела на полу в гостиной, вырезая фотографии из журналов и складывая их в пластиковые папки, сверху снова доносились странные звуки, о которых Эдди просил меня не беспокоиться – всего два удара, достаточно слабые, чтобы на этот раз я не подпрыгнула и не закричала, но все-таки поставила в уме галочку о том, что не помешало бы вызвать дезинсектора.

Я с широкой улыбкой кладу папку на стол, сверкнув на солнце кольцом. Как и было рассчитано, Кэмпбелл наклоняется вперед, чтобы получше рассмотреть кольцо.

– Когда свадьба? – спрашивает она, и Эмили тоже слегка оживляется.

И снова в цель. Сплетни – валюта.

Открыв папку, я перелистываю страницы.

– Честно говоря, мы еще не решили. Мы планировали устроить все в ближайшее время… Ну, знаете, какую-нибудь скромную церемонию. Непринужденно, по-домашнему…

– Не сомневаюсь, что эта ситуация с Триппом усложнила планирование свадьбы, – сочувственно вздыхает Эмили.

Я поднимаю взгляд.

– Мы в основном стараемся не думать об этом.

Это правда. Обе женщины хмыкают в знак согласия, а затем Кэмпбелл со вздохом разворачивает к себе мою папку. Она листает фотографии, но на самом деле не смотрит на них.

– Я позаимствовала пару идей из журнала «Southern Living», – поясняю я. – Помните, мы обсуждали цветочные клумбы в начале квартала? В этой папке на четвертой странице…

– Вы в курсе? Полиция выяснила, что Трипп был на озере.

Эмили говорит это почти шепотом, и я удивленно вскидываю голову. Это что-то новенькое. По-видимому, я не так шокирована, как Кэмпбелл: она подскакивает так резко, что с грохотом ударяется о стол из кованого железа. Кэмпбелл срывает с себя солнечные очки – голубые глаза под ними широко распахнуты.

– Ты, мать твою, сейчас шутишь?! Он ездил туда?! Серьезно?!

Эмили кивает, а я придвигаю папку через стол обратно к себе.

– Так сказали в полиции. Наверное, его кто-то видел? Или обнаружились какие-то чеки от поездки? Только настоящие, а не такие, как у Кардашьян[21].

Последние слова смешат меня – кто знал, что Эмили умеет шутить? – но Кэмпбелл продолжает смотреть на нас, покачивая в пальцах очки.

– Выходит… он действительно это сделал. Убил их.

– Ну конечно, это он их убил.

Я говорю это резче, чем хотела, поэтому они оборачиваются и смотрят на меня. Вот черт. Прочистив горло, я перелистываю несколько страниц в папке.

– Я просто хочу сказать… Полиция выполняет свою работу. Если Триппу предъявили обвинения, значит, на то есть веские причины.

Эмили кивает, но на лице Кэмпбелл по-прежнему сомнение, она покусывает нижнюю губу и покачивает ногой.

– Это так странно, – произносит она. – Трипп мог вести себя как мудак, когда напивался, не поймите меня неправильно, но он не был… жестоким. И он любил Бланш.

Я тоже так считала, но теперь мне все больше кажется, что Трипп так убивался после смерти жены, бродил по дому и пил весь день не из-за скорби, а из-за чувства вины.

Эмили вторит моим мыслям:

– Но ведь у них были проблемы в отношениях, Кэм. И ты это знаешь.

Они обе бросают быстрые взгляды на меня, потом друг на друга, и я понимаю, в чем дело.

– Трипп рассказывал мне, – сообщаю я им, – что ходили слухи об Эдди и Бланш.

Дамы снова переглядываются, и я опасаюсь, что они могут попытаться заморочить мне голову, но затем Эмили, пожав плечами, говорит:

– Ну, то есть они проводили много времени вместе, а Беа постоянно где-то пропадала.

– Постоянно, – качает головой Кэмпбелл. – Эта компания была детищем всей ее жизни. Особенно в последние несколько месяцев. Мы ее почти не видели.

– Это правда, – добавляет Эмили. – Когда мы только переехали в этот район, Беа определенно проводила с нами больше времени. – Она улыбается, похлопывая по моей папке. – Она тоже таким занималась. Но прошлой весной стала пропускать собрания, не появлялась на вечеринках…

– Но неужели ты думаешь… – Недосказанность повисла в воздухе, они смотрят друг на друга.

– Нет, – наконец отвечает Эмили, – но незадолго до трагедии Беа и Бланш вели себя как-то странно.

Откинувшись на спинку стула и тяжело вздохнув, Кэмпбелл не отрывает взгляда от Эмили.

– Что? – отбивается Эмили, прихлебывая кофе. – Это правда, и они обе мертвы. Не похоже, что мои слова теперь кого-то могли бы ранить. Кроме того, – добавляет она, взмахнув унизанной сверкающими кольцами рукой, – тут нет ничего пикантного. Думаю, причина как-то связана с мамой Беа. Все началось еще до того, как Эдди вообще появился на горизонте.

По дамам заметно, что подобные сплетни им неинтересны, но, черт возьми, как же мне хочется узнать об этом больше! Я уже не в первый раз слышу, что между Беа и Бланш возникали какие-то недопонимания, – Трипп тоже об этом говорил, – но по какой именно причине? Я знаю, что не до конца разобралась в этой их дружбе, и не могу избавиться от мысли, что, выяснив недостающую информацию, найду ключ к пониманию Эдди.

– У Беа был вспыльчивый характер? – пробую я зайти с другой стороны.

Обе женщины смеются и качают головами. Кэмпбелл снимает крышку со своего стаканчика, чтобы допить остатки кофе.

– О боже, нет, – отвечает Эмили. – Она была просто золото. Жесткая, уверенная, амбициозная и все такое, но настоящая милашка. Я никогда не видела, чтобы она на кого-нибудь злилась, даже когда нанятая ею кейтеринговая компания полностью испортила их с Эдди вечеринку в честь годовщины. Предполагалось, что это будет гавайская вечеринка, а они подали, я не помню, что это было, Кэм?

– Закуски, – отвечает та. – Как для чайной вечеринки. Маленькие бутерброды с огурцом, ассорти из разного печенья и пирожных и все такое. Беа тогда просто отшутилась. А вот Эдди… – Резко умолкнув, она смотрит на меня, затем пожимает плечами. – Во всяком случае, нет, насколько я помню, Беа никогда даже слегка не выходила из себя.

Повисает неловкая тишина, но уже через мгновение Эмили весело спрашивает:

– Итак, мы все поедем в загородный клуб завтра вечером?

Ах да, точно. Очередной сбор средств, очередное приглашение, прикрепленное магнитом к дверце моего холодильника, потому что теперь я одна из тех женщин, которые ходят на сбор средств в загородные клубы.

Я улыбаюсь им:

– Ни за что такое не пропущу.

Когда мы встаем, собираясь уходить, Кэмпбелл окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Ух ты, – говорит она, – ты выглядишь… великолепно, Джейн. Правда.

– И в самом деле, – соглашается Эмили, снова похлопывая меня по руке. – На мой взгляд, юбки-карандаши идут ей даже больше, чем Беа, а ведь Беа только в них и ходила.

Она по-прежнему улыбается, но что-то в ее словах меня цепляет. Я не собиралась сознательно подражать Беа, но теперь понимаю, что со стороны выгляжу так, словно нарядилась в костюм Беа для этого собрания. Я, моя юбка-карандаш и папка – все это какое-то бледное подобие, тень Беа. Эта мысль тревожит меня всю дорогу домой, и, войдя в прихожую, я смотрюсь в зеркало.

Волосы длиной до плеч подстрижены под такое же удлиненное боб-каре, какое носила Беа. Серьги в моих ушах напоминают те, что я видела на ее фотографиях. У меня даже помада того же оттенка. Отвернувшись, я беру сумочку и достаю папку.

Она тоже таким занималась.

Хочу ли я стать в глазах этих людей второй Беа? Или я хочу, чтобы они приняли меня как Джейн?

Теперь я не знаю.

Телефон жужжит, и я со вздохом достаю его из сумки. Сообщение от Джона. «Привет, подружка, – черт возьми, я испытываю мощный прилив ненависти. – Что-то у меня туго с деньгами на этой неделе. Еще 500 долларов будет достаточно. Можешь опять отправить их по почте. Наличными. Целую, обнимаю».

Я заношу пальцы над клавиатурой.

Можно послать его на хрен.

Можно написать Эдди.

Или наконец выяснить, кто меня ищет, чего они на самом деле хотят, что им известно.

И покончить со всей этой историей, чтобы я могла спокойно жить дальше.

Я открываю сумочку, достаю сложенный листок бумаги, – тот самый, что дал мне Эдди, с номером из Феникса, и дрожащими пальцами набираю цифры.

– 26 —

Баптистская церковь, где работает Джон, представляет не самую большую религиозную общину на этой территории. На юге, как я заметила, некоторые церкви занимают целые кварталы. Место работы Джона вообще-то совсем не похоже на церковь: приземистое, уродливое кирпичное здание, и только витражное окно с изображением Иисуса, окруженного агнцами, подсказывает, что здесь находится молитвенный дом.

Сегодня я надеваю один из своих лучших нарядов – синюю плиссированную юбку с белой блузкой с вырезом лодочкой, балетки в бело-голубую полоску и серебряные украшения. Посмотревшись в зеркало, я с трудом узнаю себя. Я совсем не напоминаю ту Джейн, какой была два месяца назад, но и не выгляжу так, будто пытаюсь копировать Эмили или Кэмпбелл. Или Беа. Я похожа на… саму себя. Кем бы я на самом деле ни была.

Расправив плечи, с высоко поднятой головой, я открываю дверь и вхожу в церковь. Девушка за столом встречает меня широкой улыбкой – наверное, думает, что я пришла, чтобы пожертвовать деньги.

Она наполовину права.

– Здрасти-и-и. – Я поднимаю солнцезащитные очки на макушку. – Джон Риверс здесь?

От меня не укрывается то, как ее улыбка чуть-чуть тускнеет.

Понимаю тебя, девчуля.

– Он в музыкальной комнате. – Девушка указывает на коридор, и я благодарю ее.

В церкви пахнет горелым кофе и старыми документами, линолеум скрипит под моими балетками, когда я направляюсь в комнату в конце коридора, откуда доносятся пронзительные гитарные аккорды.

Джон сидит на возвышении посреди комнаты, перед ним пюпитр. Я вижу обложку его нотной тетради. «Хвалебные песни для радостных сердец». Как нельзя кстати, потому что мое сердце сейчас чертовски радостное. Пробежав пальцами по струнам, Джон поднимает взгляд и видит меня. Небольшая заминка – я понимаю, что он не сразу узнает меня.

Сегодня он одет в темно-синее поло с логотипом церкви на груди, волосы зачесаны назад. На нем чертовски хорошие новые кроссовки, и если раньше я в этом сомневалась, то теперь точно знаю, что не все деньги Эдди пошли на новую звуковую систему для церкви.

– Джейн! – Джон встает, откладывает гитару, но я останавливаю его жестом.

– Я ненадолго. Просто зашла, чтобы сообщить тебе, что наконец-то поговорила с тем таинственным человеком из Феникса.

Джон бледнеет, на моих глазах его щеки меняют цвет от румяно-розового до болезненно-серого, и это почти стоит того дерьма, через которое он заставил меня пройти, но не искупает его вины полностью.

– Знаешь, на самом деле он оказался неплохим парнем. Особенно когда я объяснила ему, что все, что ты ему наговорил, – чушь собачья.

Я до сих пор ощущаю тот шок, чистое гребаное облегчение, которое охватило меня, когда таинственный человек на другом конце провода ответил, что работает на Джорджи Смит, которая ищет свою сестру Лиз. Джорджи предполагает, что Лиз родила дочь, которая оказалась в приемной семье в Аризоне и, возможно, носила имя Хелен Бернс, и Джорджи хотела бы с ней познакомиться. С сожалением в голосе, даже с легкой тоской я подтвердила, что находилась в приемной семье с Хелен, но последнее, что мне о ней известно, – она подсела на наркотики, и я предполагаю, что она направилась еще дальше на запад, может быть, в Сиэтл? Нет, в Портленд. Куда-то туда. В любом случае, я не слышала о ней и не видела ее много лет, и – здесь я говорила, понизив голос, шепотом заговорщика, – я бы не стала на их месте больше разговаривать с Джоном Риверсом. В прошлом Джон Риверс уже обманывал таких пожилых женщин, как миссис Смит, – а ведь он обманул ее, утверждал, что знаком с ее племянницей, но не мог предоставить никаких доказательств. Частный детектив не удивился, просто сказал, что знает этот тип людей, и поблагодарил меня за уделенное время.

Закончив разговор, я ожидала, что теперь меня охватит горькое сожаление, ведь я только что оборвала единственную тонкую нить, связывающую меня с кем-то из родных. Год назад, даже несколько месяцев назад, узнав, что у моей мамы есть сестра, которая разыскивает меня, я бы почувствовала трогательную благодарность – тетя Джорджи. Теперь же это был лишний конец, который следовало обрубить. Я сделала свой выбор, создала свою семью, а остальное оставила в прошлом. И самое главное, теперь я не сомневалась: никто не знает, что на самом деле произошло в Фениксе. Я выкрутилась.

То и дело тяжело сглатывая, Джон продолжает таращиться на меня, и я спрашиваю себя, испытывал ли он такое же удовольствие, когда застал меня врасплох на парковке у хозяйственного магазина.

Если так, то я почти не виню его за тот поступок.

– Кстати, я постаралась убедить его, что ты чертовски подозрительный тип, и, просто для полноты картины, возможно, намекнула, что ты к тому же извращенец и одержим мной, так что он определенно больше не станет отвечать на твои звонки.

Это неправда, но очень уж забавно наблюдать, как Джон потеет.

И все же он не сдается.

– Ты что-то натворила, Джейн, – говорит он. – Ты от чего-то бежала. Иначе ты никогда бы не стала мне платить. – Он делает шаг вперед. – Ты бы никогда не переехала жить ко мне, если бы не была в бегах. Сколько мы пробыли вместе в одном детском доме? Два месяца? Ты едва знала меня. Но тебе нужно было где-то спрятаться. Поправь меня, если я ошибаюсь.

– Делать мне больше не хрен, – отвечаю я, поморщившись.

Джон бросает взгляд на дверь. Я оглядываюсь через плечо, подумав о девушке за столом, потом вспоминаю, где мы находимся, и меня пробирает смех.

– Ты… переживаешь из-за моих выражений, когда мы обсуждаем, как ты шантажировал меня?

Я подхожу ближе, моя новая дорогая сумка покачивается на сгибе локтя, подаренное Эдди кольцо сверкает на пальце.

– Ты умнее, чем я думала, признаю это, – говорю я Джону. – Но теперь все кончено. Не звони ни мне, ни Эдди, забудь, что когда-либо знал меня или что я вообще существовала.

– Забыть тебя или Хелен Бернс? – с угрюмым выражением лица уточняет он.

Мое сердце по-прежнему тяжело колотится в груди, когда я слышу это имя. Все кончено. Ее больше нет.

– Иди в жопу, Джон, – ласково отвечаю я ему.

Затем поднимаю взгляд на картину на стене – очередной лик Иисуса, на этот раз в окружении детей, а не ягнят.

– Прости, – одними губами говорю я ему, скорчив виноватую гримасу, а затем ухожу.

Проходя обратно мимо стола, я вижу, что девушка наблюдает за мной с явным любопытством на лице, и снова улыбаюсь ей, вытаскивая чековую книжку из сумочки.

– Мы с женихом слышали, что ваша церковь нуждается в новой музыкальной системе.

Я покидаю церковь, обеднев на несколько тысяч долларов, но ощущаю себя в большом выигрыше. Пусть Джон только попробует снова выкинуть какой-нибудь фортель теперь, когда его босс, преподобный Эллис, вышел, чтобы лично пожать мне руку и горячо поблагодарить за проявленную щедрость, и пообещал, что с этого момента наши с Эдди имена будут с благодарностью упоминать в каждой церковной программе. Я хочу, чтобы Джон видел это каждое воскресенье.

«Мистер Эдвард Рочестер и его жена миссис Джейн Рочестер».

Ладно, возможно, я слегка поторопилась, назвав себя его женой, но мы же собираемся пожениться. Эдди невиновен. А я – свободна.

Я сажусь в машину, сжимаю руками руль и делаю глубокий вдох. В конце концов, я же не убила мистера Брока. Убить человека и позволить ему умереть – это две разные вещи. Он это заслужил. Он позволил Джейн умереть. Настоящей Джейн, той, которую я любила, считала самой лучшей подругой из всех, своей сестрой, пусть даже не родной по крови. Ведь у нас был общий дом. У нас был общий кошмар.

Она всегда была щуплой, маленькой, постоянно подхватывала в школе всевозможные простуды или кишечные заболевания. Обычно мне удавалось ей помочь – витамин С, апельсиновый сок. Я делала для нее конспекты занятий, чтобы она не отставала от учебы. Но в тот последний раз она заболела и не поправилась. Кашель стал более влажным, надрывным, лихорадка усилилась. «Вы должны отвезти ее к врачу, вы должны», – умоляла я Броков, но те, как всегда, находили отговорки.

«Она в порядке, она притворяется, у нее не настолько серьезная болезнь».

Джейн умерла в моей постели, прижавшись ко мне, ее тело было таким горячим, что обжигало, но я все равно ее обнимала. Я держала ее в объятиях, пока она хватала ртом воздух, сотрясаясь от дрожи, и наконец замерла. Пневмония. Джейн могла умереть от этой болезни, даже если бы Броки доставили ее в больницу. Она уже была так слаба.

Теперь я никогда не узнаю, как все сложилось бы.

Поэтому, оставшись тем вечером в доме наедине с мистером Броком, я ощущала нечто вроде торжества справедливости. Миссис Брок отправилась играть в бинго, и к тому времени я была единственным приемным ребенком на их попечении. Мистер Брок смотрел по телевизору бейсбольный матч, и какой-то штрафной балл вывел его из себя. В таких случаях он иногда бил кого-то из нас, но в тот вечер просто вскочил и с покрасневшим лицом стал орать на телевизор.

Я сидела за кухонным столом, заполняя документы для дерьмовой работы в фастфуде, когда мистер Брок внезапно начал задыхаться и схватился за грудь. Уже некоторое время у него были проблемы с сердцем; я не знала, что именно с ним не так, но могла предположить, что диета из виски, жареной картошки и Чистого Гребаного Зла никому не идет на пользу. Мистер Брок принимал таблетки для сердца – большие таблетки в оранжевом флаконе. Он прохрипел это слово, повернувшись ко мне с лицом цвета прокисшего молока.

«Таблетки».

Но я их ему не дала. Он упал на колени, его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, глаза вылезали из орбит. Мистер Брок был не крупным мужчиной – вообще-то он был не намного крупнее меня, – но мне все равно нравилось, как он стоял на коленях. Я поднялась на ноги и стояла над ним, пока он в полном недоумении таращился на меня. Это слово само сорвалось с моих губ.

Умри.

Я хотела, чтобы он умер – из-за Джейн. Поэтому я стояла и смотрела, как он корчится и задыхается, а когда он попытался дотянуться до своих таблеток, лежащих на маленьком столике между двумя креслами, я взяла их. Держала их перед его лицом, чтобы он видел, что они у меня. Потом я пошла на кухню и трясущимися руками высыпала их в раковину, включив на всякий случай измельчитель мусора в сливе.

Я вышла из дома лишь после того, как убедилась, что мистер Брок перестал дышать.

В течение последних пяти лет я убегала от событий той ночи, от осознания того, что люди наверняка запомнили, что я единственная находилась дома, когда мистер Брок упал замертво.

Но я забыла, насколько непримечательными были такие дети, как я. Никто не связывал мое исчезновение с его смертью – в конце концов, у него было больное сердце, а Хелен просто уехала из города. Ей только что исполнилось восемнадцать, она окончила среднюю школу и вышла из-под надзора системы опеки. Я покинула дом с удостоверением личности Джейн в сумочке. Джейн, которая была настолько похожа на меня, что могла сойти за родную сестру.

И я начала все сначала. Удачно, как оказалось.

Улыбаясь, я завожу машину и направляюсь домой. В свой новый дом.

В свой настоящий дом.

– 27 —

– Какое платье мне надеть? – спрашиваю я.

Эдди окидывает взглядом варианты, разложенные на кровати. Их три: простое кремовое платье-футляр, более сексуальное черное и, наконец, то, которое я приобрела в «Сазерн-Мэнорс», – темно-сливового цвета, с вышитыми зелеными листьями на отложном воротничке и с укороченными рукавами. Платье – это гораздо более вычурно, чем та одежда, которую я обычно ношу, но мне было любопытно оценить платья, сшитые по эскизам Беа, и хотелось проверить, узнает ли ее стиль Эдди. А если он узнает, то скажет ли что-нибудь?

Если он и узнаёт работу Беа, то не выдает себя. Кивком указав на кремовое платье, Эдди просто говорит:

– Мне нравится вот это.

Так я отправляюсь на свою первую коктейльную вечеринку в загородном клубе, ощущая себя слегка похожей на девственницу, приготовленную для принесения в жертву. Платье, которое выглядело таким изысканным на вешалке, оказалось немного длинным для меня – подол закрывает колени, высокий воротник доходит мне почти до подбородка и придает коже желтоватый оттенок.

Загородный клуб Бирмингема – красивое, со вкусом оформленное здание в стиле Тюдоров, расположенное посреди широкой зеленой лужайки и окруженное старыми деревьями. Шагая по подъездной дорожке, я рассматриваю каменные и деревянные балки, свет, льющийся из окон, и придвигаюсь ближе к Эдди. Мы посещали модные рестораны и церковные мероприятия, но это похоже на какое-то новое испытание, и я не ощущаю себя в полной мере к нему готовой.

Даже на закате летний воздух такой горячий и плотный, что кажется, будто пытаешься дышать прямо над увлажнителем, но цветы в тяжелых вазонах у входной двери высоко держат ярко-розовые головки, и все вокруг выглядит таким сочным, таким живым. Все, кроме людей, которые входят в помещение.

Все они выглядят как копии людей, которые встречались мне в селении или на анонимном аукционе в методистской церкви: слегка напыщенные мужчины в костюмах; одетые в превосходные яркие платья женщины, чьи волосы не просто светлые или каштановые, а рукой дорогого парикмахера выкрашены в тысячи разных оттенков и того и другого. Стоимость украшений на гостях, собравшихся в этой комнате, вероятно, равна бюджету небольшой страны. А возможно, и не такой уж небольшой.

Вдоль задней стены стоят заполненные едой столы, официанты разносят на подносах канапе, но, похоже, никто из гостей не ест – зато в выпивке они себе не отказывают. Меня не удивляет толпа вокруг бара, расположенного в центре комнаты, и, подойдя ближе, я вижу, что там наливают исключительно первоклассный алкоголь.

Рука Эдди теплой тяжестью ощущается на моей пояснице, напоминая, что я нахожусь здесь по праву. Я улыбаюсь ему. Все же подобные случаи – когда я вижу Эдди в окружении других мужчин, мужей женщин, столь пристально изучаемых мной в течение последних нескольких месяцев, – напоминают мне, насколько он выделяется. Насколько не похож на остальных.

– Выпьешь чего-нибудь? – спрашивает он. Я киваю.

– Белого вина, пожалуйста.

Он пробирается сквозь окружившую бар толпу, а я остаюсь неловко стоять, сложив руки перед собой.

– Джейн!

Эмили улыбается мне и машет изящной рукой. Обняв меня за плечи худой загорелой рукой, она увлекает меня к группе женщин в коктейльных платьях; я ожидаю, что сейчас на меня нахлынет волна триумфа и самодовольства – из помощницы по выгулу собак всего за несколько месяцев я превратилась в одну из этих дам, – но я не чувствую ничего подобного. Вообще-то я просто хочу домой.

– Дже-е-ейн! – Судя по голосу, Эмили уже подвыпила. – Ты теперь со всеми здесь знакома, не так ли?

– Привет, девчули, – весело здороваюсь я.

Все улыбаются в ответ. Теперь я одна из них.

– Девчуля, у тебя такое красивое платье, – замечает Лэндри. Ее платье чем-то похоже на мое, так что, возможно, это не столько комплимент мне, сколько ей самой.

Заметив на ее руке великолепный браслет, тонкий золотой ободок с небольшим кулоном, свисающим с него, я принимаюсь гадать, есть ли какой-нибудь способ снять его с запястья Лэндри так, чтобы она не заметила. Черт, нет, одергиваю я себя. Тебе больше не нужно заниматься этой фигней; если ты это сделаешь, это будет равно самоубийству, поэтому просто спроси ее, где она его взяла, и купи точно такой же. Но покупать браслет не так интересно, поэтому я просто отвечаю на ее комплимент:

– О, спасибо. Я не могла решить, что надеть, поэтому выбрала то, что попроще.

– А Эдди пришел? – интересуется Эмили.

Я снова киваю, указывая за спину.

– Я оставила его охотиться за виски.

Все пять женщин разражаются натянутым смехом, как будто я удачно пошутила. Вообще-то в последнее время Эдди стал больше пить: в мусорном баке полно пустых бутылок, и я решила сегодня вечером приглядывать за ним повнимательнее, тем более что он за рулем. Конечно, я не собираюсь рассказывать об этом девчулям.

Кэролайн, кажется, замечает что-то в моем тоне, потому что произносит довольно многозначительно:

– Мне все еще не верится, что Трипп Ингрэм мог убить свою жену и ее лучшую подругу.

Поверх ее плеча я вижу мужчину, одетого гораздо более просто, чем остальные присутствующие, с камерой в руках, которой он всех вокруг фотографирует. Где вообще появляются такие снимки? Кому захочется смотреть на сплетничающих домохозяек?

– Я хочу сказать, Трипп по-прежнему утверждает, что не имеет никакого отношения к… – Кэролайн переходит на шепот. – К убийствам. И определенно будет суд… – Сделав паузу, она переводит взгляд прямо на меня. – Что ж, все это, должно быть, сплошной кошмар для вас обоих.

Это так бесит, и в то же время так… чертовски закономерно, что именно Трипп Ингрэм может разрушить мою жизнь. В конце концов, такие, как Трипп, только это и делают. Гадят таким, как я.

– Мы молимся о благополучном исходе, – наконец говорю я.

О чудо, это сразу же заставляет их заткнуться. Дамочки решительно кивают, а Анна-Грейс даже бормочет:

– Аминь.

* * *

Примерно около десяти вечера мы с Эдди уходим, хотя вечеринка в полном разгаре: люди постепенно пьянеют, музыка становится громче, а я устаю улыбаться на камеру.

– Ты хорошо провела время? – интересуется Эдди.

Я настолько измотана, что готова сказать правду:

– Вообще-то нет.

В ответ он смеется и ослабляет галстук.

– Понимаю. Эти люди… что-то с чем-то.

Мы идем к нашей машине, под ногами хрустит гравий.

– Ты больше не думал об отъезде? – спрашиваю я, а затем оглядываюсь на Эдди через плечо. – То есть я помню твои слова о том, что Беа хотела, чтобы головной офис «Сазерн-Мэнорс» оставался в Алабаме. Но ведь можно продать компанию, не так ли? – Сделав паузу, я испытываю легкий страх, что зашла слишком далеко. – Я просто хочу сказать, что мы с тобой оба приехали сюда из других штатов. Мы могли бы начать все сначала где-нибудь в другом месте.

Эдди останавливается.

– Тебе этого хочется?

Несколько недель назад я бы ответила «нет», уверяла бы, что мечтаю остаться в Торнфилд-Эстейтс навсегда, но теперь, когда я увидела неприглядную сторону того, что считала идеальным местом, в моей душе зародились сомнения.

– Возможно, – наконец отвечаю я. – Если ты тоже хочешь.

Эдди запрокидывает голову, глядя в небо.

– Было бы неплохо, – неопределенно отвечает он.

На пути к машине Эдди снова резко останавливается.

– Ты что-то уронила.

Он наклоняется и поднимает с земли золотой браслет Лэндри. Я беру его и прячу обратно в сумочку.

– Ах, это. Спасибо.

– 28 —

– Ты волнуешься? – спрашиваю я, когда машина отъезжает от загородного клуба и спускается с крутого холма.

Три бокала «Совиньон Блан», выпитые на пустой желудок, развязали мне язык. Мотор тихонько урчит, других машин на дороге нет – вообще нет никаких звуков, если не считать тихого вздоха Эдди, положившего руку мне на колено.

– Из-за Триппа? Я бы не сказал, что не волнуюсь, это уж точно.

Он поднимает руку и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки; повернув голову, в тусклом свете приборной панели я вижу тени под его глазами, заострившиеся скулы.

Я кладу ладонь на ногу Эдди.

– Все будет хорошо, – заверяю я его. – Теперь, когда Триппа арестовали…

Эдди усмехается и возвращает руку на руль, входя в очередной поворот.

– Это еще не конец, – произносит он. – Будет суд, будут репортеры, будут новые вопросы…

Замолчав, он качает головой.

– Такая херня творится.

Я думаю о том, что недавно в кофейне рассказывала мне Кэмпбелл о характере Эдди. О том, как кейтеринговая компания испортила вечеринку, Беа отшутилась, но Эдди…

Нет.

Нет, повторяю я, больше не позволю себе подобных мыслей. Эдди просил меня доверять ему, и я доверюсь.

– Мы вместе, – напоминаю я ему.

Выражение лица Эдди немного смягчается, когда он смотрит на меня.

– Да, точно, правда же?

С улыбкой он наклоняется, чтобы слегка коснуться губами моей щеки. От него, как всегда, хорошо пахнет, но сквозь пряный, дорогой аромат одеколона просачивается более дымный запах бурбона; на минуту мне невольно вспоминается Трипп, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть.

Эдди совсем не похож на Триппа, и мы только что были на вечеринке, черт возьми. Конечно, от него немного пахнет хорошей выпивкой – от меня, наверное, тоже до сих пор пахнет тем «Совиньон Блан», которое Эмили заставила меня выпить.

Мы въезжаем на подъездную дорожку перед освещенным фонарями домом, и я гадаю, привыкну ли когда-нибудь к мысли, что живу здесь. Что этот великолепный дом полностью мой. Ну, мой и Эдди.

Уже дома я выпиваю еще один бокал вина, пока Эдди отвечает на какие-то вечерние электронные письма, а затем решаю принять ванну. Я не могу насытиться этой гигантской ванной, тем, что могу пользоваться ею когда захочу. По пути я стягиваю с себя платье и беспечно бросаю его на мраморный пол, хотя оно стоит больше, чем моя арендная плата за квартиру Джона. На сегодняшнюю вечеринку я брала клатч поменьше, куда поместились лишь телефон, губная помада и несколько мятных леденцов, – а теперь там лежит и браслет Лэндри, – и, бросив сумку на тумбу, я слышу сигнал телефона. Нахмурившись, я вытаскиваю его из сумки, слегка беспокоясь, не обнаружилась ли уже пропажа браслета, но, увидев, от кого пришло сообщение, чувствую, как сердце уходит в пятки.

«Нам нужно поговорить».

Это Трипп. Я откидываюсь на раковину, уставившись на экран, и тут поступает еще одно сообщение:

«Я пойму, если ты пошлешь меня подальше, но я этого не делал».

«И почему-то мне кажется, что ты могла бы мне поверить».

Проходит три секунды, четыре, и приходит последнее сообщение:

«А это значит, что ты в опасности».

– Джейни?

Я вздрагиваю, когда в дверях появляется Эдди с развязанным галстуком на шее.

– Что случилось? – спрашивает он, затем хмурится. – Ты побледнела.

Скажи ему, говорю я себе. Ты солгала ему о Джоне и вспомни, как он расстроился, не лги теперь об этом.

– Перепила вина, – смущенно отвечаю я и добавляю, помахав телефоном перед Эдди: – И Эмили только что написала мне по поводу КпБР.

Эдди качает головой.

– КпБР. Несмотря на все эти разговоры о переезде, ты говоришь как одна из них.

Он нежно улыбается мне, и я в ответ выдаю ему одну из самых кокетливых своих улыбок.

– Ты же знаешь, что в глубине души любишь это.

– Я люблю тебя, – возражает он.

Моя улыбка блекнет, но, к счастью, Эдди уже отвернулся.

– Я тоже тебя люблю, – отвечаю я.

А потом пишу Триппу:

«Когда ты хочешь встретиться?»

Часть VIII

Беа

Вечеринка проходит в «Тутвейлере», старом отеле в Бирмингеме, который всегда нравился Беа. Всего полгода назад Бланш сыграла здесь свою свадьбу, и тогда Беа поняла, что просто обязана тоже провести в этом отеле какое-то мероприятие. Запуск новейшей коллекции «Сазерн-Мэнорс» и празднование выхода акций компании на широкий рынок показались идеальным поводом, и Беа потратила месяцы на планирование каждой мелочи. Когда наступает долгожданный день, торжественный прием превосходит все ее ожидания.

Банкетный зал украшен символикой «Сазерн-Мэнорс», на каждом столе яблоко из чистого серебра, или хрустальная свинья, или ваза из выдувного стекла, украшенная клетчатым бантом. Все выглядит стильно и элегантно, но в то же время сердечно и дружелюбно, как и пропагандирует бренд, над которым Беа трудилась в течение последних нескольких лет. Она сама пытается быть его воплощением: ее платье красиво сшитое и возмутительно дорогое, но не слишком нарядное, а украшения аскетичны.

Бланш в длинном черном платье выглядит разодетой в пух и прах; она увешана бриллиантами, и Беа злорадствует над тем, как неуместно выглядит Бланш в этом пространстве, которое когда-то открыла первой.

Вечер проходит идеально, и Беа – идеальная хозяйка даже несмотря на то, что, взглянув на молодые пары в комнате, она понимает, чего ей самой не хватает. Супруг – единственное, чего ей недостает, и, наблюдая, как Бланш берет Триппа под руку, Беа удивляется, почему до сих пор не задумывалась о романтической части своей жизни. Она знает, что в основном это связано с тем, что ей приходилось решать более насущные проблемы: с момента окончания колледжа «Сазерн-Мэнорс» стала для нее целым миром, но теперь Беа внезапно остро чувствует нехватку и понимает, что с этим надо что-то делать.

Но не сегодня. Сегодняшний вечер целиком посвящен ей, ее успеху. Тому, чего она добилась с нуля.

Среди гостей находится и ее мать, одетая в мятно-зеленое платье. Беа сама выбрала это платье для нее, потому что считала, что оно будет красиво смотреться с ее светло-рыжими волосами, но теперь видит, что это было ошибкой: такой цвет лишь подчеркивает желтый, болезненный оттенок кожи и придает матери усталый и увядший вид.

– Мама, ты не хочешь подняться в свою комнату? – тихо спрашивает Беа, наклоняясь ближе к матери, сидящей за столом с бутылкой газированной воды у локтя. Беа дала всем официантам строгие указания не наливать матери спиртного, и пока что они, похоже, ее не подвели.

– Нет, – спокойно отвечает мама и дрожащей рукой откидывает волосы назад.

Сегодня она тоже носит бриллианты – не в таком количестве, как Бланш, и явно давно не чищенные, судя по тусклому блеску. Беа поздно спохватывается, что забыла подарить маме новые украшения, что-нибудь от «Сазерн-Мэнорс».

– Я так горжусь тобой, Берта-Медвежонок, – улыбается мама. Беа покорно позволяет ей называть себя этим именем. Сегодня вечером она наконец оставила прошлое позади, стала новенькой, как с иголочки.

Остаток вечера Беа прохаживается между гостями, и это ошибка с ее стороны. Ей следовало присматривать за матерью, настоять, чтобы та поднялась в свою комнату. И, конечно, она не осознает этой ошибки, пока не поднимается на трибуну, чтобы произнести речь, поблагодарить гостей за то, что пришли, что поддерживали «Сазерн-Мэнорс» на пути к успеху. Что поддерживали ее.

– «Сазерн-Мэнорс» – это семья. – Голос Беа звенит из звуковых колонок. – И свое начало эта компания берет из моей собственной семьи: из антикварных предметов моей матери; из лоскутных одеял бабушки; из любви моего отца к тяжелым бокалам для бурбона.

Толпа вежливо смеется, а Беа впивается пальцами в край подиума, размышляя, что ее отцу всегда было наплевать, из чего пить, лишь бы спиртное не заканчивалось. Что она в глаза не видела свою бабушку, и все более-менее ценное в доме ее матери было продано еще до ее рождения. Беа понимает, что лжет людям, но она лжет всем вокруг уже столько времени, что даже в голову не приходит, что мама не согласится с ее словами. С чего бы маме возражать, если именно эта ложь обеспечивает ее выпивкой и дает возможность делать покупки в роскошных универмагах?

Беа знает, что сейчас случится, за мгновение до того, как все начинается, и от этого только хуже, ведь она уже никак не может предотвратить катастрофу.

На ее глазах мать поднимается со своего места, она нетвердо держится на ногах, покачивается, даже просто стоя. У Беа перехватывает горло, а сердце обрывается.

– Берта, ради бога, о чем ты говоришь? – обращается к ней мама, ее голос разносится над толпой, хотя слова она произносит невнятно.

Несколько голов поворачиваются в ее сторону. Беа вспоминает, что никто из собравшихся – никто, кроме Бланш, – не знает ее настоящего имени.

– Ее папа не отличал бокал для бурбона от пивной бутылки, – весело продолжает мама, как будто все это какой-то забавный анекдот, как будто она не рушит то, что построила Беа.

Аутентичность. Это идиотское модное словечко упоминается во всех их маркетинговых материалах, и вот ее мать разносит все к чертям.

– А ее бабуля Фрэнсис умерла еще до того…

Все происходит, как в замедленной съемке: мама поворачивается, чтобы обратиться к своим соседям по столу, одновременно с этим официант шагает вперед, высоко подняв поднос с бокалами шампанского – не с обычными, естественно, а от «Сазерн-Мэнорс», небольшими фужерами в форме половинок персика со стеклянными листьями. Столкновение почти похоже на балетный пируэт. Почти. Мама наступает на подол своего платья, официант пытается поймать ее и каким-то образом удержать свой поднос.

Мама падает на пол под звон разбитого стекла, официант неловко присаживается рядом с ней, наконец бросив свой поднос, чтобы схватить маму за локоть, а она смеется. На тыльной стороне ее ладони расплывается ярко-красное пятно крови, и она машинально вытирает руку о платье на глазах у застывшей от шока Беа.

– Упс! – продолжает смеяться мама.

Ее лицо пунцовое. Беа по-прежнему не может пошевелиться, не может заставить себя пересечь банкетный зал, чтобы проверить, все ли с мамой в порядке, помочь ей подняться на ноги.

Это делает Бланш.

Годы спустя Беа будет видеть как наяву: Бланш поднимает маму, бормоча что-то об этих старых коврах, о новых туфлях, оправдывая маму всеми возможными способами, словно никому совершенно не заметно, насколько та пьяна. Только почувствовав на себе взгляд Бланш, Беа вновь обретает способность двигаться. Она подходит и с кривой улыбкой берет мать под другую руку.

– Давай отведем тебя наверх, – предлагает она.

Мать, улыбаясь и пребывая в блаженстве от паров алкоголя и бог знает от чего еще, позволяет увести себя из зала, как ребенка.

Позже Беа и Бланш сидят в гостиной в номере Беа. У Бланш в руках бокал вина, но Беа пьет бутилированную воду, не в силах сейчас вынести даже запах алкоголя.

– Почему ты не сказала мне, что все настолько плохо? – спрашивает Бланш.

Что Беа может на это ответить? Что она сама не знала, что все настолько плохо? Это ложь. Что она не хотела, чтобы кто-то еще знал, насколько все плохо на самом деле? Это ближе к истине, но слишком трудно признать, слишком стыдно и больно. Вместо этого Беа пожимает плечами:

– Я была так занята, что в последнее время не уделяла ей достаточно внимания. Я всегда знала, что она любит выпить вечером по коктейлю, но такое…

Беа напускает на себя растерянный вид, словно никогда не предполагала варианта, что мать напьется и опозорит ее, словно не привыкла к такому с детства.

– Может, ей нужна медицинская помощь? – предлагает Бланш.

Она отпивает из бокала, затем, замерев, смотрит на него – по-видимому, сообразив, что обсуждение лечения от алкогольной зависимости одновременно с распитием «Пино Гриджио» может выглядеть со стороны неоднозначно.

– Я вернусь в Калеру, – наконец произносит Беа, со стуком поставив бутылку с водой на стойку бара. – Присмотрю за ней какое-то время, верну ее на правильный путь.

Бланш хмурится.

– Ты уверена… – начинает она, но Беа обрывает ее взмахом руки.

– Я знаю, что ей нужно.

Никто не знает ее мать так, как Беа.

ЯНВАРЬ,

ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Эдди не приходил почти неделю после того, как мы переспали.

Отчасти я этого ожидала. Я понимала, что облажалась, намекнув на то, что Эдди может доверять мне, но по мере того, как проходили дни, начала задаваться вопросом, уж не конец ли это? Возможно, Эдди просто решил подождать, пока мои припасы закончатся и я умру с голоду здесь, наверху. Эта картина не выходила у меня из головы: мой скелет лежит на этой удобной кровати с белыми простынями, и новые жильцы, в один прекрасный день купившие этот дом, находят меня. Возможно, я стану призраком и мой дух будет вечно скитаться в этом доме, стенать наверху.

Когда я продала дом своей матери, в котором та умерла, то гадала, не остался ли там ее дух, не бродит ли ее призрак по коридорам.

Но сегодня Эдди вернулся. На этот раз он принес еду и новые книги, как будто хотел загладить свою вину. Я пыталась понять, вызваны ли его угрызения совести тем, что у нас был секс, или тем, что Эдди не приходил так долго, но так и не смогла определить.

Войдя, Эдди надолго застыл на пороге, глядя на меня, сидящую на кровати, и я затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

А затем он пересек комнату, с жадным стоном подхватил меня на руки и поцеловал так крепко, что я почувствовала, как мои губы расплющились о зубы, а во рту появился привкус крови. У меня получилось. Я напомнила Эдди о том, кем мы были друг для друга. Кем мы могли бы друг для друга снова стать. Даже после моего провала он вернулся и по-прежнему хотел меня. А я хотела его. Так же сильно, так же страстно. Несмотря ни на что.

Что, черт возьми, мне с этим делать?

* * *

ФЕВРАЛЬ,

СЕМЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Сегодня Эдди вел себя как-то иначе: не могу объяснить, в чем именно или по какой причине, но что-то с ним казалось не так. Он снова выглядел помятым, как будто плохо спал, и впервые за несколько недель у нас не было секса. Эдди просто оставил воду и еду и сказал, что ему нужно идти.

На его рубашке я заметила каплю крови. На манжете. А еще – царапину на запястье. Я спросила Эдди, что случилось, но он ответил, что ничего особенного.

Однако он не смотрел мне в глаза.

* * *

Меня бесит ощущение, будто я слежу за настроением Эдди, как за погодой. Все шло хорошо, у меня все получалось, Эдди начал доверять мне, а теперь он снова отдалился, просто выкладывает еду и почти не задерживается у меня, чтобы поговорить.

А еще с каждым визитом он выглядит все лучше. Больше похож на себя. Как будто чудовище, которое я видела на озере Смит, медленно превращается в моего возлюбленного Эдди, в моего мужа Эдди.

Теперь он держится более уверенно, и мне интересно, что изменилось.

* * *

Девушка.

Ну конечно, у него появилась девушка. Эдди мне не говорил. Я просто знаю.

Сегодня впервые после той ужасной ночи он больше всего был похож на Эдди, которого я встретила на Гавайях. Красивого. Авторитетного. Властного. Он не мог настолько измениться сам по себе. Я знаю Эдди. Лучше всего он выглядит и чувствует себя, когда у него есть для кого стараться. Интересно, кто она такая? Какая-то местная жительница? Кто-то из моих знакомых? Я пытаюсь представить его с Эмили или Кэмпбелл, с Лэндри Коул, но вряд ли это кто-то из них. Эти женщины никогда не нравились Эдди, он всегда говорил, что считает их скучными по сравнению со мной.

Ночами я лежу на кровати и пытаюсь представить ее, эту новую женщину, которая, насколько мне теперь известно, покорила сердце Эдди. Она моложе меня? Красивее? Понимает ли она, с кем связалась?

* * *

Сегодня вечером Эдди пришел слегка подвыпившим. Такое случилось впервые. Он и мне принес бутылку вина. Ну ладно, маленькую коробку с вином, из тех, что вмещают три бокала. Конечно, Эдди не принес мне ни штопора, ни стакана, но все же я обрадовалась, потому что так давно не пила вина, и первый глоток сразу же ударил в голову.

Эдди сел на кровать рядом, положив руку мне на бедро, но не сделал ни малейшей попытки зайти дальше, хотя я этого и хотела. Я ненавидела себя за это, но все равно хотела его.

– Ты с кем-то встречаешься, не так ли? – поинтересовалась я.

Я достаточно опьянела, чтобы поднять эту тему. Эдди был достаточно пьян, чтобы ответить.

– Да.

Я ожидала этого, но слова все равно ранили меня, причинили физическую боль. Мне казалось, что я не могу дышать.

– Кто она? – спросила я.

Глаза Эдди слегка затуманились, когда он отвел взгляд и убрал руку с моей ноги.

– Ты ее не знаешь.

Вот и все, что он сказал.

Сразу после этого Эдди ушел, на прощание коснувшись губами моего виска, и теперь я лежу на кровати, обливая слезами подушку. Мне следовало бы плакать от страха. Если Эдди встретил другую, как долго он станет держать меня здесь? Без сомнения, теперь я для него огромная обуза.

Но я не боюсь. Я… злюсь. Страдаю.

Ревную.

* * *

Ее зовут Джейн. Я выудила у Эдди эту информацию.

Когда он сегодня вошел, я как раз вышла из душа. Простое совпадение, ведь я не могу заранее знать, когда Эдди появится, но все равно получилось очень удачно. Как только Эдди увидел меня, завернутую в полотенце, его глаза потемнели, налились страстью, и мне показалось совершенно естественным уронить полотенце на пол и открыть Эдди свои объятия. После этого он был таким, каким всегда бывает после секса – более расслабленным, более уязвимым. Более простым.

– Какая она? – спросила я.

Эдди, почти не задумываясь, уточнил:

– Джейн?

Джейн.

Ее зовут Джейн. Такое простое имя. Такое обыкновенное. Неужели она простая, обыкновенная девушка?

– Она… – Эдди умолк, и я увидела, как на его лице промелькнуло чувство вины, когда он вспомнил о ней, лежа в моей постели. – Она совсем не похожа на тебя, – наконец ответил он, и я не совсем поняла, что он имел в виду.

Но прежде всего мне хотелось больше узнать о ней. Находится ли она сейчас внизу, в моем доме? Думает ли она обо мне, бедной покойной жене Эдди? Ненавидит ли она меня?

На ее месте я бы возненавидела меня.

* * *

АПРЕЛЬ,

ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Моя задумка с кроватью оказалась глупой. Я просто надеялась, что где-нибудь там, внизу, Джейн сможет услышать меня; хотела сообщить ей, что все это – дом, муж – по-прежнему мое.

Придя чуть позже, Эдди спросил меня об этом:

– Ты что, шумела здесь?

Я широко развела руки, приглашая его осмотреть комнату, оглядеть меня.

– Каким образом? – спросила я, и Эдди покачал головой.

– Хорошо.

Он повернулся, чтобы уйти, но я взяла его за руку. И он остался.

* * *

МАЙ,

ДЕСЯТЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Время летит неумолимо, и я чувствую, как рассудок снова покидает меня. Неужели уже прошло столько месяцев с тех пор, как мы с Бланш исчезли? И почему я до сих пор здесь?

Иногда мне кажется, что мой муж вернулся. Иногда по утрам я просыпаюсь с убеждением, что именно сегодня он выпустит меня… а затем вспоминаю про нее. Теперь я многое знаю о Джейн. Она была приемным ребенком, жила в Аризоне. Эдди познакомился с ней, потому что Джейн выгуливала собак для наших соседей, но жила она в Сентер-Пойнте с каким-то придурком. У нее каштановые волосы, как и у меня, но на несколько тонов светлее. По-видимому, она забавная. И ей двадцать три года.

Двадцать три.

Выражение лица Эдди смягчается, когда он рассказывает о ней – такого взгляда я у него раньше не видела. Эдди смотрел на меня со страстью, гневом, восхищением, но с нежностью – никогда. Что это значит? Он ее любит? Любит ли он еще меня? Потому что я думаю, что все еще люблю его.

Несмотря ни на что.

* * *

ИЮНЬ,

ОДИННАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Я снова облажалась. Сегодня приходил Эдди. Он поцеловал меня, уложил в постель, трахнул, а когда все закончилось, я представила, как он спускается вниз, к Джейн, и выпалила то, что копила в себе уже несколько недель:

– Наверное, это трудно – жить с новой подружкой, когда у тебя наверху жена?

Эдди одевался, и я увидела, как напряглись мышцы на его спине. Мне не следовало этого говорить, но я не смогла промолчать. Эдди посмотрел на меня и сказал:

– Ты действительно хочешь, чтобы я задумался об этих трудностях, Беа? Ты действительно хочешь, чтобы я решил эту проблему?

Сразу после этого он ушел.

ЧТОБ МЕНЯ!

* * *

Эдди до сих пор так и не вернулся. Прошло уже несколько дней. Неужели он просто оставил меня умирать? Это, безусловно, стало бы легким решением его «проблемы» – для него. Для меня все не так просто. У меня остался небольшой запас еды и воды, часть припасов спрятана под кроватью, и я теперь судорожно пересчитываю их, хотя понимаю, что это тревожный признак и мне не следует так делать.

Но я не знаю, как еще быть. Это единственное, что я сейчас контролирую.

* * *

Сегодня Эдди наконец-то пришел, только через четыре дня. Я была так благодарна ему, что бросилась в его объятия, вдохнула его запах и почувствовала, как его руки обнимают меня, услышала, как он прошептал мое имя, уткнувшись лицом в мои волосы. Он тоже скучал по мне. Но поможет ли мне это?

* * *

ИЮЛЬ,

ГОД ПОСЛЕ СМЕРТИ БЛАНШ

Это моя последняя запись. Эдди пошел в душ, и мне нужно спешить. Джейн, я знаю, что ты найдешь это. Эдди заботится о тебе, уважает тебя, а это значит, что ты сообразительная. Я кладу эту книгу в карман его пиджака – он слишком теплый, Эдди не станет надевать его, когда пойдет вниз, поэтому я надеюсь, что мой муж не обнаружит книгу в кармане. Как бы то ни было, я вынуждена рискнуть. Ради себя и ради тебя, Джейн.

Пожалуйста. Пожалуйста, найди это. Пожалуйста, найди меня. Я больше не могу здесь оставаться.

Я наверху. Дойди до конца коридора и пройди через шкаф. Я не знаю код от двери, но думаю, что он такой же, как и в доме на озере, – мой день рождения. Эдди всегда с трудом запоминал цифры.

Джейн, я умоляю тебя.

Спаси меня. Спаси себя.

Пожалуйста.

Ее детство настолько до смешного напоминало роман в жанре южной готики[22], что иногда казалось, будто она сама написала его. Но нет, вообще-то она сделала свое прошлое более пресным и скучным, пастельной копией детства Бланш, – так было даже лучше. Слишком Большой Дом в центре Западной Алабамы был никому не интересен, как и папа, который слишком много пил и слишком резво махал кулаками даже в состоянии опьянения; как и мама, которая подсела на водку и «Клонопин»[23], когда Беа была еще такой маленькой, что потом ни разу не смогла вспомнить, чтобы ее мать когда-либо играла с ней или читала ей.

Конечно, тогда ее звали не Беа. Тогда она еще была Бертой. Бертой Лидией Мейсон. Бертой звали ее бабушку по отцовской линии, Лидией – по материнской, и Беа всегда считала, что родители могли бы, по крайней мере, оказать ей любезность, поменяв местами имена. Называться Лидией было бы не так плохо, как именоваться Бертой.

Но это был не самый плохой поступок ее родителей.

В памяти не отложилось, когда отец впервые ударил ее. Побои стали такой же неотъемлемой частью детства Берты, как кровать с балдахином в ее комнате или часть стены в ванной, где обои все время отклеивались. Побои постоянно присутствовали, как фоновый шум. Отец бил ее, когда был пьян, когда злился, а порой, как ей казалось, просто от скуки.

Когда-то в ее семье водились деньги, и отец еще не успел забыть, как рос в достатке, поэтому остро ощущал нехватку средств. Дом построили на семейные деньги, это случилось примерно в двадцатых годах, но к моменту появления Бланш дом уже практически утопал в окружающей его красной алабамской грязи. Денег на такие вещи, как ремонт крыши, уже не было, и, когда потолок в спальне наверху стал протекать и буквально гнить, родители Берты просто закрыли дверь в эту комнату и сделали вид, что ничего не происходит.

Берта тоже научилась этому. Идти простым путем, закрывать дверь, создавать новую реальность.

Она пошла в местную муниципальную школу, потому что в ее крошечном городке других не было; не просто муниципальная школа, а округа, что по какой-то необъяснимой причине беспокоило ее отца больше, чем если бы она была городской. Ее мать училась в школе-интернате недалеко от Бирмингема, Айви-Ридж. Мать много рассказывала о ней, описывая землю обетованную, полную хорошеньких девушек в клетчатых юбках, зданий из красного кирпича, высоких старых деревьев.

Берта вышла в Интернет через школьный компьютер, посмотрела фотографии, и интернат показался ей даже лучше, чем по описаниям ее матери. Заполнить анкету – проще всего. Труднее получить финансовую помощь, так как ее родители должны были подать соответствующее заявление, предоставить налоговые декларации и всевозможные другие взрослые вещи, о которых Берта на самом деле ничего не знала. Но она умна и находчива, и однажды ночью, после того как ее отец отключился в комнате, которую ее мать упорно называла гостиной, Берта прокралась к его столу. Его бумаги хранились в беспорядке, но она нашла то, что ей было нужно.

К концу седьмого класса у Берты было письмо о приеме и полная стипендия от момента поступления в Айви-Ридж и до самого окончания школы при условии, что она будет поддерживать высокий средний балл. Узнав обо всем, отец избил ее сильнее, чем когда-либо прежде. Потом она лежала в своей постели, ощупывая языком пульсирующее место в десне, где не хватало зуба, но боль – ничто. Боль того стоила, потому что Беа построила себе спасательный плот прочь от тонущего корабля своей семьи.

Вот с чего действительно все началось, все поменялось: Айви-Ридж познакомил ее с новой жизнью, с Бланш, но, что более важно, с новой версией самой себя, с незнакомкой, которая всегда жила внутри нее, хозяйкой своей судьбы.

В первый учебный день выдалась такая жара, что Беа чувствует, как пот пропитывает лифчик, стекает каплями по спине. Она уже ощущает пудровый запах своего дезодоранта, и перед глазами внезапно возникает пугающая картина: мокрые пожелтевшие пятна под мышками ее новой белой блузки. Она хочет взглянуть на подмышки, но что если ее кто-нибудь увидит? Тогда ей придется нести на себе не только тяжелый груз того, что ее зовут Бертой, она станет еще и Бертой, Которая Разглядывает Свои Подмышки. Нет, лучше ходить с кругами пота, чем с таким прозвищем.

Кампус великолепен: кирпичные здания, ярко-зеленая лужайка; пускай комната не так шикарна – сплошной линолеум, две простые односпальные кровати с поцарапанными деревянными рамами, – Беа все равно чувствует себя, как в раю, находясь вдали от дома, вдали от родителей, и ни за что бы не уехала отсюда.

В первый же день она знакомится с Бланш. Они не соседки по комнате – это случится позже, – но живут в одном здании общежития, и Бланш назначила себя неофициальным помощником для вновь прибывших учениц. У нее невероятно мягкие волосы, они ниспадают ей на спину идеальной гладкой и блестящей волной цвета кофе. У самой Берты тоже каштановые волосы, но они не такого насыщенного цвета, не такого глубокого оттенка, чтобы хотелось протянуть руку и дотронуться до них.

– Берта? – уточняет Бланш, сморщив нос, и Берта чувствует, как тело съеживается, плечи втягиваются, спина сгибается. Эту позу она принимала тысячу раз. Если бы она могла свернуться в достаточно плотный комочек, родители вообще не заметили бы ее.

Но Бланш кладет руку ей на плечо, прогоняя неловкость.

– Нет, – говорит она. – Так не пойдет. У тебя нет какого-нибудь прозвища?

У Берты никогда не было прозвища, потому что у нее никогда в жизни не было друзей, которые дали бы ей его, а ее родители вообще никак ее не называли. Бланш улыбается, ослепительно белые зубы сияют на ее загорелом лице.

– Беа, – объявляет она. – Это звучит лучше.

Беа. Это действительно звучит лучше. Это имя подходит.

Беа. Она выпрямляется, пытается заправить волосы за ухо тем же небрежным жестом, как это делает Бланш.

– Идеально.

И все действительно складывается идеально.

На весенних каникулах Бланш приглашает Беа погостить в доме своей семьи в Орандж-Бич. Вообще-то Беа никогда раньше не была на пляже, но стоит ей погрузить пальцы ног в сахарно-белый песок, как она влюбляется в море и никуда не хочет уезжать отсюда, наслаждается тем, как ветер играет в ее волосах, соленая вода касается ее лодыжек. Бланш смеется, обнимая Беа за талию.

– Согласна, здесь красиво, но это всего лишь Орандж-Бич, – говорит она.

Внезапно Беа охватывает тревога, что она слишком открыта в своих чувствах, слишком бурно радуется. Как провинциалка в большом городе и все такое. Но тут Бланш окатывает ее брызгами и бросается в набежавшую волну, оставляя Беа стоять в одиночестве.

* * *

Ее отец умер, когда она училась в одиннадцатом классе. Беа не поехала домой на похороны. Позже приходит голосовое сообщение от ее матери, голос звучит на удивление трезво. Беа готова выслушивать крики, невнятные обвинения, но вместо этого мать добра с ней. Даже мила. Называет ее «Берта-Медвежонок» – это прозвище Беа всегда ненавидела, но не слышала его с раннего детства. Мать хочет, чтобы Беа вернулась домой на лето. Хочет попытаться все исправить теперь, когда папы нет. И она очень настойчива.

Однако Бланш напоминает Беа, что та ничего не должна маме.

Беа не рассказывала Бланш всего о своем прошлом, не желая, чтобы ее подруга знала все постыдные, мрачные подробности, но Бланш не дура, и Беа знает, что подруга кое о чем уже догадывается.

– Тебе не обязательно ехать, – уверяет она Беа, и та садится на кровать, рассеянно теребя потрепанный уголок на чехле своего телефона.

– Все равно куда-то нужно уехать на лето, – отвечает Беа.

Бланш улыбается, выхватив телефон из рук подруги.

– Тогда поехали к моим родителям. Места всем хватит, и будет весело!

Беа поражает, что Бланш способна сделать такое предложение, что она не видит здесь такой большой проблемы, как есть на самом деле. Для Бланш это так просто – она может приютить Беа у себя на все лето, и никто не станет возражать, никто не подумает, что Беа занимает слишком много места. Поэтому Беа соглашается и проводит с подругой лучшее лето в своей жизни.

Позже, слушая голосовое сообщение, в котором ее пьяная мать кричит что-то о неблагодарных дочерях, Беа понимает, что сделала правильный выбор. И даже если бы она не поняла этого тогда, то осознала бы все в конце лета, сидя на массивной, украшенной балдахином и кружевной отделкой кровати Бланш среди подушек всех оттенков зеленого.

Бланш улыбается, застегивая подвеску на шее Беа. На тонкой цепочке висит кулон из чистого серебра в виде буквы «Б», и Бланш показывает Беа свой кулон, точно такой же.

– Мы подходим друг другу, – говорит она, и Беа не знает, почему ей вдруг хочется плакать.

Они вместе прошли всю учебу, Беа и Бланш, Бланш и Беа. Иногда их даже называют «БиБи». Беа это нравится, но ей кажется, что Бланш этого не любит.

* * *

Письмо о зачислении приходит Беа всего через несколько дней после того, как похожее письмо получила Бланш. Беа так взволнована, что вскакивает с кровати, как только Бланш возвращается после занятий.

– Я поступила! – визжит она.

Бланш улыбается ей, но со слегка растерянным выражением на лице уточняет:

– Поступила куда?

Беа смеется, толкая Бланш в плечо.

– Эй, в Южный колледж Бирмингема, ясное дело, – отвечает она.

До нее не сразу доходит, что улыбка Бланш исчезла.

– О, ничего себе, – притворяется восхищенной Бланш, но ее голос звучит неискренне.

Внезапно Беа понимает, что ошиблась, каким-то образом все испортила, но она не уверена, в чем именно провинилась.

– Я думала, ты будешь в восторге, – признается она. – Я хочу сказать, вряд ли нам придется и там жить в одной комнате.

Беа смеется, чтобы показать, насколько глупо им было бы снова жить вместе, хотя именно это она и планировала. Бланш тоже смеется, но, как и улыбка, смех кажется натянутым.

– Наверное, я просто подумала, что ты так сильно радуешься поступлению в колледж Рэндольфа-Мэйкона, раз уж тебя туда приняли. Ведь, похоже, никто из наших туда не поступил. Меня точно не приняли.

Именно поэтому Беа и не захотела поступать в колледж Рэндольфа-Мэйкона: она подала туда заявление следом за Бланш, но даже не рассчитывала, что поступит. Когда ее туда приняли, а Бланш нет, Беа вообще отказалась от этого предложения.

Теперь она недоверчиво смотрит на Бланш.

– То есть… ты хочешь, чтобы я поступила в колледж Рэндольфа-Мэйкона?

Вздохнув, Бланш начинает расчесывать волосы – теперь они светлее и подстрижены короче, чуть ниже мочек ушей. Эта прическа ей не так идет, как длинные темные волосы, но Беа все равно похвалила.

– Я просто считаю, что, возможно, каждой из нас пора… пойти своим путем, понимаешь? – отвечает Бланш, а затем встречается с Беа взглядом в зеркале. – Мы не можем быть «БиБи» вечно.

Впервые Беа замечает, что на Бланш нет подвески с буквой «Б». Вероятно, она не носит ее уже несколько недель, а Беа просто только сейчас обращает внимание.

Она чувствует, как собственный кулон буквально обжигает кожу.

– Верно, – с легкой усмешкой соглашается она. – Ты права. Это было бы глупо.

Бланш явно испытывает облегчение, ее улыбка становится искренней, когда она кладет щетку и оборачивается.

– Я знала, что ты поймешь, – признается она.

Таким образом, Бланш идет учиться в Южный колледж Бирмингема, а Беа отправляется в колледж Рэндольфа-Мэйкона. Они продолжают общаться, переписываясь на «Фейсбуке», но Беа решает не возвращаться в Бирмингем. На третьем курсе она проходит стажировку в фирме по дизайну интерьеров, затем уезжает в Атланту и всего через два года после колледжа благодаря наработанным связям основывает компанию «Сазерн-Мэнорс».

Они с Бланш не виделись, пока им не исполнилось по двадцать шесть, и – наконец-то, наконец-то! – Беа возвращается в Алабаму, даже не потрудившись сообщить матери о своем приезде.

Мини-воссоединение происходит в каком-то баре в Файв-Пойнтс, где слишком шумно, напитки слишком дорогие, но Беа рада вернуться в Бирмингем, снова увидеть девушек из Айви-Ридж. Снова встретиться с Бланш. Какая бы неловкость ни оставалась между ними, она исчезает в первую же секунду их встречи.

Бланш визжит и протягивает руки, чтобы обнять Беа. Волосы Бланш стали еще короче, практически торчат ежиком, но прическа подходит к ее почти что эльфийским чертам лица, и у Беа на мгновение возникает вопрос, не стоит ли и ей самой попробовать что-то подобное? Но нет, то, что идет Бланш, не всегда к лицу Беа, и, кроме того, Беа и без того в последнее время выглядит неплохо, что тут же подтверждает Бланш своим криком:

– Вы только посмотрите на эту сучку!

Другим девушкам тоже интересно, в чем секрет Беа, как ей удается так здорово выглядеть, кто стрижет ей волосы и все такое. Но правда так проста. Теперь она богата. Когда они учились с ней в Айви, ей не хватало их налета богатства и высокого уровня, поэтому, конечно, сейчас она кажется им другой, теперь она выглядит красивее и лучше.

Но настоящий фурор сегодня производит Бланш, потому что выходит замуж. На ее руке красуется огромное обручальное кольцо – бриллиант в форме огранки изумруда, обрамленный в платину, – и Беа видит фотографии жениха в социальных сетях. Он светловолосый и высокий и напоминает Беа мальчиков, которых она встречала на вечеринках в Хэмпден-Сиднее, учебном заведении для парней рядом с колледжем Рэндольфа-Мэйкона. Он выглядит старше своих двадцати восьми лет и, вероятно, выглядел так еще с подростковых времен или даже раньше. Существует определенный тип парней, которые, кажется, рождаются с клюшкой для гольфа в руке, и к ним относится Трипп Ингрэм.

– Ричард Ингрэм третий, – сообщает подругам Бланш.

Беа утыкается в бокал, чтобы спрятать улыбку, потому что, конечно, Бланш выходит замуж за парня с приставкой «третий», которого все зовут Трипп. Свадьба состоится весной, и они строят большой дом в новом районе под названием Торнфилд-Эстейтс. Беа знает этот район. Честно говоря, в нем нет ничего особенного: в основном лишь множество проектов того, как все будет выглядеть в один прекрасный день, повсюду ухоженные газоны и демонстративно огромные дома, имитирующие старые, более скромные жилища. Никакой белой штукатурки, только кирпич и со вкусом подобранные темно-синие ставни. Цены на дома начинаются с семизначных цифр, но Беа теперь богата, и почему бы снова не поселиться в Бирмингеме? Ее бизнесом можно управлять из любого места; пусть ей нравится Атланта, по-настоящему она там не прижилась. Но покупка такого большого дома в районе, явно предназначенном для семей, кажется поступком глупым и… очевидным.

Поэтому Беа приобретает таунхаус в Маунтин-Брук, затем офис в Хомвуде, и «Сазерн-Мэнорс» продолжает развиваться, даже пока она помогает Бланш с подготовкой к свадьбе.

– Как хорошо, что ты вернулась! – признается Бланш однажды вечером, когда они, сбросив туфли, сидят в гостиной Бланш и Триппа с бутылкой белого вина на кофейном столике и в окружении свадебных журналов. – Я скучала по тебе.

Беа чувствует, что подруга говорит искренне, и, улыбаясь, открывает сумочку.

– Я рада это слышать.

Она вынимает серебряное ожерелье с маленькой пчелкой, свисающей с цепочки, и Бланш радостно смеется, хлопая в ладоши.

– Божечки, – в нетерпении произносит она. – Какая прелесть!

На этот раз Беа надевает ожерелье на подругу, а позже, предложив декорировать продукцией «Сазерн-Мэнорс» помещение для свадебного приема, с легкостью получает согласие Бланш, на что и рассчитывала. Это хороший шанс заявить о себе для компании, которая уже пользуется большим успехом, но этого недостаточно для Беа. Она хочет, чтобы ее компания завоевала внимание здесь, в Бирмингеме.

Она хочет, чтобы компания завладела вниманием Бланш. И в конце концов это желание исполнилось, но не так, как хотела Беа.

На торжественный прием, самый большой триумф Беа, Бланш приезжает вместе с ней и ее матерью, и, пока они входят в банкетный зал и провожают мать Беа к ее столу, Бланш оглядывается по сторонам, оценивая работу Беа.

– Знаешь, а я и не замечала раньше, как сильно многие из этих вещей напоминают предметы интерьера в моем доме, – произносит Бланш.

Говоря это, она улыбается и рассеянно теребит кулон в виде маленькой пчелки на шее, но Беа видит ее глаза. Читает ее мысли.

– Правда? – отвечает Беа. – Никогда не замечала.

Часть IX

Джейн

– 29 —

Пожалуй, визит в дом Триппа Ингрэма – самая большая глупость, которую я когда-либо совершала, и это говорит мне о многом.

Его обвиняют в убийстве. Я добровольно иду в дом обвиняемого в убийстве.

Я повторяю это себе снова и снова, пока бегу трусцой по улице, стараясь выглядеть так, будто в этот обычный день обычная Джейн совершает свою обычную утреннюю пробежку и уж точно не собирается делать какую-нибудь роковую глупость, которая может стоить ей жизни.

Всю прошлую ночь я не могла уснуть, размышляя о полученных от Триппа сообщениях. Это необъяснимое желание, но мне нужно выслушать Триппа, потому что что-то подсказывает мне, что он говорит правду. Трипп может быть последним уродом – пьяницей, развратником, республиканцем, – но не убийцей. Я знавала жестоких мужчин, повидала их слишком много и научилась сразу их вычислять. Жизнь заставила.

Но Трипп… не похож на такого.

Я торопливо шагаю по его подъездной дорожке, моля бога, чтобы никто не заметил меня. Кусты вокруг дома разросшиеся, вся дорожка усыпана опавшими листьями и лепестками цветов, и если раньше жилище Триппа казалось темным и печальным, то сейчас все еще в разы хуже.

После звонка в дверь никто не торопится открывать; кажется, что Трипп вообще не появится, и мне неприятно осознавать, что кто-то может проходить мимо и увидеть, как я стою на его пороге. В этом районе слишком много любопытных глаз, а Триппу не разрешено принимать посетителей, не согласовав это с полицией. И свой визит с полицией я не согласовывала. Я уже собираюсь уйти, как вдруг дверь открывается.

На пороге стоит Трипп в клетчатом банном халате, свободно прихваченном поясом на талии, его пижамные штаны той же расцветки. Кожа посеревшая, глаза почти ввалились в череп. Трипп и раньше выглядел неухоженным, но теперь он кажется живым мертвецом, и мне почти жаль его.

– Ты пришла, – произносит он низким и бесцветным голосом. – Честно говоря, не думал, что ты появишься. Не стой на пороге, заходи.

Мы проходим в дом, и меня сбивает с ног запах внутри: объедки, неубранный мусор и пустые бутылки из-под выпивки. Так много бутылок.

– Извини, не успел навести порядок. – Трипп жестом приглашает меня пройти в гостиную, но я качаю головой, скрестив руки на груди.

– Все, что ты хочешь мне сказать, говори прямо здесь. Не будем тянуть время.

Он окидывает меня взглядом, слегка приподняв уголок рта, и вновь становится призрачной тенью былого Триппа. Естественно, смутной тенью и едва заметной, но все же.

– Не желаешь задерживаться в логове убийцы. Понимаю.

Мне хочется попросить его не вести себя по-идиотски, но это все равно, что просить его не дышать, поэтому я просто выжидающе смотрю на Триппа, и в итоге он вздыхает.

* * *

– Ты, должно быть, чувствовала себя так, будто выиграла в долбаную лотерею, когда встретила Эдди Рочестера, – задумчиво начинает Трипп. – Богатый, красивый, чертовски обаятельный. Но позволь мне сказать тебе кое-что, Джейн. – Он наклоняется ближе, и до меня долетает его смрад, вонь немытого тела и нечищенных зубов. – Он ядовит. Его жена тоже, так что, по крайней мере, в этом они хорошо подходили друг другу.

Очередная ухмылка.

– На твоем месте я бы уехал отсюда, забрал из дома все, что только можно, и свалил. Бросай Эдди, Бирмингем, все это. – Трипп делает взмах рукой, прислонившись спиной к двери. – Чертовски жаль, что я не послушал, когда Бланш говорила, что нам нужно переезжать.

– Бланш хотела переехать? – недоверчиво спрашиваю я, и он кивает.

– Ага. За две недели до своей смерти. Начала говорить о том, что ей нужно жить где-то в другом месте, что она чувствует, как Беа душит ее. Мало того, что Беа присвоила себе всю ее чертову жизнь, понимаешь? Ей также постоянно надо было совать нос в наши дела. И Эдди. Складывалось такое впечатление, что этот ублюдок все время крутится у нас дома.

– Но ты говорил, что на самом деле не думаешь, что между ним и твоей женой что-то происходило.

– И все же это не значит, что мне это нравилось. Беа это тоже не нравилось. Вот почему она пригласила Бланш на озеро в те выходные. Чтобы «все обсудить». Я спросил Бланш, что это означает, и она ответила, что они находятся на… не знаю. Типа, на распутье или что-то в таком духе. Что она сомневается, что они смогут сохранить дружбу. И я подумал, что это, возможно, из-за…

Его кадык дергается, но Трипп ничего не говорит, и, когда он поднимает руку и трет небритую челюсть, я замечаю, что его руки слегка дрожат.

– Все давно катилось к чертям, – наконец произносит он. – Между Бланш и Беа, между Беа и Эдди, между мной и Бланш. К тому моменту все наши отношения были испорчены. Вот почему я был чертовски сбит с толку, когда Беа позвонила мне и попросила приехать.

– Что?!

Вздохнув, Трипп потирает лицо.

– В те выходные, – устало отвечает он, – Беа позвонила мне в пятницу вечером и сказала, что, по ее мнению, я нужен Бланш. Поэтому я сел в машину, поехал к озеру, и да, мы все много выпили, но я отключился в доме. Я вообще не поднимался на борт этой проклятой лодки. На следующее утро я проснулся в гостевой спальне с ощущением, будто мою голову раскололи надвое, и рядом не было ни Беа, ни Бланш. Я предположил, что они пораньше отправились кататься на лодке, и ушел. Поехал домой.

Голос его подводит, и Трипп берет паузу, чтобы прочистить горло, снова проведя рукой по лицу.

– Я не знал. В то утро я вернулся домой, смотрел по телевизору гребаный гольф, а все это время они обе были… они уже были мертвы. Они… гнили в этой воде…

В его глазах стоят слезы.

– Лишь в понедельник, когда она не вернулась домой и не отвечала на телефонные звонки, я стал подозревать, что с ней что-то случилось.

Сфокусировав мутный взгляд на моем лице, Трипп больше не ухмыляется, не отпускает колкости.

– Клянусь тебе, я не имею к этому никакого отношения. Да, я был там, и да, я должен был немедленно сообщить об этом копам, но я боялся… – Он издает напряженный звук, который слишком печален, чтобы быть смехом. – Этого. Черт, я боялся именно этого.

Его руки сжимают мои плечи так сильно, что я догадываюсь – потом останутся синяки.

– Послушай меня, беги. Я не садился на эту лодку, но на ней остались мои отпечатки пальцев. Я не покупал гребаную веревку и молоток, но кто-то воспользовался моей кредитной картой.

Все услышанное мной не укладывается в голове, я моргаю, пытаясь вырваться из хватки Триппа, понять, на что он намекает.

– Ты хочешь сказать, что кто-то подставил тебя?

– Я говорю, что у тебя все еще есть шанс спастись от этих ублюдков. – Он отпускает меня и пятится. – Хотел бы я, чтобы этот шанс был у меня.

* * *

Я переворачиваю дом вверх дном. Не знаю, что именно хочу найти, понимаю лишь, что в доме должно быть что-то, какое-то доказательство вины Эдди. Вот что Трипп пытался мне сказать, я знаю это и поэтому теперь открываю шкафы, вытаскиваю ящики.

Адель мечется у моих ног, отчаянно лает. В моих глазах появляются слезы, когда я оглядываю устроенный беспорядок: книги, снятые с полок, хаотично валяются на полу, подушки сброшены с дивана. Я заглядываю под всю мебель, осматриваю каждую безделушку производства «Сазерн-Мэнорс», ищу капли крови. Я обшариваю карманы одежды Эдди и сбрасываю матрас с нашей кровати.

Что-то, что-то, должно быть что-то. Нельзя убить двух человек и не оставить никаких следов, просто невозможно. Должны остаться какие-нибудь чеки, спрятанное орудие убийства, одежда со следами крови, я что-нибудь найду.

Спустя час – нет, два, почти два с половиной – я сижу на полу в шкафу для одежды в передней части дома, обхватив голову руками. Адель потеряла ко мне интерес и сидит в холле ко мне передом, положив морду на лапы.

Я сошла с ума, черт возьми. По дому словно ураган прошел, и я слишком устала, чтобы даже думать о наведении порядка. Трипп прав. Мне следует уехать. Свалить, пока есть шанс, потому что, даже если Эдди никого не убивал, здесь что-то происходит, что-то настолько хреновое, что никакие деньги не стоят того, чтобы остаться. Я поднимаюсь с пола, и в этот момент мой взгляд падает на блейзер, брошенный в углу шкафа. Должно быть, он свалился с вешалки, пока я раскидывала все здесь, как сумасшедшая, но я не помню, чтобы этот блейзер попадался мне на глаза. Я также не помню, когда в последний раз видела Эдди в нем.

Взяв блейзер в руки, я сразу замечаю, что с одной стороны он немного тяжелее, чем с другой, и у меня перехватывает дыхание, когда пальцы нащупывают что-то в кармане, но это всего лишь книга в мягкой обложке. Я представляю, что Эдди прихватил книгу, чтобы почитать где-нибудь, например, в офисе или на обеденном перерыве, а потом засунул обратно в карман и забыл о ней; в последнее время он много при мне читал, но всегда выбирал какие-нибудь скучные триллеры про войну. Сейчас же в моей руке любовный роман, более старый, с мрачной обложкой, и он не похож на книги, которые нравятся Эдди.

Возможно, это была книга Беа. Ее любимый роман, который Эдди сохранил себе на память. Я заглядываю под обложку.

Требуется минута, чтобы осознать, что я вижу. Поток слов, написанных от руки поверх типографских строчек, сбивает с толку и мешает читать. Взгляд падает на имя Бланш, и я чувствую, как мое сердце пропускает удар.

Убил мою лучшую подругу.

Запер меня.

Трясущимися руками я листаю страницы так быстро, что слышу, как рвется бумага. А потом вижу свое имя.

Джейн.

Во рту разливается горечь, из горла рвется стон, мышцы сводит судорогой.

Убил Бланш, запер меня, трахнула его, Джейн.

Слова расплываются перед глазами. Без сомнения, меня сейчас стошнит, но я не могу этого допустить, не могу, потому что Беа Рочестер не осталась в том озере, не гниет, как сказал Трипп, она здесь, она живет прямо над моей головой, и… о боже мой.

Я выскакиваю из шкафа, мои ноги скользят по мраморному полу в коридоре. Адель поднимает глаза и резко лает, но я бегу к лестнице, сжимая книгу в руке.

Код такой же, как и на двери дома у озера.

Наверху тоже есть шкаф, поменьше, на который я даже не обращала внимания, потому что почти никогда не поднималась наверх, и о боже, о боже, эти удары, этот шум, «дом издает всевозможные звуки, особенно летом», вот урод, это была она, это была Беа…

Руки дрожат так сильно, что у меня с трудом получается открыть панель в задней части шкафа, но я справляюсь и набираю цифры, отчасти не веря, что Беа окажется там. Что это может быть чертовски реально.

Жужжащий звук, щелчок, я толкаю дверь. Сначала я просто испытываю удивление, увидев, какая большая комната находится за дверью – как в гостиничном номере (ну почти), обставленном, уютном, несмотря на отсутствие естественного освещения. Большая кровать стоит в центре, а рядом с ней – женщина.

Теперь я точно уверена, что меня стошнит.

Беа Рочестер не утонула в ту ночь, когда погибла Бланш.

Беа Рочестер все это время была жива.

Беа Рочестер стоит прямо передо мной.

– Он дома? – спрашивает она.

– 30 —

У меня кружится голова, а желудок все еще бурлит.

Она сказала не «помогите», не «кто вы?», а «он дома?».

Я качаю головой.

– Н-нет. Он на работе, он…

– Неважно, – перебивает Беа и тянется ко мне.

После стольких часов, проведенных за разглядыванием ее фотографий, я не могу поверить своим глазам, увидев ее здесь, сейчас, передо мной. Возможно, именно поэтому я шагаю навстречу и беру ее за руки.

– Мы должны убраться отсюда до того, как он вернется, – говорит Беа.

Я киваю, произнеся:

– Трипп.

Она хмуро смотрит на меня, сбитая с толку.

– Что?

Я качаю головой, от шока мысли превратились в какое-то густое, липкое месиво.

– Я разговаривала с ним сегодня. Всего несколько часов назад, и он сказал, что был на озере в ту ночь, и что Эдди был на озере в ту ночь. Это был он, не так ли? Эдди убил Бланш. О боже мой.

Слова вырываются со стоном, и Беа хватает меня за плечи. Она меньше, чем я думала, но сильная, особенно для женщины, которая провела так много времени взаперти. Господи, взаперти. Запертой здесь.

Ее запер Эдди.

– Джейн! – зовет она.

Я представляю, как Эдди рассказывал ей обо мне, называл мое имя, и хочу закричать, но слышу другой звук.

Дверь шкафа открывается.

Часть X

Эдди

– 31 —

Чем-то придется пожертвовать.

Эта единственная мысль крутилась у меня в голове в течение последних недель, и с этой же мыслью я паркуюсь в гараже, глушу двигатель и смотрю вперед через лобовое стекло. Триппа обвиняют в убийстве Бланш, Беа заперта наверху, а Джейн…

Проклятье, Джейн.

Вздохнув, я выхожу из машины и иду в дом. Уже поздно, погода дерьмовая, и я должен был прийти домой раньше, но специально тянул время в надежде, что Джейн ляжет спать. Я хотел поговорить с Беа. Беа придумала бы, как лучше поступить, как все исправить. Да, в прошлый раз я сорвался на нее из-за ее слов о том, что так не может продолжаться долго, но в то же время я понимал, что только Беа под силу вытащить нас из этой передряги.

Открыв входную дверь, я отмечаю, что в доме слишком тихо и холодно, особенно по сравнению с летней жарой на улице, но не придаю этому значения. И тут я вижу. Казалось, будто по дому прошел чертов торнадо. Как будто здесь проводили полицейский обыск.

Джейн.

Я даже не помню, как взлетел по лестнице. Опомнился, уже стоя у шкафа, открывая дверь. До меня не сразу доходит, что за картина открывается передо мной. Что двери уже распахнуты. Что Джейн внутри. Стоит передо мной рядом с Беа.

Это настолько похоже на кошмар или какую-то вызванную стрессом галлюцинацию, что я просто замираю, глядя на них. У Беа бледное лицо, у Джейн – почти серое, ее глаза кажутся огромными. И даже пока я смотрю на них, мой мозг пытается соображать, придумать объяснение, все исправить.

Слишком поздно я увидел, как Джейн тянется за серебряным ананасом, стоящим на столике у двери, – одной из тех безделушек производства «Сазерн-Мэнорс», принесенных мной сюда из других комнат, чтобы украсить помещение. Когда она замахивается на меня, а ее лицо искажается от страха и гнева, я осознаю свою ошибку.

Но Джейн тоже ошиблась.

Она промахивается и бьет слишком сильно; ананас врезается в мою щеку с таким хрустом, что я мгновенно чувствую, как ломаются зубы, рот заполняет кровь, и мир становится сплошной раскаленной добела болью.

Потом становится темно.

– 32 —

Мне следовало бы это предвидеть, черт возьми.

Голова раскалывается на части; а когда я открываю глаза, мне кажется, что они вот-вот выскочат из орбит. В животе неприятная тяжесть, и я поворачиваю голову в сторону, внезапно испугавшись, что меня сейчас вырвет, но этого не происходит. Я просто кашляю, содрогаясь от спазмов, и удивляюсь, почему, черт возьми, не догадался, что такое могло произойти. Беа слишком умна, чтобы просто сдаться и сидеть взаперти до конца своих дней; черт возьми, я сам слишком умен, чтобы бесконечно держать ее взаперти, но в ночь, когда все случилось, я перепугался и запаниковал, и это показалось… Ладно, даже тогда это казалось безумием, но я импровизировал. Так я всегда поступал, придумывал на ходу, приспосабливался к обстоятельствам.

Обычно все получалось. Но это же была Беа. Моя жена.

Конечно, пришла расплата: я лежу на полу, истекая кровью, лишившись нескольких зубов, – а Беа на свободе, где-то там, с Джейн. Эта мысль вызывает бурную волну паники, и я пытаюсь сесть, но не могу. Я сворачиваюсь на полу в позе эмбриона, мутным взглядом рассматривая лужу собственной крови, пока где-то внизу моя жена и моя невеста… Что, вызывают полицию? Пьют шампанское, чтобы отметить победу?

Господи, я надеюсь, что они предпочтут один из этих вариантов, потому что все остальные перспективы пугают до чертиков.

* * *

Не то чтобы я отправился на Гавайи с явной целью соблазнить Беа Мейсон и жениться на ней. Я не знал, что она окажется там, – я же не маньяк-преследователь, черт возьми, – но за прожитые годы научился вовремя замечать подвернувшиеся возможности, и Беа Мейсон, сидевшая на том пляже, показалась мне именно такой возможностью. Но не просто возможностью.

Реальной возможностью.

Сначала я не знал, кто она такая, – я не очень-то слежу за индустрией домашнего декора, но девушка, с которой я путешествовал, Чарли, была в курсе.

– Срань господня! – выдохнула она, когда мы сидели у бассейна.

Я оторвал взгляд от телефона и увидел проходившую мимо женщину в темно-фиолетовом слитном купальнике и цветастом саронге, повязанном вокруг талии. Она была хорошенькой и миниатюрной, и даже на расстоянии я заметил блеск бриллиантов в ее ушах, но не подумал, что в ней есть нечто, по-настоящему заслуживающее восклицания «срань господня!».

– Что такое? – удивился я. Чарли ударила меня свернутым журналом.

– Это же Беа Мейсон! – пояснила она и, когда я в недоумении уставился на нее, закатила глаза и добавила: – Владелица компании «Сазерн-Мэнорс», той, типа, огромной. Это там я купила ту клетчатую юбку, которая тебе так нравится.

Я понятия не имел, о какой юбке идет речь, но улыбнулся и кивнул.

– А, точно. Выходит, эта дамочка большая шишка?

– Для женщин – да, – ответила Чарли и сморщила нос. – Но мне интересно, почему она отдыхает здесь? Это даже не самый хороший курорт на острове. Если бы у меня были ее деньги, я бы отдыхала на Ланаи[24].

И вот тогда Беа Мейсон вдруг стала для меня намного интереснее.

У Чарли водились деньги. Очень много. Полагаю, на самом деле она ими не владела, они принадлежали больше ее семье, но на красивую жизнь ей хватало. А это означало, что у Беа Мейсон денег должно быть еще больше.

– А она правда владеет компанией? – спросил я небрежным тоном и вновь уткнулся в свой телефон.

– О да, – кивнула Чарли и потянулась, чтобы взять свой «дайкири» с соседнего столика. До меня долетел сладкий клубничный запах. – Она просто образец для подражания. Развила бизнес от небольшого интернет-магазина до крупного предприятия всего за каких-то пять лет. Мультимиллионер, сама всего добилась. Отец присылал мне журнал «Fortune», где выходило интервью с ней, и я еще подумала: «Вот бы мне так!»

Тогда я оторвал взгляд от телефона и мельком увидел, как Беа уходит. Меня привлекли в ней не только деньги. Деньги послужили большим соблазном, не стану отрицать, но мне понравилась сама мысль – что Беа с нуля всего добилась. И пока Чарли заказывала еще коктейль и продолжала читать свой журнал, я немного погуглил в Интернете.

Сайт компании «Сазерн-Мэнорс» показался мне очаровательным, хотя и немного слащавым, а фотографии Беа доказали, что я правильно оценил ее привлекательность. Она была не такой эффектной, как Чарли, всегда готовая к съемкам для «Инстаграм», а более утонченной, с классической красотой. Размер ее собственного капитала, конечно же, тоже добавлял ей определенного шарма. Двести миллионов долларов – такую информацию я нашел в «Гугле», хотя и понимал, что вряд ли это точная сумма. Капитал отца Чарли укладывался примерно в пятьдесят миллионов, но большая его часть была вложена в недвижимость и трастовые фонды. Чарли даже получала строго ограниченные суммы на содержание. Щедрые, безусловно, но это был не совсем карт-бланш.

– Я ненадолго поднимусь в номер, – сказал я ей, вставая с кресла и потягиваясь, чтобы ее взгляд скользнул по моей обнаженной груди, кубикам пресса. Каждое утро я просыпался пораньше и отправлялся в спортзал – рутина, но необходимая.

– Составить компанию? – промурлыкала она.

Я подарил ей дежурную улыбку и игриво потрепал под подбородком.

– Нет, потому что я собираюсь вздремнуть, а с тобой вместе я точно не усну.

Ей это понравилось, и, поймав мою руку, она поцеловала кончики моих пальцев.

– Тогда я приду чуть попозже. Отдыхай.

Я вернулся в комнату, но не лег спать. Вместо этого я собрал основную часть своих вещей обратно в сумку. Я хорошо разбирался в людях, понимал их, умел предугадывать их поступки, и у меня появилось предчувствие, что Чарли была в чем-то права насчет Ланаи. Ведь Беа Мейсон все-таки не стала сидеть у нашего бассейна, а просто прошла мимо.

И, как выяснилось позже, я был прав. Беа просто разглядывала тех, кто отдыхал у нашего бассейна, потому что пыталась понять, какие узоры на купальниках популярны среди, как она выразилась, «обычных женщин». Если так посудить, это, вероятно, тоже многое о ней говорило, но тогда я просто похвалил себя за то, что угадал правильно.

Хотел бы я сказать, что в моем арсенале есть какой-то особый трюк, секретный ход, но дело в том, что на самом деле у меня всегда все само собой получалось. У стойки регистрации на курорте Ланаи от меня потребовалось лишь огорченно улыбнуться хорошенькой девушке-администратору и смущенно поведать историю о том, как я отправился следом за своей девушкой на Гавайи, потому что осознал, какую глупость совершил, когда предпочел остаться на работе, а не поехать с ней в отпуск, – и я получил не только подтверждение, что Беа остановилась здесь, но и бесплатный бокал шампанского в качестве утешения. Я попросил администратора оставить пока у себя мои вещи, объяснив это тем, что, естественно, надеюсь на прощение своей «девушки» и рассчитываю ночевать в ее номере.

Конечно, все получилось не совсем так, как хотелось, но почти.

Быть может, я решил ухаживать за Беа из довольно корыстных целей, но, честно говоря, она мне понравилась с самого начала; когда я увидел ее, сидящую на пляже в глубокой задумчивости, то был поражен. Большинство женщин, с которыми я проводил время, были богаты, но не владели этими деньгами. Мне нравилось, что и деньги, и компания принадлежали самой Беа, нравилось, что она всегда думала о дальнейшем развитии, а не почивала на лаврах.

Вообще-то я не полный ублюдок – я отправил Чарли сообщение о том, что у меня внезапно возникла чрезвычайная ситуация и меня вызвали обратно в Нью-Йорк, но я обязательно позвоню ей на следующей неделе. Чарли поверила, и я больше не слышал о ней до того письма, которое она прислала мне, увидев объявление о нашей с Беа помолвке. Конечно же, я не вчитывался слишком внимательно – удалил его, как только увидел имя отправителя, хотя и успел перед этим пробежать взглядом несколько строчек. Ублюдок, писала она. Токсичный манипулятор, законченный психопат и все в таком духе, хотя годы спустя, когда наши отношения с Беа разладились, я задавался вопросом, были ли эти слова обо мне или о моей жене. Ну, ублюдок – это было явно обо мне.

Завязать знакомство с Беа получилось очень легко, это всегда у меня получалось. Честно говоря, я ожидал, что ее будет труднее завоевать. Вот только Беа в реальности оказалась не такой, не совсем такой: она редко чего-то боялась, не была от природы подозрительной. Позже я понял, что причина, вероятно, крылась в том, что Беа всегда считала себя самой опасной в мире. С чего бы ей держаться настороже, если она всегда побеждает? Возможно, это прозвучало язвительно, но я не это имел в виду. Во всяком случае, я испытывал перед Беа благоговейный трепет, по крайней мере поначалу.

До совершения убийств.

– 33 —

Я никогда не встречал человека, более целеустремленного, чем Беа; даже я не мог с ней сравниться. Как уже было сказано, я всегда предпочитал пользоваться любыми подвернувшимися возможностями вместо того, чтобы добиваться всего упорным трудом, как Беа.

Думаю, именно поэтому Джейн с самого начала мне так понравилась. Она была похожа на меня – всегда искала лазейку, а потом изворачивалась, чтобы в эту лазейку протиснуться. Не сомневаюсь, она полагала, что одурачила меня, думала, что я целиком купился на ее притворство, но я слишком хорошо узнавал в ней себя, чтобы не видеть насквозь. Если человеческие души из чего-то состоят, то у нас с Джейн они одинаковые – или, по крайней мере, достаточно похожи.

Но Беа… Беа – совершенно иная бестия.

Дышать удается с трудом, в груди что-то булькает, и я закрываю глаза. Надо бы подумать о том, что теперь делать, как, на хрен, теперь выбираться отсюда, но все мои мысли занимала Беа.

Прошлый год. Тот ужин. Я знал, что Бланш флиртует со мной, но каковы были ее намерения? Я ни черта не понимал. Я родом не с Юга, но прожил здесь достаточно долго и усвоил, что флирт для местных жителей как второй язык или распространенное хобби. Если бы в моем родном штате кто-то смотрел на меня так, как Бланш на том ужине, я бы не сомневался, что со мной хотят заняться сексом. Здесь же это могло ничего не значить.

Она положила ладонь на мою руку и прижалась всем телом так, что я почувствовал давление ее груди на свой бицепс. Мне нравилась Бланш, определенно не нравился Трипп, а Беа настолько ушла с головой в дела «Сазерн-Мэнорс», что мне стало казаться, что я больше никогда ее не увижу. Но секс с ее лучшей подругой принес бы мне больше проблем, чем оно того стоило, и, честно говоря, деньги Беа нравились мне больше, чем секс с кем бы то ни было. Но это не означало, что мне не хотелось заставить Беа слегка поревновать.

Поэтому я не делал ничего предосудительного, но и не пытался избегать внимания Бланш. Я отвечал за ремонтные работы в ее доме, так что не мог просто отмахнуться от нее. Мы встречались на деловых обедах, чтобы обсудить архитектурные эскизы и выбор сантехники. Во второй половине дня я заглядывал к ней домой, чтобы посмотреть образцы краски. Мы переписывались, согласовывая время следующей встречи. Все это казалось мне безобидным, но, боже, Беа вышла из себя.

И не то чтобы я не понимал, зачем это делает Бланш. Я стал просто последним оружием в той холодной войне, которую они вели с детства, но было приятно, что Бланш уделяла мне столько внимания. Беа была так занята построением своей империи, что перестала смотреть на меня так, как раньше. Как теперь смотрела на меня Бланш.

Так что, возможно, я слегка поощрял ее. Возможно, я флиртовал с ней в ответ. Может, я специально оставил свой телефон без пароля, чтобы Беа могла вынюхивать все, что ей заблагорассудится.

Тем не менее, рано или поздно все сошло бы на нет, если бы не всплыло то дерьмо о маме Беа.

Я снова заглянул после обеда к Бланш, но на этот раз она решила приветствовать меня поцелуем – и да, я позволил ей. Один короткий поцелуй. Мне было любопытно посмотреть, как далеко она зайдет, и, честно говоря, интересно было узнать, как далеко способен зайти я сам, но, как ни странно, меня к ней не потянуло. Бланш была хорошенькой и явно влюбленной в меня, но в ней не чувствовалось настоящей искры, и через некоторое время я мягко оттолкнул ее.

– Мы не можем так поступить, – помню, сказал я ей. – Беа этого не заслуживает.

И будь я проклят, но это стало ошибкой с моей стороны. Я успел заметить, как лицо Бланш скривилось в уродливую гримасу.

– Беа?! – едва не рассмеялась она. – Да ты вообще знаешь Беа?!

Бланш выпалила это с такой злостью, что я подумал, не пьяна ли она, но нет, она пила только сладкий чай, и ее взгляд не был затуманен.

– Ты знаешь, что ее родители оба были алкоголиками? – спросила она. – Знаешь, что ее зовут даже не Беа? – Бланш ткнула себя пальцем в грудь. – Я дала ей это имя. Она была Бертой, когда я с ней познакомилась. – Она недоверчиво фыркнула. – Гребаной Бертой.

Про смену имени мне было известно, и я не понимал, почему Бланш придавала этому такое большое значение. Мне не нравилось, когда меня называли Эдвард, поэтому я никогда не представлялся так, и мне было наплевать, если Беа точно так же ненавидела имя Берта. Но я не знал, что ее родители были алкоголиками, а мне не нравилось, когда меня застигали врасплох.

– Ты знаешь, что ее мать свалилась с лестницы, когда в доме помимо нее была лишь Беа?

Я увидел по лицу Бланш, что она пожалела о своих словах в ту же секунду, как они прозвучали, увидел, как на мгновение раздулись ее ноздри и расширились глаза, что означало, что даже сама Бланш поняла, что зашла слишком далеко, но я старательно сохранял невозмутимое выражение лица.

– Ты сама только что сказала, что ее мать была пьяницей. Пьяницы часто падают, – ответил я ровным голосом.

– Да, ну что ж… – Бланш колебалась, и я практически видел, как в ее глазах пронеслись все мысли. – Эта пьяница упала примерно через две недели после того, как опозорила Беа на важном мероприятии в честь «Сазерн-Мэнорс», так что… – Она пожала плечами. – Сам подумай.

Было смешно думать, что Беа могла иметь к этому какое-то отношение. По крайней мере, я пытался убедить себя в этом, но потом задумался.

В моей собственной фирме работала секретарша, Анна. Она была хорошенькой и милой, устроилась к нам сразу после колледжа, но Беа захотела избавиться от нее с самой первой секунды знакомства. Я ничего не предпринимал, потому что Анна отлично работала и, черт возьми, у меня никогда не было извращенной склонности приставать к своим сотрудницам, так что я не смотрел на нее как на ежедневное искушение. Но потом кто-то стал воровать мелкую наличность, и однажды, когда Беа принесла в офис обед для меня, она полезла в ящик стола Анны за ручкой и там, в глубине, нашлись пропавшие деньги. Анна плакала и клялась, что не делала этого, но что мне оставалось, кроме как уволить ее?

Мне уже тогда это казалось подозрительным: Анна не походила на воровку, а Беа не нравилось, что она работала у меня, и именно Беа нашла деньги… Все слишком удачно сложилось. Но я ничего не сказал, потому что даже не знал, что сказать. Мне, конечно, не нравилось думать, что моя жена может быть такой интриганкой.

И мне не следовало ничего говорить о ее маме, но тем же вечером, в тот самый гребаный день, когда Бланш рассказала мне об этом, я открыл свой чертов рот.

– Ты не говорила мне, что твоя мама умерла, упав с лестницы.

Беа оторвалась от ноутбука; ее лицо купалось в бледном сиянии экрана, на носу сидели очки, темные волосы собраны в неряшливый пучок. Она внезапно показалась мне такой юной, такой непохожей на безупречную, уравновешенную Беа, которую я привык видеть. Мне понравилось.

– И что? – спросила она наконец. – Я же говорила, что она умерла внезапно.

– Верно, но ты объяснила это тем, что она много пила.

Беа снова обратила внимание на экран, ее пальцы застучали по клавиатуре.

– Так и было. Она слишком много выпила и упала.

Разозлившись, я пересек столовую и закрыл ее компьютер, выслушав в свой адрес протестующий вопль.

– Верно, но это сильно отличается от того, во что ты заставила меня поверить. Я думал, у нее печеночная недостаточность или что-то в этом роде. Цирроз печени. Я и не подозревал, что это был несчастный случай.

Мой голос сорвался на последнем слове. Открыв ноутбук быстрым, резким движением, Беа ответила:

– Ну да, это был несчастный случай. Она упала, и я нашла ее у подножия лестницы, что, конечно же, очень печально, так что спасибо, что напомнил мне об этом. Я так рада, что мы затронули эту тему.

– Не надо так.

Ее взгляд метнулся обратно ко мне, красные пятна выступили на шее, как бывало всегда, когда Беа злилась.

– Вы с Бланш обсуждали смерть моей матери по какой-то определенной причине? – спросила она.

Я мысленно выругался. Вот дерьмо. Мне следовало предвидеть это, но я так отчаянно пытался избавиться от ужасных подозрений, что совсем не учел, что Беа точно догадается, откуда я мог получить эту информацию.

– Она случайно упомянула об этом, когда я к ней сегодня заехал, – ответил я.

Беа саркастически рассмеялась:

– Действительно, это же обычная тема для разговора: «Послушай, ты знаешь, как умерла мама твоей жены?»

– Не будь стервой.

Я расправил плечи, но Беа не возразила, хотя я никогда прежде не разговаривал с ней в подобном тоне. Она вернулась к чтению электронной почты в ноутбуке, которую, по ее мнению, жизненно необходимо было разобрать в десять вечера в пятницу.

В тот вечер мы больше не разговаривали, а позже легли в одну постель. Беа повернулась ко мне спиной, ее ягодицы прижимались к моему бедру; на мгновение я подумал о том, чтобы разбудить ее, гадая, поможет ли секс наладить отношения между нами.

Я сомневался, что это возможно.

Пока я лежал рядом с Беа, я старался не думать о ее матери, лежащей у подножия лестницы в луже собственной крови. Старался не представлять, как Беа стоит на верхней ступеньке лестницы и смотрит на мать сверху вниз. Однако картина была слишком четкой, слишком легко воображаемой, и чем больше я гнал ее прочь, тем яснее она становилась, тем более правдивой казалась.

И я, черт возьми, понятия не имел, что с этим делать. На этой ли женщине я женился? На женщине, которая способна убить собственную мать? Я действительно не мог в это поверить – до той ночи, когда Беа убила Бланш.

– 34 —

Я и сам не знаю, зачем поехал к озеру. Возможно, потому, что ко мне заехал Трипп и предложил съездить туда вместе, а я удивился, узнав, что Беа пригласила его. Мы с Триппом не были друзьями или просто приятелями, но, услышав, что девочки (женщины, как поправила бы меня Джейн) отправились на озеро вдвоем, а затем Беа написала Триппу и попросила присоединиться к ним… я ощутил здесь какой-то подвох. Я замечал, как в последнее время Трипп смотрел на Беа грустным щенячьим взглядом; для себя я объяснял это тем, что Бланш так открыто флиртовала со мной. Он искал поддержки или что-то в этом роде, но это не означало, что мне должно это нравиться.

Итак, меня насторожило, что Беа пригласила Триппа, и еще долгое время после его ухода я сидел в гостиной, обдумывая ситуацию, прощупывая ее со всех сторон, как больной зуб языком. Зачем Беа понадобилось его присутствие? Ей Трипп даже не нравился, и они с Бланш вообще-то собирались устроить девичник.

Эдди входит в темный и пустой дом – или это только кажется, что дом пуст. Постояв немного в гостиной и громко возвестив о себе, он слышит храп наверху. Трипп, открыв рот, дрыхнет без задних ног в гостевой комнате, его рука свисает с кровати. Храп звучит громко, прерывисто, дыхание неровное, и что-то в этом кажется Эдди странным. Неестественным. Но опять же, Трипп – пьяница, возможно, все они так храпят.

Лодки нет у причала, и, судя по всему, в доме побывали все трое – у двери висит сумочка Бланш, ключи Триппа валяются на стойке, сумка с вещами Беа осталась на одном из барных стульев у стойки. Стоя посреди гостиной, Эдди твердит себе, что поступает, как полный придурок, что девочки просто взяли лодку и отлично проводят время, а он позволил Бланш запудрить ему мозги всем этим дерьмом о маме Беа.

Затем он выглядывает через заднюю дверь и видит ее. Беа. Она идет по причалу, промокшая насквозь.

И тут Эдди понимает.

И она понимает, что он все понял. Эдди запомнит выражение ее лица на всю оставшуюся жизнь, то, как Беа стиснула челюсти, расправила плечи и вскинула голову, словно хотела сказать: «Только попробуй, ублюдок». И поначалу Эдди принял правильное решение: заключил ее в объятия, сказал, что все понимает. Бланш знала ужасный секрет подруги и рассказывала его посторонним людям, что еще оставалось Беа? Она защищала себя и мужа, защищала все, чего они добились, и разве она не умница, раз пригласила сюда Триппа, чтобы свалить вину на него? Они скажут, что он сильно напился, поссорился с Бланш и ударил ее, ударил очень сильно. Беа пыталась спасти Бланш – ведь это ее лучшая подруга! – но тоже была пьяна, и было так темно. Она проявила такую храбрость, нырнула в воду, поплыла за помощью.

Улыбнувшись Эдди, Беа встает на цыпочки и целует его.

– Я знала, что ты меня поймешь, – произносит она.

Тогда Эдди хватает ее, зажав ладонью нос и рот. Ее ноги скребут по земле, пальцы отрывают пуговицу от его рубашки – он вспомнит о ней лишь несколько дней спустя, когда Беа уже будет находиться в безопасности в убежище для чрезвычайных ситуаций.

Она в безопасности – вот что он себе повторяет.

Я не мог сдать ее властям или допустить, чтобы ее посадили в тюрьму. Только не за такое расчетливое убийство, только не в штате, где разрешена смертная казнь, только не с учетом того, что ее могли заподозрить в причастности к смерти матери, как заподозрил я.

Не говоря уже о том, что судебный процесс разрушил бы бизнес. Никто не захочет покупать очаровательные безделушки у убийцы.

Но в то же время я не мог позволить ей продолжать в том же духе, не мог смириться с мыслью, что в следующий раз, когда кто-то не будет соответствовать ожиданиям Беа, она просто покончит с этим человеком. Убежище стало решением проблемы. Не самым продуманным, не самым лучшим, но, черт возьми, что еще мне оставалось делать?

* * *

Боль понемногу стихает, или, возможно, я просто привык. В любом случае, теперь я снова могу двигаться, и, хотя желудок опять скручивает, у меня получается сесть.

Джейн.

Я не любил ее по-настоящему – теперь я это понимаю. Я хотел бы ее полюбить. Очень хотел. Поначалу мне казалось, что это так легко: я мог бы просто полюбить кого-то другого, начать все сначала, оставить Беа в прошлом, забыть, что она сделала, что я сделал, что мы сделали, и начать все заново с Джейн. С умной, забавной Джейн, которая видела во мне хорошее, а не плохое.

В конце концов Беа выяснила правду о моей семье. О том, что я не общался с мамой и братом с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, хотя они оба были хорошими людьми, которые не сделали ничего плохого. Их единственным преступлением было то, что они напоминали мне о моем заурядном происхождении. Но Джейн этого не знала. Она не знала, что моя мама по-прежнему присылает мне электронные письма на общедоступный адрес, указанный на сайте «Сазерн-Мэнорс», а я удаляю эти письма сразу при получении. Или что, когда мой брат как-то раз прислал нам рождественскую открытку, я натравил на него наших адвокатов, обвинив в том, что он преследует нас.

С Джейн я мог начать все с чистого листа. Но в глубине души я всегда понимал, что ничего не выйдет. Я мог твердить себе, что спрятал Беа, чтобы сохранить бизнес, что лучше пускай все считают ее мертвой, чем убийцей, но правда заключалась в том, что… я не мог вынести мысли, что потеряю ее. Вот так просто. Так чертовски ужасно.

Я по-прежнему любил ее. Вот что мной руководило, как бы хреново это ни выглядело. Любовь. Я пытался спасти Беа от внешнего мира – и от самой себя.

– Так будет лучше для тебя, – сказал я ей в ту первую ночь, когда поместил Беа в убежище, и она уставилась на меня, растерянная и сердитая, а возможно, и немного испуганная.

И я сам в это верил. До сих пор верю. Но, господи, теперь она на свободе, наедине с Джейн, неунывающей Джейн, которую мне следовало отпустить с самого начала. Джейн этого не заслужила; мне не следовало делать ей предложение, раз уж я по-прежнему навещал Беа, виделся с ней, разговаривал с ней, спал с ней, но я хотел исполнить желание Джейн. Я почему-то, по глупости, решил, что у нас все получится, что существует выход из сложившейся ситуации и в итоге мы все получим то, что хотим.

А я хотел и Джейн, и Беа. Не желал отказываться ни от одной из них, собирался держать Беа наверху, привязать к себе Джейн обещанием жениться на ней, а теперь мы все в дерьме.

Мне нужно было предвидеть, что Джейн обо всем догадается: она продолжала копать в этом направлении, и, несмотря на то, что Джейн притворялась наивной молодой женщиной, я знал, что она опасна, как чертов ящик с ножами. А что же я? Любопытный, импульсивный, жадный.

Со стоном я встаю на колени. Я не связан по рукам и ногам и не привязан к какому-нибудь предмету мебели, просто заперт в комнате, откуда нельзя выйти. Правда, выход отсюда всегда существовал. Имелся один гарантированный способ, с самого начала. Просто я единственный знал об этом, потому что это я построил этот гребаный дом.

Это опасно. Даже глупо. И, возможно, смертельно.

Но я обязан попытаться.

Часть XI

Джейн

– 35 —

– Ты совсем не такая, как он описывал.

Я стою в коридоре, все еще ощущая боль в руке после того, как ударила Эдди этим дурацким ананасом. Ударила его слишком сильно, я знаю это, и в уязвимое место. Я до сих пор так и слышу хруст костей, как наяву вижу зубы на ковре. Мы оставили Эдди в комнате, закрыв и заперев за собой двери, и теперь оттуда не слышно ни звука, нет никаких признаков того, что он в сознании или вообще живой.

Передо мной стоит Беа Рочестер во плоти. Эдди запер ее в их гребаном убежище для чрезвычайных ситуаций. Ах да, и, очевидно, обсуждал с ней меня. Все это так странно, что я даже не могу придумать, как ответить на ее реплику.

– П-полиция. Нам нужно вызвать… – наконец, заикаясь, говорю я.

– Что мне сейчас нужно, – громко вздыхает Беа, – так это выпить, черт возьми.

* * *

Беа спускается по лестнице, высоко вскинув голову, твердой походкой, такая же уверенная и сосредоточенная, какой я всегда ее себе и представляла. Я тащусь позади, обхватив себя руками, жалея, что так и не сняла спортивную форму после утренней пробежки.

Намного опередив меня, Беа уже на кухне, заходит в подсобку. Это узкая комната, втиснутая между кухней и прачечной, где есть маленькая раковина, хранятся бокалы и несколько бутылок вина, а также виски, который любит Эдди. Я держусь поодаль, а Беа распахивает шкафчик и скользит взглядом по бутылкам вина, хранящимся в небольших деревянных футлярах.

– Вы с Эдди выпили «Мутон-Ротшильд» две тысячи девятого года? – спрашивает она, оглянувшись через плечо, а я просто стою, опустив руки вдоль тела, кисть все еще разрывает боль.

Я чувствую себя той, кто я есть, – самозванкой. Поражает, насколько Беа… спокойна. Как она держит себя в руках. У меня такое чувство, будто весь мир перевернулся с ног на голову, а она выбирает вино.

Но Беа лишь качает головой, пробегая пальцами по бутылкам.

– Вино две тысячи седьмого года еще осталось. Сойдет.

Она достает бутылку из футляра, вынимает два бокала из держателя, прикрепленного под стойкой, ее движения плавные и уверенные. Впервые я осознаю, что это действительно ее дом. Он никогда не стал бы моим и уж точно не принадлежал Эдди.

Остановившись между кухней и столовой, она снова бросает на меня взгляд.

– Захвати штопор, ладно?

По крайней мере, это в моих силах; я открываю один из ящиков на кухне, вытаскиваю штопор, а затем следую за Беа в столовую.

Она открывает вино, наливает нам по бокалу, затем жестом приглашает меня сесть. Беа заняла свое место во главе стола, и на мгновение я задаюсь вопросом, следует ли мне сесть на другом конце, чтобы мы с ней оказались лицом к лицу, как средневековые королевы. В итоге я присаживаюсь по левую руку от Беа, не на ближайший к ней стул, а через один, оставив между нами некоторое пространство, но не на всю бесконечную длину дубового стола.

На этом же самом месте Беа сидела несколько лет назад, позируя для интервью в «Southern Living», только теперь на ней мятая шелковая пижама, а ногти давно не знали маникюра. Но даже несмотря на то, что она выглядит чертовски плохо – бледная, с отросшими волосами, кончики заметно секутся, с темными кругами под глазами, – я вижу в ней ту Беа Рочестер, которую так долго пыталась себе представить, женщину, построившую империю из ситца и чаш в форме фруктов, создавшую бренд по образцу определенного стиля жизни, которого не видела в детстве, но к которому все равно упорно стремилась.

Одна из таких чаш и сейчас стоит на столе, наполненная лимонами, и Беа придвигает ее к себе, хватает лимон и задумчиво катает его в руках. Я беру свой бокал, делаю большой глоток и ощущаю на языке богатый вкус каберне.

Наконец Беа кладет лимон обратно в чашу и смотрит на меня.

– Итак, Джейн.

– Итак, Беа, – отвечаю я тем же тоном.

Она улыбается мне. Вообще-то это скорее ухмылка с приподнятым уголком рта, и я понимаю, что раньше уже видела такое выражение на лице Эдди. Она переняла у него это или наоборот?

– Что нам теперь делать? – разводит Беа руками.

Мне нравится это слово «нам». И мне нравится, как Беа смотрит на меня, будто видит именно меня, а не Джейн-Помощника-По-Выгулу-Собак, не грустную девушку, которую мудак-муж Беа чуть обманом не заставил выйти за него замуж. Настоящую меня.

Подняв бутылку, я доливаю вино в свой бокал. Бокал Беа все еще полон, поэтому я со стуком ставлю бутылку обратно на стол. Снаружи бушует гроза, дождь стучит по стеклу, каждые несколько минут дом сотрясается от раската грома. Возможно, время от времени сверху доносится глухой стук, но я не могу сказать наверняка.

Я думаю об Эдди, растянувшемся на полу в убежище, и ожидаю, что почувствую вину, или сожаление, или… что-то еще, но не испытываю ничего, кроме тошнотворного облегчения. Я была права. Все мои подозрения, дурные предчувствия – интуиция меня не подводила. Мои инстинкты были острыми, как всегда. И теперь Беа спасена.

– Нам нужно позвонить в полицию, – повторяю я. – Все рассказать, все-все.

Беа кивает, обдумывая мои слова.

– Все рассказать. А что именно ты собираешься рассказывать?

Несмотря на то, что в последние несколько часов у меня голова идет кругом после разговора с Триппом, после обнаружения дневника, за минувшие годы я научилась соображать на ходу и преодолевать шок как можно быстрее. Это необходимый навык выживания.

Теперь это сослужило мне хорошую службу.

– Полагаю, Бланш действительно мертва, – отвечаю я Беа. – Но, вероятно, это не был несчастный случай, как все думают.

– У них был роман, – произносит Беа мягким голосом, но на ее челюсти перекатывается желвак, и она на мгновение стискивает зубы, прежде чем продолжить. – Эдди, конечно, думал, что я никогда не узнаю об этом, но я знала все почти с самого начала. Он не такой умный, каким себя считает.

Я вспоминаю его рассказы о «скрипящем из-за погоды доме» и «енотах на чердаке» и с фырканьем поднимаю бокал. Понемногу я начинаю ощущать твердую землю под ногами.

– Но потом, думаю, Бланш замучили угрызения совести. Мы дружили с детства, и, возможно, верность значила для нее больше, чем она думала. Или, черт возьми, возможно, она просто хотела ткнуть меня в это лицом. Так или иначе, я понимала, что Бланш пригласила меня на озеро в те выходные, чтобы обо всем рассказать.

Беа элегантно делает глоток вина.

– И я думаю, что Эдди тоже это понял. И он был готов скорее убить Бланш, чем позволить мне услышать правду.

Вот только это Беа пригласила Бланш, это был ее дом у озера. Я слегка хмурюсь, но ничего не говорю, и Беа продолжает:

– Эдди как он есть. Всегда хотел урвать лишний кусок торта, лишнее право хода в игре. Но он также знал, что все это, – широким жестом Беа обводит дом, окрестности, возможно, всю их жизнь, – принадлежит мне. Не мог же он допустить, чтобы я развелась с ним теперь, не так ли?

– Тогда почему он не убил и тебя тоже?

Мне кажется, что у меня хорошо получается выглядеть спокойной, но сердце бешено колотится, потому что на самом деле я очень волнуюсь. Все, что Беа говорит, – неправда. Она хорошая лгунья, надо отдать ей должное. Она определенно врет лучше, чем Эдди.

Но я умею различать, когда мне лгут, и ничего в словах Беа не сходится.

Наклонившись вперед, Беа складывает руки на столе, рукава ее пижамы задираются, открывая тонкие, изящные запястья.

– Я сама не могу этого понять, – признается она. – И поверь мне, у меня было достаточно времени на размышления. Полагаю…

– Он любит тебя.

Я ощущаю горечь во рту от этих слов. Потому что, хотя история, которую рассказывает мне Беа, не имеет смысла, каким-то образом любовь Эдди к ней… все объясняет. Он любит ее. Их отношения, какими бы они ни были, испортились и изменились, а Эдди умел быть безжалостным. Я вспоминаю, как он вел себя с Джоном. Если бы он считал, что Беа стоит у него на пути, по-настоящему ему мешает, то, без сомнения, убил бы ее.

А она до сих пор жива.

Беа смотрит на меня и на короткий миг уже не кажется такой уверенной. Она не ожидала такого ответа. Опустив взгляд на стол, через мгновение она поднимает голову и пожимает плечами.

– Возможно. В любом случае, это все, что я могу рассказать: он убил Бланш, инсценировал мою смерть, а затем держал меня взаперти в этом доме, как героиню какого-то проклятого готического романа, пока соблазнял наивную молодую женщину, которая выгуливала его собаку. Что скажешь?

Она вскидывает бровь. Я делаю долгий, неторопливый глоток вина.

– Думаю, это похоже на правду.

– Но тебе это не нравится.

Не нравится. Я не хочу быть печальной наивной девушкой, идиоткой, купившейся на красивого мужчину и огромный банковский счет. Жертвой. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на Беа: возможно, это из-за вина, но сейчас она уже не кажется такой бледной и даже с растрепанными волосами и одетая в пижаму выглядит достаточно… утонченно.

– Почему ты больше не волнуешься? – задаю я вопрос, и она через стол встречается со мной взглядом. У нее красивые глаза, большие и темные, ресницы выглядят густыми даже без туши.

– А ты почему не волнуешься? – парирует она. – Ты только что узнала, что человек, которого ты любишь, убийца, а его мертвая жена жива. Любая бы на твоем месте слегка всплакнула и покричала.

Я не отвечаю, и она продолжает:

– Знаешь, что я думаю? Думаю, есть причина, по которой Эдди влюбился в нас обеих. Нет, – Беа жестом пресекает мою попытку возразить, – он искренне заботится о тебе. Иначе он не рискнул бы впустить тебя в свою жизнь. Но я думаю, что мы очень похожи, Джейн.

– Меня зовут не так, – возражаю я, не успев подумать, и она улыбается.

– Меня тоже зовут не Беа.

– Я знаю. Трипп сказал.

– Чертов Трипп, – вздыхает она, закатив глаза.

Я едва могу удержаться от смеха, потому что прекрасно понимаю ее, но все равно в происходящем есть нечто очень… неправильное. Беа слишком спокойна, слишком собрана, слишком контролирует себя для женщины, которая пережила самое страшное, что я только могу себе представить.

Затем она наклоняется вперед.

– Эдди говорил, что ты совсем не похожа на меня. Я так не считаю.

Я смотрю, как Беа сидит во главе стола, как королева, врет и не краснеет, и понимаю, что это ее единственные правдивые слова.

Часть XII

Беа

– 36 —

Он любит тебя.

Не знаю, почему эти слова, сказанные Джейн, так поражают меня. Возможно, потому, что Джейн меньше всех заинтересована в том, чтобы это оказалось правдой.

Но Джейн – хорошая лгунья.

Я могу это определить, глядя на нее, как и могу сказать, что она совсем не та девушка, за которую ее принимал Эдди. Та девушка не разбила бы ему лицо серебряным ананасом, а затем не сидела бы здесь с его женой, – по слухам, утонувшей в озере, – и не пила бы вино. Она мне нравится так сильно, что я почти сочувствую Эдди, который не смог разглядеть ее с этой стороны. Возможно, ему бы это тоже понравилось. А может, он и видел эту ее сторону; возможно, как бы ему ни было неприятно это признавать, Эдди понимал, что мы с Джейн схожи, что именно это привлекло его в ней в первую очередь.

Она делает еще глоток вина. Миниатюрная, бледная, волосы выкрашены в нечто среднее между блондинкой и шатенкой, что не особенно ей идет, а одежда похожа на слабое подобие нарядов остальных женщин в этом районе. Возможно, этого хватило, чтобы одурачить Эдди, но ему следовало просто посмотреть ей в глаза. Они полностью выдают ее.

Например, она спокойно сидит и слушает, кивая мне, но ее глаза лихорадочно блестят, и я уверена, что она не купилась на мою историю о том, что «на самом деле произошло» – как Эдди завел роман с Бланш, потом убил ее, запер меня, подставил Триппа. Я сделала ставку на то, что она считает Эдди умнее, чем он есть, но, возможно, это был просчет.

На самом деле, глядя на нее сейчас, я вспоминаю Бланш. Ее поведение после похорон.

– Я так рада, что ты приехала.

Беа крепко обнимает Бланш, одетую в черное платье, отмечая, какая она худая. Сама Беа не носит черное, предпочитая темно-сливовый оттенок, который станет ключевым в осенней коллекции этого года от «Сазерн-Мэнорс».

Бланш обнимает ее в ответ, без конца выражает соболезнования, но после ухода подруги Беа размышляет о том, что заметила в ее взгляде – не явное подозрение, не совсем это, Бланш никогда бы не совершила такой прорыв в своем развитии.

Но Беа почувствовала нечто странное в Бланш, даже если она вслух ничего не сказала, даже не позволила себе думать об этом.

Позже тем же вечером Беа садится в кресло с откидной спинкой, доставленное к ней из маминого дома, – единственный предмет мебели, который ей захотелось забрать из богомерзкого дома родителей, – и допивает бутылку вина. Это помогает ей приглушить чувства и отогнать прочь ненужные мысли, помогает не вспоминать выражение на лице мамы, появившееся прямо перед ее падением.

Она была под кайфом, это уж точно, полностью отъехала благодаря очередному способу побега от реальности, каким бы он ни был. Наверное, выбрала «Клонопин». Беа смотрела, как мать медленно идет по коридору, шаркая ногами, словно она намного старше пятидесяти трех лет. Беа просила маму избавиться от этой ковровой дорожки, постеленной прямо у лестницы, но мать, конечно, не слушала. И все же мама скорее споткнулась, чем сразу упала вниз. Она могла бы удержаться.

Беа и сама не до конца поняла, почему толкнула мать. Она просто стояла у лестницы, и мама споткнулась, и в этот момент сердце Беа словно наполнилось радостью, и это показалось ей самой естественной вещью в мире – просто протянуть руку и… толкнуть. На лице матери не отразилось ни страха, ни ужаса, ни шока. Как всегда, мама выглядела слегка растерянной, пока падала.

На похоронах до Беа дошло, как ей повезло: если бы мать всего лишь сломала лодыжку или ключицу, Беа пришлось бы многое объяснять, но она сильно ударилась головой у подножия лестницы. Беа слышала треск, видела кровь. Мама умерла не сразу, но когда Беа взглянула на нее, то увидела, что рана достаточно серьезная, кровь уже собралась лужей вокруг головы.

Тем не менее, если бы Беа позвонила в 911 прямо тогда, а не на следующее утро, если бы она притворилась, что услышала глухой стук посреди ночи, а не сказала, что проснулась и нашла свою мать внизу лестницы, то мама, вероятно, выжила бы. В конце концов, она умерла из-за потери крови; мама пролежала всю ночь в одиночестве у подножия лестницы, кровь хлестала из ее раны, а затем медленно впитывалась в деревянный пол.

Долгое время после этого Беа ждала угрызений совести, но в итоге ощутила лишь вкус свободы. И она выбросила это из головы на долгие годы. Даже Эдди не знал правды о том, как умерла ее мама: она поведала ему расплывчатую историю о том, что мама пила, и, поскольку Эдди сам достаточно туманно рассказывал о своем прошлом, он пропустил это мимо ушей. Тема снова всплыла лишь за несколько месяцев до смерти Бланш.

Они с Бланш вдвоем ужинали в том самом мексиканском ресторане, куда ходили с тех пор, как Беа познакомилась с Эдди. В их отношениях чувствовалось напряжение, – к тому времени Беа уже поймала Эдди и Бланш за обедом, трахнулась с Триппом в ванной, хотя вряд ли Бланш знала об этом, – но Беа все равно оказалась не готова к тому, какой злой будет Бланш тем вечером.

– Он не знает, не так ли? – спрашивает Бланш, и Беа смотрит на нее в упор, пока она первая не отводит взгляд. – Эдди. Что все твое дерьмо – фальшивка. Что вся эта… – она делает взмах рукой, – идея товаров «Сазерн-Мэнорс» по большому счету украдена у меня.

– Я понимаю, трудно поверить, что мир не вращается вокруг тебя, Бланш, но, клянусь, это так, – спокойно отвечает Беа, хотя ее пульс ускорился.

Бланш делает еще глоток, теперь уже с угрюмым видом. Беа гадает, всегда ли она была такой или изменилась в браке с Триппом? Бланш даже внешне стала похожа на мужа, ее волосы того же песочного оттенка, что и у него, подстрижены почти так же коротко, но ее тело тощее, как жердь, в отличие от его, браслеты звенят на запястье, когда она берет чипсы из корзинки. Беа невольно изучает взглядом эти браслеты, ищет что-то знакомое, но нет, ни один из них не куплен в «Сазерн-Мэнорс». Все они от Кейт Спейд[25], и Беа морщит нос.

Бланш это замечает.

– Что такое?

Она не ест чипсы, которые держит, просто отламывает маленькие кусочки, и Беа протягивает руку, чтобы смахнуть со стола кучу крошек.

– Если тебе нужны браслеты, то мы недавно выпустили новую коллекцию, – сообщает Беа. – Я пришлю тебе несколько штук.

Губы Бланш слегка приоткрываются, глаза широко распахиваются, и через мгновение она издает изумленный смешок, который звучит неестественно громко.

– Ты, мать твою, серьезно?!

Беа замечает, как головы поворачиваются в их сторону. Нахмурившись, она наклоняется ближе.

– Пожалуйста, потише.

– Нет. – Бланш бросает остатки чипсов на стол. – Нет, я серьезно хочу понять, неужели тебя задевает, что я не ношу твои дурацкие украшения? Я хочу знать, что тебя больше волнует в данный момент, Берта?

– Когда ты уже повзрослеешь? – отвечает Беа, и Бланш заливается смехом, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

– Я спросила тебя, знает ли твой муж, что ты лжешь направо и налево? Ты в ответ психанула из-за моих браслетов, и это мне надо повзрослеть, да?

Выбросив вперед руку, Беа хватает ее за запястье, украшенное этими проклятыми браслетами, и сжимает так сильно, что Бланш вскрикивает.

– Ты пьяна, – шипит Беа сквозь стиснутые зубы. – И ты позоришь себя. Может, оставим эту роль Триппу?

Ужин в тот вечер закончился рано, а всего два дня спустя Эдди спросил, почему Беа не говорила ему, что ее мать умерла, упав с лестницы.

Именно тогда Беа поняла, что никакой любовной интрижки не существует, и даже если Бланш хотела причинить ей боль, Эдди так не делал. И поскольку Бланш впервые в жизни не получила того, чего хотела, теперь она пошла в атаку, стреляя единственными оставшимися у нее боеприпасами.

На следующее утро Беа отправилась к подруге с кофе и выпечкой на завтрак. Она даже купила Бланш ее любимую гадость без глютена.

– Предложение мира, – объявляет Беа и понимает, что в глубине души Бланш хочет в это поверить, хочет, чтобы все вернулось на круги своя.

Поездка на озеро – еще одно мирное предложение. Еще одна оливковая ветвь. И Бланш хватается за это предложение обеими руками.

Джейн сидит передо мной, вертит в пальцах ножку бокала, и я наблюдаю, как на ее лице отражается ход мыслей. Мне нравится гадать, как именно она поступит, и на удивление приятно видеть, насколько поверхностна ее преданность Эдди на самом деле. Все-таки я не потеряла его. Странно, насколько эта мысль будоражит меня, хотя, возможно, тут нечему удивляться. Кое-какие факты в дневнике я писала для вида, чтобы снять с себя подозрения, – почти все, на самом деле, – но секс? То, что я чувствовала к Эдди?

Все это было по-настоящему.

Но тут Джейн, расправив плечи, говорит:

– Мы должны позвонить в полицию. Рассказать им, что сделал Эдди. Пусть он расплачивается за свои поступки.

Она играет со мной или действительно этого хочет? Неопределенность, которая минуту назад мне так нравилась, теперь раздражает, и я отмахиваюсь, допивая вино.

– Позже. Позволь мне немного насладиться тем, что я выбралась из той комнаты, прежде чем меня посадят в полицейском участке отвечать на кучу вопросов. – Оглядевшись, я добавляю: – Ты ведь не делала никаких перестановок в доме, не так ли?

Вместо ответа Джейн подается вперед и берет меня за руку.

– Беа, мы не можем просто сидеть здесь. Эдди убил Бланш. Он мог убить тебя. Мы должны…

– Ничего мы не должны. – Я выдергиваю руку из ее пальцев и встаю.

– Самое трудное всегда – это принятие решения, – обычно напоминала Беа своим сотрудникам. – Как только вы примете решение, все будет кончено и вы почувствуете себя лучше.

Так вышло и с Бланш.

Как только Беа решила, что подруга должна умереть, ей стало легче, и остальной план сам собой сложился в голове. Она пригласила Бланш в дом у озера, а в последний момент написала Триппу. В конце концов, на этот раз ей понадобится козел отпущения. Если одна из них погибнет в результате несчастного случая на глазах у другой – это одно. Если присутствовать будут двое, полицию это собьет со следа.

Итак, Трипп.

Бланш не рада его появлению.

– Я думала, эта поездка только для девочек, – замечает она, и Трипп устраивается на диване рядом с ней, уже попивая водку с тоником.

– А я Трипп для девочек[26], – шутит он, и это так ужасно, что на мгновение Беа испытывает искушение убить и его тоже. Но нет, ей нужен Трипп, чтобы он сыграл свою роль во всем этом.

Он прекрасно с этой ролью справляется. Бланш так раздражена его присутствием, что выпивает даже больше, чем рассчитывает Беа – сначала вино бокал за бокалом, а затем водку, которую пьет и Трипп. Когда Трипп отключается, как Беа и предполагала, благодаря «Ксанаксу», подмешанному в его напиток, Бланш даже смеется вместе с Беа. Пока они вдвоем тащат его обмякшее тело в спальню, Беа притворяется такой же пьяной, как и Бланш. Вот что больше всего запоминается ей. Бланш была счастлива в тот вечер. В основном из-за выпивки, но все же это Беа подарила ей счастливые мгновения. Последний девичник.

Когда они садятся в понтонную лодку, которую Беа купила для Эдди в прошлом году, Бланш так шатается, что Беа приходится помочь ей занять свое место. Они снова пьют. Небо над головой черное – новолуние, все происходит в полной темноте. Как и в случае с мамой, на самом деле Беа не приходится прикладывать много усилий.

Когда Бланш впадает в бессознательное состояние, достаточно просто взять заранее приобретенный тяжелый молоток; он сойдет за бесхитростное орудие убийства, которое купил бы такой парень, как Трипп, и Беа обрушивает его на голову подруги. Один. Два. Три раза. Тошнотворный хруст сменяется хлюпающим, влажным звуком, а затем она скатывает Бланш с палубы лодки. Темно, и волосы подруги, утопающей в озере, – это последнее, что видит Беа. Она стоит и прислушивается к собственным ощущениям: испытает ли она сожаление, ужас? Да хоть что-то? Но опять же, как только дело сделано, Беа в основном просто чувствует облегчение и легкую усталость.

Остается небольшая рутинная работа – доплыть до дома. Руки Беа рассекают теплую воду, мозг подкидывает образы аллигаторов, водяных змей. Она знает, что под ней затопленный лес, и трудно не представить, как мертвые ветви тянутся к ней, подобно рукам скелета, как тело погружается на дно вместе с телом Бланш и остается лежать в этом подводном лесу. В какой-то момент что-то задевает ее ногу, и Беа издает сдавленный крик, который звучит слишком громко в тихой ночи. Озерная вода с привкусом минеральных солей и легкой гнили наполняет ее рот, и Беа сплевывает, продолжая плыть.

История проста: они устроили девичник на выходных, неожиданно появился Трипп; они сели в лодку, слишком много выпили, потом Беа заснула или отключилась, пока Трипп и Бланш ссорились. Когда она проснулась, Бланш исчезла, а Трипп лежал в отключке. Беа запаниковала, нырнула в воду, пытаясь спасти свою лучшую подругу, а когда не смогла ее найти, поплыла обратно в дом. Трипп так напился, что не поймет, что произошло, даже не вспомнит, что не садился в лодку. К тому же все знали, что у них с Бланш были проблемы. Возможно, ему повезет и полиция решит, что Бланш упала или прыгнула в воду по собственной воле, если ее тело так и не найдут на дне озера. А может, тело найдут, увидят пролом в черепе и подумают, что Трипп убил ее.

Беа устроил бы любой из этих вариантов. И все бы у нее получилось, если бы не появился Эдди и все не испортил.

Беа идет по причалу и встречает его у дома: глаза Эдди расширяются, когда он видит ее. Она даже не думает о том, как выглядит со стороны – промокшая насквозь, дрожащая, несмотря на жару. Ее заботит лишь одна мысль: почему он здесь?

А потом настал момент, когда она все потеряла.

Ей следовало бы обратить больше внимания на его странное внезапное появление, на это паническое выражение на лице. Эдди никогда не умел хорошо скрывать удивление и, как многие мужчины, всегда считал себя умнее, чем есть на самом деле. Беа всегда думала, что человек, который переоценивает свой интеллект, – это человек, которым легко манипулировать. Оказывается, такой человек еще и может быть очень опасным.

Позже она хотела признаться ему, как сильно он все испортил, убедить, что она бы позаботилась обо всем, как всегда, но, конечно, Эдди по привычке действовал необдуманно.

Я стою в гостиной дома, построенного Эдди, но созданного мной, и снова размышляю о том, что сказала Джейн. Он любит тебя. Вот в чем дело. Это все объясняет: почему Эдди не позвонил в полицию той ночью, почему просто не оставил меня умирать наверху. Если бы он хотел лишь получить мои деньги, то воспользовался бы прекрасным шансом избавиться от меня и забрать все. Мы не подписывали никакого брачного контракта, потому что я хотела доказать всему миру, в основном Бланш, что доверяю Эдди больше всех на свете.

Он мог бы взять то, что я ему дала, но он этого не сделал. И да, пускай он встретил Джейн, пусть планировал жениться на ней – он все равно приходил ко мне в комнату, разговаривал со мной, занимался со мной любовью.

Все это время я пыталась выяснить, в чем подвох, найти ключ к его секрету, а все, оказывается, так просто. Эдди любит меня.

Джейн стоит в дверях между гостиной и кухней с телефоном в руке.

– Беа, я понимаю, что ты пережила нечто ужасное и, вероятно, находишься в шоке, но мы должны позвонить в полицию. Мы больше не можем ждать. Это безумие.

Опустив взгляд на телефон, она набирает номер; я бросаюсь к ней, хватаю за запястье, ощутив хрупкие кости под своими пальцами, и вижу вспышку в ее глазах – доказательство того, что Джейн на самом деле понимает, что здесь происходит.

– Не надо, – говорю я.

Мне нравится Джейн, я даже уважаю ее, но не могу позволить ей все мне испортить. Все нам испортить.

Внезапно, напугав нас обеих, воет тонкий, пронзительный сигнал тревоги, и я отпускаю запястье Джейн, глядя в потолок.

– Что… – начинает она, но я уже знаю ответ.

Пожарная сигнализация.

Не раздумывая, я бегу к лестнице.

«Идиот, гребаный идиот», – повторяю я про себя на бегу, потому что это очередной поступок в духе Эдди. Дверь в убежище не открывалась автоматически в случае пожара, потому что предполагалось, что в этом убежище мы и спрячемся в случае возникновения пожара! Либо Эдди этого не знал, либо рискнул, рассчитывая, что я приду и выпущу его.

И я уверена, что он именно рискнул.

Джейн несется следом, выкрикивая мое имя.

Наверху сильно пахнет дымом, серые струйки уже змеятся под дверью шкафа, и, схватившись за ручку двери, я чувствую, какая она горячая. Настолько горячая, что сильно обжигает мне руку. Я рывком распахиваю дверь, и меня накрывает волной жара, дыма и боли. Где-то позади Джейн начинает кричать.

Часть XIII

Джейн

– 37 —

В последний раз я лежала в больнице в пятнадцать лет, когда сломала локоть, катаясь на скейтборде и пытаясь произвести впечатление на парня. Тогда мне все ужасно не понравилось, да и сейчас я тоже не в восторге.

Завтра меня выпишут домой, но я понятия не имею, где мой дом: дома в Торнфилд-Эстейтс больше нет, он сгорел дотла, и новая жизнь, которую я пыталась построить, исчезла вместе с ним. Вероятно, это многое говорит обо мне, раз меня больше волнует сгоревший дом, чем то, что мой жених несколько месяцев держал свою жену под замком в убежище для чрезвычайных ситуаций. Странно, но в каком-то смысле это открытие принесло мне практически облегчение: все нестыковки, подозрительные моменты, пробуждавшие во мне инстинкт самосохранения, теперь получили свое объяснение. Все стало ясно. И я знаю, что всю оставшуюся жизнь буду вспоминать выражение лица Беа, когда она поднималась по лестнице, чтобы спасти Эдди. Что бы я ни чувствовала к Эдди, это никогда не сравнилось бы с чувствами Беа к нему. Это было просто невозможно. Точно так же, как Эдди никогда не смог бы полюбить меня так, как Беа.

Когда Беа распахнула дверь убежища, раздался свистящий звук, треск, вспышка жара заставила меня отшатнуться, и инстинкт сработал – я побежала. Вниз по лестнице, через дверь, на лужайку, где я упала в траву, кашляя и задыхаясь. В конце концов, я сделала то, что делала всю свою жизнь, – спаслась, но при этом оставила Беа и Эдди на верную смерть.

Вздохнув, я разворачиваю эскимо, которое тайком принесла мне медсестра. Банановое. Мне повезло – все так говорят. Никаких ожогов, только отравление угарным газом, от которого у меня до сих пор болят горло и грудь, но, учитывая, что дом буквально превратился в пепел, я довольно легко отделалась. За исключением того, что я осталась бездомной и брошенной на произвол судьбы.

Я готова еще глубже погрузиться в жалость к себе, но тут раздается тихий стук в дверь палаты. Повернувшись, я вижу детектива Лоран.

– Тук-тук, – говорит она.

Мое сердце подпрыгивает к горлу. Я запихиваю в себя эскимо, холод обжигает зубы.

– Привет, – смущенно отвечаю я. Она указывает на пластиковый стул возле моей кровати:

– Мы можем немного поболтать?

Отказаться я не могу, и, полагаю, детектив знает это, потому что присаживается, не дожидаясь моего разрешения. Закинув ногу на ногу, она улыбается мне, как подруге, которую она просто пришла навестить. Я пытаюсь заставить себя вернуть улыбку, но затем вспоминаю, что должна выглядеть пострадавшей и расстроенной. Последние несколько дней полностью выбили меня из колеи.

Опустив взгляд, я тереблю обертку от мороженого и жду, пока детектив что-нибудь скажет.

– Как самочувствие? – спрашивает она, и я пожимаю плечами, заправляя волосы за уши.

– Уже лучше. Все еще хриплю, – поясняю я, указывая на горло. – До сих пор в голове не укладывается.

Детектив Лоран кивает, в уголках ее глаз появляются морщинки, когда она сочувственно смотрит на меня, но что-то в ее взгляде мне не нравится. Она словно видит меня насквозь.

– Полагаю, вы уже знаете, что ваш жених не выжил при пожаре.

Я сжимаю губы, на мгновение закрываю глаза, но внутри себя лихорадочно соображаю. Она собирается сообщить мне, что на пепелище найдены два тела? Что на это ответить? Стоит ли рассказывать правду о Беа и Эдди, обо всем случившемся?

– Да, – удается прохрипеть мне. От страха голос звучит печально, и это играет мне на руку.

– И я полагаю, вы также знаете, что наша рабочая теория заключается в том, что он специально совершил поджог дома. Что он хотел убить себя и вас заодно.

Нет. Нет, я этого не знала и поэтому смотрю на детектива в непритворном шоке и замешательстве.

– Специально? – переспрашиваю я, и детектив кивает, со вздохом откинувшись на спинку стула.

– Джейн, существует очень большая вероятность, что Эдвард Рочестер был замешан в убийстве Бланш Ингрэм и исчезновении его жены.

– О боже, – тихо ахаю я, прижимая руку ко рту.

Детектив Лоран ерзает на стуле. За пределами палаты раздается скрип инвалидной коляски, автомобильные гудки.

– Изучая причастность Триппа Ингрэма, мы обнаружили признаки того, что Эдди тоже был в доме у озера в ту ночь. Его машина заснята камерой видеонаблюдения на въезде в Торнфилд-Эстейтс, один из ваших соседей вспомнил, что Эдди тоже уезжал из дома поздно вечером, когда его жена и Бланш отправились на озеро. Мы не обнаружили ничего конкретного и продолжали собирать доказательства, но теперь…

Умолкнув, она невольным жестом тянется к жетону на поясе.

– А что насчет Триппа? – спрашиваю я. – Что теперь с ним будет?

Это странно и довольно нелегко – испытывать даже незначительное сочувствие к Триппу Ингрэму, и рано или поздно у меня это пройдет, но теперь, когда я знаю всю историю, трудно не видеть в нем жертву. Еще одного человека, попавшего в эту чертову бурю, устроенную Эдди и Беа.

– С него сняли все подозрения, – отвечает детектив Лоран. – По правде говоря, мы просто делали вид, что у нас есть против него веские доказательства. Мы надеялись, что он расколется или в процессе допроса выдаст Эдди. – Она вздыхает. – В любом случае, пожар был явно устроен специально, и это наводит на мысль, что Эдди понимал, как близко мы к нему подбираемся.

Подавшись вперед, она берет меня за руку.

– Мне очень жаль. Я знаю, все это стало для вас шоком.

Это так, но не в том смысле, как она думает. В полиции решили, что Эдди покончил с собой, потому что убил Бланш и Беа. А это значит, что тело Беа так и не нашли. А это значит, что она еще жива.

– Возможно, позже у нас возникнут еще вопросы, – добавляет детектив, похлопывает меня по руке и встает, – но я просто хотела, чтобы вы знали, как обстоят дела на данный момент.

– Спасибо, – благодарю я, и она снова улыбается.

– Берегите себя, Джейн.

Когда она направляется к двери, я не могу не задать еще один вопрос.

– Вы… тело Эдди…

Я произношу слова неуверенно, как будто меня приводит в ужас даже мысль об этом, и на лице детектива появляется сочувственная гримаса.

– На тело воздействовали очень высокие температуры, – мягко говорит она. – От него ничего не осталось. Полагаю, нашли только… – Умолкнув, она откашливается. – Кажется, нашли лишь несколько зубов.

Я снова как наяву вижу тот дурацкий гребаный ананас в своей руке и то, как он с хрустом врезался в челюсть Эдди. Белые осколки на ковре.

– Спасибо. – Я отвожу взгляд, притворяясь перед детективом ошеломленной ужасной картиной.

Дождавшись, пока она уйдет, я возвращаюсь к мороженому; эскимо частично растаяло, липкая желтая лужица растеклась на подносе, и я провожу по ней пальцем. На моей левой руке по-прежнему сверкает кольцо – по крайней мере, у меня осталось хотя бы это, и сумма, вырученная от продажи, поможет мне начать новую жизнь. Более скромную, чем я планировала, но хотя бы такую.

При условии, что Беа позволит мне. Она осталась жива и знает, что я знаю правду. Итак, каков ее следующий шаг?

– Милая?

Я поднимаю взгляд. Эмили стоит в дверях и хмуро смотрит на меня. Быстро оглянувшись через плечо, она тихо говорит:

– Я просто зашла проведать тебя, но тут какой-то парень утверждает, что он твой брат и завтра он отвезет тебя домой… Я не знала, что у тебя есть брат.

Джон, чтоб его.

– У меня нет брата, – отвечаю я. Эмили мрачнеет еще сильнее и входит в палату, но затем улыбается:

– Адель уже переехала ко мне, и тебе я тоже буду рада.

Адель. Я забыла о собаке среди всего происходящего, и по какой-то причине именно эта мысль в итоге вызвала у меня слезы.

– С ней все в порядке? – спрашиваю я, и Эмили кивает.

– Она в полном порядке. Терроризирует Майора и Полковника. – Подойдя к кровати, Эмили берет меня за руку. – Ну что, девчуля. Поехали со мной домой.

Так я и сделаю.

– 38 —

Первые дни у Эмили проходят очень хорошо: мне отводят красивую гостевую комнату, Эмили заказывает для меня еду навынос, приносит мне мороженое, чтобы облегчить першение в горле, и эта смесь, которую она делает из ананасового сока и газированной воды, оказывается довольно вкусной. Я с удивлением обнаруживаю, как рада снова видеть Адель; она спит в ногах моей кровати каждую ночь, ее присутствие согревает меня, успокаивает. Так что поначалу все в порядке.

На самом деле все дерьмо начинается только на пятый день моего пребывания в доме Эмили, когда я достаточно прихожу в себя после пожара и уже встаю с постели. Сначала мелкие просьбы: могу ли я сбегать в селение и купить круассаны для собрания читательского клуба Эмили? О, и на обратном пути не заскочу ли я в магазин здорового питания? Вот список продуктов! И вот я, спустя три недели после выписки из больницы, выгуливаю ши-тцу Майора по окрестностям.

Пока мы идем, я размышляю, уж не вообразила ли себе последние шесть месяцев; возможно, все это было просто какой-то затянувшейся галлюцинацией, и я вообще никогда не знакомилась с Эдди Рочестером, никогда не жила в доме, стоящем в стороне от дороги, где на короткое время сбылась большая часть моих мечтаний. Но наша утренняя прогулка напоминает мне, что нет, все случилось на самом деле: на месте, где раньше стоял дом, построенный Эдди и Беа, теперь лишь пустырь. Пепелище, обнесенное полицейской лентой, – вот и все, что осталось, но я все равно веду Майора туда, ожидая… Чего? Знака? Того, что Беа в шляпе с вуалью и солнцезащитных очках волшебным образом появится и скажет мне, что все было не зря?

Этого не произойдет.

Я просто девушка, которая запуталась в чужом дерьме. Которая попробовала жить другой жизнью, но это у нее сразу же отняли, потому что так всегда и бывает. И все же грустно стоять и смотреть на то место, где раньше был дом, вспоминая, как мне нравилось готовить на этой кухне, спать в этой спальне, нежиться в этой ванне. Вот только каждый раз, когда я думаю об этом, невольно вспоминаю и Беа, которая всегда была рядом в этом доме, делила со мной пространство.

Ждала.

Я разворачиваюсь, собираясь идти обратно в дом Эмили, Майор радостно трусит рядом. Тут в кармане звонит телефон. Номер незнакомый, но, поскольку код принадлежит Бирмингему, я отвечаю.

– Это Джейн Белл? – спрашивает мужчина.

Его голос, глубокий и протяжный, на мой взгляд, похож на лай бассет-хаунда, если бы тот мог звонить по телефону. Я дергаю за поводок Майора, отвечая:

– Я слушаю.

– Меня зовут Ричард Ллойд. Я адвокат Эдварда Рочестера.

Я помню это имя, помню, как Эдди протягивал Джону визитную карточку Ричарда, и невольно крепче сжимаю в руке телефон.

– Ага, – отвечаю я, и мужчина вздыхает.

– Не могли бы вы приехать ко мне в офис на этой неделе? Вообще-то чем скорее, тем лучше.

Мне хочется отказаться – что хорошего может быть от встречи с юристами? Но, бросив взгляд на руины того, что было домом Эдди, я вспоминаю свои грезы о том, как из пепла появится Беа и вручит мне что-то, некую награду за все, через что я прошла.

– Конечно, – соглашаюсь я. – Я могу приехать к вам завтра.

* * *

Офис именно такой, каким я его себе и представляла: дорогая брутальная мебель из кожи, фотографии собак с дохлыми утками во рту, журналы об охоте, рыбалке и гольфе, разложенные на кофейном столике передо мной. Слегка румяный мужчина в уродливом костюме, который входит в вестибюль и произносит мою фамилию, тоже именно такой, как я и ожидала. В нем нет ничего от Триппа с его запущенностью, но они явно принадлежат к одному виду: алкоголикус южанус. Так и вижу, как он каждый день отправляется обедать в паб, который я видела на углу, заказывает одно и то же, выпивает как минимум две кружки пива, а затем возвращается на работу, чтобы поприставать к симпатичной студентке колледжа, которая в настоящее время отвечает на телефонные звонки.

Но я выдавливаю в ответ ту робкую улыбку, которая нравилась Эдди, встаю и пожимаю его протянутую руку.

– Пожалуйста, – говорю я, – зовите меня Джейн.

– Джейн, – повторяет он. – В последнее время не часто можно встретить девушек по имени Джейн.

Я просто продолжаю пресно улыбаться и прохожу вслед за адвокатом в его личный кабинет. Здесь тоже кожаная мебель, висят фотографии с охотничьими собаками, только теперь на них присутствует и этот мужчина, одетый в ярко-оранжевый жилет, – широко улыбаясь, он демонстрирует голову оленя с остекленевшими глазами и высунутым языком.

Уже не в первый раз я думаю про себя, что испытаю облегчение, когда выберусь отсюда. Изнеженный мирок Торнфилд-Эстейтс хорош, но все остальное здесь полная хрень.

– Итак, – начинает он, усаживаясь за свой массивный стол. – Должен признаться, я был немного удивлен, когда Эдди захотел изменить свое завещание так скоро после помолвки с вами. Честно говоря, я даже пытался отговорить его. Без обид.

– Никаких обид, – отвечаю я, но едва слышу его из-за звона в ушах.

Эдди включил меня в свое завещание. Неужели он думал, что однажды Беа вырвется на свободу и убьет его? Хотел ли он таким способом заранее извиниться передо мной, или это был всего лишь очередной ход в их безумной игре? Эдди хотел отнять у Беа ее собственное богатство, передав его мне?

Мне никогда этого не узнать.

– Так или иначе, Эдди управлял всеми финансами Беа после ее исчезновения. Акциями компании, всем-всем. А теперь, – с этими словами адвокат протягивает мне через стол толстый кожаный портфель, – это ваше.

Онемевшими пальцами я кладу портфель на колени, чувствуя его вес на своих ногах.

– Компания, конечно, теперь тоже ваша, – продолжает адвокат, делая себе какие-то пометки в блокноте. – «Сазерн-Мэнорс». Вы можете оставить ее себе или…

– Могу ее продать, верно?

Мистер Ллойд встречается со мной взглядом через стол, и его губы слегка подрагивают.

– Она ваша, – повторяет он.

Я сижу с портфелем в руках, с целым богатством, и на мгновение представляю, каково было бы сохранить все. Управлять «Сазерн-Мэнорс», купить новый дом в Торнфилд-Эстейтс.

Но нет. Я воспринимаю это так, как есть, – как дар. От Эдди. От Беа. В обмен на то, что я сохраню их секреты, они дадут мне это.

И я, черт возьми, приму их дар.

Я открываю папку и смотрю на документ в своих руках. В основном там написаны юридические термины, и, конечно же, Джейн Белл даже не мое настоящее имя, но все это не имеет значения. Мой взгляд притягивают только цифры. Я понимаю, что здесь все – все состояние Беа, все, что она заработала в «Сазерн-Мэнорс», перешло к Эдди, который затем оставил это мне. Я богата. Не просто обеспечена – в моем распоряжении миллионы. Сотни миллионов. Все отписано мне. Я поднимаю взгляд на адвоката, и мне даже не приходится изображать слезы на глазах – они уже текут по щекам, это слезы облегчения, а не печали. Слезы гребаной радости. Беа Рочестер подарила мне жизнь. Не ее жизнь, не жизнь Джейн Белл, а нечто новое, нечто кардинально другое.

Мою собственную жизнь.

– Все это стало таким потрясением, – тихо говорю я. – Все, что связано с Эдди. Я любила его, действительно любила, но понятия не имела…

Я снова смотрю на свои колени, мое горло сжимается.

– Я не знала, что можно любить человека и при этом вообще его не знать.

– Дорогая, похоже, никто из нас не знал Эдди Рочестера. – Мистер Ллойд тянется через стол и похлопывает меня по руке, коснувшись своим тяжелым и холодным перстнем выпускника колледжа.

Я выхожу на улицу, ветер усиливается, облака быстро движутся по небу. Воздух кажется плотным и тяжелым из-за надвигающейся грозы позднего лета, и я достаю зонтик из сумочки, когда на лицо падают первые крупные капли дождя. От широкой улыбки даже щекам больно. Наверное, это тоже выглядит глупо – широкая детская улыбка, – но впервые за долгое время я не думаю о том, что подумают обо мне другие люди. Я не подстраиваю свою реакцию под кого-то другого. Я свободна. Беа и ее деньги освободили меня. Я свободна покинуть Алабаму, снова использовать свое настоящее имя, если захочу, потому что те деньги, которые у меня сейчас есть, – это идеальная защита от прошлого.

Я могу снова стать Хелен Бернс, если захочу, могу быть Джейн Белл до конца своих дней.

Я могу быть кем угодно.

Эпилог

Иногда я думаю о них. Об Эдди и Беа. Однажды, когда я загружала продукты в багажник, мне показалось, что я их увидела. Конечно, это не могли быть они – к тому времени я уже покинула Маунтин-Брук и вообще штат Алабама. На деньги Беа я купила себе небольшое жилье – не такое шикарное, как могла бы себе позволить, но все же, – собственную маленькую уютную хижину в горах Северной Каролины.

Впрочем, мне нравилось жить на Юге.

Но женщина в темных очках, проезжавшая в большом внедорожнике мимо стоянки у супермаркета, никак не могла быть Беа, а мужчина, сидевший в расслабленной позе на пассажирском сиденье, никак не мог оказаться Эдди. В конце концов, я даже толком не разглядела, был ли это мужчина.

Адель ждала меня в автомобиле и отрывисто гавкнула на проезжавшую машину. Мне показалось, что человек на пассажирском сиденье слегка повернулся, чтобы оглянуться, но к тому времени они отъехали слишком далеко, чтобы можно было сказать наверняка. Что ж, тогда прошло всего несколько месяцев после пожара, и я еще нервничала, мне повсюду мерещились призраки.

Иногда мне кажется, что я до конца жизни буду держаться настороже.

Я напоминаю себе, что, когда Беа распахнула дверь в убежище, оттуда раздался свист и вырвалась стена пламени. Я помню запах сгоревших волос и еще более ужасный, тревожный – подозрительно напоминающий барбекю. Я помню, что от Эдди остались только зубы. Но я также помню, как эти зубы вылетели у него изо рта, когда я ударила его, и поэтому…

Я строю догадки.

Мне нравится думать, что они оба выжили. Что они где-то там, может быть, вернулись на Гавайи. Или отправились на более отдаленный остров, куда-нибудь на собственный маленький пляж. Я представляю, как они лежат на белом песке, как пальмы качаются над их головами, точно так же, как я представляла их, когда Беа была призраком, а Эдди был моим. Беа сидит, улыбаясь солнцу, ее блестящие волосы убраны с лица, и Эдди рядом. Далеко не такой красивый, как когда-то. Я вижу, как Беа тянется к его руке, как его пальцы, покрытые толстыми шрамами, испещренные красными рубцами, сжимают ее ладонь. «Теперь мы вместе, – скажет она ему, – это все, что имеет значение».

Не деньги, не жизнь, которую они вели, не дом, который теперь стал просто черной меткой на зеленой-зеленой траве Торнфилд-Эстейтс. И Беа не покривит душой, когда скажет, что теперь им лучше без всего этого, лучше только вдвоем, где бы они ни были.

Это будет правдой.

От автора

Я всегда благодарна своему агенту Холли Рут, но испытываю особенную благодарность, когда речь заходит об этом проекте. Холли, спасибо тебе за то, что ты всегда видела мой потенциал и знала мое писательское сердце лучше, чем порой я сама.

Также хочу поблагодарить Джоша Бэнка, Джоэль Хобейку и Сару Шандлер из «Alloy Entertainment» за предоставленную возможность и за то, что они оказали большое влияние на мой авторский стиль. Было так приятно работать со всеми вами!

Всей команде из колледжа Сент-Мартинс, включая Сару Бонамино, Салли Лотц, Наурин Нашид, Мариссу Санджакомо и Джессику Циммерман. Вы все – крутые, и Беа с руками оторвала бы вас для работы в Сазерн-Мэнорс. Выражаю категорическую благодарность Саре Кантин за то, что она прочла эту книгу от корки до корки, а затем сделала ее намного лучше! Это такая радость – работать с кем-то, кто одновременно острый, как бритва, редактор и замечательный защитник книги, и я ценю это больше, чем могу выразить словами.

Как всегда, спасибо моей семье. Без вас все это неинтересно.

И, наконец, спасибо каждой женщине, которая в свое время прочла финал «Джейн Эйр» и подумала: «Серьезно, Джейн? Ты же способна на большее».

Вы – мои единомышленницы, и я люблю вас.

Примечания

1

«Ксанакс» – наркотик, лекарство, призванное лечить депрессии, неврозы и т. д. (Здесь и далее прим. пер.)

2

«Southern Manors» в переводе означает «Поместья Юга». Каламбур, очевидно, заключается в отсылке к южным штатам США, где долгое время не признавали Прокламацию об освобождении рабов и сохраняли рабовладельческий строй.

3

Дороти Гейл – главная героиня книг сказочного цикла о Стране Оз, написанных Лайменом Фрэнком Баумом.

4

«Southern Living» – это журнал о стиле жизни, ориентированный на читателей Южных Соединенных Штатов, в котором представлены рецепты, планы домов, планы садов и информация о южной культуре и путешествиях.

5

Анклав – часть территории государства, полностью окруженная территорией другого государства.

6

Четвертого июля Соединенные Штаты Америки отмечают свой главный праздник – День независимости.

7

Железный кубок – это название, данное футбольному соперничеству команд Алабамы и Оберна.

8

Баммеры – неофициальное прозвище фанатов футбольной команды Университета Алабамы (сокр. Бама).

9

Бернеры – неофициальное прозвище фанатов футбольной команды Обернского университета, который тоже находится в штате Алабама (сокр. Берн).

10

«Катись, поток!» – традиционный клич фанатов футбольной команды Университета Алабамы. Алабамцы нарекли себя «Багровым потоком» после того, как, играя в своих знаменитых алых фуфайках, выиграли матч под проливным дождем и в полуметровом слое грязи.

11

Существует легенда, согласно которой на матч пришел ветеран Гражданской войны с собственным орлом, якобы спасенным им от ран на поле брани. В ключевой момент матча птица взмыла в воздух и закружила над стадионом, и все болельщики Оберна закричали: «Боевой орел!». Команда победила.

12

«Пинтерест» – это социальный интернет-сервис, фотохостинг, позволяющий пользователям добавлять в режиме онлайн изображения, помещать их в тематические коллекции и делиться ими с другими пользователями. Изображения можно «приколоть» к коллекциям, которые называются «досками».

13

Тапенада – это густая паста прованской кухни, приготовленная из измельченных оливок, анчоусов и каперсов.

14

«Май Тай» – алкогольный коктейль на основе рома.

15

В Америке друзья и соседи по традиции приносят угощение в знак поддержки в сложной ситуации.

16

«Армия спасения» – международная христианская (методистская) и благотворительная организация, основанная в 1865 году в Великобритании для оказания помощи нуждающимся.

17

«Степфордская жена» (нариц.) – женщина, превыше собственных интересов ставящая семью и быт, так как собственных интересов у нее нет и быть не может.

18

Сладкий чай – популярный вид чая со льдом в США.

19

Во время анонимного аукциона выставленные на торги предметы обычно располагаются на столах. Торги проводятся в частном порядке и зачастую анонимно через буфер обмена или на листах бумаги, положенных рядом с предметами на столах. В конце аукциона человек, который сделал самую высокую ставку, является победителем этого лота.

20

«Сиалис» – средство для лечения нарушений эрекции.

21

Журнал «Forbes» обвинял семью Кардашьян в мошенничестве, утверждая, что они, вероятно, искусственно раздували состояние Кайли, чтобы ее включили в список самых молодых миллиардеров.

22

В отличие от традиционного готического романа, где основной целью является создание соответствующей атмосферы, нагнетание «ужаса», для южной готики характерен повышенный интерес к религии, а также включение в повествование элементов южного фольклора, обращение к социальным проблемам (расизм, нищета, насилие), мотивы отчуждения и безумия; герои южноготического романа – глубоко поврежденные, несущие на себе бремя вины или отчуждения персонажи, место действия – американская глубинка, часто характеризующаяся как «обнищавшая» и «запустелая».

23

Клонопин (клонозепам) обладает выраженным седативным и снотворным эффектом, поэтому иногда может быть использован наркозависимыми для немедицинских целей.

24

Ланаи – шестой по размеру остров Гавайского архипелага.

25

Кейт Спейд – американский модельер и предприниматель.

26

Игра слов. Trip (англ.) – поездка, путешествие.

Content

Хокинс Рейчел Жена наверху [litres]

Жена наверху Рейчел Хокинс

Часть I Джейн

Часть II Беа

Часть III Джейн

Часть IV Беа

Часть V Джейн

Часть VI Беа

Часть VII Джейн

Часть VIII Беа

Часть IX Джейн

Часть X Эдди

Часть XI Джейн

Часть XII Беа

Часть XIII Джейн

Эпилог

От автора

Примечания