Юлия Ли

Дети рижского Дракулы

© Ли Ю., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1. Соня пишет убийство

«Данилов вышел из учительской позже обыкновенного. Звонок отзвенел, в коридорах и рекреациях женской гимназии не должны толпиться беспокойные и шумные «приходящие девицы». Как же невыносимы перемены!

После третьего и пятого уроков устраивались большие перемены по получасу каждая. Настоящая преисподняя! Звонок отгрохотал пятью минутами ранее, но опоздавшие все равно кричали, топали по дощатым полам второго этажа, хлопали крышками парт. Будто молотом по наковальне. Данилов каждого вздрагивания стен и полов ожидал со смирением осужденного под пытками. Он прикрывал веки и наполнял легкие воздухом – вот сейчас: та-дам, бум-трам. Сколько можно?! Он шел, прижимая портфель к груди, плечом припав к выкрашенной в желтую краску стене. Шаг в сторону – снесут и растопчут. Это стадо мамонтих. И классных дам опять нет. Сколько еще идти? Кабинет в конце этажа.

Одной рукой сжимая портфель, другой он осторожно и неохотно потянулся к ручке. Но и за дверью: та-дам, бум-трам. Кажется, уронили парту. Парту со скамьей, что прибита гвоздями к полу. Надо прежде распахнуть дверь и швырнуть что-нибудь к учительской кафедре, горшок с цветком сгодится, ведь наверняка готов для Григория Львовича новый сюрприз: польется вода, посыплются откуда-то с потолка на голову старые швабры. Никакой на них управы. Дежурные надзирательницы на все готовы закрыть глаза. Проклятые гимназические порядки, позволяющие шутницам и балагуркам чувствовать себя точно на ярмарке. Базар, а не женская гимназия!

Данилов бросил отчаянный взгляд в другой конец коридора, потом за спину, где находилось окно. За стеклом знойный ветерок трепал верхушки акаций на бульваре. А на подоконнике стоял горшок с примулой. Тяжелый. Нет, жаль такого цветка… С богом!

И дернул дверь на себя. С закрытыми глазами шагнул в классную комнату. С закрытыми глазами сделал три шага. Ожидал холодной воды, плевков, бумажных комков, думал, поскользнется на чем-нибудь гадком. Потом сделал еще шаг. Портфель прижал к груди сильнее.

Шум будто бы на время затих. Григорий Львович чуть приоткрыл глаза, но взглядом уперся в высокую желтую кафедру. До нее еще столько идти! Но преодолел расстояние за один вдох. Опустил портфель на столешницу и замер. Ученицы шумели, но уже не столь отчаянно. Часть, видно, любопытствовала: что же с учителем истории нынче стряслось?

Данилов схватил мел и, сделав короткое движение к доске, написал:

«23 мая 1901 года

Рамсес Второй. Разгром шерданов».

По учительской привычке он озвучил тему урока вслух.

И эти несколько слов прозвучали призывом вернуться к собственным делам. Данилов по-прежнему не смотрел в класс, он зажмурился, ожидая следующую партию грохота. В то же мгновение – будто пощечина – что-то хлестнуло по щеке, сползло по воротнику, шлепнулось к ногам.

Он онемел на мгновение. Глаза не открыл.

Медленно стал расстегивать портфель. Рука нырнула внутрь, нащупала спасительную сталь револьвера. Он стал тянуть оружие вверх, и один за другим гасли голоса. Ненужный портфель упал рядом с кафедрой. Данилов, не отдавая себе отчета, отбросил его, веером до самой двери легли тетради, брошюры, бювар, брякнули об пол стальные перья.

Стискивая челюсти и сильно сжав револьвер с обоих концов, он преломил ствол. Это был «смит-вессон» – русский «смит-вессон», между прочим, табельное оружие штабс-капитана Бриедиса. Тот вдруг вынул его вчера в кабаке, протянул при всех Данилову и просто сказал: «На, возьми, он больше мне не нужен».

Почему отдал? Почему не нужен? Данилов не помнил, потому что так же, как и Бриедис, был сильно пьян. А оружие обнаружил в своем портфеле лишь утром.

В кармане тужурки лежала горстка патронов, также милостиво предоставленная Бриедисом. Один за другим, как гасли голоса учениц, Григорий Львович вкладывал патроны в гнезда. Все шесть. Только напугает, и все.

Только преподаст урок.

Он ощутил холодок у виска, а потом щелчок у уха – взвел курок. Классная комната тонула в тишине. Наконец не страшно поднять глаз. Тридцать удивленных лиц взирали на учителя. Тридцать одинаковых гимназических коричневых платьиц с черными фартуками застыли рядками за партами. Такого послушания и единодушного молчания он не наблюдал никогда.

Холодок у виска был так приятен после похмельного жара. Как и эта тишина, и это послушание. Пальцы вдруг судорожно сжались на гашетке…» – чуть повозив под носом карандашом, дописывала Соня. Прикрыла глаза, вдохнула, перелистнула страницу и застрочила вновь, совершенно не замечая на себе пристального взгляда учителя Данилова.

«Неведомо, что было первым, – выводила она, закусив от усердия кончик языка, чувство торжественности поднималось из глубин груди к горлу, – дымовая завеса перед глазами или диковинное ощущение проникновения сквозь височную кость в пространство ликвора чего-то холодного и стремительного…»

– Софья Николаевна, будьте любезны, чем это вы там заняты?

Данилов возвышался над партой Сони и, кажется – услужливо шепнула соседка Полина, – довольно давно. Соня отложила карандаш в сторону и прикрыла ладошками страницу. Не собираясь отвечать, взглянула на учителя снизу вверх, чуть приподняв брови в вопросительно-удивленном выражении.

– Позвольте напомнить, вы выпускаетесь в следующем месяце. И следовало бы подумать, как кончите педагогический класс. Ломоносовская гимназия дает право получить звание домашней наставницы или специалистки по истории.

Соня понимающе кивнула. Данилов не станет снимать балла за поведение, он вообще никогда не ставил оценки ниже пятерки, не бранил, не наказывал. На его уроках девочки могли вволю сплетничать, меняться местами, глядеться в зеркальце, пока учитель бормотал про гробницы и царей.

Ему двадцать пять, но он не выглядит на свой возраст ничуть – сам как гимназист: щуплый, низенький, немногим выше Сони, с тщательно причесанными светлыми волосами, которые слушаться не хотели и точно цыплячий пух норовили вырваться из стройных рядов прически, глаза – ярко-синие, всегда на мокром месте – или это так казалось из-за их цвета. Наутюженная тужурка, вычищенные ботинки выдавали в нем аккуратиста-отличника. Но как бы он ни хотел казаться взрослым, на скулах, тотчас как он начинал нервничать, загорался алый румянец семнадцатилетнего юнца, а лицо, гладкое и без малейшего признака растительности, чаще было робко опущено. Поди, страдал в отсутствии бороды и усов и отчаянно завидовал в этом учителю Закона Божьего. Знал, что не имеет должной учительской власти над своими ученицами, знал, как начинает трясти, едва приходится кого-то отчитывать, поэтому низвел свой гнев до нуля, – если девочка дерзила, тихо велел той сесть и продолжал ученым тоном вещать про Рамсеса, Карла Двенадцатого или Жанну Д’Арк.

В этом месяце «историчный» экзамен, приходилось повторять весь курс с третьего класса, так что в бормотании учителя смешались и «рамсесы», и декабристы, и троянцы с трудами Жан-Жака Руссо.

Соня продолжала прикрывать дневничок ладонями, но ярко-желтая обложка, вся в рюшах, украшенная искусственными цветами, слишком выделялась среди потрепанных учебников на парте.

– Покажите, чем вы заняты, – Григорий Львович требовательно протянул руку к желтым цветам под манжетой Сониной формы. Его щеки угрожающе заалели – верный признак того, что сейчас все силы направит на борьбу с волнением.

Соня не хотела, чтобы Данилов увидел свое имя на листках. У Сони был крупный почерк, а когда она писала в запале, под вдохновением, то буквы выходили круглыми и гигантскими. Она быстро захлопнула свой пухлый дневничок и слишком смело протянула его Данилову. Он не возьмет – велит отложить или убрать под крышку парты.

Но на этот раз не вышло.

Григорий Львович вцепился в желтую обложку, грубо вырвал ее из рук Сони, победно развернулся на каблуках и направился к кафедре, а дневник поднял высоко над головой и, словно обращаясь к доске, исписанной его аккуратной рукой, сказал:

– Я буду изымать все сторонние предметы. Не ради себя прошу, но ради вас же самих. Экзамен в будущем месяце, а вы, Софья Николаевна, что помните о Смоленской войне?

Соня тотчас поднялась. Ей следовало потупить взгляд, но учитель так и стоял затылком к классу, так что не было нужды строить из себя послушницу бенедиктинского монастыря. Она перекинулась улыбками с девочками с соседнего ряда.

– А вот и не ответите, потому что романтических книжек о Смоленской войне не написано. Вы же из книжек истории учитесь? «Айвенго» – для изучения истории Англии, «Эдинбургские темницы», «Антикварий», чтобы изучить нравы Шотландии. Вместо учебника географии у вас «Дети капитана Гранта» и «Таинственный остров», людские нравы вы изучаете по романам Эмиля Верхарна, Золя, мадам Сталь, Анатоля Франса, к слову, который, как и ваш батюшка, владел книжным магазином.

– Как и Анатоль Франс, я упаковываю некоторые заказы, – не удержалась от гордого замечания Соня, подмигнув Полине. – Видеть, кто какие книжки читает, – удовольствие особенное.

Да, история была одним из любимых предметов Сони, и изучать ее она предпочитала по романам. Но самое забавное, и Григорий Львович ничем в сем не отличался от ученицы. Он таил в себе ту же пагубную для преподавателя склонность к книгам художественным, хоть на уроках сие не обнаруживалось ничем. Он вел преподавание строго по учебникам, требуя от учениц заучивать целые абзацы, а то и главы. Соня знала обо всех предпочтениях учителя по длинному списку его заказов в книжном магазине отца и часто отдавала тому книги не без улыбки.

«Книжная лавка Каплана» находилась на углу Суворовской и улицы Паулуччи прямо против мощной громады цирка Саломонского. Григорий Львович захаживал аккурат через день и забирал по два-три тома того же Вальтера Скотта, Жюля Верна и даже Александра Дюма, на которые спускал не только собственное жалованье, но и большущее состояние, в недавнем прошлом оставленное ему почившими родителями.

Обернувшись к Соне, Данилов встретился с ней взглядом. Барышня смотрела с вызовом, она не могла сдержаться при мысли о маленьком торжестве над учителем – она владела его тайной, знала, с каким тщанием он скрывает от коллег книжные вкусы, за версту отдающие юношеским романтизмом, с которым учителю давно положено распрощаться. Ей хотелось получить обратно дневничок, который забрать можно, только если Данилов как следует взволнуется. Но сегодня он стойко выдержал взгляд дерзкой ученицы, с силой опустил желтую тетрадку на кафедру поверх папок и бювара, обернулся к доске и стал говорить что-то о Рамсесе.

История была последним уроком, на часах стукнуло три пополудни, Данилов быстро собрал бумаги, книги, прихватил и Сонин дневник. Девушка, поджав губы, проследила за худенькой фигурой в форменной тужурке, проскочившей в двери классной комнаты. «Вот досада! Ведь он непременно прочтет про себя, про то, как застрелился. И ему не понравится мысль о ликворе, вытекающем из его черепа».

Вместо того чтобы, как и все ученицы, прилежно молиться – уроки в гимназии всегда завершались молитвой, – Соня то и дело теребила кудрявую макушку, пользуясь протекцией большого фикуса в горшке между окнами – блестящие листья надежно укрывали ее от глаз классной дамы. Мысли не давали сосредоточиться на Господе. Украдкой поглядывая на свое отражение в окне, Соня стала строить забавные рожицы. Ей всегда казалось, что она похожа на обезьянку. Черные кудряшки, ныне причесанные волосок к волоску, мягкими волнами обрамляли круглое лицо с курносым носом и большими любопытными, черными, как виноградинки, глазами. Рот был большой, что казалось уродством, зубы широкими, белыми, имели щербинку, которой Соня стеснялась. Она вытянула губы в трубочку и стала возить ими от щеки к щеке, словно пытаясь пристроить наиболее удачным образом под носом.

«Как картофелина», – пронеслось в голове, и палец невольно ткнул кончик носа, украшенный россыпью темных веснушек. Тетя Алиса говорила, что Соня похожа на островитянку, полинезийку, что ее волосам недостает цветка плюмерии, шее – яркой гирлянды, округлившимся бедрам – травяной повязки. А Соне хотелось быть тонколикой блондинкой с фарфоровой кожей, такой, как, например, Мария-Магдалена Караваджо, Прекрасная Магелона, «Офелия» Лефевра или Изольда.

Этот несносный учитель истории, утащивший ее дневник, небось мечтает о прекрасной белокурой даме сердца, читает тайком своего «Айвенго», воображая, как его целует леди Ровена. Соня опять ткнула пальцем в нос. И тотчас же неприязнь к носу перенеслась на учителя, дерзнувшего отнять ее вещь. Пусть же прочтет, как Соня убивает его из «смит-вессона» его же рукой. Ох, ну и шуму будет, если он нажалуется начальнице. Исключат как миленькую. А ну и пусть, Соня всем сердцем желала уйти из гимназии, чтобы закончить курс в Тёхтершуле, как задумывалось раньше, даром что по-немецки трещала не хуже фрау Бергман из дома справа, а потом поступить в Сорбонну. Французский тоже давался Соне хорошо, даже лучше русского благодаря легкой картавости.

Но отец не хотел в Европу.

Ему нравилось здесь, в Риге. Он желал пустить в России прочные корни, мечтал о большом книжном пассаже, о филиалах в Петербурге, Москве и Варшаве.

В документах отца было написано «еврей», но он был православным, уважал это вероисповедание, но не верил в Бога и считал себя русским, латышом и евреем одновременно. По воскресеньям семья Каплан исправно посещала церковь Вознесения Господня на Покровской улице у кладбища.

Себя же Соня считала вольной птицей, в любую минуту готовой сорваться и унестись вдаль, послав гимназию к чертям, хотя успешно носила маску парфетки – прилежной ученицы, будучи в своих фантазиях настоящей мовешкой. Она не видела себя ни русской, ни латышкой, ни еврейкой. Со своей картавостью фантазерка Соня предпочитала быть француженкой, может, писательницей, как мадам де Сталь или Жорж Санд, или мрачным частным сыщиком, как Дюпен, или отважным путешественником, как Филеас Фогг.

Спустившись с крыльца гимназии, свернув с бульвара Наследника, она шла по Александровскому бульвару, мимо гостиницы «Империал», размахивая портфелем, продолжая глазеть на свою фигурку в темной гимназической форме с черным передником, мелькающую, точно персонаж из зазеркалья, в многочисленных витринах магазинов, лавок и высоких окнах кафе, раскинувших столики под изящными маркизами. Она никогда не шла домой по короткой дороге через Мариинскую улицу. Обходила кругом весь бульвар Наследника, следом гуляла по зеленому Александровскому бульвару, любовалась цветами у лавки Рауске, заходила в Стрелковый парк, чтобы поглазеть, как ведутся работы по сооружению павильонов к Всемирной выставке, и только потом шла на Паулуччи.

А нынче замедлила шаг у Венской кондитерской, борясь с искушением купить булочку с бело-розовой блестящей глазурью. Отец небось дожидается голодный, мама еще не пришла: ее портняжная мастерская располагалась в доме Рейдлиха со входом со стороны Бастионного бульвара, рядом с мастерской Гросса, изготавливающего мужское платье. Раньше семи мадам Каплан домой не являлась. Она закончила курс по изготовлению дамских костюмов, верхних платьев и черчению эскизов, с ночи до утра работала в мастерской на пару с двумя помощницами и очень обижалась на Соню, что между портняжьим делом и книготорговлей дочь выбрала второе.

Что делать, если книги любишь больше, чем платья? Любовь к платьям всегда заканчивалась слезами, поскольку наряды редко когда сидели ладно. А для того чтобы они сидели ладно, приходилось ограничивать себя в походах в Венскую кондитерскую, мимо которой Соня ходила ежедневно по два раза на дню. Книги никогда не требовали таких жертв.

После хлопот на маленькой кухне на втором этаже Соня осталась, по обыкновению, одна за прилавком, отец поднял стопку книг, упакованную в плотную вощеную бумагу и перевязанную двумя слоями бечевки, и, кинув за плечо, что вернется не ранее восьми, хлопнул дверью. Его уход проводил звон дверного колокольчика.

Соня любила эти тихие часы уединения среди полок с книгами. Она снимала ботинки, надевала теплые шерстяные носки и домашние туфли – в магазине всегда было прохладно, книги не терпели высоких температур, – распускала тугую гимназическую прическу, заставляющую ныть голову, заплетала небрежную косу и, поленившись сменить форму на домашнее платье, обходила с лейкой все кадки, расставленные маменькой в день, когда лавка перешла от деда к отцу. Книжный магазин Каплана был тем особенным, что утопал в листве гибискусов, фикусов, лимонного дерева и монстер, которые, по словам маменьки, поглощают яды, выделяемые книгами.

Насытив влагой зеленых монстров, Соня принималась за любимое. Разбирать книжные завалы было ее тайным удовольствием. Она брала корзину, складывала в нее многочисленные издания, которые повытаскивали покупатели, разбросанные на прилавке, у витрин, на столиках в уголке для чтения. Обходила стеллажи, взбиралась на лесенку и расставляла книги по местам. Иногда она останавливалась у стекла и глядела, как по весне шумел Верманский парк на углу Суворовской улицы, как медленно тянула лямку конка, как обгоняли ее пешеходы, коляски и двуколки, садилось солнце, окрашивая пол в магазине нежно-персиковым, будто глазурь на булочке из Венской кондитерской.

Если повезет сегодня и останется немного времени, а тишину не нарушит случайный посетитель, она усядется с чашкой чая в кресло у витрины, в углу которой цветет лимонное дерево, подожмет продрогшие ноги под себя, достанет недочитанный роман юной Мэри Шелли про изобретателя и наконец узнает, смог ли Виктор Франкенштейн смастерить своему детищу подружку.

Но едва успела Соня прибраться на прилавке, разобрать коробку с новыми каталогами, сложить открытки, как колокольчик звякнул вновь.

Наверное, отец. Соня даже не подняла головы, все еще лелея мысль о Франкенштейне. Николай Ефимович был очень забывчивым и наверняка за чем-нибудь вернулся. Но слух ее поразил звук других, не отцовских, но в то же время до ужаса знакомых торопливых шагов. Сердце сковало страхом, потому что эти шаги не предвещали ничего хорошего. Абсолютно ничего хорошего.

И прежде чем ее кудрявая, лохматая макушка медленно приподнялась над прилавком, Соня успела понять далеким задним чувством, что это мог быть только один человек. Перед самым закрытием магазина заходил учитель Данилов. Она высунулась из-за прилавка, как суриката из норки в пустыне Калахари, и тотчас нырнула обратно. Григорий Львович успел заметить это движение макушки нерадивой ученицы. А Соня, в свою очередь, успела заметить в его руке свой дневник. Мысленно она возблагодарила Бога, что Данилов не повстречал на улице отца, иначе бы он не занес тетрадь в магазин, вручил бы ее там.

– Могу я говорить с Николаем Ефимовичем?

Соня на мгновение заколебалась, а потом, решив, что у нее еще целый час форы, если верить отцу, вновь выросла над прилавком.

– Добрый вечер, Григорий Львович. Чем могу быть полезна? Отца нет, понес заказ покупательнице. Вернется… – Она замялась на секунду, решая, как надолго можно было отослать родителя, чтобы учитель не заподозрил вранья. Хотелось бы сказать, что вернется он через неделю, а лучше год. Но Соня всхлипнула и сказала правду.

– Готов ли мой заказ? – тотчас спросил он.

– Да, Григорий Львович. – И Соня поспешно подняла на прилавок три увесистых тома энциклопедии под редакцией Южакова: 17-й «Сальвадор по Статистика», 18-й «Статистика по Ундозеро», 19-й «Ундозеро по чахары», аккуратно перевязанные бечевкой. Книги ждали своего заказчика уже сутки.

– Папенька велел передать, что остальные еще в пути. – Соня стала поправлять перевязь, затягивать узлы туже, чтобы по дороге книги не вывалились на мостовую. – К будущей среде обещали доставить. Вам еще шесть книжек осталось – и коллекция станет полной. Красивая энциклопедия. – В облегчении Соня принялась стрекотать все скорее и забористее, расслабляясь и чувствуя себя за родным прилавком свободнее, нежели за партой или у доски. – Только бы знать, что это такое – Ундозеры и чахары. Смешно звучит, правда? Чахары и ундозеры. Как какие-нибудь страшные монстры из книг Артура Мэкена или Амброза Бирса. Читала я его «Проклятую тварь»… Ой, простите, слово нехорошее, но какое есть! Такая жуть. А вот еще писатель – его книжки на французском всегда заказывают студенты Политехникума, – Альфонс Алле. Но у него кроме всяческих страшных рассказов есть и забавные анекдоты… Но чтобы чахары!

И негромко, манерно, как ей казалось, рассмеялась, подражая подругам матери, собравшимся за чашкой чая.

– Монгольское государство мы проходили совсем недавно, Соня, – глядел на нее Данилов со странным выражением в лице – не то с испугом, не то с недоумением, не то сейчас расплачется.

– А… – выдохнула девушка. – Точно ведь, чахары… – упорно делая ударение на первое «а». – Вспомнила.

Данилов, не меняя выражения лица, поправил ее:

– Осрамите меня перед всеми, Соня. И не совестно? Какая из вас специалистка по истории выйдет, коли вы не знаете, кто такие чахары?

Соня опустила глаза. Думала, переждет, пока учитель не закончит нотацию, но что-то вдруг так стыдно стало, аж щеки запылали. Стоят они не в классе у доски, а в царстве книг. Всюду полки, корешки, книги аккуратно расставлены отцовской рукой, разноцветье обложек непременно туманных, осенних оттенков, будто чудные горизонтальные лесенки. И тихий весенний вечер. А она не знает, кто такие чухары, ой, то есть чахары. Захотелось вдруг пообещать себе, что непременно станет внимательней на уроках. И прочтет всю эту энциклопедию, которую вперемешку с Жюлем Верном, Стивенсоном и журналами, в которых печатались романы с продолжением, месяц за месяцем по тому, по два-три забирал из магазина учитель истории.

– Ундозеры – что такое? – вырвалось у Сони. Одновременно она подняла глаза и уставилась на свой желтый дневничок в руке Данилова.

Тот, продолжая хмуриться, положил его поверх перетянутой бечевкой стопки, поднял книги и двинулся к двери.

– Ундозеро, – буркнул он, – это озеро в Архангельской губернии. – И вышел.

Унес дневничок! Унес, не вернул.

Сердце Сони застучало. Вдруг страсть как захотелось, чтобы он не увидел ее рассказ про револьвер и продырявленный череп. Ведь судя по тому, что он не явился в гневе, не стучал кулаком по прилавку, не требовал немедленного появления отца, благородный учитель истории дневника не открывал. Конечно же, не открывал! «Читать чужие записи – это же так, э-э… как там маменька любит говорить?.. – неделикатно!»

Соня осталась в тишине книжного магазина, и книги продолжали укоризненно глядеть на нее с полок. Она могла поклясться, что слышит полные упреков голоса мистера Рочестера, Эдмона Дантеса, Сайреса Смита, Гуинплена и Дон Кихота. Все они хором кричали: «Соня, стыдно!»

Идея возникла тотчас же. Броситься следом, попросить извинений, побожиться, что примется за учебу, и слезно молить вернуть тетрадку. Соня нашарила под прилавком ботинки, натянула их поверх шерстяных носков, схватила шляпку-канотье и бросилась к двери.

Под дверным колокольчиком столкнулась с матерью.

– Здравствуй, Софьюшка. Куда так спешишь? – недовольно нахмурилась та, поправив на темных волосах шляпку, от столкновения с дочерью съехавшую набекрень.

– Покупатель забыл… открытку выронил из портмоне. – Девушка незаметно стянула одну за спиной с круглого столика, где были разложены для продажи поздравительные открытки всех видов, и показала ее матери.

– Ах, Софьюшка, ну где твои манеры? Умение держать себя? Сколько можно говорить? А ты запыхалась, опять растрепана.

– Ну, маменька… Потом ведь скажут, что у Каплана обкрадывают.

– Давно ли ушел твой покупатель? – со вздохом принятия спросила мать, оправляя белую блузку с модной ныне «голубиной грудкой». Юбка мятного цвета волнами спускалась вдоль ее стройных бедер. Соня невольно распрямила плечи. Всегда при взгляде на мать ей хотелось казаться стройнее и выше.

– Да только что! Неужто вы, маменька, не видели выходящего из магазина?

– Ну, беги, догоняй, – отмахнулась та и прошла внутрь, но угрожающе обернулась: – До семи чтобы воротилась обратно. Не хватало опять выслушивать от классных дам выговоры, что разгуливаешь вечерами одна. Третьего дня видела тебя Алевтина, учительница литературы, в магазине Карро. Чего мне стоило уговорить ее не выдавать начальнице. В следующий раз молчать не стану, и отцу влетит за тебя. Все он виноват, эксплуататор, тиран.

Соня сделала неловкий, торопливый книксен и скользнула в дверь. Ох, будет же маменька молнии метать, когда про дневничок узнает.

Фигура в темной форменной учительской тужурке мелькнула на углу напротив Риго-Динабургского, теперешнего Двинского, вокзала и зашагала по бесконечной артерии Мариинской улицы. Под мышкой учитель Данилов держал три толстых тома энциклопедии, желтая тетрадка уместилась поверх всей этой тяжелой кипы и основательно съехала к локтю. Он скользнул мимо гостиницы Бель-вю, часовни на Привокзальной площади, мимо крыльца полицейского управления, шел под тяжестью высоких доходных домов и контор, расцвеченных во все цвета радуги, подражающих знаменитой рижской композиции «Трех Братьев» и с непременными не менее цветастыми вывесками над рядом окон на первых этажах, двинулся дальше к закрытой ныне станции Туккумского вокзала.

Мариинская улица плавно втекала в Карловскую.

Сгущались сумерки, толпа редела, лавки, конторы закрывались, кофейни, рестораны, напротив, зажигали окна, пару раз проплыла, покачиваясь, неспешная конка № 3, носились одноместные фаэтоны. Учитель Данилов, не сбавляя темпа, торопился куда-то вперед вдоль железнодорожных путей.

Соня следовала за ним, отставая шага на четыре, прячась за парой, разделяющей ее и объект слежки: господин в черном пальто и котелке, дама в светлой накидке, с корзинкой цветов под локтем. Пара шла в темпе Данилова, видно, куда-то тоже спешила, но, как быстро бы она ни шагала, Данилов значительно от нее удалялся. Соне приходилось выглядывать то чуть ли не из-за плеча господина в черном пальто, то из-под корзинки, что держала дама, чтобы случайно не упустить из виду желтый дневничок под мышкой у учителя.

Обложка того была размером в половину меньше объемных томов энциклопедии, дневник все съезжал и съезжал вниз, даря Соне надежду, что в конце концов он выпадет из-под локтя и окажется на тротуаре. Тогда не нужно будет сопровождать учителя до самого его дома.

А если Господь не поможет бедной тетрадке выскользнуть на брусчатку, придется идти до Господской улицы, где в самом ее центре, окруженный дивным садом, стоял высокий трехэтажный дом в голландском стиле с ризалитом, мансардой, квадратными башенками, островерхой кровлей, выкрашенной в ярко-алый цвет, и большой красивой птицей-флюгером на самом высоком шпиле. В нем проживало третье поколение Даниловых, обосновавшихся в Риге еще в Наполеоновскую эпоху.

После окончания войны 1812-го года Даниловы открыли в городе первое предприятие, купили особняк, отстроенный приезжим купцом в восемнадцатом веке, потом подоспело второе предприятие, третье. Теперь семья Даниловых владела тремя фабриками, пивным и лакокрасочным заводом, несколькими артелями.

Только сейчас Соня вдруг вспомнила, каким непростым человеком был их учитель истории.

Фамилия Даниловых знакомым изящным росчерком красовалась на блюдцах и чашечках в посудном наборе ее дома, на красивых блокнотах и записных книжках, на красочных жестяных коробочках из-под вафель, какао и шоколадных конфет, на упаковках водяных красок и пастели, которые отец закупал в больших количествах вместе с книгами, бумагой и чернилами.

Соня жила, не особо замечая, что ее окружали товары производств одной из самых богатых семей Риги. Даниловский фарфор, даниловское пиво, даниловские вафли, шоколад и какао с длительным сроком хранения. Даниловские писчебумажные товары: записные книжки, обитые тканью до того мягкой и приятной к прикосновению, что не отличить от телячьей кожи, но чрезвычайно дешевые, так что можно было их всегда, не жалея, использовать. Славились и подарочные издания сказок, выпускаемые небольшим издательством при сей фабрике. А лакокрасочный завод в Митавском форштадте, в Зассенгофе, выпускал помимо эмалей и лаков акварель, медовые краски, масло и пастель. Имелась у Даниловых и швейная артель по производству дорогих штор и гардин.

Но вот беда: род их готов был завершиться на учителе Григории Львовиче, беспечно спускающем состояние на книги. Соня часто слышала от отца, не без вздохов сожаления, что в большую трудность угодила одна из самых состоятельных семей Риги, в руках которой было производство товаров, без коих невозможно представить себе жизни. Всеми любимые даниловские вафли и какао, даниловская акварель, даниловские писчие принадлежности иссякали на прилавках. Приостановила производство штор артель, закрылся большой магазин фарфора на углу Николаевской улицы и Бастионного бульвара.

Только торговле пивом не вредила беда Даниловых, пивоварней хватало в городе с головой. Ходил слух, что завод выкупил какой-то немец. А вот Русские университетские курсы и Александровская гимназия могли потерпеть немалые убытки, им Лев Всеволодович, отец учителя, оказывал большую финансовую помощь. И смерть его наверняка повлечет за собой обеднение оных учебных заведений, если Григорий Данилов не вступит во владение наследством как полагается. Ныне же всеми фабриками, заводами и артелями продолжал заниматься старый приказчик Даниловых, немец Дильс, который после ухода хозяина, говорят, сильно сдал и едва протянет еще долго.

Родители учителя истории скончались один за другим с промежутком всего в несколько дней года два назад. Обоим было чуть ли не под семьдесят. Первые их дети жили обособленно и умерли в самом расцвете молодости. Старший сын пропал без вести, отправившись добровольцем на Балканы, или же умер от тяжелой болезни, от лепры или чахотки, никто не знает наверняка, а дочь вышла замуж за англичанина и жила тихой семейной жизнью некоторое время где-то за городом. Оба учились в Европе, не то в Париже, не то в Лондоне, и слыли теми еще оригиналами, основательно подпортившими психическое здоровье богатых родителей.

Их смерть оставалась черным пятном на репутации семьи. Но какого свойства это черное пятно, Соня не знала и не особо интересовалась, равно как и тем, чьи вафли она ест на завтрак и в записной книжке чьей печатной конторы ведет записи. В отличие от старших, младший, Гриша, учился в Москве. Наверное, Даниловы смогли уберечь его от чудаковатости, которой, по словами Сониного отца, рано или поздно заболевают все студенты заграничных школ.

– Самое верное образование способна дать одна только библиотека, – любил говаривать Каплан, не кончивший даже гимназии, но знавший больше, чем любой профессор Сорбонны.

После почтовой конторы Соня завернула за угол и оказалась на тихой Господской, вновь поймав взглядом фигуру в учительской тужурке. Пара перешла дорогу и двинулась дальше. На Господской Соня выбрала даму, вышагивающую в светло-кремовом «лалла руке» с индийским орнаментом и расширяющимися книзу рукавами. Широкое пальто позволило некоторое время быть вне окоема зрения учителя. Соня шагала в шести футах от дамы, пока Данилов не нырнул за единственную решетчатую ограду, выбивающуюся из стройного ряда кудрявых разновеликих и разноцветных фасадов улицы.

Кремовый «лалла рук» мерно уплыл дальше, а Соня встала у ворот особняка и от удивления не могла двинуться дальше.

Солнце еще не успело окончательно сесть за Двину, его косые лучи скользили по крышам города, появились первые фонарщики и зажгли у дома оба фонаря, свет их тотчас выхватил из тени квадратные каменные башенки.

Прежде, когда Соня проходила мимо особняка купцов Даниловых, она всегда отмечала его богатство и ухоженность. Высокие кованые ворота украшены двумя стоящими затылками друг к другу глядящими вверх ангелами – их кудрявые макушки и верхушки крыльев соприкасались, когда створки были притворены. От них шла к дому широкая подъездная дорожка. Кусты по обе ее стороны всегда были замысловато подстрижены, статуи и мраморные скамейки сверкали чистотой, фасад светел, дорожки вычищены, в пруду плавали мандаринки, за оградой бегал веселый спаниель.

Но ныне… ныне ворота оплетены сухим вьюном, и ангелы казались паладинами в обветшавших хламидах. Подъездная дорожка исчезла, утонула. Сад был в таком запустении, что весеннее цветение захватило его целиком и полностью, будто в окрестностях замка спящей красавицы. Шиповник и спирея, гортензии и желтая сантолина – все разом дало такую буйную поросль яркой, сочной зелени, что за калиткой было почти не разглядеть каменной дорожки и двух мраморных нимф по ее бокам, вознесших руки к вискам будто в мольбе спасти их от участи утопленниц. Буйство зелени дотянулось до плеч статуй и готово было поглотить с головой.

Деревья не подстригали лет, казалось, сто. Ветви свисали черными змеями до самой травы, поднимались к окнам третьего этажа и со скрипом терлись о потрескавшиеся деревянные рамы и пыльные стекла – для этого доставало и небольшого дуновения, прилетевшего с Рижского залива или с Западной Двины. В бликах фонарного света и исчезающих солнечных лучах зрелище было жутковатое, под стать Ле Фаню с его рассказами о привидениях.

Соня искала глазами свет в окнах. Но деревья не давали хорошо разглядеть фасад. В ветвях застрял какой-то мусор: тряпки или скомканная бумага, прошлогодняя, не опавшая, так и завядшая на ветках листва свисала вперемежку с новой, зеленой. По краям крыши зловонным полотном стекал толстый пласт гербария, давно превратившегося в плотный перегной, он забил собой желоба и водосточные трубы.

Внезапно зажегся свет в одном из окон на первом этаже, мелькнул внутри дома темный силуэт. И свет погас. Следом свеча загорелась в комнате второго этажа и опять померкла, словно ее кто-то вынес. Видно, Данилов обходил свои владения: свеча показалась в следующем окне, какое-то время горела, а потом исчезла и вспыхнула в полукруглом окошке правой башенки. Соня могла видеть горшок с фиалками на подоконнике, лепнину потолка и слетевшую с нескольких петель гардину из нежно-голубой органзы, печально повисшую, как поломанное крыло большого мотылька.

Ангелы на воротах держали в руках, изящно убранных за спину, большой навесной замок, но калитка справа была без затвора. Толкнув ее, Соня обнаружила, что та не только не заперта, но и не притворена плотно. Сад встретил ее оглушительным концертом цикад и лягушек, запахло тиной – видимо, где-то под буйством зелени был погребен прудик, в котором давно перевелись мандаринки, уступив место жителям со склизкой зеленой кожей, бородавками и длинными языками.

Продвигаясь к крыльцу, с неохотой и ужасом Соня осознавала, что учитель истории два года жил здесь один. Один-одинешенек! У него ведь даже сторожа не было, который уж подмел бы старую листву с каменных ступенек. Громко хрустя мусором под каблуками, Соня стала подниматься, одновременно придерживая на голове канотье, поскольку диковинное дерево, будто ночной привратник, тотчас запустило кривые ветви-щупальца в голову незваной гостье, останавливая ее.

Встав у двери – большой, двустворчатой, с тонкой резьбой, издали напоминающей амбарную, – она в нерешительности постучала. На стук никто не явился. Постучала еще раз, громче, но опять же Данилов не услышал. Как он мог что-либо слышать, находясь в правом крыле этого далеко не маленького дома? И Соня разрешила себе войти. Петли жалобно скрипнули, когда она потянула створку. Замерев на минуту, тяжело дыша от страха – ведь она сейчас проникает в чужой дом без разрешения! – Соня расширила проход до двух футов и протиснулась внутрь, решив, что лучше дверь больше не трогать.

И смело шагнула в темноту, терпко пахнущую пылью и ветхостью.

В голове промелькнуло воспоминание о привидениях. К своим восемнадцати Соня еще не успела окончательно утвердиться в мысли, что их не существует. В прихожей было темно. Свет фонарей не проникал сюда из-за обилия заслонивших окна ветвей; стекла стрельчатых окон покрывал толстый слой пыли. Как же можно было так запустить собственный дом!

Две чуть приоткрытые двери справа и слева вели не то в кухню, не то в комнату швейцара – темно, не разберешь. Но дом был той особой планировки, свойственной старым голландским домам, в которых комнаты запутаны самым немыслимым образом. Справа от прихожей лестница, обрамленная резными деревянными перилами с фигурными балясинами, поднималась куда-то в царство мрака, сгустившегося под потолком. Ей-богу, дом Ашеров, не иначе.

Чтобы добраться до засевшего в правом крыле учителя, нужно было подняться на второй этаж, пройти по запутанной анфиладе залов, кабинетов, будуаров. Ноги миновали несколько сухих ступеней, а сознание трусливо тянуло к порогу.

И Соня повернула обратно. Пришло горькое понимание, что, поддавшись глупой девичьей жажде приключений, она зашла слишком далеко и увидела слишком много. Завтра она обязательно расскажет Полине, соседке по парте, что проследила за Григорием Львовичем и теперь знает, где тот живет, и даже побывала в его прихожей, в кромешной тьме. Может, и наврет, что видела привидение, и красочно распишет, как бежала со всех ног. А может, и смолчит – уж больно грустно все это…

Поздно, отец наверняка вернулся. Ругать не будет, но встретит взволнованным молчанием. А вот мама обязательно отвесит подзатыльник и заставит после школы перебирать лоскутья в ее мастерской. Соня тихо отступала назад.

Вдруг за дверью слева что-то зашевелилось, раздались два отчетливых шага, осторожных, но увесистых, затем кто-то задел какой-то предмет мебели, заставив его недовольно скрежетнуть по полу, усеянному пылью и мусором. Соня была все еще одной ногой на деревянной ступени лестницы, когда из-за двери высунулась чья-то голова. Высокий мужчина – футов шесть, не меньше, – оглянувшись на большую входную дверь, вышел из темноты в узенькую, едва заметную полосу света, просачивающуюся сквозь запыленное стекло. Свет на полу извивался, подражая шевелению ветра в ветвях. До того как мужчина ступил в центр прихожей, Соня успела спрятаться под лестницей. Места там было мало, колени и носки ботинок предательски выпирали, но узкая полоса света отступала от ее убежища на добрых пять дюймов, колени укрывала тьма. Выглядывая из своего убежища, она заметила чуть поодаль от дверей два запыленных зеркала в бронзовых рамах. И в одном из них фигура высокого мужчины отражалась так ясно, будто он стоял рядом. С ужасом Соня увидела в правой его руке револьвер с круглым барабаном.

«Вот дурень, взял бы нож, револьвер – штука не тихая», – пронеслось в голове. Соня уже собралась отчитать себя за эту бесстыдную мысль, как лестница над ее головой заскрипела, застонала и заохала. Вор или бандит принялся подниматься.

«Тут лучше заставить Данилова застрелиться и тихо выскользнуть вон. Полиция решит – самоубийство». – Сердце стучало от страха, а голова Сони просто распоясалась сегодня. И что это ее так к холодному оружию и убийствам тянуло? И вдруг она с ужасом вспомнила, как сегодня в своем дневничке описала, как Данилов стреляется. В красках, со всеми страданиями. И еще Бриедиса приписала – это был отцовский знакомый, Эдгар Кристапович, полицейский чиновник, не просто городовой какой-то или надзиратель, а большой человек – сейчас уже начальник рижской городской полиции, у которого был свой кабинет в полицейском управлении на углу Театрального бульвара в новеньком, только что отстроенном здании.

Как-то у цирка случилось покушение на одну высокопоставленную особу, чиновника губернского правления, и папеньку понятым позвали. Соня тоже рядом вертелась, ей семь лет едва стукнуло. Полицейский чиновник, тогда еще пристав второго городского участка, очень грозный латыш с усами и в мундире, с Соней говорил неожиданно ласково, не погнал девочку вон, а, напротив, терпеливо отвечал на все ее детские вопросы, хотя было вовсе не до них.

Наблюдать за расследованием оказалось страшно интересно, Соня проявила живейшее любопытство, а папенька не преминул оное поощрить, тут же по возвращении в книжную лавку, на свою беду, показал много занимательных книжек, в которых умный и находчивый сыщик, такой как Бриедис, расследует запутанные преступления.

До сих пор у Сони под кроватью, на подоконнике, на этажерке и прикроватной тумбочке соседствуют «Дюпен» Эдгара По с «Калебом Вильямсом» Уильяма Годвина и «Лекоком, агентом сыскной полиции» Эмилио Габорио, «Лондонские тайны» Поля Феваля с «Парижскими тайнами» Эжена Сю, а на самом почетном месте – под подушкой – «Записки Видока, начальника парижской тайной полиции». «Терезу Ракен» Золя, «Преступление и наказание» Достоевского и «Концы в воду» Ахшарумова вперемежку с легким чтивом подсовывал дочери Каплан. Новеллы Джозефа Ле Фаню Соне подарила тетя Алиса в надежде, что увлечение сыщиками поможет девочке подправить английский, бывший у нее самым слабым. Впрочем, Соня прекрасно читала на четырех языках и невольно выучила грамматику английского, немецкого, французского и русского только благодаря своей неуемной страсти к сыщикам, лихо расследующим запутанные преступления.

Бриедис жил в доме напротив, у цирка, с сыном старше ее на восемь лет, Арсением, Сенькой его звали. Соня носила им книги, канцелярские принадлежности, заказанные в лавке отца. Арсений сначала юнкером ходил, после поступил в академию, а потом ему дали штабс-капитана, и он вовсе куда-то делся.

Так и осталось в памяти у Сони: штабс-капитан Бриедис.

Она призадумалась. И зачем ей понадобилось вот так приписывать Бриедиса к ее выдумке? Наверное, старая непрощенная обида сказалась. Арсений тоже страстно увлекался полицейскими романами и открыто мечтал стать сыщиком, когда-нибудь занять место отца или возглавить сыскную полицию Риги. Да только чем старше становился юноша, тем заносчивее казался.

Плохо было, что и старый Бриедис штабс-капитаном значился. Правда, отставным, его потом в большой гражданский чин возвели. А привлечение фигуры чиновника из полиции – дело неприятное и серьезное. Этот пришелец сейчас застрелит учителя, зачем – неведомо («Хотя почему неведомо? – подал голос внутренний Дюпен. – Он – последний в роду Даниловых, наследство – фабрики, заводы и артели!»), а вину свалят на бедного Эдгара Кристаповича и на… Соню.

Соня выскочила из-под лестницы и бросилась в проход, что располагался справа от входной двери. По дороге она основательно потопала ногами по паркету, вздымая тучи пыли и тотчас закашлявшись. Неизвестный с револьвером, достигший средней площадки, обернулся, замер. Соня успела проскочить за дверь внутрь маленькой комнатки, ведущей в уборные. Сердце прыгало, как пойманная мышь в детских ладошках. Убийца тоже видел зажженную свечу на верхнем этаже башенки и не ожидал кого-либо застать в темноте прихожей. Он сбежал на пять ступеней вниз, вновь замер, приглядываясь. Соня затаила дыхание за стенкой, голова кружилась от страха. Если он сейчас не уйдет, она с шумом повалится в обморок.

Словно услышав внутреннюю мольбу девушки, какие-то неведомые вселенские силы вытолкнули преступника вон за тяжелую амбарную дверь на крыльцо. Со стороны сада послышались шорох и шелест подошв убегающего, следом лязг железной калитки. И воцарилась благословенная тишина.

Соня медленно опустилась на колени и стала шепотом читать «Отче наш». Прочла три раза, только тогда успокоилась.

Что теперь? Идти наверх, к Данилову, все ему рассказать?

Ну уж нет, спасибо. Домой!

«Я ему жизнь спасла! – неистово орал внутренний голос. Соня понеслась на улицу Паулуччи скорее ветра. – Я спасла учителя истории от смерти. Он мне как минимум пятерку обязан поставить на экзамене».

Глава 2. Как пророчество едва не сбылось

Классная комната, залитая светом утреннего солнца, постепенно теплела, чисто вымытые стекла в окнах взрывались бликами, цветы в кадках лучились сочно-зеленым сиянием, деревянные панели источали терпкий аромат смол и лака. Соня чувствовала, как в воздухе запахло приближающимся летом и приключениями, она не могла слушать урок, а все думала о заброшенном доме, где жил Данилов. И с нетерпением ждала первой перемены или момента, когда учительница покинет кабинет.

Наконец на последней четверти часа в дверях возникла классная дама в непременном синем платье с белым воротничком и взволнованно шепнула что-то Алевтине Сергеевне. Та спешно положила мел у доски, остановилась, наказав девочкам разбирать одну из од Ломоносова самостоятельно, и вышла. Как только дверь закрылась, началось движение, напоминающее бурление чашки шоколада: девочки, облаченные в одинаковую коричнево-черную форму, зашушукались, зашуршали, задвигались. Заниматься самостоятельно разбором поэзии Ломоносова никто не собирался. Задание учительница дала машинально, верно, потом и не вспомнит о нем. Соня повернулась к Полине:

– Ты что-нибудь знаешь о нашем учителе истории?

– О ком? – нехотя отозвалась та; как и Соня, Поля отставила перо и тетрадь.

– Он вчера у меня тетрадку отнял.

– А, ну… знаю немного. То, что и все знают.

– Расскажи.

– Он же тот самый, младший Даниловых – вафли, шоколад… Это его детская физиономия красуется на жестяной банке из-под какао, – фыркнула Поля.

– То мне известно. Хотя я никогда и не задумывалась, готовя какао, что светловолосый мальчик в коротких штанишках и курточке – это наш историк. – И обе прыснули со смеху.

– Мать его сама занималась придумыванием того, как все их жестяные коробочки выглядят. Он небось чувствует себя большой знаменитостью.

– Это бесспорно. Ходит царьком.

– А еще… он вроде как болен был в детстве. Отставал в развитии и лечился в Швейцарии.

– По правде говоря, это заметно.

– Ростом не вышел, но учился хорошо. Иначе бы не взяли в преподаватели.

– Взяли, – фыркнула Соня. – В женскую гимназию взяли, видно, считая, что нам преподаватели нужны только отстающие в развитии и… недоумки. Даром что сынок богатеньких купцов.

Все же, прежде чем вылетело гневное слово, за которое, наверное, Соня заслуживала розги или гороха в углу, она на секунду замялась. И невольно пожалела о сказанном.

Соня всегда немного недолюбливала этого невысокого светлолобого мальчишку с коробки из-под какао. Не получалось смотреть на него с уважением и подобострастием, с каким требовали взирать на себя учителя. Она не раз слышала от других советы Григорию Львовичу быть строже, не спускать с рук баловства и прочее. За то, что девочки позволяли себе на уроках истории, в меру строгая Алевтина Сергеевна отхлестала бы по щекам.

У Данилова всегда было шумнее и утомительней обычного, трудно было собраться с мыслями. И вина за то, что Соня не любила уроки истории, отчасти лежала на его плечах. Если бы хоть раз он повысил голос, несносные стрекотуньи замолчали бы. Хоть раз бы кого в угол на горох поставил! Не имел бы привычки бубнить урок себе под нос во всеобщем шуме, может, Соня начала бы его слушать. Учителем он был абсолютно никудышным. А уж умен ли и образован, как о нем отзывался весь штат преподавателей, понять было трудно, он не оставлял шанса услышать себя.

Со вчерашнего вечера в сердце Сони поселилось иное к нему, неведомое доселе чувство сострадания.

Прежде он был неким бесцветным пятном, мелькающим перед доской, иной раз среди полок магазина отца. Вчера Соня увидела, как этот человек живет. Она увидела воочию, как живет тот, кто потерял разом семью. И в сердце поселилось чувство холодного, распирающего, недоброго и неуютного потрясения. Не страха, нет, тревожного недоумения, возникающего с неизбежным взрослением, осознания, что где-то на земле есть горе, болезнь, старость, смерть. Близкие смертны, здоровье не вечно, мир хрупок. В горе невозможно поверить, его не существует, пока оно случается не с нами.

Она не знала Данилова счастливым и довольным, любимым, обласканным, смеющимся, говорящим громко и уверенно. Не видела его живого любопытства, света в глазах. Она не была знакома с Даниловым во времена, когда его дом был полон голосов: родных, угодливой прислуги, гостей, во времена, когда кухарка наполняла столовую паром и ароматами привычной с детства снеди, когда кучер готовил экипаж к вечерней прогулке в театр, а веселый смех кузин, кузенов, тетушек и дядюшек, племянниц или племянников оглашал нынче черные от пыли и неуютной темени стены гостиных, диванных, библиотеки, столовой.

Она не знала его настоящим. Григорий Львович начал преподавать спустя три месяца после похорон. Перед классом он предстал бледной, тихой тенью, призраком, которого никто никогда всерьез не воспринимал. Может, его взяли из жалости. Ломоносовская гимназия, как и Университетские русские курсы и Александровская гимназия, была ранее облагодетельствована его родителями.

– Что за болезнь? Не знаешь? Как это – отставал в развитии? – не унималась Соня.

Полина насупила светлые брови:

– А может, в его личном деле сказано?

– Наверняка… – блаженно протянула Каплан. – Надо попробовать проникнуть в кабинет начальницы.

– Аннушка тебя на целый день на стул поставит, как бедняжку Элен Бернс, если застанет роющейся в шкафах.

Тут обернулась сидящая спереди Дарья Финкельштейн, дочь обрусевшего немца-врача, числившегося в штате гимназии. Взрослая, невысокая, с двумя черными как смоль косами, отчаянно не идущими ее строгому лицу, с белым, как школьный мел, лбом и чуть высокомерным взглядом она была совершенно не немецкой внешности, но по-немецки спокойной и непоколебимо твердой. Из-за смерти матери Даша пропустила педагогический класс в гимназии и свое свидетельство готовилась получить в двадцать один год с девочками, бывшими на три года ее младше.

– Ты забрала у него свой дневник? – У нее был низкий грудной голос.

– Нет, – скривилась Соня, вспомнив, как вчера дважды упустила свою сокровищницу мыслей.

Даша чуть повела подбородком, выражая сожаление.

Она увлекалась медициной, порой восхищая Соню бесчисленными знаниями во многих областях врачебной науки. Лето она честно проводила не на югах, как все, и не на Взморье, а в городской больнице внештатной санитаркой, в прошлом году и позапрошлом – сестрой милосердия. Отец пристраивал. Потом всем хвасталась: мол, вскрытие позволили делать. Все считали, что она немного врушка, задавака и воображала, раз старше других девочек, нахваталась медицинских терминов и сыплет ими, стараясь скрыть свою странность. Даша ни с кем особо не водилась, считая девочек глупыми маленькими дитятками, тайно курила папиросы марки «Роза», а училась на зависть хорошо, шла на золотую медаль и грезила о карьере прозектора.

– Не нужно ходить к начальнице, – небрежно бросила она. – Тем более что личное дело Данилова в архиве, а не у нее в кабинете. Да и в личном деле разве такое пишут? Анамнез хранится у докторов. Подсмотрела я уже у папеньки в бумагах. У Данилова еще в Швейцарии, где он девять лет лечился, диагностировали синдром Лорена – Леви.

– О господи, и что это? – сморщила нос Полина, которая не любила Дашу, но прямо никогда ей не смела показать своих чувств.

– Это гипофизарный нанизм, другими словами, карликовость, – самодовольно провозгласила та. Она полностью развернулась к Соне и ее соседке и по-хозяйски, царственно опустила локоть на раскрытый Полинин учебник литературы. – Но он не похож на обычного карлика. Тело пропорционально, даром что ростом не вышел. Это редкая форма карликовости. Я поискала работу французского ученого Франсуа Лорена – все так и есть. В анамнезе нашего историка папенька тоже написал: синдром Лорена.

Обе девочки ахнули:

– Ты что, видела его… историю болезни?

– Я ее, можно сказать, сама составляла. Если бы папенька Данилова пригодным не объявил, его бы не взяли в штат гимназии. Папенька его полностью обследовал, как оно полагается, я за ним записывала. Экземпляр прелюбопытный.

– Проныра! – восхищенно просияла Соня.

– Люди с синдромом Лорена, – продолжала Даша, довольная тем, что смогла произвести впечатление на девочек, – невысокого роста, тщедушные, с тонкими ручками и ножками, недоразвитыми вторичными половыми признаками…

– Фу, – надула губы Полина.

– Чего «фу»? Это значит – ни бороды, ни усов, как у отца Анисима, ему не видать. А ты что подумала? Но и там у него… – Даша многозначительно опустила взгляд к парте, – все очень плохо.

– А отчего это вышло? – Соня поспешила отвлечь рассказчицу от излишеств в медицинских подробностях, чувствуя, как предательски вспыхнули скулы. Даша часто могла рубануть каким-нибудь термином так, что всем сразу делалось неловко.

– Есть под нашими черепушками отдел мозга – гипофиз. Порой там с самого детства вырастает опухоль, которая съедает все соки, должные пойти на пользу роста.

Соня жалостливо вздернула бровями, Полина всплеснула руками. В мысли ворвалось непрошеное воспоминание о вчерашнем вечере, об одиноко горевшем окне в углу башенки, о холодном и темном доме, о грязном крыльце и заросшем саде. Вот несчастье-то: родных потерял, хотят убить, одинок и болен… неизлечимо. Сердце пропустило еще одно впечатление, помимо сострадания, названия сему впечатлению Соня подобрать не могла. Оно становилось невыразимо большим, уже выросло до размеров настоящего чувства и теперь распирало ребра.

Тут Полину позвали с соседнего ряда, она развернулась к парте, стоящей слева, а Соня схватила за локоть Дашу, вызывавшую больше доверия, чем легкомысленная Полина, и потянула к себе, кивком попросив наклониться.

– Я вчера была у него дома, – тихим, заговорщическим шепотом заявила она. – Думала, получится вызволить дневник.

Глаза Даши потемнели от любопытства.

– Он там один, дом запущен… Я зашла и в темноте… напоролась на кого-то с оружием… к нему вот так запросто можно войти… он и дверей не запирает… Напугала вора, вор бежал… Никогда не думала, что буду так жалеть Данилова, – сбивчиво говорила Соня. – Неужели до него совсем никому нет дела?

Даша почесала карандашом за ухом и восхищенно заметила, прищелкнув языком:

– Ты была у него дома? Смело.

Тут вошла Алевтина Сергеевна, и пришлось вернуться к одам Ломоносова.

История шла третьим уроком. Соня отгоняла тяжелые думы о Григории Львовиче. А если он и вовсе не явится в гимназию? А если вернулся потревоженный вторжением Сони вор-убийца, застрелил Данилова, а в доме на Господской уже давно полиция обыск делает? Или лежит учитель мертвый и никто его не хватился?

Соня шла в естественно-исторический кабинет, судорожно прижимая учебники к черному фартуку, страшась не увидеть сегодня историка.

Все-таки это невероятно бессердечно, бездушно вот так не обращать внимания на страдания своего коллеги. Почему его никто не проведает? Почему не заставят убрать дом?

Но, к Сониному облегчению и немалому удивлению, Данилов сидел за кафедрой в своей тщательно отутюженной и застегнутой до самого горла тужурке и увлеченно перебирал табели. Девочки заходили в класс, здоровались, рассаживались. Соня, проходя мимо, замедлила шаг. Перво-наперво она оглядела кафедру учителя, а следом его лицо. На кафедре нигде не было ее дневничка, а в лице Григория Львовича – ни тени гнева или следа какого-то жуткого переживания, вроде тех, что остаются после встречи с убийцами. Стало быть, вор вчера не вернулся.

Прозвенел звонок, все расселись, но шум, по обыкновению, не утих.

Данилов поднялся, принялся призывать к порядку своим тихим и беспомощным голосом: «Внимания! Прошу тишины и внимания!» Никто, разумеется, не обратил на него никакого внимания.

Кроме Сони.

Теперь она не могла равнодушно взирать на его несмелые преподавательские потуги, с тревогой смотрела в лицо. Григорий Львович перехватил этот тревожный взгляд и, наверное, расценил его как беспокойство за отнятый дневничок.

– Я отдам его сразу после экзамена, – отрезал он, чуть наклонив голову.

В сердце Сони всколыхнулось пламя ярости. Что?! Это ведь не ранее чем через три недели!

Данилов развернулся на каблуках и, одернув полы тужурки, двинулся к доске. Четверть часа под общую возню, вскрики, хихиканье и щебетание он писал что-то мелом. Соня молча записывала: это была экзаменационная программа. К экзамену теперь следует отнестись серьезней.

Закончив, учитель вернулся к кафедре, стал шарить руками поверх бумаг и табелей, что-то ища, потом сдвинул брови. Соня продолжала следить за Даниловым из-под плеча Даши, неизменно восседавшей перед ней. Он полез в портфель и замер с запущенной в него рукой. Его лицо окаменело, медленно стала сходить краска со скул, глаза сделались большими и прозрачными. Соня никогда не видела его с таким лицом. Это было лицо человека, приговоренного к эшафоту. Не удивление, не страх, но неизбежность, горечь и смирение читались в нем. А еще какое-то дикое торжество. Соня могла поклясться, что если он не разразится сейчас диким хохотом, то самое меньшее поднимет на кого-нибудь указку, выпростанную из своего портфеля, как шпагу из ножен.

Он стоял так минуту. Никто, кроме Сони, не замечал странного выражения лица учителя. Он будто попал рукой в ведро с водой, которая вмиг превратилась в лед, или в его сумке оказался аллигатор, сжавший его кисть челюстями.

Медленно портфель стал соскальзывать с руки Данилова, как большая варежка, пока не обнаружилось, что он сжимает револьвер. Да, самый настоящий револьвер. И не какой-нибудь, а русский «смит-вессон», которым были вооружены все военные и полицейские чины России. Соня хорошо это знала, поэтому в своей миниатюре про самоубийство учителя истории указала именно эту марку огнестрельного оружия.

Дальше все пошло как во сне, а точнее, как по написанному… в треклятом дневничке.

Он стал тянуть оружие вверх, и один за другим гасли девичьи голоса. Ненужный портфель скатился с кафедры. Веером до первого ряда парт легли тетради, брошюры, бювар, брякнули об пол стальные перья.

Стискивая челюсти и сильно сжав револьвер с двух концов, он стал разглядывать его. Потом поднял глаза на замерших в немом ужасе девушек, неумело преломил ствол и высыпал на кафедру шесть патронов. Те высыпались на разложенные табели, два гулко ухнули прямо на пол и в звенящей всеобщим страхом тишине покатились под парты к ногам учениц.

Он поймал ладонью четыре оставшихся, застыл, держа в одной руке револьвер, другую – прижимал к кафедре, будто пойманного зверька удерживал.

А потом принялся вкладывать патроны обратно в гнезда. Один за другим, как гасли голоса учениц, Григорий Львович вкладывал патроны в барабан, в конце, щелкнув, распрямил ствол.

Он смотрел не на девушек, боявшихся пошевелиться и наверняка вообразивших, что безумец начнет палить по ним, он смотрел сквозь заднюю стену, увешанную картами, историческими схемами и портретами греческих философов, писанных углем. В глазах застыло прежнее выражение горькой неизбежности, рот перекосило, в лице появилась совершенно новая для него гримаса: уголки губ сползли вниз, подбородок был поджат и дрожал.

Сейчас стрельнет, сейчас пальнет.

Рука поднималась все выше, ствол тянулся к виску, будто это самая гармоничная и естественная на свете пара – висок и дуло револьвера. И непременно, когда оба эти предмета находятся рядом, их необходимо приставить один к другому – таков закон природы.

Но дуло остановилось на уровне скулы. В мыслях не дышавшей от ужаса Сони мелькнуло предположение, что учитель намерен прострелить себе сонную артерию. Тотчас отозвался внутренний Дюпен, похваливший за удачную мысль, ведь, пробив сонную артерию, умереть проще, чем стрелять в височную кость. Даша бы непременно присоединилась к мнению Сониного Дюпена.

Пальцы Данилова ослабли, ствол «смит-вессона» стал опускаться.

Данилов положил револьвер поверх табелей. Сел на край стула, опустив руки на колени, как гимназист, и несколько минут приходил в себя, шумно дыша и хлопая ресницами. Краска на лицо возвращалась пятнами, яркими, как цветы гибискуса, на висках выступили капельки пота. Он был похож на перепуганную девицу, и нипочем не скажешь, что минуту назад на девушек смотрел мужчина, решительно настроенный пустить себе пулю в висок. Его лицо изменилось на какое-то время до неузнаваемости, будто телом овладел дух Наполеона Бонапарта, узника острова Святой Елены, или Ганнибала, готового вести войска в наступление. И Соня почему-то обрадовалась, подумав, что глубоко-глубоко внутри учителя запрятан сильный духом герой, ловко прячущийся под маской труса и недотепы, ощутила приятную радость за большую победу человека, переставшего быть чужим.

А сейчас он сидит и в недоумении хлопает ресницами, скорее всего, тоже удивляясь своей новой ипостаси.

Потом он спохватился, принялся поднимать с пола бумаги, что вылетели из портфеля, делал это неспешно, чтобы унять дрожь в руках.

Соня не сразу обратила внимание, как лицо его изменилось вновь, пятна сошли, глаза заблестели испугом: Данилов вынул из общей кучи бумаг небольшой клочок с наклеенными на нем буквами, вырезанными из бумажных афиш, и, держа его перед собой, вернулся за кафедру. Недвижимо он просидел еще минут пять, читая и перечитывая положенный перед собой таинственный манускрипт.

Потом поднялся и вышел. Девочки взорвались возмущенными выкриками. Соня, не теряя время, бросилась под шум и сутолоку к кафедре.

«Помоги себе, – плясали уродливые буквы, вырезанные из театральных афиш. – Умри с миром. Или тебе помогут».

Она прочитала и скользнула обратно к парте, тут же прошептала странное послание сначала Даше, развернувшейся к ней, а потом и Полине, которая так побледнела, что, кажется, лишилась своих веснушек.

– Кто-то из наших, думаете, подложил ему револьвер? – спросила она; ее губы с трудом двигались и посинели, как от холода.

– На меня подумают, – всхлипнула Соня.

– Почему?

– Да я вчера про него написала рассказ… как он стреляется.

Девочки дружно охнули. Даша, знавшая больше, сочувственно поцокала языком. Но сразу же обратила к Соне затылок, ибо вошли несколько учителей и начальница гимназии.

Данилов подвел их к кафедре и показал сначала револьвер, а потом протянул письмо.

И делегация с мертвенно-белыми, вытянутыми лицами покинула кабинет, прихватив и то и другое.

Данилов не вернулся, чтобы закончить урок. Вместо него явилась начальница гимназии, Анна Артемьевна, холодным, равнодушным голосом объявила, что шутника, подложившего оружие в портфель учителя, непременно сыщут, и если это окажется одна из учениц Ломоносовской гимназии, то ей не придется ни экзамены сдавать, ни свидетельства получать, ни танцевать на выпускном балу.

– Попрошу о случившемся не разглашать в ваших же интересах. Ваше будущее свидетельство об окончании гимназии значительно потеряет в весе, если история с револьвером всплывет наружу. Это в лучшем случае. В худшем же – гимназия будет закрыта, штат расформирован. Не думаю, что ученицы из учебного заведения с такой репутацией будут приняты куда-либо доучиваться.

Покинула естественно-исторический класс начальница целиком и полностью уверенная, что выпускницы будут молчать даже под смертельными пытками.

Глава 3. Старый альбом

Домой Соня вернулась сама не своя.

В голове горело одно: «Иди к нему и обо всем расскажи сама, уговори прочесть дневник, кинься в ноги и умоляй поверить, что не ее это рук дело – настоящее оружие и дрянная записка».

Плохо удавалось держать лицо при проницательном отце. Он, если приглядится, все поймет, и придется Соне выложить как есть историю о измышленном ею самоубийстве учителя. Узнает Каплан, какая у него кровожадная и жестокая дочь, занедужит и… умрет от горя. Соня громко всхлипнула, утерев две крупные слезинки, вдруг повисшие на ресницах.

Но, к счастью, Николай Ефимович был столь занят заказами, что едва поднял голову, когда вошла дочь. А тут еще и почетный мировой судья города господин Камарин явился, заказами которого всегда приходилось грузить подводу – дело хлопотное. Соня поздоровалась, не поднимая головы, и пронеслась в кухню.

Как в тумане она принялась разжигать очаг, дважды опалила себе пальцы, прежде чем смогла справиться с огнем. «Его, быть может, прямо сейчас убивают…» – истошно вопил внутренний голос.

Накрыв на стол, она спустилась за отцом. Тот махнул рукой, мол, занят, после. Камарин все еще был здесь, глядел, как прибывший с ним денщик перетаскивает свертки от прилавка к двери.

– А может, я быстро, пока солнце не село, разнесу остальные заказы, что ты успел собрать? – спросила Соня.

– Ты сделаешь это, доченька? – Он поднял голову, глянув с надеждой сначала на дочь, а потом на стекло витрины, очевидно, проверяя, достаточно ли на улице светло.

– Да, конечно, папенька, с радостью. Тем более что и сама не голодна. Только ты меня не жди, – она подхватила три подписанных свертка и уже была в дверях, ловко не столкнувшись с груженным книгами денщиком, – если раньше семи не вернусь. Последней зайду к Настасье Даниловне, она может меня сразу без чая не отпустить. Наверняка так и будет, как в прошлый раз и позапрошлый. У нее такая чудная левретка, просто прелесть, а не собачка. Я опять с ней заиграюсь, позабуду о времени. Ты не жди! Еда на столе.

Сделала книксен Камарину, нацепила канотье и выбежала на улицу, уже соображая план обхода по адресам. Порылась в карманах фартука, который так и не сняла, впрочем, как и форму, вынула копеек десять, решила взять извозчика до Московского форштадта, оставить заказ жене аптекаря Фролова, потом бегом добраться до улицы Попова – там книг ждал старый профессор из Политехнического – и закончить пробег у Настасьи Даниловны, которая проживала по адресу Тургеневская, 16. Разумеется, ни на какой чай Соня оставаться не собиралась, по набережной бы добралась до Рынка, а там и Господская за углом.

Но как бы Соня ни спешила, у калитки особняка Даниловых она, запыхавшись, остановилась, когда вовсю сверкали фонари, а солнце падало за Двину, последними лучами отчаянно цепляясь за крыши, бельведеры и шпили города.

Окошко на втором этаже башенки справа горело, как и прежде, свет озарял горшок с фиалками, лепнину потолка и повисшую безжизненным крылом гардину. Но был ли еще жив хозяин дома?

И тут мелькнула его непривычно лохматая голова в прорезь занавесок, Соня испустила ликующий возглас, заставив Данилова вернуться к окну и, перегнувшись через подоконник, посмотреть вниз.

– Григорий Львович, какая радость! – сияя улыбкой, помахала Соня.

Тот мигом исчез, будто спасаясь, потом все же вернулся.

– Что вам здесь нужно? – бросил он приглушенно, и Соня тотчас поняла, что ей не так уж и рады, что визит ее, возможно, неуместен, но сделала книксен, больше не решаясь говорить. В замешательстве она продолжала смотреть вверх, запрокинув голову и придерживая канотье.

– Подождите, – тем же тоном, сквозь зубы, проговорил учитель истории. – Я сейчас спущусь.

Через минуту он уже был у ворот. В одной рубашке с итальянским воротничком, сидевшим кое-как, без жилета и в коротких брюках со складками. Протянул руку к калитке, но не открыл.

– Я, кажется, пояснил, что верну вашу тетрадку после экзамена, – вновь, не разжимая зубов, прошипел он, при этом оставаясь в тени большого кустарника и предпочитая разговаривать с Соней через решетку. Одной рукой он держался за кованый виток, другую опустил в карман брюк. Девушка сразу догадалась, что в кармане он прячет револьвер или пистолет, наверное, небольшой, к примеру «дерринджер» или «терцероль», а если револьвер, мысленно упражнялась Соня в дедукции и своем знании оружия, то разве что «велодог»?

– Григорий Львович, вас хотят убить, – шепотом сказала она и прильнула лицом к решетке.

– Я и так знаю, – тоже шепотом, но с ноткой отчаяния ответил Данилов.

– Это все из-за меня… то есть из-за моего дневничка… – начала Соня.

Данилов сделал непонимающее лицо.

– Пустите меня, не тут же обо всем рассказывать.

– Нет, Софья Николаевна, идите домой, вам здесь делать совершенно нечего, – строго прошептал Данилов из темноты и, отпустив решетку, шагнул глубже в кусты. – Идите.

Но тут он вдруг изменился в лице и подался вперед.

– А не вы ли мне сегодня… эту самую записку подбросили? – с яростью рубанул он.

– Ну что вы такое говорите, где мне достать револьвер, тем более «смит-вессон».

– Откуда вам знать, что это именно «смит-вессон»?

– Знаю. Потому что это я… напророчила вам все это, понимаете? – Она опустила голову и принялась накручивать на палец край фартука. – Нет, не понимаете! Все очень серьезно. Убийца – лихой выдумщик. Он так быстро сообразил, что все можно сделать по написанному и остаться ни при чем. Впустите, пожалуйста. Меня дома искать не станут, я уже предупредила.

– В своем ли вы уме, барышня! Вы представляете, что будет, коли у меня в доме гимназистку застанут? Уже девятый час, я буду обязан оповестить Анну Артемьевну, что видел вас разгуливающей одной после семи вечера. Уходите, говорю.

– Я вчера уже была здесь. Вы дверь не заперли. В прихожей была… и встретила убийцу с револьвером. – Соня отпустила фартук и опять взялась за прутья решетки. – Мужчина высокий, прятался в комнате слева от входа, вышел из нее, принялся подниматься…

Данилов судорожно всхлипнул и уронил лицо в ладони. Тут Соня увидела надетый на его пальцы апаш – кажется, он был готов к наступлению и даже неплохо вооружен. Может, он не так-то прост? И вовсе не недотепа какой, а самый настоящий бандит, сам убил кого-нибудь и теперь скрывается под личиной гимназического учителя? А Соня ненароком стала свидетелем каких-то его тайных дел?

Девушка в ужасе уставилась на Григория Львовича, стоящего в тени сада с головой, опущенной в руки, на пальцах его был надет револьвер-кастет с откидным кинжалом с блестящей рукоятью и тонкой инкрустацией.

Вдруг он выпрямился, показав бледное лицо с покрасневшими мокрыми глазами, и впустил девушку.

– Все равно завтра меня здесь уже не будет. А на вашу репутацию мне плевать, – бросил он и, резко развернувшись, двинулся в дом.

Соня поколебалась с минуту, отогнала страх и решительно шагнула следом. Раз уж втянулась в историю, иди до последнего. Так или иначе, бандит этот человек, учитель или несчастная жертва, тетрадочку свою лучше у него сегодня получить, дабы после та не стала неприятной против нее уликой.

Данилов легко взлетел по скрипучей деревянной лестнице, совсем как мальчишка перепрыгивая через четыре-пять ступенек, завернул направо, заторопился по анфиладе полутемных комнат. Свет в них проникал лишь с улицы. Пыльно-желтые полосы фонарного освещения ползли по полу, устланному коврами, поднимались к диванам, креслицам, кушеткам, этажеркам, шкафам, буфетам, прилипали к картинам, выхватывая из темноты то таинственные пол-лица чьего-то портрета, то подбородок, то шлейф платья или кончик шпаги. В конце анфилады горел свет: видимо, Григорий Львович обжил лишь это крохотное местечко в доме. Он ступал твердым и решительным шагом, совершенно не похожим на поступь неуверенного в себе юного учителя, только что приступившего к преподаванию. Соне показалось, что он даже стал выше ростом. И уж никакой карликовости в нем сейчас не обнаруживалось.

Когда Соня переступила порог, то насилу не ахнула. Это был не кабинет, а свалка самых неожиданных предметов. Посреди возвышался стол с шахматной доской, поверх нее вместо фигур стояло несколько свечей, желтые обои были исписаны египетскими, шумерскими знаками и латынью, всюду книги, собранные беспорядочными столбиками на ковре, секретере, подоконнике, нескольких креслах, обитых темно-вишневым бархатом. Соня узнала издания, купленные в их лавке, и скомканную оберточную бумагу, в которую они заворачивали покупки. В одном углу стояли рыцарские доспехи в полный рост, в другом – книжный шкаф, предназначенный для книг, но вмещающий в себя стройные ряды черепов и костей, в третьем углу, у двери, свалено несколько спортивных гирь, тут же к стене приделано странное устройство из брусьев и ремней. Гимнастический снаряд, догадалась Соня. И пробежалась глазами по обложкам книг, которые лежали рядом на полу, на подоконнике и этажерке: «Фехтование. Бокс. Борьба. С иллюстрациями Уолтора Армстронга, издание второе, Лондон», «Фехтование на саблях, Луиджи Барбазетти, издано при содействии С.-Петербургского Офицерского фехтовально-гимнастического зала», «Фехтование на эспадронах, италианская школа, составил С. С. Апушкин», «Краткое практическое руководство фехтования на рапирах с 40 рисунками, издание типографии В. Я. Мильштейна». Всего этого Данилов в книжном магазине Каплана не покупал. Вот это номер! Данилов хранил секрет – он вовсе не учитель истории, а учитель фехтования, прям как у Дюма.

Соня завертела головой в поисках рапир и шпаг. И увидела позади себя – с другой стороны от двери – кучу железяк, большая часть которых была безжалостно погнута и изломана. Чуть поодаль стояла самая странная вещь в этой комнате: поднятый на подлокотник диван, весь темно-вишневый бархат которого был исколот и изрезан. Из прорезей выглядывали доски, пружинки и хлопья ваты. Видно, сей несчастный предмет мебели служил Данилову партнером по боям уже не первый год.

Под диваном лежали два раскрытых чемодана. Один набитый книгами и тетрадями, другой – одеждой. Григорий Львович действительно готовился к побегу.

Он прошагал к секретеру, выдвинул ящик и, вынув оттуда прямоугольный предмет желтого цвета, протянул его девушке.

– Как же вы его мне собирались вернуть, коли уезжаете?

– Поэтому возвращаю сейчас. – Он положил перед ней дневник на шахматную доску, отвернулся и принялся стягивать с пальцев кастет.

– Вы его не читали?

– Очень нужно.

Он невероятно преобразился. Движения его стали резкими, нервическими, как у дворового мальчишки, непричесанные волосы падали на лоб, воротник сполз, открыв худую шею. С губ то и дело срывались грубости, каких Соня от него никогда не слышала прежде. Она была огорошена новым, неведомым ей прежде Даниловым, который не имел ничего общего ни с учителем истории, маячащим у доски в учительской тужурке, ни с мальчишкой, запечатленном на кондитерской продукции Фабрики Даниловых.

– Я должна попросить вас прочесть… – робко начала она.

– Не хочу! Вы получили, что хотели, дорогу знаете, дверей можете не закрывать.

– Это очень важно. Это может стать оружием против того, кто замыслил вас убить.

– Я готов, не беспокойтесь. Я жду его уже два года, – с вызовом бросил он, откинув со лба волосы таким движением, будто и вправду был намерен стоять против армии меченосцев.

– Вы ждете какое-то конкретное лицо?

Он нервически дернулся к чемоданам, решив вернуться к прерванным сборам, но на этих словах Сони остановился, будто ему дали под дых.

– Можно я сама вам прочту? – взмолилась Соня. – Это правда очень важно, пожалуйста.

Данилов стоял на коленях у чемоданов. Его губы, искаженные, готовые исторгнуть рыдания, будто под действием большого усилия воли, изогнулись в презрительной усмешке, мол, что, вы мне сейчас приметесь читать ваши девичьи записи? Он нервно поднялся и протянул руку, потребовав тетрадку назад.

– Два последних листа, после карандашной зарисовки… – неловко пробормотала Соня, протягивая записи.

Тот выхватил дневник, раскрыл, стал листать, нашел зарисовку, изображающую окно и ветки липы, тянущиеся к перекрестьям рамы, уселся в кресло, закинул ногу на ногу и погрузился в чтение.

И только его взгляд принялся скользить по строчкам, цепляя буквы, будто крючок нить макраме, лицо отпустила гримаса презрения, в чертах стал проступать прежний Данилов. Казалось, им на какое-то время овладел злой демон, но строчки, выписанные рукой Сони, постепенно изгоняли его, заставляя взгляд светлеть и возвращая скулам прежний румянец. Он снял с колена ногу, опустил обе на ковер, скруглил спину, привалившись локтями к коленям, продолжал читать. Когда закончил, перечел еще раз.

А потом откинулся на спинку и долго глядел на перевернутый диван с обезображенной уколами рапир обивкой.

– Вы меня, получается, приговорили…

Соня нервно втянула воздух носом, закрыла глаза, готовясь к оправданиям.

– Вы меня совсем не знаете! – вскричал он зло. – Вы не знаете моей жизни, моих мыслей, надежд, моего отчаяния. И вы меня приговорили к смерти. К смерти, когда я от нее спасаюсь, бегу, всеми силами сопротивляясь своим незримым убийцам. Вы – жестокая гимназистка, приходящая девица, пьющая кровь, ненасытный вампир, демон преисподней, не зная моей боли, пришли меня добить!

Соня стояла в стороне, спрятав лицо в ладони. Невыразимый стыд охватил ее сердце, горло сдавили рыдания. Но вдруг учитель замолчал. Соня продолжала стоять, боясь поднять голову.

– Я никудышный учитель, простите, – вздохнул он.

И она сорвалась с места, бросившись на колени к его креслу. Захлебываясь словами и пыхтя как паровоз, принялась объяснять, что так повелось испокон веков, что ученики не любят своих учителей за то, что те на их головы столько забот и тревог взваливают. Она вцепилась руками в подлокотник и жарко перечисляла: мол, учителя бранят, отнимают тетрадки, розгами охаживают, на горох ставят, уроков тьму задают. И она, Соня, вовсе не считает Данилова плохим учителем, напротив, столько всего из истории узнала…

– Довольно, Соня. – Он вскинул руку и скривился, будто глотнул лимонной настойки. – Будет. Поднимитесь. Ближе к делу. Получается, что вашу запись кто-то прочел и решил исполнить ваши тайные фантазии?

Она кротко кивнула, поднялась, отошла, уставившись на носки своих ботинок, чувствуя себя стоящей у доски и не знающей урока.

– И кто же это?

– Это мог сделать только тот, кто находился в тот день в школе, – вскинула голову Соня, сделав маленький шаг. – Времени совсем мало. Я написала миниатюру…

– Миниатюру, – эхом повторил Данилов и дернул уголком рта.

Соня чуть осмелела, подавила волной поднявшийся стыд и продолжила высказывать свои соображения. Стыд терзал сердце и душу, как зверь, но она его держала в стороне, медлить было нельзя. Пока Данилов спокоен, надо скорее выяснить, кто сотворил эту злую шутку.

– … вы ее отняли. История была последним уроком. Вы ушли в учительскую. Кто-нибудь к вам заходил туда после звонка? Или, быть может, вы покидали ее, прежде чем собрать все ваши вещи?

Но Данилов, казалось, не слушал.

– И ведь успели подсунуть револьвер… – сделал отчаянный вдох он, продолжая гипнотизировать диван. – Когда?

– Погодите, Григорий Львович, – остановила его Соня. – До револьвера мы доберемся. Нужно выстроить логическую цепочку умозаключений с самого начала, с самого первого события.

– И я не видел, как вы вошли вчера. Видел, как топтались за воротами. Но вы вошли! – продолжал тот, распаляя чувства отчаяния, безысходной ярости и возмущения. – Вошли, черт возьми! И любой мог!

– Так любой и вошел, – пожала плечами Соня. – Вместе со мной, тот, что с револьвером был.

– Все мои попытки окружить дом безопасностью напрасны.

– А какие вы предприняли попытки?

Данилов строго вскинулся на девушку.

Соня покачала головой: здесь он не у своей кафедры, и строгий взгляд не обладает той силой непреложности, какой наделен всякий учитель, едва берет указку в руки. Тем более что он абсолютно не прав. Не закрывать ни калитки, ни дверей, держать дом неубранным и погруженным во тьму, превращающуюся для любого проходимца в место притяжения, самому прятаться за грязный дырявый диван и надеяться, что одолеет преступника рапирой? Это, видимо, он считает верхом безопасности? Как-то даже по-детски наивно.

Соня, разумеется, ничего такого ему не сказала. И у него был кастет с револьвером и ножом. Апаш – это, безусловно, хорошо, но запирать замок на ночь – куда эффективней.

– Давайте вернемся к попытке вычислить того, кто мог бы прочесть мою тетрадь, раздобыть «смит-вессон» и сунуть его вам в портфель, – предложила Соня.

Данилов вздохнул, его плечи опустились, он глянул на тетрадь в руках.

– Вы хоть понимаете, как нелепо это звучит? Кто мог прочесть вашу тетрадь, раздобыть «смит-вессон» и сунуть его мне в портфель? Царь Дадон, обернувшийся комаром?

– Это человек из гимназии, – гнула свое Соня. – Непременно из гимназии. Кроме того, у него есть возможность достать оружие, которое он мог бы без опаски, без страха себя скомпрометировать подсунуть другому человеку.

– И кто же это, по-вашему, госпожа Дюпен?

– Это мужчина, – безапелляционно заявила Соня. – Женщина бы никогда не решилась на такой дерзкий поступок. Женщина не соображает так скоро, чтобы собрать в голове почти мгновенный план: прочесть одну из моих записей, достать оружие, сунуть вам. Это слишком сложно для существа, воспитанного для преподавания, скажем, литературы или гимнастики, взращенного для подавания примера благовоспитанного человека.

Данилов смерил ее ледяным взглядом:

– То есть мужчина, по-вашему, не может быть примером благовоспитанного человека?

– Я не хотела обидеть мужчин, – протянула она, зардевшись. – Но согласитесь, ведь мужчинам проще сотворить какую-нибудь…

– …пакость? – подхватил Данилов.

– Ну зачем же вы так? – заломила руки девушка. – Я имела в виду совсем другое. Бонапарт и Ганнибал, Чингисхан и Кутузов, Ломоносов… Все они – мужчины. Те, кто двигал колесо истории, влиял на события и все такое…

– Елизавета Петровна, Екатерина Великая, мадам Помпадур, в конце концов Сафо, Клеопатра, Жанна д’Арк, Диана де Пуатье. – Учитель выпрямился в кресле. И Соня не смогла бы угадать по выражению его лица, смеется ли он над ней, или же сейчас эти имена вырвались из его памяти, потому что он страсть как любил Дюма, и, кажется, совсем недавно прочел «Две Дианы» и «Орлеанскую девственницу» Вольтера.

– Хорошо. Но все же давайте вернемся к делу. Достаточно сузить круг подозреваемых. У нас лишь пятеро мужчин в гимназии. Это вы, дворник, учитель Закона Божьего, учитель словесности и математики. А еще есть врач… Я забыла про отца Дашки. Но это точно не он.

– Вы явились сюда поиграть в детектива, Каплан? Так слушайте. – Данилов вскочил и сжал кулаки. Его ноздри втягивались и раздувались, как у зверя, лицо красное, у виска билась жилка. – Это сделала женщина! Женщина подсунула мне табельное оружие человека – единственного человека, который был добр ко мне. А точнее, это учительница живописи Камилла Ипполитовна, недавно вскружившая голову штабс-капитану Бриедису. Только она вчера заходила ко мне, дабы расспросить, отчего милый ее сердцу штабс-капитан избегает ее общества.

Соня отступала на каждом слове учителя, схватившись в отчаянии за свою шляпку и натянув ее едва не на самые глаза. Крик Данилова застыл в ушах неприятным гулом, отразившимся от исписанных шумерскими знаками стен.

– Вы в близких отношениях с Эдгаром Кристаповичем? – удивилась девушка, совершенно не представлявшая, что у нее и у учителя Данилова могут быть общие знакомые, а еще больше дивясь тому, что у пятидесятилетнего Бриедиса – начальника Рижской полиции – могли быть чувства к молоденькой учительнице, более того, к Камилле, которую приняли лишь оттого, что та имела громкую славу человека, вращавшегося в кругах художников Парижа. Она отучилась в студии Шарля Глейра, жила несколько месяцев со знаменитым Моне в Живерни, помогала его жене Алисе вести хозяйство, была натурщицей у Дега и Ренуара. Но страшной слыла ветреницей, хоть и хорошенькой. Соне она нравилась, от нее пахло Парижем, богемой. Эдакая соблазнительница, верная своим идеалам и влюбленная в живопись эмансипантка.

– С Арсением Эдгаровичем, – все еще сжимая кулаки и челюсти, процедил Григорий Львович.

– Это с каким таким Арсением Эдгаровичем? – не сразу поняла Соня. – С Сенькой, что ли? Вы знаете Арсения Бриедиса?

– Когда умерли родители, он… как пристав нашего участка занимался их смертями, бумагами, чем-то еще. Иногда он наведывается узнать, все ли у меня в порядке. Единственный, кто за эти два года справлялся обо мне.

Соня обвела глазами комнату. «Хорошо же, Арсений, ты приглядываешь за своим протеже. Благодетель, тоже мне!»

И она отчетливо припомнила этого темноволосого мальчишку, гордившегося своей учебой в Виленском пехотном юнкерском училище. На вакации приезжал он к отцу в юнкерском темном, шедшем ему мундире, поблескивал галунами, красовался фуражкой. Что ни год, нос задирал все выше. Соне надоело от него каждый раз слышать, что барышне сыщиком стать нельзя, она и перестала с ним делиться восторгами по поводу прочитанного Эдгара По или Годвина. Папенька, конечно, был расстроен, у них со старшим Бриедисом имелись планы поженить детей. А те разругались.

Хорошо, что он уехал надолго учиться – в Николаевскую академию Генерального штаба. И уж точно сыщиком оттуда не должен был возвращаться; маменька вздыхала, мол, такого жениха упустили. Соня слышала: его сначала в поручики произвели, а потом, очень скоро, за какие-то заслуги – в штабс-капитаны. И когда это Арсений успел приставом сделаться, интересно знать?

– Сенька – заносчивый и кичливый мизантроп, сосед наш, и я его хорошо знаю… Знала раньше, – сказала Соня после паузы раздумий.

– Тогда понятно, почему он у вас в дневнике записан. – Данилов тотчас понял по лицу Сони об истинном предмете ее таких долгих размышлений. – Девчонки любят гадости думать о… заносчивых и кичливых.

Девушка надула губы: и вовсе не об этом речь, хотела сказать она, вовсе не потому она про Бриедиса написала, но найтись с ответом не сумела сразу. Стояла с минуту молча, глядя в пол. Потом подняла глаза на Григория Львовича:

– Вы уверены, что Камилла взяла «смит-вессон» у Арсения?

– Почти да. Она его с собой на спектакль звала и на прошлой неделе просила меня передать ему билет. А вчера заходила узнать, выполнил ли я ее просьбу.

– А начальнице нашей сказали это?

– Разумеется, нет.

– Вы правы. Это она, – с серьезным лицом кивнула Соня, закусив ноготь большого пальца. – Я сразу так и не подумала… Записка составлена из букв, вырезанных из театральных афиш, а она в Латышском обществе состоит, там театр есть. Тогда нужно допросить Камиллу Ипполитовну.

– Допросить? – Григорий Львович скривился. – Вы что же, совсем не понимаете? Я совершил ошибку! Не нужно никого допрашивать. Нужно было… – тут он вытер мокрые глаза и всхлипнул, сжав зубы, – нужно было всего-то тихо вернуть оружие штабс-капитану. Но я был так сражен этой выходкой, что не сразу вспомнил, как Камилла просила меня познакомить с ним. Как долго увивалась подле. Она всеми средствами пытается ему голову вскружить… Теперь ей достанется! А заодно и бедному штабс-капитану, и гимназии… И вам, пропади пропадом ваш дневничок и ваши эти дурные фантазии!

– Складная версия, – молвила Соня. – Но давайте как-то увяжем все это с тем, что вас уже два года, как вы сказали, хотят убить.

– Соня, уходите, – прервал ее Данилов и сел в кресло. – Уходите. Незачем вам в это лезть.

– Вас же убить могут.

– Могут. И пусть… надоело уже. Пусть приходят наконец. И убивают.

– Вы должны сходить в полицию. И… Арсению все рассказать. Вы говорили ему о покушениях?

– Ему – нет.

– Но почему?

– Я не знаю. Я боюсь, что у моих отца с матерью были тайны, которые они хотели похоронить с собой. В последние годы их затворничество, их нежелание принимать ничью помощь передалось и мне. Если я пойду в полицию, может… произойти что-то нехорошее. Все это не зря. Какая-то туча стоит надо мной. Сначала эта моя болезнь, лечебница в Швейцарии, о которой я едва помню, потом их странности. Они были у меня очень старыми… Может, это всего лишь маразм, но я не хочу, чтобы кто-то знал, стал жалеть, принялся распускать слухи.

Данилов перестал яриться, заговорил тихо и обреченно, словно между ним и Соней возникла доверительная связь, словно он бесконечно в ней нуждался, искал и нашел. Соня слушала, давя слезы, и в конце концов громко всхлипнула. Данилов вскинулся на нее, обнаружив ее участие, смутился, опустил глаза.

– Мне приятна ваша забота, Соня. Оказывается, бывают среди учениц те, кто еще способен на сочувствие. Но принять вашу помощь невозможно.

– А почему пристав приходил, когда родители… ваши умерли? – тихо спросила она.

– Засвидетельствовать смерть, конечно же.

– И все?

Этот вопрос заставил Григория Львовича вновь поднять на девушку взгляд. И в глазах его мелькнуло сначала сомнение, следом угнездилось раздумье. Он сидел и вспоминал.

– Не припомню ничего такого… Вам же в голову пришло, что их убили? Нет, папенька умер, потому что он уже был стар, не ходил. А маменька капель перебрала… но она тоже стара была, и… капель… – Голос Данилова задрожал и затих.

Минуту он сидел, глотая рыдания.

– Она это случайно, – вырвалось у него, – случайно! Рука, понимаете, неверная, глаза подслеповаты. Доктор сказал – все ее капли. Я сам видел, как она их принимала. Но не остановил… Не остановил!

Его взгляд остекленел, рот дрожал. Соня никогда прежде не видела такого страшного взгляда. Никогда прежде не видела учителя в таком состоянии. В него будто опять вселился незримый, временами овладевавший им демон. Он сорвался с кресла, схватил одну из рапир и принялся с рычанием наносить удары в исколотый диван, приговаривая сквозь зубы: «Не остановил! Не остановил!» Потом развернулся через плечо и проорал Соне с налитыми кровью глазами:

– Убирайся!

Соня в страхе отскочила к двери, но налетела спиной на доспехи и повалилась вместе с ними на пол, задев книги, которыми был уставлен подоконник.

Грохот получился такой силы, что перекрыл голос Данилова.

Данилов отрезвел, вздрогнул, отошел за диван, как перепуганный щенок, и, выглядывая из-за подлокотника, уставился на Соню, заваленную книгами и запутавшуюся в пыльной гардине. Грохоча распавшимися на части латами, она пыталась подняться и порезалась обо что-то ладонью. Кровь хлынула из раны и принялась обильно капать на пол. Соня привалилась к стене, беспомощно смотрела на ладонь, сжимая запястье другой рукой.

– Вот чем все кончилось! – Данилов зло отбросил рапиру в сторону – та с лязгом ударилась о стену – и пошел к секретеру, заставленному стопками бумаг, книгами, поломанными перьями, глобусами всех величин, бюварами и пыльными огарками свечей. – Чего вы не убрались сразу? Где-то здесь была шкатулка с антисептиками… У меня еще оставался ляписный карандаш. Не хватало, чтобы по моей вине у вас началось какое-нибудь заражение. Потом будет чем крыть невыполненное домашнее задание, да?

Нервически трясясь, он нажимал на все ящики и рычажки большого изящного секретера тонкой работы голландских мастеров, верно, принадлежавшего прежнему хозяину. Руки его дрожали. Ничего не смог открыть, стал опять нервно всхлипывать, колотить ногами деревянные панели. Резьба, полки и выступы отдавали клубы пыли, при каждом ударе трещала столешница, заваленная вещами, с верхних полок посыпались книги и большие кожаные альбомы, следом соскочила и разбилась странного вида красная лампа в латунной оправе.

Соня сняла канотье и прикрыла шляпой руку.

– Не стоит беспокоиться, – слабо уговаривала она под невыносимый, дикий грохот. – Ерунда, царапина. Я пойду, все, все, я ухожу. Пожалуйста, только успокойтесь.

Данилов остановился. Он оперся о столешницу одной рукой, другой тер глаза.

– Простите меня… Я не могу забыть этого… Я, кажется, убил собственную мать…

И он сжал одной рукой глаза, заплакал, как ребенок, навзрыд, захлебываясь слезами, долго давившими грудь.

– Я… – Соня приблизилась, потянулась к нему рукой. – Я очень… я вам сочувствую. Хотите, я маменькиного доктора вам порекомендую? Маменька у меня тоже нервы всегда лечит. И, знаете, очень успешно.

– Не нужно. Вы сильно порезались? – по-прежнему сжимая рукой глаза, спросил он. На мгновение Соне показалось, что им овладевают две разные личности. У одной дух слабый и истерзанный, у другой – крепкий и решительный. Они попеременно выходят на свет, вырывая друг у друга право первенства. Наружу все рвется крикса, Данилов давит ее и старается дать путь повзрослевшей и твердой половине.

– Да ерунда, говорю… Сущая пу-пустяковина, – ответила Соня осторожно, все еще размышляя над новыми гранями личности человека, которого видела едва не каждый день два года подряд, а узнала только сегодня.

И тут ее взгляд зацепился за фотографию, вылетевшую из старого, отсыревшего альбома. Она не смогла совладать с любопытством и, уже позабыв о руке, но все еще прижимая ее к груди, шагнула на ковер. На фотографической карточке красовалась усадьба Синие сосны, куда Соня возила книги.

Данилов бросил взгляд на карточку, на которую уставилась Соня, равнодушно оттолкнул носком ботинка старый заплесневелый альбом, лежавший рядом, и посмотрел на Соню.

Их взгляды встретились, оба на мгновение затаили дыхание, будто услышав мысли друг друга: «Это какая-то тайна!», и одновременно, как два дитя за мячом, кинулись к альбому. Данилов оказался ловчее. Он схватил обложку, ветхая застежка порвалась, и он замер с выражением лица почти таким же, какое было на нем сегодня утром на уроке, когда он запустил руку в собственный портфель и нащупал там «смит-вессон». Соня терпеливо ждала, когда он совладает с собой. Наконец он сделал движение указательным пальцем, альбом тотчас раскрылся, показав пыльный, почерневший форзац с отпечатавшимся на нем прямоугольником фотокарточки, которая была заложена внутри, выпала и привлекла внимание Сони.

Позабыв обо всем на свете, они сели бок о бок, словно брат и сестра, нашедшие тайник родителей, позабыв о приличиях, о Сониной руке и сборах Данилова. Он чувствовал ее локоть у своего локтя, она слышала его тяжелое, прерывистое дыхание. Молча они переворачивали страницы, то и дело задевая друг друга пальцами, когда приходилось стирать налипшую на срез паутину и черноту плесени, касались лбами, когда одновременно опускали головы, чтобы сдуть пыль. Сколько он мог пролежать где-то в сырости подвала? Лет двадцать? И как он попал сюда?

Плотная картонная бумага внутри имела фигурные полукруглые выступы, в которые чьей-то заботливой рукой были выложены черно-белые, реже – расцвеченные вручную акварелью фотографии. С придыханием они продолжали листать, ни на чем особо не задерживая глаз: они искали что-то другое, может, заметки, может, письма, карту сокровищ или чей-то дневник. Но альбом содержал фотографии совершенно незнакомых людей. Незнакомых как Соне, так и Данилову.

– Всего лишь чей-то старый альбом. И кто все эти люди? – вырвалось разочарованное у Данилова.

– Но почему он такой отсыревший? Его, верно, хранили от людских глаз? – благоговейным шепотом отозвалась Соня.

– Ничего в нем особенного. Это мамин альбом, только и всего. Она снесла их все сюда перед самой смертью. Когда-то, быть может, когда я пошел учиться в гимназию, она увлекалась фотографией… Рядом с книжным шкафом стоит ящик с немецкой «Моментальной камерой Аншютца» фирмы «Гёрц». Вот и красная лампа для фотопечати разбилась…

– Значит, эти снимки делала ваша матушка? Самостоятельно? Как и фотографию для банки с какао?

Данилов помрачнел.

– Будьте любезны, никогда больше не напоминайте мне об этой чертовой банке, – сказал он, не глядя на Соню, и замолчал, поджав губы так, что они побелели. Потом, переборов внутренние сопротивления двух его душ, подобных душам доктора Джекилла и мистера Хайда, добавил: – Надписи сделаны ее рукой.

– Может, стоит подойти к делу чуть основательней? – предложила Соня. – У вас есть лампа?

Григорий Львович поднялся с колен и пошел за масляной лампой, долго не мог ее засветить – тряслись руки. Соня не мешала ему. Она осталась на полу и продолжала рассматривать карточки. Ей пришло в голову, что на задней стороне могут содержаться какие-нибудь полезные сведения, и наугад вынула одну. На карточке была запечатлена молодая семья, состоящая из удивительно похожих друг на друга молодой матери и молодого отца, стоящих на крыльце большого и красивого дома с колоннами и портиком, окруженного многовековыми соснами. Они держали на руках двух укутанных в кружева младенцев и солнечно улыбались в кадр. Волосы их были светлыми. Отец подстрижен коротко, шевелюра девушки струилась через плечо пышной волной, завитки попадали в глаза, отчего она мило щурилась. Совсем как леди Ровена, подумалось Соне.

Перевернув фотографию, она увидела надпись: «1882 год, Синие сосны, Марк и Ева, внук Григорий и внучка Ева».

Внук? Почему внук, если Григорий Львович сказал, что почерк принадлежал его матери?

Она повернула фотографию обратно и принялась вглядываться в лица молодоженов. Данилов придвинул зажженную лампу ближе к Соне и заглянул ей за плечо. Она показала надпись учителю.

– Все же это не чей-то альбом. А ваш. Это ваши родители? Ну… в молодости, вероятно? Так ведь, да?

Он долго смотрел на изображение, его лицо застыло непроницаемой маской.

– Нет, это, видимо, мои брат и сестра, – наконец выдавил он. – Я их живых не застал, видел только на фотографии, и то очень давно… даже не припомню когда. Красивые! Похожи на маму. У мамы – она немка – были светлые волосы, пока их полностью не поглотила седина.

– У вас тоже была сестренка? Ее звали Евой?

Григорий Львович медленно покачал головой:

– Никогда прежде не слышал. Ева… Может, умерла в раннем возрасте, как и их первенец?

Соня опустила голову. Сочувствие и любопытство, встав по обе стороны, рвали на части. Сочувствие и воспитание призывали молчать, а любопытство подбрасывало новые вопросы. Сердце сжималось от жалости при взгляде на бедного учителя, растерянного, бледного, запутавшегося в глубинах детской памяти и страшно пугающегося призраков, которые все норовили выскочить из темных углов, накинуть петлю, нож или запустить когтистую лапу в горло. Но ум требовал ответов и настаивал, что без них сердцу не станет покойно.

– А почему фотокарточка датирована 1882 годом? – не выдержала Соня, приняв сторону разумного любопытства.

Прежде чем она произнесла вопрос вслух, загадка не казалась такой дикой и устрашающей. Она и не усмотрела в ней никаких математических тайн, мозг не сразу высчитал такое с виду простое и ясное уравнение.

– Вам здесь не может быть шесть лет.

– Почем вы знаете? – Данилов опять стал нервничать, предчувствуя недоброе.

– Вы родились в 1876-м. Это все знают, Григорий Львович.

– Я и забыл, что мой диагноз до сих будоражит умы, даже столь незрелые, как ваш и ваших подружек.

Соня проглотила шпильку.

– Вам было на этом фото шесть лет? – с недоверием переспросила она.

– Мне было на этом фото шесть лет. Да! – вспылил Данилов. И Соня инстинктивно сжалась. – Этот шестилетний младенец в кружевах с пухлыми щеками и розовыми губами, который только-только отпустил материнскую грудь, – очевидно я. Я! Вы это хотели уточнить?

– Что-то не складывается… – Соня нахмурилась, хлопая глазами, стараясь предположить причину такого странного разрыва в датах. Вынув раненую руку из смятого канотье и закусив основание большого пальца там, где зигзагом шла тонкая линия пореза, она опустила голову к карточке, принявшись пристально разглядывать ее. Она искала разницу в возрасте. Но дети были совершенно идентичны: два пухлощеких кругляша, здоровеньких и довольных. – Получается, вашей сестре тоже шесть лет?

– Почему вы так решили? У нее, может быть, абсолютно нормальный, соответствующий здоровому малышу возраст.

– Но вы же совершенно одинаковые! – Соня оторвала губы от руки и скривилась в усмешке.

Данилов подтянул альбом к себе, как обиженный ребенок, и, не ответив, стал вынимать одну фотографию за другой и глядеть на их оборотные стороны. Соня погрузилась в размышления.

– Что, если… – начала она осторожно, – по какой-то нелепой причине вам вовсе не двадцать пять, а девятнадцать?

Данилов посмотрел на нее исподлобья и не ответил, сочтя предположение Сони нелепым.

Она осторожно придвинулась к нему, стала рассматривать те фотографии, которые тот отбросил. На многих карточках была эта молодая пара со светлыми, волнистыми кудрями, в чертах коих Соня невольно угадывала схожесть с чертами учителя Данилова. Она, сама того не замечая, стала часто-часто поглядывать на него, отрывая взгляд от фотографий и вновь опуская глаза. Эти светлые нечесаные, взъерошенные волосы, которые тот носил в гимназию тщательно уложенными бриллиантином, скрывающим его настоящий цвет, почти цыплячий, солнечный, цвет луга, покрытого одуванчиками по весне. Эти широкие глаза василькового цвета, с янтарным ободком вокруг зрачка, обрамленные темными ресницами. Этот узкий овал лица с острым подбородком…

– Вы с вашими братом и сестрой тоже диво как похожи.

Данилов опять не ответил. Казалось, он не слышал Соню. С увлеченностью дитя, закусив губу и сведя брови, перебирал каждую фотографию, раскладывал их на стопки. Стопок вышло три.

– Здесь фотокарточки за три года, – сказал он наконец. – А одна фотография датирована 1881-м.

И протянул ее Соне.

Молодая пара выглядела еще моложе и прекрасней, возраст казался одинаковым. Он – высокий и статный, в черном пиджаке, полосатых щегольских брюках, шея повязана черным атласным галстуком, на ногах туго зашнурованные ботинки. Волосы убраны назад, кажутся темнее из-за бриллиантина, взгляд юный, почти детский. Она – в светлом платье, чуть располневшая, излучающая особый свет, заметный даже с фотографии, сидела на краешке стула с резной спинкой, руки уложила на большой живот. Улыбка озаряла ее лицо, совершенно детское. Казалось, ничто не может помешать такому счастью.

– Почему на этих фотографиях нет моих родителей? Почему всюду только мои покойные брат и сестра? И запечатлены они… как молодожены… Какой-то бред.

Данилов сел на пол, привалившись спиной к секретеру, уткнулся локтями в колени, лицо уронил в ладони. Потом опять опустился на колени и стал перебирать фотографии.

– Мне некому задать эти вопросы. Единственный человек, который может хоть что-то знать… наш приказчик Виктор Германович. Но он передал дела помощнику и слег с подагрой, а помощник совсем еще молод.

– Ваши кузены и кузины, тети, дяди, родственники, бабушки и дедушки?

– Никого нет, никого я не знаю. В нашем доме не было родственников уже больше десяти лет. Я еще ходил в гимназию, был слишком занят учебой, чтобы что-то понимать. Потом меня надолго отправили в Москву. Отец уже был болен, когда я вернулся, мать не впускала в дом никого, кроме доктора. Я не успел понять, что происходит. Дильсу, видимо, было приказано молчать о том…

Он вдруг обмер, заглотнув воздуха, поменявшись в лице. Поднял страшные глаза на Соню и выдавил, будто в приступе тошноты:

– Молчать о том, что мои брат и сестра жили супружеской парой!

На мгновение в кабинете стало тихо. Соня ничего не могла сказать, хотя все было более чем очевидно. Данилов продолжал с искривленным гримасой омерзения лицом смотреть в пустоту.

– Вы ув-верены? – прошептала девушка.

– На всех этих фотографиях только Марк и Ева. А Григорий и Ева – их дети. Они родили и воспитывали двух очаровательных малышей. Здесь вся ретроспектива их жизни от… зачатия и до трех лет жизни. Они живут и развиваются одинаково. Они – близнецы, как сами Марк и Ева.

– Ваши брат и сестра были близнецами?

– Да. Вы правы, Соня, кажется, теперь все сходится. Я – их сын… сын Марка и Евы, внук той, которая собственной рукой подписала все эти, тщательно укрываемые ото всех фотографии. И мне девятнадцать… дай бог, если стукнет летом.

Он встал, шатаясь добрел до окна, сначала наклонился, почти навис над подоконником, жадно втягивая ночной воздух, потом развернулся и сел рядом с горшком фиалок.

– Мои родители вступили в кровосмесительный брак, – глухим голосом констатировал он. Соня молчала, опустив голову. – Три года они жили счастливой обособленной жизнью. Почему же этого никто не знал? Никто не проведал? Почему это не стало скандалом? Три года! Посмотри, как они счастливы, они, наверное, принимали гостей, их обслуживал большой штат слуг.

– Шестнадцать лет прошло. Позабылось, – выдавила девушка затем только, чтобы сказать хоть что-то. Ей больше не хотелось ничего расследовать.

– Такое трудно позабыть. Подумать только… мои папенька и маменька мне на самом деле приходились дедушкой и бабушкой. Господи! Лишь сейчас это выглядит очевидным. Их дряхлость, их старомодные помыслы, слова, странные привычки… Какой позор! Уж лучше бы я оставался больным карликом… чем оказались больны мои настоящие родители. Ведь это болезнь! Болезнь, когда брат и сестра – вот так…

Его лицо исказила гримаса гадливости. Соня прикусила губу, по ее щекам катились слезы, она боялась ими обидеть учителя и потому прятала, опуская голову все ниже и ниже. В мыслях крутилось: «Бедный, бедный учитель, не многим старше меня. Как он мог отучиться таким в гимназии? А в университете? Как его таким приняли в преподаватели? Как он таким вообще мог сойтись с кем-нибудь в дружбе? Как мог бы найти возлюбленную? Будущую супругу? Родить детей?»

– Как это было? – будто слыша ее мысли, вскричал он. – Соня! – в его голосе было столько мольбы. – Соня, вы пришли играть в детектива. Расскажите мне! Как это было? Как вы себе представляете гнев Льва Всеволодовича? А может, он был согласен? Поговорите же со мной! Скажите хоть что-то! Они с маменькой ездили в то поместье с соснами и домом, она их сама, что ли, рассаживала перед камерой? Они ничего не сказали, когда узнали, что их дети поженились? А вдруг в их смертях следует винить моих дедушку и бабушку? Как они умерли? Я ничего не знаю. И не представляю, как узнать. А где маленькая Ева? Где их второй ребенок? Жива ли?

Он распалился, покраснел, вцепился пальцами в подоконник, выкрикивая слова в пустоту, а потом замолчал, замер, будто у куклы кончился завод, устало глядя перед собой. Соня ожидала, что он соскочит и начнет лупить обивку дивана рапирой, но Данилов, как каменный, продолжал сидеть, вцепившись в подоконник белыми пальцами, впав в долгие мучительные раздумья. В глазах проносились тайфуны и шквальные вихри. Он порывался что-то сказать, но не находил слов.

– Позор! Вся жизнь из-за этого наперекосяк, – прорезало тишину, и вновь слышно было, как он дышит, и тихое тиканье часов в унисон его тяжелому дыханию. Соня молча накручивала на палец грязный фартук. Ей нечего было сказать, не было даже мыслей, одно сожаление. И желание поскорее уйти.

– Получается… – срывалось с его губ; Соня вздрагивала, – в гимназию я поступил не в положенные двенадцать, а в неполные семь?

Пауза, шипение на треть оплавившихся свечей на шахматном столике. Реплики Данилова соскакивали с губ, как осыпающиеся со скал камни. Будто внутри его переполняло булыжниками и те скатывались, тяжело ухая в пустоту.

– Мне было восемь, – сказал он почти шепотом, – когда я стоял на подоконнике второго этажа Рижской Александровской гимназии, не проучившись в ней и двух лет среди сверстников, которым было по тринадцать. Я собирался покончить с собой. Потому что жить с отставанием в развитии стало невыносимо.

Устало уронив голову на ладони, Данилов сполз с подоконника на пол и затрясся в беззвучном рыдании. Соня тут же была рядом, гладила его по плечу. И они просидели так еще несколько долгих, тяжелых минут. Данилов больше ничего не сказал, прятал лицо в руках, Соня слушала, как он дышит сквозь мокрые пальцы, в промежутках между вдохами стараясь подавить плач. По-детски она пыталась оттянуть его пальцы от лица, тихонько звала по имени-отчеству.

– Григорий Львович, ну давайте поищем в этом плюсы. Например, у вас нет никакого гипофиз-зарного нанизма! Вы здоровы, а учеба вся позади.

Тот перестал всхлипывать.

– Карликовости нет. – Соня давила из себя улыбку, стараясь казаться бодрой. – Вам просто-напросто девятнадцать! Вы меня всего-то на год старше, учитель Данилов, а точнее, на полгода. Вы… вы ведь Дашки моложе на два года. Даша Финкельштейн… ей двадцать один! А вам – учителю истории – девятнадцать. Вот смех и грех, ей-богу. А хотите…

Видя, что он затих, Соня заговорила скорее и уже совершенно искренне:

– Хотите, я не буду вас Григорием Львовичем звать? Буду звать Гришей! И мы будем друзья. Вы приходите к нам в книжную лавку, мы вместе Дюма почитаем. И смеяться больше не стану, что вы берете мушкетерские романы. Ну посмотрите же на меня. Разве не прекрасно знать, что ты вдруг совсем юн и совершенно здоров! А жизни на целых шесть лет прибавилось. Остальное устроится, и я буду рядом, здесь, с вами, как сестра… Гриша, вот вам моя рука. Давайте будем друзья!

Григорий Львович отнял ладони от мокрого лица, слушал Соню, затаив дыхание, губы его сморщились в улыбке, какая бывает сразу после отчаянных рыданий, такая нескладная: один уголок вниз уехал, другой – вверх, зубы будто скалятся, и неясно, сейчас вновь разрыдается или смеяться начнет. Он перевел взгляд с девушки в пустоту, в глазах прояснилось, тайфун уступил место тихим облачкам воспоминаний вперемешку с размышлениями.

– Мне больше не нужно казаться взрослым…

Глава 4. На подоконнике Александровской гимназии

– Взрослым. Срочно! Сейчас же, – с усталой злобой говорил Данилов, потому что так давно хотел говорить, но было некому. Он откинулся спиной на стену под окном, поджал к груди худое колено. Соня примостилась рядом, подобрав ноги и расправив подол юбки. Она ухватилась за его ладонь и крепко держала, давая понять, что слушает и слышит. Приличия были забыты. Теперь они связаны зародившейся нынче ночью дружбой, цементом которой стала общая тайна.

– Я глядел в зеркало и ненавидел свое детское лицо, чуть что вспыхивающие огнем щеки, щенячьи глаза, волосы пухом, которые не желали лежать ровно. Мне приходилось подставлять табурет или мамин пуф к зеркалу, чтобы увидеть себя в полный рост. «Неважно, сколько в тебе росту, важен труд и сознание долга», – говорил, проходя мимо, отец, этот ширококостный гигант с седой головой, седыми подусниками и бородой. Отцы других детей выглядели изящными денди в визитках, модных сюртуках и не были такими старыми, как мой папа. Он вел меня за руку в гимназию… и в своем старомодном, широченном пальто казался страшным великаном или Гулливером, а я рядом с ним – ничтожным лилипутом, который не думал о долге, а лишь о сладкой вате и радости прокатиться на пони в воскресный день после церковной службы.

Я шел в гимназию, и мысли не допустив, что другие дети будут всегда смотреть на меня сверху, а я на них – будто из какой-то глубокой норы, видя лишь их пояса и ровный рядок пуговиц на гимназических курточках. Из всех своих одноклассников я был самым мелким. Ниже ростом даже девочек! Однажды посетили нас на Рождество ученицы вашей, Соня, гимназии, но то другая история…

А в тот первый день… Что же было? В едином порыве какого-то лихого чувства все обступили меня, а дальше – темнота. Восторг? Вряд ли. Радость? Нет. Презрение. Или защитная реакция. Совершенно не помню. Вернулся к учебе, когда на дворе выпал первый снег. Отец всегда ратовал за домашнее образование, он был строгим, но разумным, маменька же слыла истинной амазонкой. Что-то тогда стряслось, я долго не покидал постели. Первый день – парты, учителя, школьная доска, белые, как льдинки, кусочки мела, а потом – кровать, уксусные примочки, кормили с ложки… Милосердная память выбросила подробности того дня, будто в яркий солнечный день на небосвод ворвалась туча, отгремел оглушительный грохот грозы – и снова череда ясных, теплых деньков. И пусть я не могу подняться с постели, зато мама каждый вечер читает мне «Две Дианы», после каждой главы славя благородного графа Монтгомери.

– Прафда федь, сыночек, ты будешь так же храпр, как Гаприэль? – говорила она на французском с тяжелым немецким акцентом. – И ничего, что фсе началось с такой неудачи. Мы попрафим положение, мой храпрый рыцарь.

Папа хотел нанять учителей и оставить меня дома, говорил, что мой диагноз будет помехой учебе в школе. Маменька – нет, немка, несгибаемая и упорная, настаивала на курсах, она сама говорила с начальником Александровской гимназии о намерении отдать сына с отсталостью в развитии в лучшую школу столицы Лифляндской губернии.

«Ну и что же, что ростом не фышел. Он знать наизусть целые главы из Ефангелия, он читать Канта, Сократа и Данте. Он говорить на семи языках, играть на рояль. В нашем доме его окружить забота четыре гувернантка из Франция, Италия, Швеция и Англия».

Соня улыбнулась, учитель так забавно пародировал свою мать.

– Книги, музыка, языки стоили мне крови из ушей, долгих обмороков, временно наступавшей слепоты, которую все списывали на гипофизарный нанизм. Маменька, почему ты не оставила меня окруженным заботой этих милых девушек, которые готовы были носить меня на руках и не пытались утопить в грязной луже на заднем дворе школы, не привязывали к гирям в гимнастическом зале, не зажимали крышкой парты пальцы? Я готов был дальше штудировать учебники, заучивать целые тома, захлебываясь кровью, только бы не возвращаться в этот кромешный ад, где мои одноклассники исправно несли свою демоническую службу.

А может, я сам наломал дров в тот злосчастный первый день учебы? Сидел бы себе тихонько за последней партой. Но нет же, я был в твердом убеждении воспользоваться советами моей воинственно настроенной маменьки, она с легкостью могла оказаться дочерью Атоса, Партоса, Арамиса или Д’Артаньяна. Она велела мне в первый же час учинить драку. Вам, Соня, должно быть, смешно, но… она хотела научить меня защищаться. Да, это была защитная реакция, но только не их. Моя.

За месяц до начала учебного года, когда был решен вопрос поступления в гимназию, она наняла учителя фехтования, который в гневе сломал мне кисть спустя неделю занятий, зло выдернув из руки рапиру. После пришлось пригласить сослуживца отца – одного из офицеров Кавалергардского полка. Помню только его фамилию – Пашков. Он был прекрасным рассказчиком, и мы редко брали в руки рапиры. Верно, маменька просила его не ломать мне костей, и он нашел единственный способ не делать этого. «Нужно быть терпимее к человеку, все же не будем забывать о том, в какую примитивную эпоху он был сотворен». Я тоже зачитывался Альфонсом Алле, Соня.

Соня невольно погладила его по локтю и опять сжала ладонь. Данилов дернул уголком рта в благодарность, закрыл глаза, откинувшись затылком на стену, и продолжил, все еще борясь со слезами, стоящими комом в горле:

– Маменька отчаянно хотела, чтобы я стал таким, как Габриэль де Монтгомери. Отчаянно мечтала, чтобы я перестал быть мямлей и нюней, разучился краснеть и опускать глаза. Вырос разом. А ведь знала, что мне лишь неполных семь! Она была моим главным мучителем! Она, не мои гимназические изуверы… Она знала, что мне только семь, но не видела никаких препятствий в преодолении этого совершенно ничтожного, крохотного недостатка. По ее мнению, я легко мог сойти за двенадцатилетнего. Мне недоставало только усердия.

Видите, Соня… почему я виню себя в ее смерти. Я ее убил в конце концов. Сидел напротив в тот вечер и смотрел, как она вливает опиум себе в бокал, как подносит его ко рту, смотрел и думал: «Все, чему ты меня научила, – это бояться жизни и ненавидеть людей». Мы уставились друг другу в глаза, она – с жалостью, я – с ненавистью. И я торжествовал, радуясь, что не придется больше жить при ней дрессированным пуделем, не придется стараться быть хорошим сыном. Я ее не остановил…

Соня испугалась, что Данилов вновь придет в бешенство, но слезы ярости очищали его душу, как кровопускание очищает от дурной крови.

– Я так хотел ей угодить… И попеременно, Соня, решал быть Моцартом, Ломоносовым, Паскалем, Гауссом! Но когда маменька захотела, чтобы я проявил физическую силу, я провалил этот экзамен. Вызубрить полкниги, отточить музыкальный этюд, чтобы ни одной фальшивой ноты, отвечать за завтраком на вопросы на шведском, английском, французском, не сбившись, – это все ерунда. Они натаскивали меня, как цирковую собачку, скармливая заверения, что все, что мне остается, – быть умнее. Вызубрить – это несложно, но вот выстоять в настоящей драке… Для семилетнего мальчика, когда противники старше на шесть лет, это… Я не справился. А готовился весь август, мысленно проигрывая в голове сцену своего триумфа. «Они будут обишать тебя, Гриша. Они захотят ударить, бросить в тебя камнем или запустить учебником. Но ты будешь лофким и сумеешь за себя постоять, малыш…» А в это время где-то жили ее собственные дети в браке, воспитывали ее внучку Еву, может быть, даже в любви и согласии. Или… – Данилов нахмурился, – или все они уже тогда были мертвы? Соня, скажи? Они мертвы и… свободны? И только я один нес на себе крест безумия этой семьи.

Соня молчала, молчал перевернутый диван, стены, исписанные шумерскими знаками, груда железок, высокий секретер, полный черепов шкаф, будто потупились, будто и вправду имели чувства, открыли способность к состраданию. Соня стыдливо опустила голову, ей было горько думать, что она принадлежала к лагерю его обидчиков и ничем от дивана с его деревянным бесчувствием не отличалась, жесткая и равнодушная к горю человека, источающего серый ореол неудачника. Краешек горя учителя, как маленькая льдинка, оказался глыбой большого айсберга.

Данилов вышел из задумчивости:

– Я, семилетний головастик, шел на собственных товарищей-одноклассников с линейкой, как гордый мушкетер на гвардейцев кардинала, не допустив мысли, что мог бы с ними сойтись. Маменька не говорила, что с чужими детьми можно было сблизиться. Отчасти она была права. Но отчасти за меня все решило хорошо удобренное затаенное чувство внушенного ею же страха, а сдал затравленный взгляд. Они успели все понять, я еще не поднял своей шпаги. Они успели напасть на меня прежде, чем это сделал бы я. Теперь я вспомнил тайну моего первого дня в гимназии. Эх… все эти мои размышления и философствования – все это попытка скрасить правду. На самом деле я мог бы не стараться в фехтовальной зале и сохранил бы кисть целой, продолжал бы предвкушать мысль о катании на пони в воскресенье. Все было предрешено. Ну на что мог рассчитывать мальчик ростом в четыре фута, ноги которого едва доставали до пола, когда он сидел за своей последней партой?

Каждая схватка с двенадцатилетними ребятами могла окончиться столь же плачевно, как в тот злосчастный первый день. Я сопротивлялся изо всех сил, стараясь выжить и не дать моим родителям узнать о моих ежедневных поражениях. Прятал испорченные учебники, переписывал по ночам изодранные в клочья тетради, всю порванную одежду старательно «забывал» где-нибудь в Стрелковом парке, молил моих гувернанток, чтобы они не сообщали маменьке о синяках и ссадинах, получаемых мною ежедневно, как морской паек. Я сопротивлялся, не видя, что лишь в моем сопротивлении кроется главная ошибка.

В то Рождество небесные силы ниспослали мне озарение.

Это был второй класс, мы должны были отправиться на вакацию. Ожидался бал, приходили девочки, нам предстояло показать, как мы научились танцам.

Главные запевалы класса нарядили в платье пуделя мадам Брик, учительницы пения. Та сама взяла с собою псину в школу и позволила мальчишкам сыграть глумливую шутку. Двое привели собаку в залу, придерживая за ошейник, псина вышагивала на задних лапах, забавное платьице колыхалось, как колокольчик, морду обрамлял чепец, подвели ко мне и опустили лапы на плечи. Я не мог и шелохнуться, замер в страхе, что мадам Брик рассердится за то, что я оттолкнул ее собаку. Стоящий на задних лапах пудель был выше меня, казался тогда настоящим Орфом. Девочки – одетые в белое и нежно-розовое, в ленты, кружева и рюши, с прическами, делавшими их выше и взрослее, – все разом прыснули со смеху. Мальчишки начали гоготать еще раньше. Небольшой наш школьный оркестр умолк, скрипачи и флейтист сложились пополам. Зал был полон народу, и все смеялись и хлопали в ладоши, подражая учителю танцев, который постукивал каблуком, как делал это на каждом уроке, и громко кричал «раз-два-три, раз-два-три» – отсчитывал такт, понукая нашу пару пойти в пляс. Он – взрослый, мудрый учитель с седыми бакенбардами – искренне считал мой танец с пуделем милой забавой.

Я все стоял. А потом встретился глазами с собственным отражением – в зале для танцев всюду зеркала, – увидел гнома, обнимающего псину в юбке, отпрянул и, ощутив непреодолимое желание выйти, растерялся, пошел почему-то к окну. Под непрекращающееся «раз-два-три, раз-два-три» поднялся на стул и стал дергать створки. Заледенелые, они будто приросли к раме. Окно было двойным. Я не думал, сколько провожусь с ним. Зал скандировал, улюлюкал. Никто не двинулся мне помешать, хотя присутствовал почти весь учительский штат, кажется, был среди них и начальник гимназии, но после, когда все закончилось, ни один из учителей не был уволен, даже мадам Брик.

Пудель был не преступлением для них, шалостью. Сделать меня на празднике ridicule[1] – это маленькая невинная шалость, и только. Они ведь не закидали меня бревнами на заднем дворе, не втоптали в грязь, в конце концов, даже не применили силы. Они просто нарядили на праздник в платье пуделя.

Мой же поступок с подоконником кончился тем, что на рождественских вакациях я выслушал от папеньки долгую речь о трусости и остался в наказание дома.

Но я уже был совсем другим человеком, я его нотаций не слушал, меня не напугало наказание, напротив, обрадовало. Когда в залу ворвался снежный вихрь, а створки окон хлопнули на ветру, смех перестал звенеть в воздухе. Залой завладели метель и снежная крошка, дрогнули стеклянные шары на елке. Я стоял на подоконнике и вдруг почувствовал себя пятнадцатилетним капитаном на палубе «Пилигрима». Моя курточка, расстегнутая на груди, хлопала полами. Я поднялся на подоконник, подставив лицо ветру, и ощутил себя свободным. Я перестал быть Гришей Даниловым, но стал Диком Сэндом, сиротой Диком, идущим против шквалистого ветра и берущего рифы на гроте. Я обернулся в зал и увидел вытянутые лица девочек и мальчиков, я увидел своих учителей, замерших в недоумении, будто мне досталось нечто такое, отчего всем стало разом завидно. Они были там, внизу, а я смотрел на них сверху. Впервые смотрел на людей сверху. Мои недавние мучители перестали быть страшными, противными, а стали далекими и неинтересными. Я стоял на подоконнике, и желание смерти отступило – я смотрел вниз и жадно предвкушал будущие каникулы и то, как стану перечитывать «Пятнадцатилетнего капитана».

В ту минуту я осознал, что кроме этой жизни, жалкой, ничтожной, ничего не значащей, я владел сотнями других жизней – других людей, славных, храбрых героев, сильных и находчивых. Я мог быть кем угодно по собственному желанию, отправиться странствовать куда захочу и оставаться там сколько пожелаю. Моя жизнь – не эта гимназия, не мальчишки, не учитель танцев, не моя безумная мать и требовательный отец, моя жизнь – по ту сторону книжных страниц, попасть в которые легче легкого, достаточно просто совершить маленький ритуал: уединиться, укутаться в старую медвежью шкуру у камина или запереться в библиотеке, сгодится любой тихий угол, и открыть книгу.

С тех пор меня трогали все реже, я почти поселился в библиотеке, учителям до меня не было дела. Оценки мне ставили всегда высшие, я даже на два класса перескочил вперед и окончил курс раньше своих главных обидчиков – маменька отчисляла в гимназию приличные средства, а заучивать уроки я навострился так ловко, что хватало дня, чтобы зараз прочесть всего «Евгения Онегина» и ответить его наизусть. Да меня и не слушали почти, так ставили пятерки.

Компромисс нашелся сам собой. Я просто уходил жить в книги и машинально делал то, что от меня ждали, не пытаясь более ни сблизиться ни с кем, ни защищаться.

Не я первый, не я последний из тех, кто хоть раз подвергался травле, страдал от дикой необузданности охотника, живущего глубоко в нас. Вероятно, люди еще не пришли к той высокой степени цивилизованности, в которой нет места инстинктам, но лишь единственно разуму, к той форме цивилизации, которую воспевали Платон и Сократ, ставя в первостепенную важность нематериальность ценностей. Человек, как ни старайся он себя показать высоконравственным, благородным созданием, все еще остается тем же обросшим существом, чудищем, живущим в пещере, поедающим все без разбору, истребляющим все без разбору, зависящим от желаний показать свою силу, обладание и власть, не имеющим покоя, покуда он не достигнет желаемого, и до сих пор не осознавшим, что достичь сего невозможно. Глубоко в наших душевных формулах сидят буквы и знаки с обозначением звериных начал, страха перед чем-то новым, неприятия неизвестного. Глубоко в нас сидит негласный протокол не давать шанса слабым и глупым, дабы в будущем землю населяли лишь сильные и разумные. Мы так устроены, мы сердцем, нюхом зверя чуем слабого и не даем ему шанса выжить. Кто знает, займи я место вожака класса и окажись рядом со мной гном ростом в четыре фута, был бы я хоть каплю снисходительней? Едва ли. Никакое высокоразвитое нравственное чувство не остановит азарт охотника, взыгравший в крови.

С горьким осознанием молчаливого согласия Соня отвернула лицо, вспоминая, как говорила Даше, что отсталого учителя им в гимназию посадили только из жалости.

– Наверное, мне подобало бы тогда прыгнуть и разбиться, чтобы не занимать место на земле более сильного и умного.

– Нет, нет, Григорий Львович… Гриша, нет! – Соня сжала его руку так сильно, что потревожила свой порез.

– Что же я такое теперь? Кто я? Никто, тень, переползающая из одной книги в другую, клоп, живущий чувствами вымышленных персонажей, обладатель кучи бесполезных знаний, вроде партитуры «Реквиема» Моцарта или шведского языка, но не имеющий никаких практических навыков выживания среди людей. Единственно, может, польза от меня вашей лавке? Живя жизнью книжных героев, я и не заметил, как сам превратился в персонажа. Вашей миниатюры или книги, которую пишет Господь Бог, решивший ни в чем себе не отказывать и ниспослать мне самые нелепые приключения. Глядит он с небес на то, как бесполезный червь барахтается, пытаясь спасти свою жалкую шкуру, и ухмыляется, ждет, когда же иссякнет его дерзновение.

– Но ведь это ошибка! – всхлипывала дрожащими губами Соня, утирая слезы, на самом деле возражая самой себе и мысленно себя оправдывая. – Ошибка в шесть лет не делает вас ни слабым, ни тем более глупым и бесполезным. Вы пытались жить в теле человека, которое старше головы. Я даже представить себе не могу, каково это! Вот Даша удивится, когда узнает, что ваш диагноз ошибочный и вам всего только девятнадцать, что вы сами еще должны учиться в гимназии. Но вы ведь окончили и гимназию, и университет… в семнадцать! Вы очень старались быть как Моцарт, Ломоносов, Гаусс… И это получилось. Если вашу историю предать огласке, вы прослывете гением.

Данилов улыбнулся сквозь слезы, не стараясь скрыть их, ибо это были слезы избавления. Когда он мог вот так запросто беседовать с кем-то живым, настоящим, не убегая в воображаемые странствия?

– Я бы с превеликим удовольствием утер нос вашим подружкам, но, если я откроюсь, это может сыграть против меня. Я должен выяснить все обстоятельства своей семейной тайны… А вдруг наша догадка несостоятельна? И на самом деле я по-прежнему двадцатипятилетний площадной уродец? Я должен выяснить, кто на самом деле эти мужчина и женщина с фотографий, кого родила та светлокудрая мадонна между 1881 и 1882 годами. Живы ли они, если все же нет, то как умерли. Уверен, ответы на эти вопросы прольют свет и на то, кто хочет моей смерти.

– Я могу вам помочь.

Соня решительно притянула к себе несколько карточек из отсыревшего альбома. На одной был запечатлен фасад поместья, окруженного соснами, на другой – беседка, внутри которой расположилась семья Данилова, на третьей – темная стена сосен и два малыша, резвящихся в траве. Она решилась рассказать, почему выпавшая из альбома фотокарточка привлекла ее внимание с самого начала.

– Я знаю этот дом. Вот, например, беседка, где меня угощают чаем. А это – аллея, которая ведет к дому. Сейчас здесь живут мистер Тобин и юная мисс Тобин, которых я никогда не видела. Но юная мисс – одна из наших частых покупательниц. Ее адрес: Кокенгаузен, поместье «Синие сосны». Три часа на поезде на юго-восток.

– Кокенгаузен? – Данилов недоуменно воззрился на Соню. – Где же там может быть усадьба?

– Там, где Перзе впадает в Двину, ворота почти у самого кладбища.

– Живописная деталь – кладбище, – ухмыльнулся Данилов. – Но я в Кокенгаузене не бывал… Помните, мы недавно говорили о польско-шведских сражениях там?.. – Григорий Львович запнулся, видно, посчитав, что начинать сейчас лекцию по истории совершенно неуместно. Соня не могла скрыть довольной улыбки: теперь учителю небось совестно умничать, но быстро вспомнила свое раскаяние и пожалела его.

– Его еще поляки взорвали, когда Карл XII наступал, – подхватила она.

– Я это и хотел сказать. Не могу поверить, что там есть что-то, кроме развалин и парка Левенштернов.

– Есть, правда, подъездная аллея заросла кустами, превратившись в каменистую тропку. И стена поместья теряется в развалинах. Если папенька собрал для нее книги, завтра… то есть уже сегодня, – и оба вскинулись на большие настенные часы, показывающее четверть пятого утра; окна светлели рассветом, – мы можем съездить и поглядеть. Но лучше спозаранку, далеко очень.

Глава 5. Штабс-капитан Бриедис

Соня бежала домой по бульвару Наследника, по дороге соображая, что скажет отцу. Мол, Настасья Даниловна не отпустила в ночь пешком. «Хорошо, что у доброй дамы нет телефона и папенька не станет той с тревогой телефонировать», – говорила себе Соня, осторожно ступая мимо большого здания Латышского общества, цепляясь за ограду палисадника, порой приседая и прячась за кустами роз, когда появлялся очередной, хоть и редкий в утренний час, прохожий. Рассветное солнце золотило каменное строение с колоннами, двойной лестницей и арками, на лепестках и бутонах вспыхнули искорки росы. Зажав под мышкой дневничок, Соня на минуту перегнулась через чугунную ограду, чуть смочила руку в росе – надо было оттереть кровь с пальцев – и зашагала к магазину.

Ей часто приходилось разносить заказы после учебы, порой Соня оставалась на ночь у многочисленных знакомых отца и матери. Если такое случалось, Николай Ефимович садился за чтение в кресле у витрины, дверь магазина не запирал на замок. Все знали, что он дожидается возвращения дочери. Некоторые из соседей качали головами, предупреждая, что город ночью опасен, но Соню невозможно было остановить. В душе она была ярой эмансипанткой и суфражисткой, мечтающей когда-нибудь права женщин увидеть установленными вровень с правами мужчин. Сколько можно ставить женщину – сильную и решительную – в такую неловкость, при которой она непременно изворачивается и по-женски хитрит, для того чтобы делать, что должно по чести и совести? Сколько можно ощущать на себе соседскую неприязнь при одном только шаге от устаревших традиций? Соня мечтала, чтобы общество прекратило свое лицемерие по отношению к одним и увидела наконец достоинства других. «Всяческая эмансипация состоит в том, что она возвращает человеческий мир, человеческие отношения к самому человеку», – писал Карл Маркс.

Николай Ефимович не мог не уважать ее мыслей и выбора, тем более что мысли эти совпадали с мнением Маркса, к которому он питал большое почтение. Сверх того, он не имел ничего против энергичных женщин, и даже женился на одной из них. Свой след накладывала и работа с литературой. Человек, читавший столько книг, сколько читал Каплан, имел столь широкие взгляды на жизнь, что невольно стал принимать как данность любые взгляды, любую небывальщину, даже каннибализм, нигилизм, метемпсихозы, инквизиторские войны и суфражисток, следуя завету Шекспира и находя логику во всяком земном явлении.

Тихо подкравшись, Соня глянула за стеллаж: отец дремал в кресле у столика с включенной лампой под темным абажуром, на коленях его лежал раскрытый «Дон Кихот», за спиной расправила крылья монстера. Услышав звон входного колокольчика, он тотчас же выпрямился, подхватил соскальзывающую книгу, принялся протирать глаза под очками.

– Доброе утро, папенька, – шепнула Соня, нырнув между стеллажами, чтобы отец не успел разглядеть ее ужасного вида, и умчалась наверх.

В спальне Соня заперлась изнутри на ключ и привалилась к двери. В маленьком государстве барышни Каплан всегда царил беспорядок. Кровать с прикроватной тумбой, заваленной книгами, комод, на котором вместо щеток и шкатулок тоже возвышались тома и фолианты, ярко иллюстрировали явление беспощадной энтропии. Стену оживляло единственное украшение – скрипка с перетянутыми для левой руки струнами, висевшая над изголовьем, как распятие, – тяжелое напоминание о брошенных в третьем классе уроках музыки. Соня была левшой и так и не смогла добиться в игре на инструменте успехов. В небольшое полукруглое окно лились янтарные лучи утреннего света, высвечивая армию пылинок, устремившихся от фрамуги к стопкам покоившихся прямо на полу книг. За стеклом укоризненно качали ветвями зеленые акации.

Быстро зашторив окно, Соня сунула дневник в портфель и скинула грязную форму, припрятав ее под зимним пальто, давно грустившим на углу комода в обществе собрания сочинений Сервантеса на испанском, который Соня не знала, но, бывало, истязала перед сном. Оставив на себе дневную сорочку, панталоны и гольфы, к ужасу, вспомнила, что по словесности задали сочинение по Островскому, по алгебре какие-то задачи, а еще надо было зайти к Екатерине Васильевне, учительнице по географии, и ответить прошлый урок.

Так, прямо в панталонах, уселась на кровать, разложив вокруг себя учебники, а под тетрадь сунув красочное издание «Необыкновенные путешествия», включавшее кучу романов Жюля Верна. Через час сочинение было написано, сразу набело с одной помаркой (а, пусть, большего не успеть!), задачки решены, урок по географии повторен.

Потом из комода были вынуты старая штопаная форма и второй черный фартук, подаренный тетей Алисой, но ни разу не надеванный. Соня застегнула все крючки, собрала волосы в корзинку на затылке, пригладила выпавшие волоски у шеи.

Завернув в кухню, она поморщилась, с неодобрением покачала головой, окинув взглядом стол, что вчера накрыла к ужину, – все стояло так, как она оставила. Ветчина и сыр заветрелись, хлеб подсох, язык испортился и издавал запах, будто в кухне травили мышей. Судя по всему, и матери не было ночью. Та должна была к концу мая сдать одной купчихе три платья непростой работы.

Вниз Соня спускалась, уже размышляя над тем, какими изданиями или каталогами можно прикрыть внезапное желание посетить развалины замка Кокенгаузен, где обитала таинственная мисс Тобин, если ее заказ не был еще собран.

– Как поживает Настасья Даниловна? Ты хорошо добралась? Надеюсь, не ждала конки? – Отец нетерпеливо поджидал ее у самой лестницы. – Я всегда прошу тебя, потрать лишние пять копеек и возьми одноместного извозчика.

– Да, папенька, я как раз извозчика и брала. Попался знакомый, представляешь, расспрашивал, какие книжки я везу на этот раз. Пришлось ему пересказывать сюжет «Монте-Кристо». Он отчаянно охал на судьбу бедного Дантеса.

– Хорошо, – с каким-то тяжелым привздохом сказал Николай Ефимович. – Хорошо.

– А вот о тебе, папенька, того же сказать не могу. – Она погрозила пальчиком и подхватила с края прилавка стопку книг, лежавшую как попало, видно, оставленную кем-то из покупателей. – Ты вчера к ужину и не прикоснулся.

– Тут такое было… – вновь вздохнул отец, запустив дрожащие от волнения пальцы в седеющие волосы.

Соня почувствовала, как подогнулись ноги, она оставила стопку книг и одной рукой схватилась за книжную полку рядом, неловко сдвинув четыре тома Мольера внутрь.

– Вчера здесь была полиция.

Мольер попа́дал на пол. Соня, ощущая темноту перед глазами и свинцовый привкус во рту, присела, чтобы подобрать фолианты.

– Хорошо, что ты вчера ушла. Это ужасное событие. Это просто из рук вон… На нашей улице! Всю ночь здесь была толпа, только разошлись.

– Что т-такое, папенька, стряслось? Мама где? Мама цела?

– С мамой все хорошо, она будет к обеду, забежала вчера на четверть часа, едва ты унесла заказ. Убили учительницу из вашей гимназии. Убили здесь, рядом… в Латышском театре, прямо во время представления. Еще в вечер четверга… А я-то думал, отчего здание Латышского общества закрыто?.. Сначала ничего не понятно было, а вчера, когда ты ушла, ее вынесли… Ах, какое горе! Такое зверство… Узкое сапожное шило воткнули прямо в печенку. Она и не вскрикнула. И, может быть, уже была мертва… Вся обескровлена. Сидела в партере, откинувшись на спинку.

– Камилла, – одними губами прошептала Соня, прижав черный переплет Мольера к груди. – А кто приходил дознание вести? Арсений?

– Да, Арсений… Теперь уж Арсений Эдгарович. Он переменился после Николаевской академии.

– Что-нибудь про м-меня говорил? – Раз уж погубили учительницу, стало быть, выходка с табельным оружием будет обнародована и не избежать глупой-глупой будущей писательнице и несостоявшейся частной сыщице Соне Каплан участи арестантки. Арсений безжалостно ее арестует. Из свойственной ему вредности.

– Говорил, чтобы я тебя не пускал по городу с заказами. Нехороший, сказал, это случай. Возможно, работа маньяка, который непременно будет убивать снова.

– Это Арсений такое сказал?

– Да.

Соня фыркнула, уже имея в уме фразы с опровержением его вердикта. Но вот незадача: с тех пор как тот получил назначение в полицию, Соня ни разу его не видела. Не были в магазинчике ни Бриедис-старший, ни его сын уже порядком года два. Соня поймала себя на обжигающей мысли, что не помнит даже, как Сеня выглядит. Папенька часто с привздохом поминал академию, в которую Бриедис-младший отправился учиться, но разговора не заводил, почему он стал вдруг таким чужим и избегает общества семьи Каплан. Соне было совершенно все равно, она держала на парня обиду. Последний раз она отправила ему открытку на Рождество с замечательной книжкой в подарок три года назад, на что Арсений ей не ответил. После чего и решила, что очень даже хорошо, что он исчез, по крайней мере, ее перестали припугивать предстоящим замужеством.

– А можно я к нему быстро сбегаю? – отчего-то вдруг решив исправить свою оплошность и повидать друга детства, попросила Соня. – Тут ведь через улицу? В первом доме полицейская часть, на Парковой.

– Зачем это тебе, Соня? Не нужно занятого человека отрывать от дела. Да и рано еще. Присутственные часы еще не наступили. Собирайся-ка лучше на учебу.

– Я уже готова! Я… я хотела бы рассказать ему про Кам… учительницу. Я ее знала. Всякие сведения делу полезны.

– Соня, это убийство. Не нужно играться в сыщиков. Когда ты уже повзрослеешь? Восемнадцать стукнуло.

Повзрослеешь! Это слово больно царапнуло сердце девушки, напомнив о страданиях Данилова. В свете ночных откровений бедного учителя излюбленный упрек отца показался холодной насмешкой. Она поджала губы:

– А вот выйду замуж за Арсения, как ты того хочешь, и повзрослею, коли тот одолжение сделает – попросит руки убогой. Будет вам обоим радость, – и, развернувшись, зло впихнула Мольера на полку.

– Соня, Соня. – Николай Ефимович двинулся меж стеллажей, издав вздох, полный горького сожаления. – Я пойду немного посплю. Я ждал тебя, бодрствуя, до трех часов ночи. Устал. Позавтракай сама.

– Иди, папенька, я пока цветы полью и заказы рассортирую. Сегодня суббота, уроков мало.

Перед самым выходом в гимназию Соня столкнулась с Мильке, поставщиком книг, прибывшим на одноместном экипаже, позади которого плелась груженная свертками подвода.

– Нет ли посылки с последними романами Жорж Санд? – запыхавшись, спросила она. Поставщик заломил шляпу на затылок и улыбнулся:

– Есть, – и, спрыгнув с подножки, отвесил шутовской поклон, шляпой сметая пыль у ног девушки. – Мадемуазель будет рада узнать, что у госпожи Санд было написано продолжение «Лукреции Флориани» – «Замок в пустыне». Я взял ее для вас.

– О, Роман Францевич, благодарю. А более никаких ее книг не привезли? В списках было еще три.

Таинственная мисс Тобин заказывала книги только на английском. В последнее время полюбила читать покойную госпожу Санд. Книг на русском она не читала. По крайней мере, в лавку Каплана не поступало ни одного заказа книг на русском языке.

– Только «Замок в пустыне»-с. Но, если надо скоро, – достанем.

Соня поблагодарила Мильке улыбкой и понеслась в гимназию, не переставая размышлять, комбинировать идеи и представлять, как они завтра с Даниловым отправятся в Синие сосны. Все, что Соня знала о таинственном, скрытом в развалинах поместье в Кокенгаузене – оно лежало сразу после кладбища со старыми квадратными крестами и мшистыми надгробьями и что его содержали англичане. Книги принимала экономка. За трехчасовую тряску в поезде и поставку нередко тяжелой поклажи она давала Соне в качестве чаевых полуимпериал. Таких у Сони набралось уже двенадцать.

В школе царило смятенное возбуждение. Классные дамы с тройным тщанием гоняли учениц, не давая им задерживаться в коридорах на переменах между уроками. Субботний день был коротким. Соня с трудом высидела Закон Божий с нудным бормотанием отца Анисима, еще не старого, но со своей апостольской бородой и унылым, сонным выражением лица казавшегося древним старцем.

Потом должен был идти урок живописи. Его перенесли в класс математики (верно, потому, что комната для живописи была опечатана полицией, тотчас рассудила Соня). Вместо Камиллы Ипполитовны пришла классная дама Варвара, приволокла голову Аполлона, села за учительскую кафедру и велела изобразить грифелем бюст.

Девочки нехотя достали рисовальные тетради.

Весь урок Соня больше работала ластиком, нежели карандашом, так ничего и не изобразив, и получила от Варвары выговор с обещанием оставить Соню мыть полы. Голова ее была занята раздумьями, а тут добавилось еще одно занятие: слушать и прислушиваться. Вся превратившись в слух, Соня втирала в бумагу ластик, пытаясь урвать частички перешептываний классной дамы с постоянно возникающими лицами на пороге класса и разговоров, порой раздававшихся в коридоре. Заходили врач, учитель математики, какие-то незнакомцы.

В школе велось дознание. Участковый пристав второго городского участка по очереди допрашивал весь штат гимназии, расположившись аккурат в зале для живописи. Девочки сидели тише воды ниже травы. Все знали о смерти учительницы, и никто не смел обсуждать эту новость вслух. Но никто и не ведал, что именно она выкрала револьвер у кого-то из полицейских (а может, то был просто краденый или купленный в ломбарде? Хоть бы так!) и подложила его учителю истории.

Григория Львовича Соня еще не встречала. Но он был в гимназии, она успела заглянуть на перемене в пустой кабинет истории, заметив знакомый портфель у ножки учительской кафедры.

Третий урок, проведенный здесь же, в этой комнате, сменился четвертым. Учитель математики был очень рассеян и вместо дискриминанта стал сызнова объяснять квадратные корни. Девочки ни слова ему не сказали поперек, даже не хихикнули. Соня обеспокоенно глядела на их сосредоточенные лица, не понимая: смерть Камиллы или же вчерашняя выходка с револьвером сделала их чрезвычайно покорными? Словесность прошла более или менее в прежней манере, преподаватель был из новеньких, пришел на замену почившему старому слепому профессору, месяца еще не прошло. Он остался равнодушным к смятению в гимназии и размеренно декламировал правила композиции, несмотря на шум беготни и возгласы из коридора.

После молитвы, совершенно позабыв зайти к географичке Екатерине Васильевне, Соня двинулась на второй этаж в кабинет живописи. Путь ей преградила синяя фигура классной дамы:

– Куда вы, Соня? В кабинет живописи нельзя.

– Там полиция?

– Да, участковый пристав. Он ждет учителя математики, который сейчас у доктора Финкельштейна, приходит в себя. Ему резко плохо сделалось.

Соня насупилась, тотчас задавшись вопросом, отчего это учителю математики вдруг стало так нехорошо, что его отхаживает Дашкин папенька? Какие он имел отношения с Камиллой? А может, это он револьвер Грише подсунул? Надо его на предмет честности прощупать. С квадратными корнями вместо дискриминанта он сегодня был весьма подозрительным.

– Раз Вениамину Савельевичу нехорошо, я тогда зайду? Можно? – Она уже потянулась к дверной ручке, скользнув рукой под локтем классной дамы. – Я тоже знала Камиллу Ипполитовну. У меня есть что сказать его благородию полицейскому.

– Негоже, барышня, мешать полиции работать. Вот когда учениц станут допрашивать, тогда скажете все, о чем спросят. – Классная дама выпятила грудь, заставив Соню отшагнуть, расправила руки, облаченные в пышные рукава синего платья, решительно защищая дверь всей мощью своей фигуры.

Тут дверь отворилась, и надзирательница получила по спине неприятный удар, чуть не навалившись на Соню.

– О, прошу прощения, я не хотел вас задеть, – под локоть ее придержал высокий темноволосый молодой человек в мундире как вороново крыло, почти черного цвета. Сначала Соня не узнала его – стал на две головы выше, отпустил тонкие усы и бородку, но голову причесывал, как и прежде, аккуратно, волосок к волоску. И мундир носил с прежним гордым величием, только сменил его с юнкерского на полицейский.

– Сеня? – выдохнула девушка, обняв портфель и глядя на него снизу вверх: на двойной ряд начищенных пуговиц, на жесткий воротник-стойку, галунные погоны и портупею.

– Разрешите представиться: участковый пристав гражданских и уголовных дел Рижской городской полиции второго участка городской части Арсений Эдгарович Бриедис, – и, по-военному стукнув каблуками, отдал Соне честь, шутливо, разумеется, поскольку голова его была без привычной фуражки – фуражки юнкера, как запомнила Соня. Он вырос, возмужал, лицо стало добрее, глаза смеялись. Кажется, он напрочь забыл о детских ссорах и рад был видеть Соню.

Классная дама стояла и молча, в непонимании взирала на встречу давних знакомых.

– Арсений Эдгарович – сосед наш, живет у цирка… – залепетала Соня, объясняя классной даме неловкую ситуацию, одновременно страдая, что именно сегодня пришлось надеть старую форму. – Я и понятия не имела, что ты… вы, Арсений, здесь… ведете это дело. Хотя папенька говорил нынче утром, что вы заходили в магазин. Жаль, я вас не застала.

– А как мне жаль, – подхватил Арсений в такой манере, будто они и не расставались на несколько лет, будто он и не думал избегать ее все эти годы. «Какой он, оказывается, статный, прямой, сильный. Вот уж не подумала бы, что так изменится после учебы. Совсем другим человеком стал – улыбается».

– Я бы вас не узнала. Почему вы забросили ходить к нам за книгами?

Арсений не удержался от извиняющегося взгляда в сторону надзирательницы.

– Я успел услышать, что вы шли сюда оказать следствию помощь, – оставил он без ответа вопрос Сони. – Вы знали Камиллу Ипполитовну?

– О-очень хорошо! И хочу помочь.

Арсений повернулся к классной даме и гордо, как-то по-особенному, по-военному, царственно, будто был по меньшей мере племянником министра или даже самого государя императора, наклонил голову. Настоящий офицер. Соня аккуратно прятала потертые манжеты старой формы под портфелем. Хорошо, фартук тети Алисы ей к лицу.

– Могу я задать ученице Софье Николаевне Каплан пару вопросов, пока есть свободная минутка?

Надзирательница мягко ретировалась, верно, попав под обаяние улыбчивого черноволосого офицера, и Соня была приглашена в залу живописи, временно превращенную в следственный кабинет.

Участковый пристав по-хозяйски расположился за кафедрой Камиллы, столешница была покрыта бланками протоколов, на углу лежала фуражка – не юнкерская, конечно, полицейская. Напротив был поставлен еще один стул. Жестом Арсений пригласил девушку сесть. Но Соня, войдя в кабинет и сделав несколько нерешительных шагов, остановилась, продолжая обнимать портфель и глядеть на нового, возмужавшего Арсения, ставшего, как и мечтал, полицейским, но почему-то каким-то далеким и другим.

Она начала вспоминать, о чем говорил отец, мама, соседи. В голове всплывали отрывки весьма странных слухов. Об Арсении не говорили как о полицейском, назначение которого стало доброй вестью. Его назначение не обсуждали с радостью на улице, об этом не кричали из окон, об этом не шептались в лавках. Она помнила, что Арсений служил в Казани. Вмиг перед глазами, будто яркая вспышка, встало название полка, в который тот был командирован.

– Разве не служили вы в Ахалцихском пехотном полку?

– В 162-м пехотном Ахалцихском полку, – улыбался Арсений как ни в чем не бывало. – Прослужил три года, получил штабс-капитана и теперь здесь, как и задумывал.

– Но разве папенька ваш, Эдгар Кристапович, не… не заругает? Как же ваша военная карьера? – выпалила девушка. – Он говорил, нарочно вас далеко заслал, аж в Казань, чтобы вы не вздумали исполнить обещанного.

– Ах, Сонечка, все так. – Арсений перестал улыбаться, но голову не опустил. – Отец был не рад моему решению служить в полиции. Так что мне пришлось по приезде поселиться в казенной квартире над участком. Там и живу второй год как. А вовсе не у цирка.

– Я совершенно ничего об этом не знала! Сегодня только поняла, как давно от вас не получала новостей. А вы живете через улицу. Как же так? Со мною и с папенькой вы ведь отношений не портили. Зачем же избегали?

И тут она поняла, что расспросы ее совершенно неделикатны, что отец Арсения переживал глубокое горе, когда сын разрушил все на свой счет мечты, оттого оба сторонились соседей, чтобы избежать пересудов.

– Я думал, вы на меня дуетесь, – по-прежнему делая вид, что ничего не произошло, отвечал Арсений, – что тогда не поддержал мысли стать сыщиком.

– Вот вам и наказание! Вы меня не поддержали, а вас – ваш папенька. Все квиты. Не будет Эдгар Кристапович долго обиды держать. Я вас простила давно, и он простит. А Эдгар Кристапович ведь нынче все еще в полиции?

– Да.

Она замерла, глядя на него, как маленькая девочка на статую Петра Первого, не скрывая радости, восхищения и чуточку досады, что с назначением такая неловкость вышла.

Внезапно дверь распахнулась, оба вздрогнули. В залу для живописи ворвался Григорий Львович. На миг Соне показалось, что он рассержен и взвинчен. В школе учитель истории не позволял себе растрепанных волос и расстегнутой тужурки. Под мышкой он держал портфель, отчего тужурка его смешно топорщилась в плечах, делая его похожим на всклоченного воробья.

Захлопнув дверь, он расстегнул сумку, вынул оттуда револьвер «смит-вессон» и двинулся на Соню и Арсения, немного выставив руку с оружием вперед. С тихим вскриком Соня бросилась за спину участкового пристава. Бриедис, расправив плечи, шагнул тому навстречу.

– В-ваш револьвер? – избегая смотреть в лицо, Данилов неумело протягивал оружие дулом вперед, очевидно, не подумав, что так его держать не стоит, хоть курок не был взведен, все равно наверняка опасно.

Арсений Эдгарович продолжал стоять, выпрямившись во весь рост и скрывая под маской бесстрастности совершенно естественно возникшее недоумение. Вероятно, тоже на короткое мгновение подумал, что невысокого роста взлохмаченный чудак собирался стрелять.

– Это же ваше табельное оружие, так? – настаивал Данилов, сделав еще один неловкий шаг боком.

Арсений перевел взгляд на предмет, которому был обязан появлением на допросе третьего лица. Долгую минуту он разглядывал револьвер на расстоянии. Потом взял его в руки. Это была русская модель «смит-вессона» с укороченным стволом в шесть дюймов, произведенная не в Америке, а в Туле, судя по его деревянной отделке в виде щечек. Вчера Соня не успела его разглядеть. А теперь видела хорошо.

– Как он к вам попал? – Пристав переломил ствол, заглянув, все ли патроны в гнездах.

– Это сложно объяснить, господин пристав, – начал учитель истории, бросив отчаянный взгляд на Соню, прятавшуюся за спиной полицейского. – Давайте остановимся на том, что я его у вас украл.

Соня вырвалась вперед:

– Вы что же решили, Григорий Львович? Вот так обо всем молчать?

– Да, – коротко ответил Данилов.

– Что происходит? – Бриедис громко щелкнул стволом, поставив его на место. – Придется все рассказать. Вчера вечером я хватился своего оружия. Это не табельный револьвер – отцовский. Отец отдал его мне перед отбытием в Казань. В шесть часов вечера будет двое суток, как он исчез, мне пришлось бы бить тревогу. А он у вас, Григорий Львович. Почему вы откладывали визит в полицию?

– Я должен был забрать его у начальницы.

– Как вам удалось его забрать? – Соня побледнела, заломив руки; сердце предчувствовало недоброе. – Что вы сказали Анне Артемьевне?

– Я подписал свой уход. – Учитель выпрямился и вновь бросил на Соню взгляд, теперь уже преисполненный горечи. – Сказал, что, выпивши, не помнил, как сунул оружие в портфель, сказал, что прошу прощения. Анна Артемьевна отпустила меня без скандала.

– Зачем вы это сделали? Что же теперь с экзаменом? Как мы его сдадим?

– Григорий Львович, – оборвал Арсений Сонины причитания. – Прошу вас сесть на этот стул, – он указал на место по ту сторону кафедры, – а вас, Софья Николаевна, попрошу занять мое место.

Оба послушно сели. Разделенные кафедрой, они выглядели как два нашкодивших ребенка, опустили головы и обнимали свои портфели, будто дорогие сердцу игрушки. Бриедис остался стоять между ними, грозно скрестив руки на груди.

– Итак, я не спрашиваю, зачем вам понадобилось возводить на себя напраслину, Григорий Львович, брать вину за кражу револьвера, поскольку вы это сделали из благородных побуждений. Не так ли?

Данилов понуро кивнул.

– И совершенно напрасно. Кража из полицейского участка – это дело полицейского участка, и разбирательство мы вести по этому делу все равно будем. Так вот просто оставить это нельзя. Вам, Софья Николаевна, – пристав сделал пол-оборота к Соне, – совершенно нечего беспокоиться по поводу экзаменов. Григорий Львович не покинет гимназию и примет у вас свой предмет.

Данилов вскинулся. Соня тотчас поняла, что уходил тот из школы не только из благородных побуждений, он опять собирался бежать, а увольнение просто пришлось кстати. Но они оба уже были в плену у пристава, которому придется довериться и все рассказать.

– Я настаиваю. Это я взял оружие. Я должен уйти.

– В корпус следственной тюрьмы, – отрезал Бриедис. – Я лично препровожу вас туда, поскольку все, что вам остается после такого неслыханного признания, – это ждать решения суда за решеткой.

Данилов вновь сел на стул, вперившись невидящим взглядом в пол, и еще крепче прижал портфель к расстегнутой тужурке.

– Как револьвер оказался у вас?

– Я обнаружил его у себя в портфеле.

– Когда? Мне нужно точное время, по возможности.

– В начале урока у выпускного класса.

– У вас, Софья Николаевна? – Арсений, не расплетая рук, сделал механические пол-оборота в сторону девушки.

Она кивнула, кусая губы и лихорадочно соображая, с чего начать признание и стоит ли говорить Арсению все.

– Это было около одиннадцати часов пополудни, третий урок, – вставила она. Потом вскочила, заломив руки: – Арсений, вы должны выслушать все по порядку. Это очень скверная история, она просто невероятна, полна странностей, но… Григория Львовича хотят убить!

– Софья Н-николаевна, – Данилов резко поднялся, протянув в сторону девушки руку, останавливая ее, – вы не имеете права, я вам не для того… вы стали случайным свидетелем… это недопустимо! Это касается только меня и моей семьи!

– Вы не справитесь один, – взмолилась Соня, чувствуя себя предателем и негодяйкой. – Арсений не допустит, чтобы мы утаили что-то. Так или иначе, нам придется во всем сознаться.

– Арсения Эдгаровича касается только детали кражи его револьвера.

– Но ведь украли его, чтобы вас убить и подставить Арсения Эдгаровича. А повинна в этом я. – Соне захотелось разрыдаться, но она вдруг вспомнила кичливую мордашку Сеньки-юнкера, который кривился, едва Соня начинала говорить, что станет сыщиком не хуже Дюпена. Да, она не сможет поступить в полицию, даже если пойдет против воли отца, как сделал это Арсений, но не оставит идею работать частным образом. И докажет, что женский аналитический ум стократ превосходит мужской! И однажды станет распутывать самые сложные преступления, читая лишь «Ведомости Рижской городской полиции», сидя в кресле своей книжной лавки.

Сдержав негодование за стиснутыми зубами, она опустила глаза. А потом открыла свой портфель и вынула дневничок.

– Я написала убийство Григория Львовича, – сказала она ледяным тоном, протягивая тетрадь приставу. – На самой последней странице, запись за четверг.

Глава 6. Пристав Бриедис расследует дело Данилова

– Каплан, сядьте! – Данилов бросился со стула и силой вырвал тетрадь из рук Сони, напугав ее своей резкостью. Не ожидал Бриедис от болезненного мальчишки такой прыти.

Каплан отпрянула и спрятала лицо в ладонях. Неужто Григорий Львович на уроках распускает руки? Вон как, оказывается, его боятся гимназистки. Нипочем не подумаешь.

До сей минуты молча наблюдавший перепалку учителя и ученицы, Бриедис изготовился остановить Данилова. Но тот, завладев тетрадью, строгим учительским тоном продолжил отчитывать Соню. Пристав поймал себя на мысли, что не смеет его останавливать. Еще свежа была память обучения в академии, доведенный до автоматизма пиетет к преподавателям, а Данилов здесь пребывал в статусе учителя.

– Что вы себе возомнили, Каплан? – распалялся он, нервно стуча углом девичей тетради по кафедре и безжалостно портя желтую обложку. – Все вот из-за ваших записулек, которые вы позволяли себе делать на моих уроках. Посмотрите, чем все это кончилось? Сядьте сейчас же и замолчите. Теперь я буду говорить.

Он развернулся к приставу и отправил ему взгляд яростный, но в то же время затравленный, в глубинах которого ясно читались страх и желание бежать.

Бриедису всегда было жаль этого отпрыска Даниловых. Знакомство с ним он свел, когда только вернулся в Ригу и получил отцовский от ворот поворот. Дело о смерти Даниловых, больших промышленниках и меценатах, поручили вести ему, поскольку казалось оно на фоне пронесшегося тогда рижского бунта самым простым и очевидным. Старшему Данилову стукнуло семьдесят, супруге его – шестьдесят шесть. Первый умер от сердечного приступа, супруга же… А вот с супругой вышел странный случай. Едва пристав переступил порог дома, кухарка бросилась ему в ноги и обвинила младшего Данилова в том, что тот вылил целый бутылек успокоительных капель – опиумных, между прочим, – в стакан барыни и подал ей сей стакан недрогнувшей рукой. Та через час преставилась.

Но было в показаниях сей особы столько путаных деталей, что новоиспеченный пристав решил провести небольшое дознание и допросил весь немногочисленный штат прислуги. У Даниловых служили горничная, кухарка, камердинер – бодрый старичок, до конца жизни Льва Всеволодовича ходивший за ним, менявший простыни, кормивший с ложки, и швейцар. Швейцар – отставной солдат, всегда при оружии – старом лефоше, который он ежедневно любовно чистил, заправлял.

Допросив каждого, Бриедис быстро составил картину гибели хозяйки. Сын был при ней, но к каплям не прикасался. Капли подала горничная, но клялась и божилась, что подала лишь бутылек и стакан, вышла и не видела, как Ариадна Александровна пили сии капли. Григорий Львович честно признался, что сидел напротив и смотрел, как мать опустошила склянку. Но он, видимо, находился в таком ужасном состоянии, что не мог ни встать, ни сказать слова против.

Бриедис допрашивал его в кабинете матери, где ее рвало кровью, где она билась в страшных судорогах и задыхалась на руках сына. Он рыдал, клял себя, обвиняя себя в ее смерти. Рядом был их домашний доктор, единственный человек, как заявил швейцар с лефоше, который был вхож в этот дом. Он подтвердил, что у Григория Львовича имелся какой-то сложный, замысловатый диагноз, он не всегда владел собой, но был покладистым и старательным. Погубить мать он не мог, но вполне мог не воспрепятствовать, если кто-то совершал преступление, потому как, оказываясь в острой ситуации, впадал в ступор.

Слова доктора ранили бедного сироту еще больнее, в тот день Бриедис едва успел предотвратить еще одно самоубийство. Барчонок выкрал лефоше швейцара и уже приставил дуло к горлу, когда штабс-капитан оттолкнул безумца к двери и выбил из рук револьвер.

С тех пор Бриедис нет-нет да заходит к нему проведать, не натворил ли тщедушный чего в порыве отчаяния. Арсений не мог стать полноценной нянькой наследнику и следить ежечасно за его жизнью, не мог, к несчастью, и заставить взять хозяйство в руки. Данилов – а прошло почти два года – так и не утвердился в правах наследования как полагается, он сбросил семейные дела на приказчика, сам же пытался забыться, поступив в преподавательский состав одной из гимназий города.

Пристав говорил с доктором Финкельштейном, обследовавшим Данилова. Доктор с глубокомысленным видом поведал о редком, недавно открытом ученым Лореном синдроме отсталости в физическом развитии. И добавил, что он сопряжен с расстройством нервов на почве трудностей, которые отсталые испытывают на людях.

Данилов не был глуп, его отсталость не коснулась рассудка. Напротив, Бриедис даже порой терялся в его обществе, не всегда мог подобрать столь же глубоких фраз, какими с легкостью сыпал, будучи в настроении, Григорий Львович, не всегда мог поддержать тему разговора, если тот уходил в дебри искусства, музыки, книг. Порой краснел и тушевался, ощущая себя мало не столь возвышенно образованным, но неловким солдафоном рядом с австрийским принцем. И даже принялся заново изучать «Илиаду», чтобы понять, кого Данилов нарекает Аяксом, а кого сравнивает с Патроклом.

Мелкая фигура и втянутые плечи учителя совершенно не сочетались с начитанностью и знаниями.

Данилов окончил курс гимназии ранее сверстников на два года. Владел несколькими языками. Легко обращался по-английски к прибывшему откуда-то из заморья стряпчему, которому положено было заниматься бумагами покойных, прежде чем они перешли в руки приказчика. С доктором-французом Григорий ловко сходил на его родной язык. Он прекрасно играл на рояле и мог самозабвенно проводить за инструментом часы, наигрывая обожаемого им Штрауса, хотя утверждал, что не посещал музыкальных классов, а сие умение было лишь результатом упорного труда его домашнего учителя и маменьки, которая прежде хотела сделать из сына нового Моцарта. Но в детстве долгие уроки заканчивались плохо: принималась хлестать кровь из ушей – последствие какой-то детской травмы. Доктор запретил музыку, матери пришлось с тем согласиться, и Данилов занялся изучением истории, а за рояль садился лишь для души. Забавно, как только от него отстали с нотами, те сразу же сделались его отдохновением.

Для Бриедиса вскоре стало очевидным, что Данилов не так прост, каким хотел всем казаться. Пристав замечал, как он нарочно втягивал плечи, делал свой голос тихим, принимался говорить отвлеченно или подолгу никого не принимал, заставляя ожидать в швейцарской, пока не наиграется на рояле. Все это чтобы произвести впечатление человека старше своего возраста, но выходило изобразить заумного чудака и отвадить от себя людей. Лишь после случая с лефоше Данилов смягчил к полицейскому свое отношение, пускал в дом сразу, как тот являлся, не мучил Штраусом, сонатами Вокорбея или интермеццо Луиджи Керубини, о которых весьма любил порассуждать, чтобы не отвечать на прямые вопросы.

После и вовсе перестал держать позу и говорить с Бриедисом будто античный философ. И тому открылся другой Данилов – решительный, резкий, тайно увлеченный уроками фехтования, не пустой интеллектуал, знающий наизусть «Метаморфозы» Овидия и не к месту цитирующий Сенеку, но говорящий понятные, точные, хоть и мрачные, вещи. При Бриедисе он расправлял плечи и даже как-то прибавлял в росте, поднимал лицо и позволял своему взгляду быть спокойным и открытым.

Все это исчезало, едва присоединялся кто-то третий, и Данилов превращался в Карлика Носа, роль которого решил играть до конца, защищаясь этой маской от мира.

Мало-помалу Бриедис стал больше интересоваться этой странной семьей, закрытой, но в то же время ранее весьма состоятельной, чтобы при таких капиталах она могла позволить себе совершенно не появляться в прессе. Имя Даниловых мелькало всюду: в магазинах сладостей, канцелярских товаров, красок, чего-то еще. Но когда пожилая чета скончалась, дело в газетах осветили лишь очень незначительным, крохотным некрологом. Даниловы были купцами первой гильдии, а Лев Всеволодович и вовсе из бывших офицеров, ротмистр Кавалергардского полка, оставивший армию ради промышленного дела, и бывший член клуба «Черноголовые». Они собирались приобрести право на дворянство, но не успели, что с их капиталами тоже удивительно. Казалось, расцвет их благосостояния замер несколько лет назад. Но когда? И почему? Неужто всему виной болезнь и странность сына?

Тот же ни в какую не желал ничего рассказывать приставу. Едва Бриедис подводил разговор к семейному вопросу, Данилов хватался за маску гауфовского персонажа и отгораживался от единственного, кому был готов доверять.

Здесь что-то явно было нечисто. И это что-то мучило и изводило самого Данилова.

Бриедис стал возиться с подшивками газет. Он перерыл множество печатных изданий сначала на русском языке: «Рижский вестник», «Прибалтийский край», «Лифляндские губернские ведомости», «Ведомости Рижской городской полиции», потом на латышском: «Балтияс веснисис», «Ауструмс», «Дзиесму пурс». Но за целое десятилетие ни одного упоминания о семье Даниловых, даже в полицейской хронике.

Так не бывает, чтобы пресса враз замолчала. Семье Даниловых кто-то помог уйти в тень. Кто-то очень высокопоставленный. Видно, потребовалось скрыть какую-то нехорошую историю, мучавшую Данилова-младшего и заставляющую его вести себя ненатурально и жить какой-то неестественной жизнью. Бриедис всего месяц служил приставом, но уже знал, как пахнут нехорошие истории. И успел настроить свой внутренний нюх на поиск этого отвратительного миазма.

Миазма преступления.

От Григория интерес пристава плавно сошел к интересу покойными детьми Даниловых – Марком и Евой. Несмотря на то что считалось, будто они умерли – одна в 1890-м, другой пятью годами ранее где-то в Болгарии, куда уехал добровольцем на войну с Сербией, – никаких более подробных материалов о их жизни и смерти Бриедис не нашел, кроме того, что они были близнецами. А когда его поиски стали заметны для всего участка, он был вызван в кабинет собственного отца в Полицейское управление. И Бриедис-старший, сделав акцент, что отчитывает совершенно чужого человека, одного из сотен подчиненных, велел сыну не лезть к Даниловым, если он не желает вылететь из полиции со свистом пули.

Но Арсений не остановился. Он успел выяснить, что Марк Данилов был отправлен в Оксфорд, в колледж Мертона, по рекомендации писателя Ивана Тургенева, получившего в колледже почетную докторскую степень. А сестра его училась в каком-то частном пансионе в сорока километрах от Лондона.

Она отучилась до своего совершеннолетия, а вот Марк с треском из колледжа вылетел. Вышибли за вольнодумство и беспутство.

Опираясь на 1885 год, Арсений приступил к более тщательным поискам, отправившись в библиотеку, расположенную в Ратуше, где хранились подшивки многих газетных изданий. В Латышском обществе тоже хранили газеты, там Бриедиса всегда встречали с распростертыми объятиями. Одно из первых открытых им преступлений было связано с редким изданием времен Тевтонского ордена. Обложка книги, украшенная рубинами и изумрудами, оказалась безжалостно изуродована. Выкорчеванные камни Арсений отыскал в одном из ломбардов, а уж через хозяина ссудной кассы, всегда готового пособить полиции, вышел на вора.

Тратя на поиски все свободные часы, все выходные, Бриедис сыскал всего-навсего два упоминания о Даниловых. Первое было в октябрьском выпуске 1885 года «Лифляндских губернских ведомостей», когда еще газета издавалась и на немецком, и на русском языках. Там имелась колонка, повествующая о жесте величайшего благородства и самоотверженности, о решении сына богатых промышленников Даниловых – Марка сделаться вольноопределяющимся и отправиться в Болгарию, где назревала война с Сербией.

Но не было указано, в какие войска, в какой полк или дивизию отправился Марк. Бриедис сделал пометку в записной книжке и вернулся к подшивкам.

В январском выпуске тех же «Лифляндских губернских ведомостей» за 1882 год, под большой фотографией со светлым домом с колоннами, красовался заголовок, гласивший, что счастливая чета Даниловых дает большой бал в честь крестин своих отпрысков в Синих соснах. Статья оказалась совершенно бестолковой, никаких имен, никаких точных дат, деталей. Лишь название поместья.

Очень интересно: сначала семья Даниловых ждет гостей на крестины, а тремя годами позже Марк обрекает себя на смерть в военных действиях на Балканах. А еще этот слух с лепрой, живший будто сам собой, но никем не объясняемый толком. Откуда он взялся? Просто слух? Злые языки?

Бриедис выяснил адрес поместья и тотчас же взял билет до Кокенгаузена.

Усадьба, расположенная в трех часах езды от Риги, у развалин орденского замка, сразу за парком Левенштерна, на берегу реки Перзе, окруженная сосновым лесом, давно принадлежала закрыто и тихо живущему английскому подданному Исидору Тобину. Пристава из Риги в штатском пальто и на порог не пустили, приняв за туриста. Но потом смилостивились и ответили на все заданные им вопросы. Да, поместье ранее принадлежало Даниловым, да, было передано во владение мистеру Тобину, причины старая экономка, встретившая гостя, не знала. Сам англичанин был в разъездах, когда вернется – неизвестно.

Арсений, едва поступивший на полицейскую службу, не обладал должной нахрапистостью полицейского и в дом британского подданного вломиться себе позволить не мог.

Но едва за ним закрыли калитку больших дубовых ворот, молодой сыщик отправился в церковь. Ведь если были крестины – значит, есть и запись в метрической церковной книге. Во всей мызе Кокенгаузена имелась лишь одна приходская православная церковь – Петра и Павла, возвышающаяся на Русской горе, где когда-то стоял деревянный замок вассала Полоцкого князя Вячко. От правого берега Двины поднималась дорога мимо дачек и двориков, лютеранской церкви и пустующей корчмы «Город Москва». Колокольни под тонким слоем снега, стены церкви из бутового камня с кирпичным декором были видны еще со станции.

Старый священник, который, по расчетам Арсения, мог крестить отпрысков Даниловых, уже умер. Его место занимал протоиерей, отец Федор, молодой с виду, охотно предоставивший церковные записи полицейскому чиновнику.

Бриедис вынул лупу и приступил к изучению метрической книги, одетой в толстую, потрепанную кожу.

В разделе «О родившихся» имелась запись о рождении Эвелин Тобин в 1886-м, в том же году в разделе «О бракосочетавшихся» значилась запись о венчании Евы Даниловой с британским подданным Исидором Тобином. О том, что дочь Даниловых вышла замуж за англичанина и имела от него дочь, знали все. Но что она жила в Синих соснах – никто. Будто Тобин и какой-то эфемерный англичанин, живущий в Кокенгаузене, – это два разных англичанина. Да и объявление в газете говорило не о чете Тобин, а о чете Даниловых, и дата значилась четырьмя годами ранее. А самое важное: некоторые записи за январь 1882 года оказались сделанными заново.

– Говорят, на книгу пролили воск. Вот, поглядите, как испорчены другие страницы, – угодливо проговорил священник, когда пристав указал ему на это, – несколько страниц пришлось заменить, они были непригодны для чтения.

Выходило, что никто из Даниловых как будто в 1882 году не крестился, не умирал, не рождался и не венчался.

Но Арсений не был так прост. Он заметил, что вся книга исчеркана не только записями, но отпечатками сих записей. Чернильные буквы оставляли следы на предыдущем развороте страницы и последующем, как бывает, если чернила дурного качества и не просыхают до конца, а исписанные страницы справа превращались в добротную копировальную бумагу, будто пропитанную настоящей типографской краской для страницы слева. Он изучил развороты страниц, шедшие до вшитых новых и после.

К ужасу своему, он обнаружил едва различимый под жирной строчкой след, тень записи о рождении Григория, а под нею и Евы 6 января 1882 года, с упоминанием отца – Марка Львовича Данилова и матери – Евы Львовны Даниловой.

Минуту Арсений сидел в немом отупении. Потом еще раз проверил, не померещилось ли. С отпечатавшегося имени «Григорий» в столбце под графой «Имена родившихся» пристав переводил недоуменный взгляд на исписанный убористым почерком столбец под графой «Звания, имена, отчества и фамилии родителей и какого вероисповедания», в котором угадывался текст названия губернии: Лифляндской; дальше: Рижский уезд, мыза Кокенгаузен и – самое страшное – имена родителей, которые являлись единоутробными братом и сестрой.

Та же история и в столбце с росчерком «Ева»: купец первой гильдии Лифляндской губернии, Рижского уезда, мызы Кокенгаузен Марк Львович Данилов и законная жена его Ева Львовна Данилова, оба православного вероисповедания и первобрачные.

И это в церковной книге!

Человек, сделавший эту запись, либо находился под дулом пистолета, либо имел какое-то психическое расстройство, поскольку православие строго воспрещало браки и в четвертой, и в шестой степени родства, не говоря о самой первой.

– Как звали отца, что служил до вас? – спросил пристав, стараясь не подавать виду, что удивлен чем-то. Имя в графе «Кто совершал таинство» было написано непонятно, хотя Арсений разобрал первую букву имени, начинающегося на «Н». Он ожидал услышать: Николай, или Нестор, Никифор. Но священник обманул его ожидания.

– Отец Василий. А точнее, протоиерей Василий Окнов.

– Какого года рождения? Сколько лет прослужил?

– Полвека назад рукоположен был. Семь лет как в земле покоится.

– Что вы можете о нем сказать? Что за человек был?

– Всю жизнь пастве посвятил и приходу. Столько латышей перекрестил! Пользовался большим здесь уважением.

– Покидал ли он церковь когда-либо?

– Бывало, конечно, ездил домой. Я тогда еще ребенок был. Помню, ездил в город матушку навестить. Вместо него архиерей направлял отца Николая из Майоренгофа, тот недолго у нас пробыл. Печальная история. Заболел лепрой, с горя утопился.

– А ничего о чете Даниловых не слыхали? Говорят, Марк Данилов тоже болел лепрой.

– Да, упокой Господь его душу, но я вам, – батюшка понизил голос, – ничего не говорил. Потому как это секрет. Про него говорят – на Балканы уехал. Нет, не на Балканы, а в какую-то особенную для больных лепрой лечебницу.

– Лепрозорий.

– Не вполне. Это была какая-то особенная колония для прокаженных, где-то у Петербурга. Сам государь император повелел оную отстроить.

– Марк умер там?

– Н-да, наверное, да, столько лет прошло, когда такой недуг, не можно протянуть долго.

Пристав продолжал сверлить взглядом надпись, долго молчал. И не решился больше вопросы задавать. Таилось во всем этом нечто черное, что трогать ни в коем разе не хотелось. Но надо было.

Из раздела «О родившихся» Арсений вернулся, пролистав значительную часть метрической книги, обратно в раздел «О бракосочетавшихся». Январь 1882-го тут тоже был переписан. Но под двойным отпечатком фразы на предыдущей странице: «Итого в январе месяце брак был один (I)» красовался едва различимый след убористого почерка отца Николая, которым он записал уже знакомые имена и звания в графу «жених» и в графу «невеста». Столбик с подписями свидетелей пустовал.

Значит, брак освятили накануне того, как Ева Львовна разрешилась от бремени. А уже через три страницы стояла новенькая запись о венчании Тобина, англиканского вероисповедания, и Евы, православного вероисповедания.

В разделе «О умерших» также значились открытые, не затертые, не уничтоженные записи смертей: Марка Львовича Данилова в 1885 году, с пометкой «пропал без вести в Болгарии», и Евы Львовны Даниловой в 1890-м.

Арсений протяжно выдохнул, отер лоб от испарины. Надо снять с этих страниц копии. Жаль, что не догадался прихватить из полицейской части ручной фотоаппарат.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался отец Федор.

– Нет, – ответил пристав, решив, что не станет делиться находкой, пока не придумает, как ее задокументировать. – Благодарю за помощь, батюшка.

В поезде он вынул записную книжку, перечел имевшиеся записи. Если снять копии страниц троечастной книги, то получится открыть дело. Такое скрывать никак нельзя!

Сделав запрос в Петербург о построенном в его окрестностях лепрозории, он получил сведения, что таковой, называемый «Крутые ручьи», имелся в Пелешском обрезе, но отстроен он был в 1895 году. Значит, Марк не мог отбыть туда. Священник намеренно снабдил его неверной информацией, решив, что коли полицейский чин молод и неопытен, слопает и такое вранье. Вторая неудача Арсения постигла, когда он вернулся в православную церковь Петра и Павла с фотоаппаратом – пресс-камерой, взятой в присутствии, и нашел страницы с отпечатками во всех трех разделах троечастной книги замененными на новые.

– У вас часто так легко избавляются от задокументированных свидетельств? Просто вырывают страницу и переписывают ее? – вскипел полицейский чиновник.

– Дело в том, что, когда вы были давеча, церковный служка нес метрическую книгу в мой кабинет, поскользнулся на снегу и уронил ее в ведро с дегтем. Видите, как запачкал страницы и обложку. Пришлось переписать многое.

– Позовите его мне.

– Невозможно это, он отстранен от церковного прихода. Такое натворить! Тотчас погнали вон.

Арсений долго смотрел в глаза отцу Федору, тот не просто выдержал взгляд полицейского чиновника, никоим образом не обнаружив смятения, но, поддержав удивленное и невинное выражение лица, выказал сожаление, что пришлось расстроить полицию.

Решительно настроенный Бриедис вернулся в город и тут же отправился к Данилову, требовать от него объяснений. Тогда уже прошло полгода после похорон: миновала осень, к концу шла зима. Он поднялся на крыльцо, уже успевшее обветшать, и вдруг допустил мысль, что Григорий мог ни о чем не знать.

Гриша жил в совершеннейшем одиночестве в доме, который еще при живых родителях готовили к продаже, нынче без ухода превращенном в настоящий сарай. Сам он чах и становился все угрюмей и угрюмей, перестал садиться за рояль, переселился наверх в кабинет матери и вечера напролет истязал ударами рапир перевернутый диван.

Правда, гимназию посещал как надо. Нареканий со стороны начальницы учебного заведения для приходящих девиц не было, напротив, она оставалась весьма довольной тихим и услужливым молодым человеком, к тому же помогавшим ей вести документацию. Ученицы, похихикав в ладошку после обязательного реверанса полицейскому чиновнику, сообщили, мол, лучше учителя во всей гимназии не сыскать. Оно и понятно, перечить Григорий не мог даже собственному швейцару, когда тот отчитывал его, как юнца, за кражу лефоше.

О свой находке в Кокенгаузене пристав ему все-таки не рассказал.

Он поглядел на бледного, худого, похожего на мальчишку в учительской тужурке, несчастного и прятавшегося под мнимой болезнью Григория, которому оказалось вовсе не двадцать три на тот момент, как писано у него в документах, а всего семнадцать, и вздохнул.

Бриедис помнил себя в семнадцать лет, свою ветреность, упертый нигилизм, вздорность и понимал, как было Данилову трудно в учебе и жизни среди «сверстников», бывших старше его на шесть лет, нигилистов и балагуров, бредящих кто военной славой, кто революцией, кто девицами, в то время как он сам мог забыться за книгой, роялем и прятал увлечение фехтованием, совершенно не помышляя о продвижении в общество.

Что он у него спросит? Где могила твоих порочных родителей? Что тебе рассказывали твои покойные дедушка и бабушка?

Пристав мог лишь ходить окольными путями, пытаясь до всего дознаться, задавал вопросы, подбираясь издалека. И вынес из нескольких неловких бесед печальную истину: мальчишка не знал, что ему семнадцать, что его оторвали от отца и матери, дабы скрыть черную тайну кровосмесительного брака близнецов Даниловых, вернувшихся в Ригу в поместье Синие сосны после исключения Марка из Мертона и умудрившихся узаконить свой брак и крестить детей в православной церкви.

Вот здесь и таилась одна из самых странных загвоздок.

Как такое вышло? Как возможно было узаконить кровосмесительный брак?

И Арсений не нашел ничего лучше, чем отправиться на угол Театрального бульвара. Но вместо того чтобы явиться к начальнику сыскного отдела Аркадию Францевичу Кошко, просил аудиенции у собственного отца – начальника Рижской полиции, нынче носившего гражданский чин статского советника.

Два года назад, когда губернатор должен был подписать назначение Арсения на второй участок городской части, отец велел выбирать: либо возвращаться в полк, в Казань, либо вон из дома. В свои годы Бриедис-старший вынужден был уволиться по состоянию здоровья в звании штабс-капитана, перевелся в полицию. Сыну он готовил непрожитую им самим судьбу блестящего офицера, но Арсений сделал совершенно для родителя неудобный, более того, немыслимый выбор: тоже пошел в полицию.

Бриедис-старший всегда с горечью говорил, мол, в приставы идут только горемыки последние. Но Арсений питал к этой службе лишь восторженные чувства и считал служение справедливости делом самым почетным.

Он явился в кабинет отца, в котором бывал весьма редко, и выложил все как на духу про кровосмесительный брак Даниловых. Начальник полиции взорвался негодованием, смахнул со стола кофейную чашку и сахарницу и отделал сына латунным подносом.

– Сколько тебе было говорено не лезть в это дело с Даниловыми! – лупил по плечам и спине непослушного сына Бриедис-старший, а тот не смел поднять руки, чтобы уйти от латунного подноса, и стоял руки по швам, терпя удары. – Позабыто все, быльем поросло, и на то веская причина. Не твоего ума все это, не ясно говорю?

Отгремев, отшумев, он отбросил со звоном поднос, отряхнул руки и опустился за казенный стол. Тяжело дыша, уперся увесистыми кулаками в подлокотники кресла и молчал, будто в раздумьях, как еще наказать негодника. Латунный поднос, погнутый в пяти местах, мягко покачивался и скрипел на столешнице, и звук этот создавал странный дуэт тяжелому дыханию начальника.

– Ты как это понял? – наконец спросил он. – По отметинам чернильных букв на других страницах в церковной книге?

В его словах звучало плохо прикрытое восхищение, и Арсений смог в душе с облегчением вздохнуть. Отгремев яростью, Эдгар Кристапович успокоился и готов был говорить. Но, по-прежнему не смея шевельнуться, Бриедис-младший продолжал стоять против стола с опущенной головой и лишь коротко кивнул, когда начальник повторил вопрос. Нигде он не терпел такого страха и унижения, как в этом кабинете в присутствии отца, ставшего его начальством, не мог и вздохнуть, слова молвить, не говоря о том, чтобы потереть ушибленное плечо и прикрыть оторванный воротничок мундира. Латунный поднос оказался довольно увесистым. А воротничок придется штопать самому.

– Григорий живет с мыслью, что ему двадцать три, он еще, в сущности, ребенок, – сквозь зубы выдавил Арсений, продолжая смотреть в ковер под ногами. – Неужели полиция позволяет такое гнусное вранье?

– А я говорил тебе не ходить в полицию, – сделал язвительное лицо Бриедис-старший, – место это именно что гнусное, и много здесь собралось гадкого, и за век не разгрести. Не слушал меня? Получай. Будешь жить с этим и со многим другим, не менее гнусным, и держать язык за зубами, пока я зубы твои вот этим самым кулаком, – Эдгар Кристапович поднял руку и страшно пригрозил ею, – не повышибал.

Упершись в подлокотники, он замолчал, глядя в сторону и громко сопя.

– Дело это – очень давнее, грязное, отвратное, – глухим голосом заговорил он, глядя не на сына, а куда-то в сторону. – Марк Данилов оказался последним развратником, его погнали вон из английского колледжа. Он вернулся в Ригу, поселился в родительском поместье, устроил там притон, соблазнил сестру, заставил приходского священника освятить их брак в церкви, сыграл на том, что Ева была на сносях. Потом родились Григорий и Ева. Когда родители хватились, оказалось поздно, вот-вот поползли бы слухи. Григория они взяли себе, а Еву забрал на воспитание друг семьи. Детям даты рождения нарочно изменили, чтобы потом не выяснилось, что они рождены были в кровосмесительном браке, чтобы судьбы им не сломать. Еве вычли четыре года, она росла хилой девочкой, поместья никогда не покидала, никто не заметил. А Грише приплюсовали шесть. Это уже было трудней скрыть, пришлось выдумать синдром Лорена, даже и не знаю, есть ли такой в медицинской науке. Но именно в 1876-м Даниловы какой-то круиз совершали, выбор дат был невелик. Мол, тогда-то Гриша и родился, на корабле, в океане, черт знает, чего они там напридумали. А почему с рождения его никто не видел – так это оттого, что его до девятилетнего возраста в Швейцарии лечили от выдуманного этого синдрома отсталости. В Швейцарии они там как свои уже стали, какую-то клинику облюбовали, в которой успели похоронить первенца. Никто особенно с расспросами никогда не лез, дело деликатное – коли дети убогие рождаются, такое лучше не замечать.

Сам губернатор, покойный Зиновьев, споспешествовал тому, чтобы упоминание о страшном позоре нигде не значилось. И церковную книгу лично я сам подчищал. Ишь, он по чернильным отметинам догадался, тоже мне, Пинкертон! Даниловы держали большие капиталы, имели родственные связи с губернатором Зиновьевым, было б страшным позором, если бы такая чудовищная история вылезла на свет божий. Поэтому богом тебя заклинаю, хоть в этом меня послушай! Не вороши прошлое. А Григорию придется остаться в неведении. Таков его крест. Оно лучше – жить изгнанником, чудаком, чем знать, что ты плод такого греха.

– Когда-нибудь все всплывет, – так же сквозь зубы и не отрывая взгляда от замысловатого рисунка ковра, который и ныне предмет его кошмарных сновидений, ответил Арсений.

– И пусть. Но не твоими стараниями. А теперь убирайся. И чтоб больше я не слышал, что ты роешься в грязном белье этой семьи.

– А что с лепрой? – воскликнул Арсений, подняв голову, ибо чувствовал, что натерпелся страху, но все зря. Так и уйдет, не добившись для Данилова никакого послабления в жизни, никакой помощи от полиции, представителем которой являлся, а значит, был ответственен за его горе. – Марк был болен лепрой, его не могли взять в армию!

Но вольность сына стала лишь катализатором очередной взрывной реакции отца. Бриедис-старший побагровел, как красная кровяная соль, и медленно стал подниматься, вырастая над казенным столом и хватаясь за латунный поднос.

– Вон! – заорал он.

Арсений резко надел фуражку, взял под козырек и с поджатыми губами вышел. Хотел дверью хлопнуть, но в последнюю секунду передумал, довольно было и того, что рукой вскинул без должного уважения в лице.

Некоторое время Арсений и вправду следовал совету отца, совершенно не зная, что предпринять и сердцем мучаясь за Данилова, но случилась странная история с убийством учительницы, служившей с ним в одной гимназии, а следом произошла кража отцовского револьвера и внезапное его обнаружение в портфеле Григория Львовича.

Бриедис не успел связать одно с другим и поразмыслить о связи этих событий, вернувших ему карт-бланш в расследовании дела Даниловых, как вдруг добавилось третье – во всем этом оказалась замешана Соня.

Слушая яростную тираду Данилова, прежде никогда не выходившего из себя, никогда с такой страстностью не нападавшего на людей, Бриедис впал в раздумья и даже не стал мешать тому отчитывать Соню, которая, скорее всего, опять попала в историю, как это ей было свойственно прежде, а гнев учителя имел вполне веские основания.

Все два года, что Арсений прожил в казенной квартире над полицейским участком, он ни разу не зашел в магазин Каплана, кроме того случая, связанного с убийством учительницы живописи. К несчастью, отец ему запретил и это: думать о женитьбе на дочке книготорговца. Эдгар Кристапович открыто заявил нерадивому сыну, что не желает Сонечке судьбы супруги полицейского-горемыки и неудачника.

– Увижу тебя на улице Паулуччи – лично расстреляю как политического преступника! Сфабрикую политическое дело, в котором ты будешь фигурировать бомбистом, и не подумаю прийти на похороны.

Но все же Арсений за Сонечкой приглядывал, может быть, даже еще зорче, чем за Даниловым. Смотрел, как та на глазах хорошеет, но сам не показывался, боялся отцовских угроз. Грех сыноубийства тот, может, и не взял бы на душу, но, когда приходил в особенную ярость, ставил под удар собственное сердце, в конце концов оно могло не выдержать. Арсений и без того доставил отцу слишком большое огорчение, чтобы лишним непослушанием испытывать его терпение. Кроме того, и Соня была еще юна для замужества. Вот окончит гимназию, а его самого в сыскное отделение переведут, мечтал Арсений, тогда можно пойти свататься.

Переждав праведный гнев Данилова, Бриедис выпрямился и скрестил на груди руки.

– Что за убийство, Софья Николаевна? – спросил он.

– Мое убийство! – продолжал кипеть Данилов. – Прошу вас обращаться ко мне. Я согласен ответить на все вопросы. Но прежде вам придется все же прочесть записи моей нерадивой ученицы.

Он раскрыл тетрадь девушки и судорожно стал листать, немилосердно комкая листы, отрывая края. Нашел, развернул тетрадь к приставу и, яростно постучав по странице, исписанной карандашом, вскричал голосом, который в конце фразы сошел на фальцет:

– Вам придется это прочесть!

Бриедис прикрыл глаза, болезненно вспоминая, как у него самого срывался голос в юности, а приобрел устойчивость лишь к семнадцати годам. Подавив вздох, он взял в руки Сонин дневничок, бросил на нее короткий извиняющийся взгляд и принялся читать.

Принялся читать, а губы разъезжались в непростительно широкую улыбку. Он сделал паузу, вернул лицу строгость, сжал зубы, опустил глаза к буквам и опять, углубляясь в сюжет, едва не стал давиться смехом, сам того не понимая, что причиняет боль обоим. Соня не могла понять, худо ли написано, а Данилов, верно, рассудил, мол, приставу смешно, что над учителем потешаются, как над Пьеро.

Но такое сочинение не могло вызвать иного впечатления.

Насилу Арсению удалось сохранить должный вид. Он дочитал с трудом, никак не мог собраться с мыслями, часто отрываясь от строк, бросал на Соню улыбающиеся взгляды, но в поле зрение ловя мрачное лицо Данилова, приходил в себя.

До такого могла додуматься только она! Мечтающая стать то сыщиком, то писательницей, то отправиться в кругосветное путешествие. Арсений всегда мягко отговаривал девушку, грезившую книжными приключениями, от романтических иллюзий, все чаще посещающих ее вздорную кудрявую головку. Но Соня лишь сердилась и называла Арсения мизантропом, вкладывая в это слово тысячи разных смыслов.

Подумать только, как, должно быть, допек ее бедный Данилов своими причудами, что она самолично вложила в его руку «смит-вессон». Вот уж кто настоящий мизантроп.

Тут еще одно удивление: откуда барышне знать, чем вооружены армейские силы империи? «Смит-вессон». Она ведь указала точное количество патронов в нем, правильно преломила ствол. А откуда она знает про ликвор? Все-то ее книжки.

Дочитав, Бриедис поднял на нее глаза и, перестав внутренне смеяться, вздохнул. Смешно лишь с виду, но в свете недавнего убийства такие записи могли бросить тень на барышню. А ведь ей осталось доучиться какие-то две-три недели до получения свидетельства.

– Объясните, пожалуйста, Софья Николаевна, что сие значит?

Она поднялась со стула, оправила фартук и, опустив подбородок к груди, громко, будто зачитывала поэму, сказала:

– Я приношу извинения, Григорий Львович. Больше такого не повторится.

– Уверен, что извинения будут приняты. – Бриедис перевел взгляд на Данилова, сидевшего мрачнее тучи. – Но я бы хотел знать, какое отношение имеет это сочинение к фразе, что Григория Львовича хотят убить?

– Позавчера я была у Григория Львовича дома, – выпалила Соня быстро, чтобы ее никто не успел перебить. – Вечером, после семи. Я хотела попросить вернуть мне мою тетрадку. Вернее, я пыталась догнать Григория Львовича, но не успела, шла следом от нашего магазина. Без дозволения я зашла в дом… в его дом. И там столкнулась с человеком ростом шесть футов и дюйма три на глаз. В правой руке он держал револьвер – я разглядела барабан. Возможно, ваш, Арсений Эдгарович, ведь «смит-вессон» уже был украден, и злоумышленник имел намерение застрелить Григория Львовича прямо из него. Я пряталась под лестницей и ненароком спугнула негодяя. Он ушел, а я убежала.

Соня выдохнула, замолчав, с наивным ожиданием глядя на Бриедиса.

– Очень интересно. – Тот улыбаться перестал.

Данилов сидел прямо и недвижимо с бесстрастным, мрачным лицом и смотрел перед собой. Бриедису была знакома и эта маска. Григорий входил в подобное состояние, когда от него вокруг требовали слишком многого, будто впадал, по словам доктора, в транс, не знал, как вести себя, и делал вид, что невидим. Но, несмотря на отстраненный вид, а это пристав тоже быстро вычислил, он все слышал и понимал, мог вполне осознанно отвечать.

– Вы видели в своем доме убийцу, Григорий Львович?

– Я видел только Софью Николаевну, топтавшуюся на моем крыльце, – механически ответствовал он, не шелохнувшись.

– Хорошо. Теперь вернемся к сценарию убийства.

Соня вновь, набрав воздуха в легкие, тоном ученицы стала перечислять, какие имеет на сей счет соображения: что дневничок был просмотрен после трех часов пополудни 23 мая, в четверг, а человек с револьвером появился в доме Данилова на Господской около семи-восьми вечера, из чего следует, что таинственный похититель успел прочесть пресловутую запись, сообразить, как, где и у кого выкрасть «смит-вессон», предпринять попытку убить Данилова, провалить сию попытку и в конце концов, не найдя ничего лучшего, подкинуть револьвер в сумку учителя в надежде, что он застрелится прямо в гимназии.

– Там еще была записка, – воодушевленно закончила Соня.

Бриедис слушал девушку, понимающе кивая, нет-нет все же заглядываясь на ее милое веснушчатое личико, не теряя тем не менее нити повествования и одновременно продолжая досадовать, как она могла быть так неосторожна со своими фантазиями. Но когда она замолчала, сухо поблагодарил и попросил выйти.

– Что?

– Прошу простить, Софья Николаевна, но вам, кажется, пора на уроки, поэтому разрешите дальше продолжить с Григорием Львовичем.

Он знал, что нельзя было давать барышне с характером Сони таких сухих отповедей. Но пришлось. Бриедис решил одним резким махом, пусть и болезненным для обоих, обрубить все концы. Она так рьяно взялась давать отчет, будто была настоящим филером, верно, решив, что уместны ее участие и эта вольность, с которой она посетила дом Даниловых в семь, хуже – в восемь часов вечера.

Соня не ожидала от Арсения подобной холодности, изменилась в лице, побледнев, и так посмотрела на пристава, что тот насилу выдержал этот взгляд возмущенной эринии, физически ощутив на себе его неприятное электричество.

– У меня нет более уроков сегодня! – с достоинством молвила она.

– Идите, Соня, – настоял тот. – Всего доброго.

Она мотнула головой, поджала губы и вышла.

– Мизантроп, – донеслось до него тихое шипение.

Пристав только вздохнул. И с минуту стоял, закрыв глаза.

Видит бог, он не хотел наносить ей такую тяжелую обиду, тем более что и ранее неоднократно неумышленно обижал своими соображениями, в которых было, может, больше косности и консерватизма, чем он того хотел. Но так уж он воспитан, в убеждении, что женщина должна быть оберегаема от опасности и бед. В его жизни хватало потерь – он лишился матери в возрасте, когда едва себя помнил.

Сонечка не утруждала себя усилиями понять чужих к ней чувств, она рвалась в бой, как молоденький петушок, совершенно не подозревая, что ее может ждать колючая опасность. А в беседах всегда проявляла столько воодушевления, что порой казалось, когда-нибудь эта плещущая через край энергия сыграет ей во вред.

Прошипев свое излюбленное «мизантроп», она притворила дверь. Бриедис дождался, когда классная дама, охранявшая в коридоре покой дознавателя, препроводит ее куда следует, и повернулся к Данилову.

– Григорий Львович, что происходит? – мягко спросил он.

Тот промолчал, продолжая изображать из себя глухонемого невидимку.

– Григорий Львович, убили человека, вашу коллегу, – попробовал достучаться до него Арсений. – Я прошу вас помочь. Этот Сонин рассказ… Она была с детства вздорной, но очаровательной фантазеркой. Вы уж простите, что она доставила вам столько хлопот с этим своим сочинением. Она не желала вам смерти…

– Я знаю, – однозвучно молвил он. – Не хочу вас задерживать. Вам, должно быть, известно о смерти Камиллы Ипполитовны больше моего.

– Будем называть вещи своими именами: она пыталась очаровать и вас, и меня, и еще по крайней мере двоих. Учитель математики до сих пор прийти в себя не может. Личность того, с кем она была в театре Латышского общества, уже устанавливается. Мой помощник, надзиратели ищут по известным притонам и злачным местам Московского и Петербургского форштадтов. А коли не найдут они, искать уже будут из сыскного.

– Никто меня очаровывать не собирался, – таким же монотонным голосом ответствовал учитель. – Камилла Ипполитовна просила вам ее представить, только и всего. Что я и сделал, если помните, недели две назад.

– Вы можете припомнить, с кем она могла иметь связи?

– Нет.

– Кто, по-вашему, мог выкрасть мой «смит-вессон»?

– А то вы сами не понимаете?

– По правде говоря, нет, поскольку Камилла Ипполитовна не являлась ко мне ни в полицейскую часть, ни в квартиру. Револьвер я хранил в сейфе, в кабинете участка.

– Значит, его взял кто-то из ваших, – хлестнул Гриша.

В сердце Арсения закрались непрошеные сомнения.

– Я обязательно проверю эту версию. – Голос его дрогнул. Ведь и помощника своего, и обоих надзирателей пристав знал недолго. Двух лет недостаточно, чтобы обрести уверенность в человеке, порой уверенности не дает и знакомство длиною в жизнь.

– Что за записка? Соня упоминала какую-то записку…

В дверь постучались. Вошла Анна Артемьевна, неся в руках бумаги.

– Как хорошо, что вы, Арсений Эдгарович, и вы, Григорий Львович, еще не ушли.

Оба тотчас поднялись. Полнотелая фигура в платье из легкой синей шерсти с белым кружевным воротничком подплыла к кафедре.

– Григорий Львович, вы меня простите, но я принять этого не могу. – Она протянула учителю его заявление об уходе. – Ваш поступок весьма благородный, но брать на себя вину за чье-то преступление я не позволю. Признаюсь, вы меня огорошили, но сейчас, придя в чувство, я полностью осознаю, что во всей цепочке событий ваш уход станет лишь ненужной помехой дознанию. – И обернулась к приставу, протянув ему листок с наклеенными на нем буквами: – Совершенно позабыла вам его показать.

Пробежав глазами по безликим угрозам, Арсений помрачнел – буквы из театральных афиш, а Камилла была больна театром, и в ее квартире лежала целая кипа и к «Фаусту», и к «Жизни царя», и к «Гамлету».

– Благодарю, Анна Артемьевна. Это все?

– Нет, не все. – Она сделала вдох и еще раз глянула на учителя истории: – Повторю, что не отпущу вас, Григорий Львович, никуда.

Тот тихо, почти про себя проронил слова благодарности, обращаясь к своим коленям. В лице мрачная отрешенность сменилась несчастным выражением, в глазах застыли слезы отчаяния, которые он едва сдерживал.

Начальница обратилась прямым и серьезным взглядом к приставу:

– А вот что касается Камиллы Ипполитовны… Она, конечно, личность возвышенная, училась у самого Моне. Но последние несколько месяцев с нею делалось нечто странное. Она стала растерянной, больной. А еще, – начальница понизила голос, – у нее появились средства.

Пристав добавил в свою записную книжку пометку.

– Теперь все, – и Анна Артемьевна с достоинством вышла.

Данилов так и не поднял головы и не видел, как та закрыла дверь. Пристав с ним опять остался один на один.

– Григорий Львович, это уже серьезней. Ответьте мне, пожалуйста, были ли на вас еще какие-нибудь покушения ранее?

– Не знаю.

– Кажется, вы поведали Соне больше, чем мне. Но я от всей души желаю помочь. Если вас убьют, мы себе этого не простим, – осторожно и неумело продолжал подступаться Бриедис. – Помогите нам.

Сегодня Данилов-младший настроен был особенно мрачно. Обычно Арсению удавалось расположить его к беседе. Но ныне он оставался непреклонен и совершенно на себя не походил, будто вернулось время, когда еще только пристав вошел в его дом и Данилов смотрел на полицейского сквозь, как на других, без доверия, неприязненно, холодно.

– Я могу насчитать по крайней мере два покушения, Григорий Львович. Тот случай, когда вас кухарка обвинила в смерти матери, а потом маслом облила – первый, – рубанул Арсений, устав нянькаться.

Сработало! Данилов вздрогнул, потянувшись рукой к левому колену, где у него были шрамы от ожогов, и поднял на Арсения тяжелый взгляд, в котором затеплился интерес. Кажется, он никогда не рассматривал показания кухарки как покушение на себя.

– Почему вы так решили?

– Это было очевидно с самого начала. Неужели вы думаете, что ваше наследство никого за два года не взволнует?

– Кого оно может взволновать? Я остался один. Да и наследства уже особо никакого нет…

– Однако, – прервал его пристав, – партнеров, дальних родственников, о которых вы не знаете, кого-нибудь еще могли обеспокоить ваши капиталы. Обязательно найдется какой-нибудь конкурент. Или тот, кто захочет избавиться от единственной помехи, мешающей исправной работе ваших фабрик. А вы думали, спрячетесь в собственном доме, который превратили в сарай, в надежде, что все решат, будто вы исчезли?

– Не учите меня, сам ученый, – огрызнулся Данилов.

Пристав вдруг ощутил сильный прилив осознания, что так нельзя. Нельзя играть в эти прятки, жмурки, кошки-мышки. Григорий Львович взрослый, сознательный человек, он должен знать свое положение. Нужно сейчас взять и рассказать ему правду о родителях.

Пристав стоял, глядя на него, набрав в легкие воздуха.

Нет, это все же мальчишка. Мальчишка девятнадцати лет, с неустойчивым нравом, вечно снедаемый обидами, капризами и вздорностями, все достоинство которого и заключается в знании «Илиады» и самозабвенном исполнении Штрауса. Станет ли он сговорчивее, узнавши о духовном родстве с Дионисом, рожденным от кровосмесительной связи Зевса и Персефоны?

Пожалуй, нет, подсказал опыт Бриедиса. От такой правды недалеко и в лечебницу для невротиков загреметь.

Пристав собрал с учительской кафедры протоколы, постучал пачкой, чтобы выровнялись края, надел фуражку и вышел.

Глава 7. Кипящее масло, зубной порошок и нож

Данилов вышел на крыльцо гимназии, чуть пошатываясь. Позабыл застегнуть тужурку, к досаде обнаружив, что где-то еще потерял и фуражку. Такого с ним прежде не случалось. Обычно он всегда строго следил, чтобы пуговицы оставались крепко прилажены, ремень затянут, волосы не торчали, как у юнца, головной убор – на месте. Первостепенной важностью для Данилова было – никогда не терять достойного, взрослого, вида.

Субботний день – занятия кончались рано, но пристав задержал его в кабинете убитой. Гриша насилу вынес этот бессмысленный допрос, с трудом сдерживая в себе досаду и нетерпение. Он-то знал, что охотник, подсылающий убийц, не стал бы мараться, подставляясь на убийстве кокотки, он слишком осторожен. Все им подосланные агенты, скорее всего, были простыми обывателями, ни черта не смыслившими в деле душегубства. Нанял бы тот настоящего умельца, Гриша был бы уже мертв. Но его тайному врагу непременно хотелось все обернуть несчастным случаем. Гриша это знал, он не был дураком.

Как бы извернуться и исчезнуть? Незаметно бежать?

А Аннушка вернула заявление об уходе.

Еще вчера вечером он принял решение бросить дом на Господской, не оставалось сил держать оборону против незримого врага, охотившегося за ним все это время. Пристав прав, все началось с обвинений кухарки в смерти матери. Никто и не подумал прежде, как и сам Гриша, искренне винивший себя в ее смерти, что женщина кем-то подкуплена, а ее обвинения станут дебютом длившейся уже два года шахматной партии с тайным убийцей.

Когда ее показания усилиями Арсения Эдгаровича были опровергнуты, на следующий же день она сделала второй ход – опрокинула на Гришу супницу с кипящим маслом. Неловкое движение, кухарка могла позволить себе взять в качестве оружия простую супницу. Кто догадается о ее преступных намерениях? Гриша едва спасся, успев отскочить в сторону, когда горячая посудина под увесистой рукой той, что кормила его родителей лет двадцать, что кормила самого Гришу, когда он еще даже не учился в гимназии, полетела набок, а горячая желтая жижа потекла со скатерти ему на колени.

Ожоги были довольно сильные, масло облепило штанину у колена и едва не разъело ногу до костей.

На вопросы о том, зачем было наливать масло в супницу, кухарка не ответила ничего вразумительного. А вызвать по сему случаю полицию мог лишь идиот.

Доктор старательно лечил Данилова компрессами, поил порошками, чтобы уменьшить боль, пока не выяснилось, что в качестве обезболивающего он давал больному кокаин, стремительно увеличивая дозу.

Это успел заметить Дильс, приказчик, седьмые сутки дожидавшийся, когда Григорий очнется от забытья и подпишет необходимые бумаги. Виктор Германович взял на себя смелость уволить врача, обвинив того в недобросовестности. Гриша сначала и вовсе не заметил ухода француза, прожившего с родителями более четырех лет, а когда спросил, куда подевался месье Этьен, не особо удивился ответу приказчика. Правда, и сам Виктор Германович представил случай не как попытку отравить отпрыска состоятельной семьи, а как простую халатность. Доктор настаивал, что больной сам требовал увеличения дозы, поскольку ожоги были чрезвычайно болезненными. Гриша не мог сие подтвердить, он ничего не помнил, спустя три дня после случая с супницей впал в забытье и потерял счет времени.

Полицию и здесь было вызывать бессмысленно. Если бы не немец, то Гриша уже пребывал бы на небесах, так и не выйдя из кокаиновой дымки.

Случай этот, как и историю с маслом, пришлось припомнить, когда на него стали сыпаться весьма странные неприятности. Тяжелый камень с крыши Латышского общества, налетевший ни с того ни с сего ломовой, стрихнин вместо зубного порошка, проданный ему в аптеке Бирсмана на углу Малой Грешной и Весовой улиц. В подмене зубного порошка был повинен вовсе не аптекарь, а совершенно незнакомая женщина, которая прямо на глазах у аптекаря, как карточный шулер, заменила на прилавке одну баночку другой такой же и преспокойно удалилась. На даму средних лет, хорошо одетую, в дорогой накидке и шляпке с вуалеткой никто бы ничего дурного не подумал. Удивленный странным поступком покупательницы, Бирсман сам удержал Григория Львовича от покупки, открыв ему то, свидетелем какого странного действия стал. А после провел анализ порошка, в котором оказалась замешана добрая доля яда.

Вызвали полицию. Помощник пристава – грубоватого вида бывший офицер с глубокими складками у рта – равнодушно запротоколировал случай и удалился.

Потом на Гришу трижды подряд нападали с ножом, с частотой в неделю, и всякий раз учителю чудом удавалось спастись. Только лишь потому, что злоумышленники были чистейшей воды дилетантами.

Один раз грабителя спугнула внезапно появившаяся толпа студентов Политехникума, вышагнувшая со стороны набережной в минуту, когда Данилова схватили за ворот шинели. Второй раз Гриша, получив лишь легкое ранение руки, успел добежать до турецкой кондитерской, где ему перевязали рану и в провожатые дали высокого и рослого турка, служившего в заведении разносчиком. В третий раз он был уже ученым и носил собой апаш. Грабитель не ожидал получить в лицо удар кастетом, не успел воспользоваться ножом, но гнался за Гришей аж до крыльца его дома. Гриша нырнул под деревянную лестницу напротив входной двери, затаился в темноте и пыли, а убийца, пошарив по лабиринтам темных комнат, ушел ни с чем.

За всеми неприятностями, что с ним случались, Гриша теперь видел покушение на его жизнь. И уже так запутался во всем, что не мог отличить простую случайность от действительной опасности. Дважды он ходил в полицию, но Арсения в участке не заставал. Его принимал тот же помощник пристава, назвавшийся штабс-ротмистром Гурко. С важным лицом и частыми киваниями он выслушивал Григория, будто тот явился сказки сказывать, отпускал грубые армейские скабрезности, все, однако, тщательно протоколировал, отправлял домой с обещаниями что-нибудь предпринять; советовал сходить к доктору.

Полиция не сделала за все два года ровным счетом ничего. И Арсений, верно, получивший от своего помощника подробные протоколы о нападениях, счел их глупостью, предпочел бездействовать, так, для виду иногда навещая Гришу. Данилов знал, чуял сердцем, что, кроме как на себя, положиться ему не на кого. Он оснастил для обороны одну комнату, остальные помещения в доме оставлял во мраке, чтобы в случае налета скрыться в его темных, пыльных закутках, уповая лишь на то, что хорошо знал расположение всех комнат, залов, коридоров и чуланов, а люди пришлые в нем терялись. Двери он не запирал. Зачем? Охотники все равно явятся. И спал порой одетым с апашем в руке.

Он купил его на рынке в Париже, будучи там с родителями на вакации, как красивую безделицу, не чая, что крохотная стальная конструкция, включающая недлинный складной кинжал, хлипкий барабан с шестью гнездами и кольца кастета, украшенные лилиями, станет его единственной защитой.

Такая жизнь стала невыносимой.

Он страдал усталостью и перенапряжением. Вечное бдение, нужда быть начеку, страх передвигаться по улицам вымотали его, сделали нервным, раздражительным, вспыльчивым.

В гимназии он насилу держался, чтобы не сорваться на девочках, на ком-нибудь из классных дам или учителей. В зимнее время последний урок становился чудовищным испытанием. Данилов вел его, заикаясь, запинаясь, почти не мог ничего толком объяснить, давал задания и ходил у доски как затравленный зверь, не отрывая взгляда от темнеющих окон. После звонка Гриша должен был преодолеть путь сквозь темные улицы и остаться в живых.

Когда в портфеле оказался револьвер, он, будто под воздействием гипноза, едва не сотворил задуманное его преследователем. Едва не застрелился, в таком был отчаянии. Так маняще блестела сталь ствола, так изящен был изгиб гашетки. Но когда холодное дуло коснулось лица, понял, что им кто-то управляет издалека, шепчет на расстоянии приказы: умри, умри, сгинь. И нашел силы воспротивиться колдовским чарам.

Нужно бежать, снять со счета в Биржевом банке Рижского купеческого общества деньги и уехать первым поездом куда глаза глядят. Преследователь собьется со следа.

Стоя на крыльце гимназии, он продолжал соображать, как нынче быть. Побег уже не казался простым решением, ведь его не отпустила начальница. А ну как его хватятся и вернут обратно? Еще подумают, что это он убил Камиллу. Довериться участковому приставу? Арсению Эдгаровичу совершенно ни к чему лишние трудности, он бы не объявился, если б не убили эту парижскую мамзель. Данилов столько раз ходил в полицию, ничего тем не добившись, что потерял всякую веру в правосудие. Жить, как прежде, трусливо ожидая убийцу, он больше не хотел.

И тут он вспомнил, что вчера, когда все открылось, когда они вместе с Соней нашли тот альбом, появилась одна малая надежда что-либо во всем этом понять, возникла тонкая ниточка к человеку, единственной родной душе на всем свете – к сестре. А Соня знала, где стоял дом с колоннами.

Гриша спустился на улицу и повернул к книжной лавке Каплана. Бежал, как ребенок, низко опустив голову и наблюдая, как быстро-быстро мелькают под ногами камни брусчатки.

Маленький уютный магазин был тихой гаванью, куда, казалось, не смеет ступить нога злоумышленника или убийцы, был храмом истины, в который избегали заходить люди с нечистыми помыслами. Гриша прятался за высокими стеллажами, до отказа забитыми разными изданиями, как за магическими каменными скрижалями, которые мало спасали его, они излечивали его страх, дарили отрадное успокоение.

Никогда Данилов не уходил из лавки с пустыми руками, набирал книг с полок, заказывал те, которые не мог найти, иногда подолгу замирал с книгой в руках в каком-нибудь укромном уголке, успевая прочесть ни много ни мало треть тома с захватывающей историей или увлекательными фактами, и уходил домой только после закрытия. Каплан был так добр, что никогда не укорял учителя в забывчивости, а порой и о времени не напоминал, давая тому самому вернуться из закнижья в настоящую реальность. Потом Грише приходилось сгорать со стыда и приносить множество извинений, поскольку по его вине вместо восьми вечера лавка закрывалась в десять, а Каплан терпеливо ждал, когда последний покупатель очнется.

У книготорговца была дочь, она училась в выпускном, педагогическом классе. Прежде Гриша не обращал на нее никакого внимания – девочка, каких у него только в выпускном классе еще двадцать девять голов.

Но на днях она, сама того не осознавая, написала о его смерти. Написала о том, как он стреляется, предсказав случай с револьвером с точностью до самой малой детали.

И такую горькую обиду ощутил Данилов в ту минуту, когда читал ее дневник. Пусть и по ее просьбе, пусть и под воздействием обстоятельств. Но через эти строки, написанные девочкой, казалось, говорил сам Господь Бог, сообщая, что только в смерти избавление, что конец близок.

А потом все перевернулось с ног на голову. Соня вдруг превратилась в настоящего ангела-хранителя, с детской порывистостью стремилась уберечь от вечных опасностей. С невольной улыбкой Гриша вспомнил, как она держала его за руку и внимательно слушала, и с трудом верил, что еще неделю назад она была одним из монстров в фартуке, терзавшим его на уроках непослушанием, а уже вчера оба сидели в кабинете матери на полу и листали альбом. В сердце зародилось теплое, приятное чувство, что он обрел сестру. И та была рядом, настоящая, не воображенная, не из далеких, чужих снов, не из книг, а из плоти и крови, сидела с ним бок о бок. Он касался пальцами ее пальцев, когда они судорожно стирали пыль с тяжелой кожаной обложки альбома, он чувствовал ее дыхание на щеке, она подбадривала его, когда он говорил о том, чего не рассказывал ни одному человеку во вселенной.

Соня стала первым живым существом, проявившим к нему такое участие. Не простое снисхождение и высокомерную жалость, какие он по сей день встречал в людях, а горячее, искреннее участие. И в глазах ее было нечто такое, чего Данилов прежде не видел ни в ком в отношении себя: интерес, любопытство, чуткость, желание разделить чувства. Он вызвал в другом человеке чувство! Которого не просил, не ждал, которое не пришлось завоевывать, доказывая свою человеческую ценность.

Не помня себя, потонув в лихорадочных раздумьях, он уже стоял у стеклянной витрины под вывеской «Книжная лавка Каплана». За стеклом было видно только большое лимонное дерево в кадке, книги под ним, глобус и стопку свежих газет и открыток – их Соня обычно рассовывала покупателям в книги. Она должна была уже вернуться домой, помогать отцу расставлять товар, поить покупателей чаем, тех, кто желал почитать в углу, в креслах под уютными опахалами монстер и гибискусов.

Гриша никогда не мог решиться сесть в те кресла, ему казалось верхом ужасной фривольности вот так рассесться в книжном магазине и читать, хотя он делал то же самое, но стоя и прячась за стеллажи. Он оправдывал себя лишь тем, что забывался. Каплан не раз с улыбкой приглашал его в уголок чтения, но там всегда кто-нибудь сидел, и Гриша с благодарностью отказывался. Единственное, чем он мог себя оправдывать, что в месяц оставлял в книжной лавке полсотни рублей, не меньше. Вряд ли у Капланов был покупатель более щедрый, чем учитель истории, иногда позволяющий себе забыться и задержать закрытие лавки.

Колокольчик над дверью звонко дзинькнул, заставив Гришу вздрогнуть. Оказывается, он был уже внутри. И, кажется, за деревянной панелью стеллажа справа, где были собрания сочинений философов, мелькнула тень. Гриша двинулся следом, услышал тихое пение – ода «К радости», а потом увидел и Соню. Та с волосами, заплетенными в длинную косу, переброшенную через плечо, в белой блузе и темной юбке, насвистывая Бетховена, расставляла книги после очередного буйного набега покупателей. Гриша привык видеть ее обезличенной коричневым форменным платьем с черным фартуком. Волосы, всегда собранные в корзинку на затылке, делали ее лицо холодным, какими были лица всех гимназисток. Но эти линии небрежно заплетенных волос, эти завитушки у висков и ушей открывали в ней мягкость, нежность цветка, и теперь Гриша, прежде всегда избегавший встреч с ней в магазине, не мог оторвать глаз.

– Соня, – тихо позвал он. Та замолчала, прекратив пение, быстро окинув учителя тревожным, не лишенным участия взглядом. Но ничего не сказала, отвернулась, принявшись за свое дело: брала книгу из корзинки, молча разглядывала обложку и укладывала на полку на положенное ей место. Гриша расценил этот короткий необъяснимо холодный взгляд как упрек и машинально застегнул пуговицы тужурки.

– Добрый день, Григорий Львович, – черство сказала она, когда тот вновь позвал ее. Он вдруг понял, что дело не в расстегнутой тужурке, а в том, что произошло в кабинете убитой в присутствии пристава.

– Соня… Простите меня, я сегодня на вас в сердцах накричал.

– Что вы, Григорий Львович, имеете право.

– Соня, вы меня чуть не сдали участковому приставу! Вы не должны были ему рассказывать об альбоме. Ведь это моя тайна.

– А я приставу ничего об альбоме и не рассказала! – обиженно бросила она и, нахмурившись, уперлась взглядом в томик стихов Жуковского. Она держала книгу вверх ногами, упорно делала вид, что занята, но на самом деле боролась с собой, чтобы не заплакать. Гриша видел, как она отчаянно хлопала ресницами и сводила брови.

– Вы все считаете меня дурой. Один накричал, другой – выставил за дверь.

– Простите! – взмолился отчаявшийся Гриша.

Он пришел просить о помощи и никак не ожидал, что встретит такое препятствие. Ну как он мог позволить себе повышать голос на ту, которая вчера сидела с ним рядом на ковре его матери и вместе с ним разглядывала единственное вверенное ему Богом сокровище; на ту, с которой он наконец разделил свою тайну, на единственного сообщника, единственного соратника, единственную во всем свете живую душу, пришедшую на зов одинокого и неприкаянного ребенка! Он рассказывал, как едва не бросился с подоконника гимназии, он плакал на ее плече, жалуясь, что не смог стать для матери Габриэлем Монтгомери, поверил свое нелепое воспоминание о Дике Сэнде, а она утешала его. Он открыл ей всю свою странность, нелепость, ранимость, уверился в чистоте ее дружеских чувств и тотчас их предал этой своей неуместной вспышкой гнева.

– Простите, Соня! Я не хотел, не хотел! – вскричал Гриша, сжимая и разжимая кулаки, с отвращением вспоминая себя корчившимся от ярости. Безобразно визжащим о том, как не смог помешать матери, размахивающим рапирой, стучащим желтой тетрадью по кафедре при полицейском чиновнике. Отчего его голос тотчас встает на дыбы и вырывается из глотки, упрямый, неподдающийся никакой дрессировке? Он же обещал отцу не повышать голоса, но тот все вырывается, всегда норовит отстоять свои жалкие права.

Гриша невольно прижал руку к горлу. Маска учителя разлетелась в куски. За нею был спрятан испуганный ребенок, ищущий защиты, маленький мальчик, сорвавший с рождественской елки конфету не в срок и отчаянно молящий прощения у гувернантки.

– Будь по-вашему. Прощаю. Идите с Богом. – Скользнув рукавом под носом, Соня быстро подхватила корзинку и отправилась с томиком Жуковского к другому книжному шкафу – с поэзией. Он опять напугал ее? Она бежит от него?

Гриша двинулся следом, как побитый щенок, низко опустив голову.

Голос внутри замер, на ум ничего не приходило. Надо все как-то исправить. Она молча рассовывала книги, он стоял в пяти футах и тоже молчал, гипнотизируя носки своих ботинок. Надо сказать, что не он кричал. Это голос!

Не поверит, потому что это неправда. Это был не голос, а его невоспитанность. Он отвратительно воспитан! Он ничтожество, нечего было ему рождаться на этом свете!..

– Что вы хотели? – голос Сони оборвал внутренние терзания Гриши. Он вскинулся на нее, взглядом моля простить. – Что вы хотели? Книги по истории? Романы Вальтера Скотта через три стеллажа, сразу у окна. Шарль де Костер там же. Может, вас интересуют немецкие писатели? Недавно привезли несколько книг Адольфа Вильбрандта. Лично я в восторге от Эли Берте. «Кровавая дама» и «Братоубийца» – до дрожи в коленках. У него там около десятка криминальных романов. Хотите, покажу?

– Соня, вы обещали мне показать Синие сосны, – выдохнул Гриша. Он дышал, как после побоища, кулаки были судорожно сжаты и подергивались. Соня невольно глянула на его сжатые пальцы, и он тотчас расправил их, боясь, что она подумает, будто он намерен ее ударить. – Тот дом, который изображен на фотографиях из маменькиного альбома.

Соня промолчала, обеспокоенный взгляд ее скользнул от его рук к лицу. Она опасалась его. Что сделать, чтобы она перестала его бояться?

– Я прошу вас простить меня. – Он схватил ее за руку и с силой сжал. – Я не хотел обидеть… Прошу, Соня, не отвергайте. У меня, кроме вас, никого нет. Вчера я обрел первого и единственного за всю жизнь друга. Я неблагодарное ничтожество… вы были так добры… а я!.. теперь вы – все, что у меня есть. Помогите найти ту усадьбу с колоннами. Это, быть может, тот дом, в котором я родился.

Он сжимал Сонину руку, глаза той расширялись от недоумения, она тихо вскрикнула и высвободила пальцы. Тотчас на манжет ее блузы брызнула кровь: оказалось, Гриша потревожил вчерашний порез.

– К сожалению, книги мисс Тобин еще в пути, – сказала она и подняла руку ко рту. Обсасывая основание большого пальца, пытаясь тем самым остановить кровь, она продолжала испытующе смотреть на учителя.

– Поедемте так, без книг.

– Без книг меня не впустят.

– Вы были внутри? Видели этот дом?

– Да, но только внешнюю его часть. Он обнесен каменной стеной, ворота дубовые, окованные железом, за воротами два добермана без привязи. Страшные, перегрызут глотку в два счета.

Гриша замер, стоял, смотрел на Соню, в отчаянии тоже принялся хлопать глазами.

– Туда ехать три часа. Вы представляете, если мы не вернемся вовремя? Вы представляете, – Соня сделала страшные глаза, но Гриша не понял, что она нарочно его дразнила, – если мы не вернемся к понедельнику? Нас с вами не будет на уроках в гимназии. Нас примутся искать, найдут и… скажут, что мы хотели бежать вместе. Отловят, вас посадят в тюрьму, а меня отец высечет. И жизни, и репутации конец!

Гриша не дышал. Чудовищные картины, нарисованные юной фантазеркой, черными, страшными кляксами проплывали перед глазами. Он отступил.

– Да, простите… вы правы, – отходя все дальше, пролепетал Гриша, готовый бежать вон из лавки.

И Соня сжалилась. Ее лицо озарилось смешливой улыбкой, в глазах заискрились лукавые огоньки.

– Ладно, раз обещала – отправимся завтра, – сказала она ласково. Но, тотчас посерьезнев, будто учительницей была она, а он – нерадивым учеником, добавила: – Сегодня уже поздно, билеты взять не успеем. Завтра утром отправимся на вокзал, каждый сам по себе… Григорий Львович, не на «Туккумс», он нынче закрыт, мы отправляемся с Двинского вокзала, с Риго-Динабургской железнодорожной станции.

– Да, – взметнулся Гриша, еще не успев прийти в себя и все еще не замечая, что Соня исподтишка подшучивает.

– Не получилось бы, чтобы вы пришли на старую станцию и опоздали на поезд.

– Двинский вокзал, – повторил для себя учитель истории, убирая с мокрого лба налипший вихор.

– Возьмем билеты в одном вагоне, но сядем на разные места. Так, чтобы видеть друг друга, но не подавать виду, что вместе. Дачный сезон уже начался, и по воскресеньям на единственном теперь рабочем вокзале целые толпы дачников.

Гриша слушал ее едва не с открытым ртом, кажется, она прочла целую тонну криминальных романов и знает о конспиративной работе все.

– Встречаемся у кассы 3-го класса. Сначала билет возьму я, потом, пропустив двух-трех человек, к кассе подойдете вы.

– Соня, спасибо. – Гриша потянулся к руке девушки, но та быстро отдернула порезанную и протянула здоровую. И крепко пожала Гришину ладонь.

– До завтра. Поезд на Кокенгаузен отъезжает в семь. Встречаемся у часовни в шесть.

– У часовни… семь… то есть шесть… Двинский вокзал… в шесть, – бормотал Гриша, делая усилие, чтобы не забыть. – До завтра.

И уже развернулся, чтобы уйти, но Соня остановила его.

– Будьте осторожны, – улыбнулась она.

Ощутив радость от вернувшегося участия ее и расположения, которое было тем приятнее, что случилось это сразу после такой душевной муки, учитель вышел. Солнце скатилось с зенита, но до вечера было еще далеко. А до следующего дня еще дальше.

Идти домой совершенно не хотелось. В сердце разлилось благодатное чувство избавления. Впервые за долгое время он просто так, как прохожий, побродил по Театральному бульвару, поглазел на экипажи и автомобили, стоявшие вдоль Северной гостиницы, и как-то совсем позабылось, что следом за ним могут красться с ножом. Потом отправился к Бастионной горке, заглянул в Стрелковый парк, на стройку, где подобно грибам ко Дню города и к Всемирной выставке под сеткой строительных лесов росли целые улицы, каменные дома, амбары, башни, совершенно неотличимые от тех, что он видел на гравюрах Иоганна Кристофа Бротце. По зарисовкам краеведа нынче в центре парка возводились миниатюрные павильоны для празднования 700-летия Риги.

Данилов обошел несколько башен, сколоченных из досок и уже отчасти покрытых штукатуркой, – это был миниатюрный средневековый город. В голове все крутились мысли о завтрашнем дне. Побродив между горами мусора, строительных лесов, ведер с растворами, он решил, что совсем потерял голову, раз явился в такое место. На стройке всегда найдется повод для несчастного случая. И почти побежал вон, отправившись в другое свое укромное место в городе, где не боялся преследователей, – в Домский музей. Там он часто и подолгу сидел на одной из скамеек перед портретом какого-нибудь лифляндского ландрата, магистра Ордена меченосцев или архиепископа и размышлял о влиянии времени сквозь века.

Пересекая Гердерову площадь, Гриша невольно стал вспоминать далекие семейные толки о каких-то развалинах. Кокенгаузен все не шел из головы. И проходя под сенью краснокирпичных стен собора, мимо бронзового бюста поэта Гердера, он вдруг встал как вкопанный, глядя на темный прямоугольный постамент, напоминающий надгробие.

И будто током пронеслось по жилам неприятное предчувствие в смеси с воспоминанием. Их старый особняк был построен на руинах укрепленной тюрьмы орденского замка! И родители позволили археологам произвести раскопки в подвалах. Но если Синие сосны и есть их старый особняк, то получалось, что он стоит на костях ливонских пленников.

В библиотеке Общества любителей истории и археологии Прибалтийского края, расположенной в верхнем этаже музея, имелась бронзовая пластина с выгравированной благодарностью семье Даниловых за восстановление памятников истории. Она была помещена на самое почетное место – между гербами Лифляндии, Курляндии, Эзеля и Эстляндии, которыми были украшены промежутки стен между окнами музейной залы.

За час до закрытия Гриша проделал большой труд. Нашел несколько статей с упоминанием находок: предметов рыцарского быта, оружия, обломков мебели и, самое главное, подробный план фундамента – с лабиринтами коридоров, камер и пыточных, успел его зарисовать себе на клочке бумаги.

Эту ночь Гриша не ложился, успел вернуться засветло и провел в кабинете матери и вечер, и ночь.

С мечтательным видом изучал он лабиринты, наспех начертанные им на мятом листочке, представляя, какая, быть может, страшная и в то же время прекрасная тайна сокрыта в этих стенах, поворотах и тупичках. А потом листал старый, пахнущий плесенью альбом, вынимал карточки по одной, долго вглядывался, пока застывшие фигуры не принимались двигаться в его воображении, говорить с ним, протягивать ему руки. Он уносился еще дальше, в те казавшиеся чужими сны, где, засыпая, видел вылепленные белоснежные розы на потолке, слышал ласковый голос, поющий колыбельную, ощущал в кроватке рядом кого-то теплого и родного. С нежностью представляя, что это не фантазии с картинок из книг, не чья-то журнальная зарисовка. Это его память бережно сохранила в далеких тайниках сердца малую толику той его счастливой жизни.

Глава 8. Кокенгаузен, поместье Синие сосны

Рассвет золотил купола часовни, построенной в память спасения Императорской семьи при крушении поезда близ станции Борки. На привокзальную площадь Соня пришла первой. В руках, затянутых в перчатки, она держала три аккуратно перевязанные бечевкой тома благословенной Жорж Санд – поставщик Роман Францевич, питавший к барышне Каплан нежные чувства, сумел откуда-то достать книги. Пожалуй, даже он пошел на крайность и сделал маленький закуп в магазине «Ионка и Полиевского» на Большой Песочной, выкупил необходимые романы у прямых конкурентов Николая Ефимовича.

Соне было все равно, откуда эти книги, главное, они являлись пропуском в усадьбу мисс Тобин.

Правда, кампания чуть не сорвалась, когда Каплан внезапно выказал желание отправиться в Кокенгаузен вместе с дочерью.

Соня почувствовала, как на затылке встали дыбом волосы, едва отец начал проявлять какое-то совершенно неуместное волнение, мол, негоже барышне одной пускаться в такую даль, маменька недовольна, что он перелагает на дочь слишком много забот по доставке книг по городу и его окрестностям и эта чрезмерная свобода Сони будоражит умы и фантазию соседей.

Соне пришлось проявить верх актерского старания, чтобы доказать самоотверженность служению лавке и книжному делу. Она клялась, что счастлива быть частью такого важного дела, поведала о мечтах, в которых является хозяйкой большого книжного пассажа в Петербурге, стукнула кулаком по ладони и поклялась, что ее стараниями откроются филиалы в Париже, Вене и Лондоне. А имя Каплан будет навеки связано с книжным делом.

– Вчера вновь приходил Арсений, – обеспокоенно сказал Николай Ефимович, дождавшись, когда дочь закончит свою торжественную тираду. Соня скривила лицо, будто надкусила лимон. Арсений выставил ее за дверь. Она предоставила столько полезных сведений, рисковала жизнью, убегая от убийцы, поставила под удар репутацию, делая такое признание. А что же получила от этого мизантропа, возомнившего себя полицмейстером всего Рижского уезда?

– Все по делу о нашей Камилле? Нашли, кто это сделал?

– Нет. Но, узнав, что ты собралась везти книги в Кокенгаузен, он озаботился.

– Ишь какой заботливый! Озаботился он.

– Он советовал не отпускать тебя. Но действительно, Соня, раньше я как-то и не задумывался, что это страшно далеко от города. Восемьдесят восемь верст!

– Я еду туда в тринадцатый раз! Я уже там своею стала. Папенька, это смешно – начинать сейчас такой разговор.

– Но вдруг что…

– Ни разу ничего не случилось. Кроме того, дачный сезон начался, к развалинам направляется куча туристов.

– Это-то меня и пугает.

Но Соне удалось убедить отца не впадать в маразм и не превращаться в кликушу.

Она стояла в летнем темно-синего цвета пальто и велюровой беретке с пучком перьев у уха и прижимала книги к груди, на локте висел расшитый бисером ридикюль с серебряным фермуаром. Солнце поднималось, бодро ползя лучами по каменным стенам и ажурному куполу часовни. Где-то далеко гудели и свистели паровозы. На дворе стоял двадцатый век: век просвещения, свободы ума и технического прогресса. День предвещал чудесные приключения. У нее был замечательный отец, лишенный предрассудков, Соня чувствовала себя взрослой и решительной. А в застекленных окнах экипажей, останавливающихся на привокзальной площади, она видела отражение не гимназистки с тугой корзинкой на затылке, но важную, статную даму, которая так была похожа на «Неизвестную» Крамского, что дух захватывало.

На самом деле Соня нарочно оделась так, чтобы произвести на учителя впечатление. Больше всего к ней шел именно этот образ. Летнее пальто, которое скроила мама в феврале, сидело как влитое, головной убор, сотворенный ею же прямо по образцу с картины, оттенял Сонины черные глаза, делая их еще больше и выразительней, а лайковые перчатки довершали образ светской дамы.

Учитель Данилов явился вовремя. Выглядел он уставшим в своей помятой учительской тужурке, сказал, что почти не спал. Но очень обрадовался, когда девушка показала ему книги, которые заказывала таинственная мисс Тобин.

Отправились к кассам. Людей было много, бегали влево-вправо служащие, носильщики катили перед собой тележки, груженные узлами, чемоданами и корзинами. Шумной толпой мимо прошли офицеры Изборского полка, тучная дама в жакете со множеством оборок вела крохотную собачку на поводке, два комиссионера из Евангелического общества бросались от человека к человеку со своими брошюрами, у бочки с квасом скучал жандарм, медленно потягивая свой стакан и лениво озираясь. Многие были одеты в трикотажные и велюровые спортивные костюмы, ставшие с недавних пор столь популярными у мужчин. Это было утро дачников, спешащих в домики на Взморье, и тех, кто хотел отдохнуть в кургаузах Дуббельна и Майоренгофа, послушать концерты, принять грязевые ванны в Кеммерне на серном источнике или просто прогуляться в хвойных лесах у станции Эдинбург.

Соня купила билет и поискала глазами Григория Львовича. Тот зорко следил за девушкой, прислонившись к колонне. Выждав условленное время, подошел к кассе.

В «зеленом» вагоне пассажирского поезда, идущего в Динабург, они разместились друг против друга. Соня, делая вид, что совершенно незнакома с молодым человеком, опустившимся на скамью напротив, открыла роман «Кора» и принялась перечитывать про любовь почтового служащего, на этот раз на английском, ловя себя на мысли, что давно не брала в руки книг, написанных на языке великого Шекспира. Зачитанные до дыр Вальтер Скотт, сестры Бронте и Диккенс не шли в общий счет.

Когда поезд тронулся, она перенесла взгляд к окну. Дорога лежала через Московский форштадт. Поезд, стуча колесами, набирал скорость, в окне пронеслись угрюмые постройки заводов и полотно кладбища, а потом они выехали за город, пейзаж стал скучным, Соня вернулась к чтению. На некоторое время она провалилась в книгу и вздрогнула, когда Данилов внезапно что-то пробормотал.

– Что? – переспросила она.

– Эти Синие сосны стоят на развалинах орденской тюрьмы замка Кокенгаузен, – повторил тот, говоря словно в никуда. Он сидел, прислонившись к окну, руки его были скрещены, в лице тяжелые раздумья. Соня бросила короткий взгляд исподлобья, помня о принятом решении тщательно скрывать, что они едут вместе. И без того сидящая на скамейке через проход высокая сухопарая дама в пенсне и с блестящими букольками одарила ее многозначительным взглядом при входе в вагон, заметив, что барышня едет одна.

Услышать их не могли, скамейки Сони и Данилова были предоставлены им целиком. Теснить барышню никто не решился, а Григорий Львович выглядел без фуражки растрепанным и подозрительным в своей учительской тужурке будто с чужого плеча – на учителя сегодня он походил еще меньше, чем прежде, поэтому, видно, с ним рядом ехать никто не решился. Таким образом, они сидели почти одни, если можно так сказать о паре, сидящей друг против друга в вагоне, заполненном наполовину.

– Вы знали, что Синие сосны стоят на развалинах Кокенгаузена? – Учитель не переменил позы. – На той части, где была тюрьма.

– С чего вы это взяли?

– Вчера я был в музее.

Лицо Сони расплылось в подобии саркастической усмешки, которую она тотчас поспешила спрятать за книгой.

– И в библиотеке Общества любителей истории и археологии Прибалтийского края, – продолжил Данилов. – Синие сосны… О них при мне никогда ничего не говорили. Я слышал только, было старое поместье, но его продали. Но когда-то давно родители давали добро на археологические раскопки в нем. Там под домом огромная каменная тюрьма, в которой, возможно, были заключены архиепископы Иоанн II и Иоанн III, а пленный Сильвестр Стодевешер и вовсе умер в цепях. Вы читали Хроники Генриха Латыша?

– Нет. – Соня уже не улыбалась, желая понять, куда клонит учитель.

– В «Рижском вестнике» опубликован перевод. Том первый. Страница шестьдесят пятая. В третьей части его говорится об истории Кокенгаузена. Это был орденский замок. Помните, я вам рассказывал об Ордене меченосцев, который был основан в Риге во времена, когда Лифляндская губерния звалась Ливонией?

Соня не ответила, опустила глаза в смятении, через минуту вновь поглядела на учителя, тот даже не пошевелился и смотрел уже сквозь нее, но взгляд его был странным, пронизывающим, ни упрека в нем не было, ни недовольства, а какая-то тяжелая неподвижность. Соня подумала, он сейчас отчитывать ее начнет, что она не слушала урока, но ошиблась. Данилов был погружен в какие-то свои думы.

– В дни Реформации рижские епископы, – начал он голосом оракула, когда поезд загромыхал по железнодорожному мосту через реку Огре, – оставив Ригу, переселились в Кокенгаузен, архиепископ Линде отстроил каменную стену, широкую и крепкую, превратив замок в город. Здесь умер последний рижский архиепископ. Здесь был Иван Грозный, поляки, шведы, чума. Кокенгаузен громили, возводили вновь, разоряли и опять отстраивали, в конце концов, курфюрст Саксонии Август Второй Польский повелел его взорвать. Лет шесть назад часть руин занял Левенштерн, отстроил величественный дворец и парк, которые привлекают множество туристов. Но почему никого не привлекают Синие сосны? Почему о нашем поместье лишь одно упоминание… в никому не нужной библиотеке любителей истории и археологии Прибалтийского края. Эти земли были заняты тюрьмой, они пропитаны кровью, слезами и страданиями. Ее почва – это тлен и кости.

Соня смотрела на учителя с печалью.

– Что там, за каменной стеной? – продолжал Данилов. – Кто там? Кто этот Тобин? Кто мисс Тобин? А может, она живет в заточении? В тех страшных подвалах, схемы которых я вчера изучал? А вдруг она потеряется в них?

– Не фантазируйте, Григорий Львович, страшного, – вырвалось у Сони.

– А вдруг эта таинственная мисс Тобин и есть моя сестра?

Соня уже думала об этом, но только не решалась начать разговор. И уже имела маленький план на счет таинственной мисс Тобин.

– А давайте напишем ей письмо? – воодушевленно воскликнула она.

– Какое письмо?

– Самое настоящее! – Оглянув вагон, Соня наклонилась ниже к учителю и зашептала: – Вы не знаете ее имени, значит, так и пишите: «Таинственная незнакомка, позвольте к Вам обратиться с приветом…»

– Вы шутите, Софья Николаевна? – Данилов отпрянул к спинке скамейки, сделав недоуменные глаза.

– Нет, что вы, Григорий Львович, нет. – Она нырнула рукой в ридикюль и вынула из его недр карандаш и записную книжку. Вырвав из нее листок, протянула учителю «Кору» Жорж Санд, листок и карандаш. – Напишите ей! Мы вложим записку в эту книгу, и она непременно ее прочтет. Она много читает, папенька едва успевает собирать для нее заказы.

Григорий Львович неуверенно взял в руки письменные принадлежности и положил их на колени, приготовившись.

– Что… что мне ей сказать? – Его рука, сжавшая карандаш, слегка дрожала.

– Пишите так, словно обращаетесь к своей сестре.

– Ох, разве это позволительно? – Учитель замер на мгновение, но нагнулся и стал что-то старательно выводить. Через минуту он скомкал лист и попросил у Сони еще один. Скомкал и его. Соня милостиво снабжала его бумагой, пока на пустом месте рядом с Григорием Львовичем не образовалась целая гора смятых листков, а Сонин блокнот значительно не опустел; в книгу наконец была вложена записка.

– Прочтите, если хотите, – проговорил учитель, возвращая «Кору».

– Что вы, что вы, это личное, какое я имею право?

Они промчали станции Рингмундгоф и Ремерсгоф, похожие друг на друга как две капли воды, вскоре показался холмистый пейзаж и утопающая в деревьях, опушенных весенней зеленью, станция Кокенгаузен. По одну сторону железнодорожного полотна далеко в облаках виднелся холм Гайзиньш, точно спина древнего великана, по другую распростерся зеленый ковер парка пышного имения Левенштернов, блестели на солнце кресты на колокольнях церкви Петра и Павла и шпиль лютеранской церкви. А вдали простерлись развалины стен замка, озаренные каким-то волшебным перламутрово-золотым с вкраплениями серебра сиянием – то преломлялся утренний свет в водах Двины и Перзе.

Выйдя на перрон, Соня уверенным шагом направилась аллеей через парк, на самом деле устроенный самой природой, но заботливыми усилиями рук человеческих сохраненный. Красивые беседки и павильоны, множество скамеек, подметенные дорожки терялись в аккуратно стриженных кустах, цветочных клумбах и деревьях. И не скажешь, что когда-то здесь со звоном ударялись друг о друга мечи немцев и древних ливов, неслись вскачь на конях рыцари в белых плащах с красным крестом на груди, а благородный Теодорих, основавший Орден меченосцев, шел со знаменем Пресвятой Девы в руках.

Над парком на меловой скале, бывшей тоже частью замка, возвышались грозные развалины орденских времен. А за мостом через ров сразу в соснах пряталась высокая каменная стена другого имения. У Синих сосен был яркий сосед. Усадьба Левенштернов лежала на равнине, которую не зря звали Ливонской Швейцарией, такой она была удивительно живописной, вид на нее открывался прямо со станции. Достаточно было пройти версту, чтобы попасть в парк. Имение Даниловых лежало на камнях у кладбища по другую сторону скалы в отдалении от парка. Иные считали стену продолжением развалин, обходили ее кругом от берега одной реки до берега другой и, не найдя ворот, уходили. Ворота располагались ниже, приходилось спускаться по петляющей тропинке, когда-то бывшей широкой грунтовой дорогой, по которой мог проехать экипаж к подъездной аллее усадьбы. Тропинка приводила к крохотному водопаду, там Перзе была порожистой и начиналась полоса сосен таких густых и темных, что прозвали их, уж неизвестно по каким правилам здравого смысла, синими.

Данилов восторженно оглядывался, следуя за гибкой и ловкой Соней, оступался и дважды чуть не подвернул лодыжку. Дорожка была каменистой, и видно, что совершенно нехоженой. Тобин жил как отшельник, допустив кругом запустение, чем-то напоминая в этом самого Гришу. Но внутри усадьба была вычищена не в пример дому на Господской, а крепкие дубовые, окованные железными пластинами ворота с той стороны охраняли два гладкошерстных породистых добермана. При приближении пары незнакомцев к воротам они сначала притихли, должно быть принюхивались, было слышно, как они протяжно, свистяще дышат за плотными дубовыми досками, а потом воздух сотряс грозный лай.

– Это они вас учуяли, – шепотом сказала Соня, – меня уже знают, в последние разы не облаивали. Но вам лучше не показываться…

Данилов нахмурился, видя по лицу Сони, что та намерена его обвести вокруг пальца.

– Как это «не показываться»? Это мой дом! Я хочу войти. Я хочу его видеть.

Соня встревоженно сжала пальцами книги, она знала, что придется пережить этот неприятный разговор. Но еще в поезде подумала, что Григорию Львовичу лучше было не ехать так сразу.

– Я не могу сказать почему… – прошептала девушка, сначала опустив голову, а потом в свойственной ей решительной манере ее вскинув. – Что-то мне подсказывает, лучше сохранить вас как козырную карту, ну или… – Она осеклась, осознав, что привела неудачное сравнение. – Послушайте меня, Григорий Львович, я точно знаю. Спрячьтесь… вон за тот камень, видите, валун? Они не должны вас пока видеть.

– Я не понимаю, не понимаю, не понимаю почему? – чуть не вскричал он, как ребенок.

– Потому что, если за этой стеной живет ваша сестра, – сурово сведя брови, сказала Соня, уже не в первый раз замечая, что на Данилова действует строгий тон, – наверное, она на вас похожа, вы ведь близнецы. Слуги заметят сходство, доложат этому таинственному Тобину. А кто он – мы пока не знаем. Вдруг окажется, что это самый главный наш враг?

Данилов, услышав, что кто-то за воротами уже успокаивает собак и даже принялся за засовы, отошел назад. Он посмотрел на камень – оглядел его не без доли презрения, очевидно, считая ниже своего достоинства прятаться, развернулся и ушел вверх по тропинке, исчезнув за поворотом.

Процесс передачи книг был скор и ничем не отличался от предыдущих встреч с обитателями имения. Явилась старая сухопарая экономка на целую голову выше Сони, взглянула на девушку холодно, пригласила войти. Соня всегда попадала в одну и ту же часть сада. От ворот пролегала выездная аллея, окруженная густыми соснами, потом открывалась зеленая лужайка с яркими клумбами, фигурно подстриженными кустами роз и жимолости и резной беседкой, выкрашенной в белый цвет и увитой фиолетовым облаком клематиса. Внутри беседки всегда был столик, уже накрытый к чаю, словно обитатели замка, подобно Шляпнику и Соне из «Алисы в Стране Чудес», круглые сутки только и делали, что чаевничали.

Экономка усадила Соню, передав ее заботам находящейся тут же горничной, одетой в скромное черное платье с белым передником и кружевной наколкой в темных волосах. Она налила в чашку ароматного чая и придвинула большое блюдо с пышками. Заерзав на стуле, Соня, всегда чувствовавшаяся себя здесь Алисой, глядела вслед удаляющейся экономке. Та нырнула в завесу сосен – от лужайки шло продолжение выездной аллеи, она тонула в тени, и за крепкой хвойной стеной совсем было не разглядеть дома. Соня видела его лишь однажды – когда прибыла в первый раз. В тот первый раз ей чаю не наливали, а пригласили посидеть на мраморной лавочке под большим кустом роз у крыльца. Соня успела разглядеть и запомнить статуи всех девяти муз, стоявших кругом, колонны, окна, портик, пока сидела в ожидании, когда ей принесут деньги. Но больше такого не повторялось.

Чай в беседке всегда казался девушке знаком особого внимания, но теперь она понимала, что ее больше не пускают внутрь лишь потому, что она вообще никогда не должна была попадать по ту сторону сосновой аллеи, окружающей дом. И тот единственный раз был ошибкой.

В остальном все было как всегда. Пока Соня пьет чай, отдыхая с дороги, экономка вручит книги таинственной мисс Тобин, вернется с деньгами за товар и с неизменным полуимпериалом, окупающим не только двойной билет, но и в полной мере вознаграждающий Соню за потраченное время и силы на путь. Все занимало не более получаса, с тем расчетом, чтобы Соня могла успеть на дневной поезд, идущий из Динабурга обратно в Ригу.

Но ныне эти полчаса растянулись на целую вечность. Соня едва могла усидеть на месте, ведь за воротами ее ждал бедный учитель истории, которого она по соображениям безопасности не стала брать с собой.

Наконец в арке, сотворенной сплетенными ветвями сосен, показалась экономка. В руках она несла том «Коры». Молча она протянула деньги за книги, саму книгу и вручила полуимпериал.

Соня непонимающе посмотрела на женщину.

– Эта книга, оказалось, уже есть. Мисс не хочет оставлять себе второй экземпляр, но денег назад не требует, поскольку промах случился с ее стороны. Вот список новых пожеланий. Надеюсь, вас не затруднит. Все издания на английском.

Соня развернула листок.

– «Тайна леди Одли» Мэри Элизабет Брэддон, – стала она читать, – «Аббатство кошмаров» Томас Лав Пикок, «Сайлес Майнер» Джордж Элиот, «Грозовой перевал» Эмили Бронте … О, «Грозовой перевал»! – воскликнула она удивленно, собираясь сказать, что сестер Бронте мисс скупила всех, и осеклась, вдруг поняв, что здесь что-то не так.

Сам список был весьма странным. Обычно мисс Тобин заказывала книги одного и того же автора, пока не выяснится, что он больше ничего не написал. Так было с Диккенсом, сестрами Бронте, Джейн Остин, с переводами на английский Дюма, Золя, так было и с Жорж Санд. Но сейчас колонка, по обыкновению, отпечатанная на пишущей машинке, составляла набор разнообразных романов разных авторов, а «Грозовой перевал» Эмили Бронте мисс Тобин уже покупала в прошлом году!

– Что такое? – Экономка выпрямилась, если можно было сделать еще прямее ее чопорную спину, и приподняла одну бровь на целый дюйм к высокой прическе.

– Ничего, ничего… – замотала головой Соня. – Я размышляю, каких… поставщиков озадачить: сестер Бронте нынче трудно достать. Что у нас тут еще? «Записки Барри Линдона» Уильям Теккерей, «Дракула» Брэм Стокер. «Дракула»? Что-то слышала… Это новый автор. Ах да, его «Змеиный перевал» приятный роман. Неужели Стокер успел написать еще что-то?! Уверена, мы и его сыщем.

Соня читала «Дракулу», хотя притворилась, что едва о нем слышала! Читала про страшного кровопийцу из Трансильвании в позапрошлом году, про бедняжку-адвоката и его невесту, ставшую жертвой вампира. Книгу приобрела на книжной ярмарке в Германии, куда ежегодно ездила с отцом за новинками.

Ее лицо похолодело. Кажется, мисс Тобин делала знаки.

Своим заказом она оставила для Сони послание, которое нужно было расшифровать. Глянув на «Кору», девушка ощутила, как ее щеки запылали. Неспроста книгу вернули. Наверное, письмо Данилова было прочитано и теперь за страничками лежит ответ.

Соня быстро свернула листок заказа, сунула в ридикюль вместе с деньгами, а книгу прижала к груди, как самое большое сокровище. Попрощалась, едва пробормотав пару слов, и, спотыкаясь, поспешила к аллее на выход. На полпути она осознала, что выглядит комично и неестественно, экономка может заподозрить что-то, и замедлила шаг, выпрямилась, зашагала ровнее, но книгу от груди не отняла.

За воротами, оказавшись одна, она тотчас распахнула «Кору» и судорожно принялась ее листать в поисках записки, но та не желала показываться. Соня перекинула ридикюль через руку и, варварски взяв книгу за края обложки, стала усиленно трясти ее, как человек, заложивший за страницы банковский билет и тщетно пытающийся его найти.

– Ах, змея! – Лицо Сони скривилось в гримасе негодования, на лбу выступили капельки испарины. – Стащила записку, старая кошелка. Вынула ее прежде, обо всем догадавшись. Но ничего! Ничего. Мы и так все поняли.

И она зашагала по камням вверх, отирая лоб и обмахиваясь снятыми перчатками.

Через пять минут пути она увидела учителя, примостившегося на мшистом надгробном камне – на старом кладбище могилы были совершенно неотличимы от простых валунов. Он уселся спиной, уронив локти на колени, и смотрел на гладкую поверхность вод. На том берегу простирался густой лес, кричали птицы, пахло хвоей и тиной.

Соня помчалась со всех ног, прыгая между могилами, как газель, путаясь в юбке и полах пальто, задевая рукавами покосившиеся кресты. С головы чуть не слетел берет с пучком перьев, она едва успела придержать его.

– Она вернула книгу! – натягивая головной убор набекрень, вскричала Соня.

– Что? – Данилов, немного испугавшись внезапного появления девушки, обернулся, показал бледное лицо, обрамленное взлохмаченными волосами, такими белыми, что, казалось, они состояли из сплошного света.

– Ваша сестра… ну или та, которая заключена в стенах Синих сосен, вернула «Кору», записку она, скорее всего, прочла. Что вы ей написали? В книге ничего не было. И еще список! Она написала такой странный список! Вот, поглядите. – Соня сунула в руки Данилова «Кору» и принялась рыться в ридикюле. – Там и «Тайна леди Одли», и Томас Лав Пикок с его аллегорическим «Кошмарным аббатством», и «Записки Барри Линдона» – этого авантюриста и пройдохи… Не знаю, чем объяснить «Сайлес Марнер»… Может, тем, что это чудовище, которое держит ее взаперти, видит в ней маленькую Эппи?

– Погодите, стойте. – Данилов вскинул руки, лицо его вытянулось от изумления. – Какое чудовище? Прошу вас, толком… говорите с толком. Что случилось?

Собравшись с мыслями, Соня рассказала по порядку, что произошло за воротами.

– Вы понимаете? Она дала нам в руки зашифрованное послание. Все эти книги содержат сюжеты, в которых есть тайна, поработитель и негодяй, страх и страдание! А Дракула! Дракула – точки на «i». Она пытается сказать нам, что ей грозит опасность!

Данилов стоял с запущенной в волосы рукой и, с силой сжав прядь на затылке, не двигался и смотрел на камни.

– Вы придаете слишком большое значение сюжетам книг, вы могли все это надумать, – сказал он.

Соня собиралась было продолжить излагать свою теорию, но захлебнулась словами. Замолчав, она заморгала, глядя на Данилова.

– Хорошо, пусть я все это придумала. Но «Кору» вернули без вашей записки, а взамен нее я получила заказ, столь разнящийся с предыдущими заказами мисс, что этого нельзя не заметить. Она вновь заказала Эмили Бронте, хотя собрала сестер полностью: и ее, и Шарлотту, и Энн. Она ждет ответа. И его мы должны будем вложить в «Грозовой перевал».

– Но где ее ответ?

– Полагаю, его обнаружила экономка и изъяла.

Учитель Данилов раскрыл «Кору» и принялся ее листать, но, как и Соня, ничего не нашел.

– Надо узнать ее имя, – сказал он. – Мы не можем начать действовать, прежде чем не убедимся, Ева ли это.

– Как нам это сделать?

– Надо походить по парку Левенштернов, зайти в церкви, спросить дачников. Кто-то должен знать, как зовут их соседей из Синих сосен.

Они оставили кладбище и двинулись вверх по тропинке, обратно к развалинам и мосту. Шли молча с четверть часа, Соня подсчитывала в уме, когда должен был прибыть вечерний поезд к Кокенгаузену, ибо на дневной они, по-видимому, не успеют. Данилов глядел на то, как передвигаются носки его ботинок по тропке, густо усыпанной гравием.

– Это нелепо! – вдруг воскликнул он, весь выпрямившись, будто его настиг столбняк. – И как мы будем спрашивать? Что о нас подумают? Что мы хотим ограбить несчастную мисс Тобин? Напрасно мы это затеяли, Соня! Напрасно! Я был в смятении, когда пришел к вам просить показать сюда дорогу. Теперь мы опоздаем на дневной поезд.

Он остановился, оглядевшись, словно в поисках чего-то для него спасительного, но, ничего не найдя, опять с отчаянием посмотрел на Соню. Она стояла, щурясь и загораживая козырьком из ладони глаза от солнца, неумолимо ползшего к зениту.

– Идите на станцию, – сказал Данилов.

– И не подумаю, – просто ответила Соня, продолжая щуриться, прекрасно понимая, что он желает отослать ее и проникнуть в поместье в одиночку. В глазах учителя горел недобрый огонь, выдающий отчаявшегося человека.

Откуда-то сверху раздался звонок, зашуршал гравий. Оба инстинктивно нырнули в кусты и спрятались. Показался юноша верхом на велосипеде с картузом на голове и сумкой через плечо. И как только он умудрился сюда забраться? Велосипед недовольно скрипел, его подбрасывало и шатало, наконец седок выпростал одну ногу и, завалившись едва ли не к самой земле, остановился. Это был почтальон. Он спустился с седла и огляделся. Негромко кричали чайки, посвистывал ветерок в кустах, где-то шумел водопадик.

– Ему на велосипеде до Синих сосен не добраться, – прошептала Соня на ухо Данилову.

– Отчего вы решили, что он в Синие сосны? – недовольно, но также шепотом отозвался тот.

– Э, дорогой Ватсон, не глупите, это же очевидно. Перед нами почтальон, он везет корреспонденцию. Куда? Ниже, кроме вашего имения, нет других домов, значит, в Синие сосны. И возможно! – она нарочно сделала многозначительную паузу, подняв палец. – Возможно, в его сумке есть письма нашей мисс. А письма принято подписывать полными именами.

– И что же вы, умнейший друг мой Холмс, предлагаете? Напасть на него? – зашипел Данилов, но Соня знала, что он по-детски злился от обиды, что его назвали Ватсоном, ведь он тоже успел прочесть истории про английского сыщика от издательства Ward and Lock, а A Study in Scarlet даже два издания: первое и второе, он знал, что Шерлок Холмс был великий сыщик, а Ватсон – его не смыслящий ни в чем товарищ.

– Да, я предлагаю напасть. Мы дождемся, когда он сделает десяток шагов вниз, я возьму велосипед, он погонится за мной, а вы загляните в сумку.

– Что, если он погонится с сумкой, Холмс? – Данилов сузил глаза; Соня насилу удержалась от улыбки – такого хитрого выражения лица у учителя истории она еще не наблюдала.

– Не погонится он с сумкой. Она тяжелая, а бежать надо вверх. Не проморгайте удачу, – с наигранной уверенностью бросила она и тихо стала пробираться от куста к кусту к тому месту, где незадачливый почтальон оставил свой транспорт.

Не подозревающий, что против него замыслен коварный план, почтальон действительно оставил железного коня у куста и уже беспечно спускался в сторону ворот.

Соня, лихо оттянув юбку вверх и обнажив коленки, оседлала велосипед по-мужски и покатилась прямо на почтальона. Дико трещащий звоночек и Сонин вскрик заставили паренька в картузе обернуться. Он не успел даже тронуться с места, не говоря уже о том, чтобы понять, почему на него мчится его велосипед, на котором восседает очаровательная юная наездница в синем пальто и с разметавшимися под береткой черными кудрями. «Надо бы приобрести такую машину, – думалось Соне в то время, пока она летела на полном ходу. – Удобная штука, чтобы развозить книги по городу. Потрачу свой запас полуимпериалов сразу после экзаменов».

На этой приятной мысли она влетела в почтальона, и оба кубарем покатились по камням вниз к кладбищу. Почтальон завалился направо, Соня боком сшибла его с ног, велосипед больно придавил ее ногу к животу парня, колеса и цепи содрали приличный кусок ткани с его штанин под коленом. Наконец они перестали ползти по гравию вниз, отбросили велосипед и смогли подняться. Соня видела, как парень, уже без картуза – тот валялся в траве, – встав на колени, стянул с себя ремень сумки и отбросил ее в сторону. Его панталоны были порваны и запачканы кровью, на коленке ссадина. Девушка поднялась, отошла подальше от сумки и с громким, хорошо разыгранным стоном упала. Почтальон перестал рассматривать свои панталоны и бросился ей на выручку. Тут-то должен был вылезти из кустов Данилов и завладеть письмами.

Но когда она открыла глаза, к ней тянул руку Арсений Бриедис.

От изумления Соня вскрикнула, будто рукой, которой пристав взялся под ее локоть, он обжег ее и причинил тем самым сильную боль. На мгновение ей показалось, что, падая, она не заметила, как ударилась головой, и теперь наблюдает галлюцинацию. Но нет, ее поднимал с камней Арсений в щегольском светлом сюртуке. В лице его застыла строгость и где-то даже заботливость.

– Она украла мой велосипед! – заверещал почтальон, нахлобучив на голову запыленный картуз.

– Все в порядке, ваш велосипед цел, – сквозь зубы ответил Арсений, наконец поставив Соню на ноги. Та слегка покачивалась, обнаружив, что болят бедро, колено и спина. Ее ноги подогнулись, и Арсению пришлось поддержать ее.

– Но это кража! Средь бела дня! – не отставал от них парень.

Соня смотрела на валяющуюся поодаль сумку с рассыпанными по гравию письмами, газетами, телеграммами. Арсений смотрел на нее. Она – с сожалением, что не может добраться до желанных писем мисс Тобин, он – в ожидании, какой ответ барышня Каплан даст почтальону на его претензию.

Видя, что Соня не вполне понимает, чего от нее хотят, он повернулся к пареньку:

– Приношу свои извинения. – Арсений наклонил голову набок.

– Так не пойдет! Посмотрите на мой вид.

Бриедис запустил руку в карман и вынул полтину. Пятьюдесятью копейками почтальон остался доволен, ворча, собрал письма, подхватил велосипед и покатил его вниз к Соснам.

– Черт! – выругалась Соня, тут же переведя сожалеющий взгляд с сумки, медленно уплывающей на плече почтальона, на Арсения, смотрящего на нее все так же строго и уже без намека на заботу.

– Вы объяснитесь? – спросил он.

– А может, это вы объяснитесь? – передразнила его девушка. – Что вы здесь делаете? Я вот делом занимаюсь – привезла заказ в Синие сосны, оставила его и уже намеревалась возвращаться.

Бриедис молчал, ожидая продолжения. Соня повела подбородком, давая понять, что более ни словечка не намерена добавить, но не утерпела:

– Я увидела велосипед и человека, который, его, видно, потерял, хотела вернуть, только и всего, – приступила она к подробному оправдательному протоколу, перейдя в оборонительную позицию, как всякий человек, которому приходится лгать, – но здесь крутая тропинка, велосипед покатился, мы упали…

– Вы сели верхом, Соня! – Арсений Эдгарович чуть склонил голову.

– Ну… – она немного растерялась, открыла было рот, но ничего на ум не пришло, и в ответ только поджала губы.

– Ладно, идемте, я провожу вас до станции. – Он предложил девушке локоть, повернулся к кустам и, чуть повысив голос, сказал: – Григорий Львович, будет прятаться. Выходите уж.

Кусты зашевелились, но Данилов не показался.

– Я ехал с вами в одном вагоне. Вам придется выйти.

Тотчас же на тропке возникла понурая фигура в измятой форменной учительской тужурке.

Глава 9. Сыскное агентство «Д. К. Б.»

Николаю Ефимовичу Каплану, проходящему мимо одного из стеллажей в его книжном магазине, пришлось остановиться и с недоумением воззриться. Застигнутый им за подслушиванием Бриедис, заметив удивление книготорговца, сделал умоляющее лицо и одновременно знак молчать.

Пристав последовал за Даниловым, выбежавшим бледным и растерянным на крыльцо гимназии. И Данилов привел того в лавку Каплана.

– Что стряслось, Арсений Эдгарович? – заговорщически прошептал Каплан, приблизившись к нему на цыпочках.

– А разве вы не слышите? – так же шепотом вопросом на вопрос ответил Арсений.

– Дочь говорит с кем-то из клиентов, – тотчас ответствовал Каплан, не видя в этом ничего предосудительного.

– А того, с кем она говорит, вы не узнаете?

– Давайте глянем, – пожал плечами Каплан.

– Нет, – удержал его пристав, – не будем им показываться. Это учитель истории, Данилов.

– Он один из самых щедрых наших клиентов.

– Смотрите и слушайте, – прошептал Арсений, указав на несколько застекленных репродукций, выставленных недавно на продажу и прислоненных к прилавку одна под другой. В верхней, изображающей «Всадницу» Брюллова, отражались двое: весьма взволнованный Григорий Львович и Соня, замершая с книгами в руках и внимательно того слушающая. Учитель о чем-то страстно просил дочь, отец Сони тотчас заинтересовался, о чем же; замолчал, прислушался.

Тогда-то пристав и Каплан и стали свидетелями довольно пикантной сцены: учитель Данилов просил Соню проводить его к поместью у Кокенгаузена, где жила одна из самых солидных, но весьма таинственных клиенток Каплана.

Однажды в магазин явилась высокая сухопарая дама с копной седых волос, ее осанке мог позавидовать любой офицер, выдающейся грудной клетке – любая оперная дива, а выражению лица – сам Цезарь. Дама с пристрастным любопытством обошла все полки, весь книжный лабиринт лавки, долго разглядывала глобусы, карты, каталоги, пишущие принадлежности, подняла с пола отцветший бутон гибискуса, перенеся его в корзину для мусора, постояла возле каждого стеллажа не менее четверти часа и выбрала в конце концов несколько английских романов в оригинале. Каплан только-только наладил торговлю с поставщиками из Европы и стал, как и его прямой конкурент «Ионка и Полиевский» на Большой Песочной, торговать книгами на французском, английском, немецком языках, а после занялся редкими изданиями на латыни и греческом.

Это был воскресный день, и Николаю Ефимовичу помогала дочь. Она приняла у дамы заказ и весело о чем-то с ней щебетала по-английски, ибо та оказалась англичанкой. Соня обладала особым даром, значительно повышающим прибыль лавки: она могла разговорить и рассмешить и самого черта, а за разговором всучить пару книг.

Дочь сразу же понравилась даме, и та обратилась к ней с предложением. Весьма выгодным. Необходимо раз в месяц, в два поставлять в поместье Синие сосны книги по предоставленному особому списку. В поместье примут только Соню, и никого более. За труды помимо платы за книги она будет получать полуимпериал. Каплан рассудил: почему бы и нет, ведь в Кокенгаузен нынче ходит поезд. Утренним дочь будет уезжать, дневным возвращаться. И записал имя мисс Тобин в свою конторскую книгу, положив начало приятному сотрудничеству с английский дамой.

Об этом и поведал тихим шепотом Бриедису книготорговец, когда взволнованный Данилов, условившись с Соней о встрече на вокзале, ушел, оставив Соню в состоянии не менее взволнованном. Она присела на стопку книг и, закрыв лицо ладонями, оставалась продолжительное время неподвижной, не заметив, что аккурат за соседним шкафом спрятались ее отец и будущий жених.

Арсений не оставлял, несмотря на угрозы Бриедиса-старшего, намерения сделать предложение барышне Каплан, и ему совершенно не нравилась вольность, с которой учитель Данилов хватал ее за руки и молил о вещах, которые девушке говорить было неприлично, недозволительно, негоже, неприемлемо и совершенно нелепо.

Но, подавив гнев, Арсений стал мыслить, как сыщик, и задал себе вопрос, что привело учителя к Соне и почему он говорил с ней так, словно они не только друг другу близки, но и обладают одной тайной на двоих. Ответ, который Бриедис дал себе, несколько утешил ревнивое сердце. Видимо, каким-то образом Соня стала хранительницей семейных секретов учителя, иначе бы он не стал таким развязным и вольным с ней. Это было ясно и из сцены в кабинете учительницы живописи – Данилов проговорился, что Соня стала невольной свидетельницей чего-то для него важного. И кончилось все тем, что он просил ее показать ему Синие сосны. Значит, Данилов знает о поместье, и, возможно, ему известно и то, что в нем произошло чуть менее двадцати лет назад.

– Что же теперь делать? – Каплан увел Бриедиса к дальним полкам, чтобы Соня ненароком не застала их за подглядыванием.

Арсений хотел серьезно поговорить с отцом Сони о поездках его дочери в такую даль, на правах участкового пристава сделать внушение, но посчитал это чрезмерным, побоялся настроить будущего тестя против себя и оставил упрек не вымолвленным.

– Я просто поеду с ними, – коротко сказал Бриедис, подумал и добавил: – Если есть возможность отговорить Соню ехать, отговорите. Данилова я сам встречу на вокзале и заставлю во всем сознаться.

Но Каплану, конечно же, не удалось сломить дочь. Кажется, он даже немного побаивался ее, не сказал и о том, что стал свидетелем их с учителем разговора. Все знали, какой Соня росла своенравной. Арсений дал себе крепкое обещание покончить с этим, когда девушка станет носить его фамилию.

Одевшись в штатское – сюртук песочного цвета и черную мягкую шляпу с широкими полями, – Арсений довершил образ тростью и круглыми очками с синими стеклами. Соня, привыкшая видеть пристава в мундире, не узнает его в простом партикулярном платье. Да еще и затемненных очков Бриедис никогда прежде не носил. Чувствовал себя он в штатском и в очках неловко, надеясь привыкнуть по дороге.

Соня в своем тонком темно-синем пальто и берете с пучком перьев была непростительно хороша. Данилов – потерянный и уставший. Они встретились у часовни, не обратив внимания на Бриедиса. Тот осмелел и даже позволил себе идти за ними едва не по следам и наблюдать, как они перекидываются знаками.

Позже удалось занять место в вагоне аккурат за Соней. Бриедис не только мог видеть в отражении противоположного окна их силуэты, но и хорошо слышал, о чем они говорили. Как только поезд прогромыхал по мосту через Огре, парочка стала еще более оживленной. Они говорили об истории Ордена меченосцев, об архиепископах, когда вдруг Данилов предположил, что мисс Тобин может оказаться его сестрой.

Эвелин, будь она даже дочерью Тобина, родившейся в 1886-м, оставалась для всех дочерью Евы Даниловой, рассуждал Бриедис, а значит, так или иначе являлась родственницей учителя. И Бриедису показалась странной неуверенность, с которой Григорий Львович произнес фразу о своем возможном родстве с Эвелин. Он ведь не мог напрочь ничего не знать о своем английском beau-frère?[2] Во вновь сколоченном Даниловыми раскладе Эвелин приходилась Грише племянницей. Неужто ему никогда о ней ничего не рассказывали?

По всему видимому, так оно и было. Иначе Гриша не стал бы претворять в жизнь безумный Сонин план нападения на почтальона, благодаря письмам которого парочка юных дознавателей собиралась узнать имя мисс Тобин. Данилов ничего не знал ни о браке своей сестры, а точнее, «матери», ибо все это время его кровные бабушка и дедушка, почитаемые им за родителей, навязывали ему мнение, что Марк и Ева – его умершие брат и сестра, Данилов, следовательно, ничего не мог знать о Синих соснах и проживающих там родственниках. Синие сосны перестали для Данилова существовать с последнего дня, проведенного им в усадьбе.

Бриедис достал свою записную книжку и написал имя главного подозреваемого: Исидор Тобин. Этот человек, единственный, кроме Григория Львовича, имел виды на состояние семьи Даниловых в качестве супруга дочери покойных.

Дело принимало скверный оборот. На глазах пристава совершалось очень тонкое преступление. Возможно, ход его был запущен более чем десяток лет назад. Никто не знал, что скрывается за браком единоутробных брата и сестры Даниловых, за браком Евы и Тобина, за покушениями на Гришу, за кражей «смит-вессона» Бриедиса и убийством учительницы живописи.

Кроме того, Гриша откуда-то узнал некоторые подробности своих семейных драм и теперь в смятении ищет правду. К тому же в эту историю оказалась втянута Сонечка с ее неугасающим энтузиазмом.

Бриедиса было сложно удивить, поскольку он готовил себя к военной карьере, но когда Соня оседлала велосипед и с криком амазонки покатилась вниз прямо на почтальона, пристав взволновался самым настоящим образом. Даже больше, чем когда входил в кабинет отца в полицейском управлении на углу Театрального бульвара.

Теперь этим двум не отвертеться.

Вся троица – Бриедис с военной выправкой и гордо поднятым подбородком победителя, Соня, хромающая и хмурящая с досады брови, и Данилов, сунувший руки за спину и низко опустивший понурую голову, будто арестант, – медленно поднималась от кладбища к развалинам.

– Давайте передохнем, – предложил пристав, когда компания приблизилась к деревянному мостику через ров. – Этот выступ старой стены очень удобен для того, чтобы вы, Софья Николаевна, могли отдышаться. Вы точно ничего себе не сломали?

– Нет! – Соня закашлялась и, обнаружив перепачканный подол пальто, принялась очищать его перчатками. – Просто сбила дыхание, скоро пройдет.

Данилов уселся в пяти шагах, демонстративно отвернувшись.

– А теперь вам следует во всем сознаться, – Бриедис вынул часы на цепочке, сдвинул брови, – и поскорее, ибо через полтора часа прибудет из Динабурга в Кокенгаузен поезд. Я обещал вашему отцу, Соня, доставить вас дневным.

– Что? – Соня вскрикнула и вновь закашлялась.

– Не буду ходить вокруг да около. Я случайно оказался вчера в магазине и слышал ваш с Григорием Львовичем разговор. Мы с Капланом стояли за соседним шкафом.

– Ах, – вскричала Соня, но уже без кашля, звонким и ясным голосом, – случайно? Так я и поверила! Как же это низко, как чудовищно, отвратительно низко с вашей стороны! Подслушивать! Ужасная низость.

Данилов на мгновение обернулся, глянув страшным взглядом на Соню и пристава, но тотчас повернулся спиной опять. И неизвестно, какие чувства проносились по его лицу.

– Это произошло случайно. Я пришел говорить с вашим отцом о вашем вольном поведении. Вы вечерами ходите по городу одна, я должен это прекратить. – Бриедис сжал набалдашник трости с такой силой, что заскрипели перчатки.

– Вы не имеете никакого права! Вы! Ищейка!.. – Соня взвизгнула, ударив Бриедиса кулаком в рядок пуговиц его сюртука.

Но тотчас устыдилась этих своих слов и неприличного жеста, опустив голову, всхлипнула:

– Сеня, ну как вы могли?

– Я должен был.

– Как видите, мой папенька современных и прогрессивных взглядов человек. Я могу передвигаться куда захочу, и меня никто дома за это не наказывает.

– Я пойду к вашей маменьке.

– Не смейте! – встрепенулась Соня, дав Бриедису надежду, что мать она боится больше отца, вечно занятого книгами.

– Тогда будьте паинькой и расскажите все как есть. Зачем вам понадобилось ехать сюда?

– Я привезла заказ…

– Нет, про заказ и книги мне известно, – перебил пристав, еще раз вынув часы. – Почему вы привели сюда Григория Львовича?

Данилов поднялся, но остался повернутым к Соне и Бриедису спиной.

– А не угодно ли вам спросить у меня? – глухим, мрачным тоном проронил тот.

– Вчера вы отказались быть со мной откровенным.

– И теперь вы пытаетесь вытрясти все из Софьи Николаевны, единственной, кто вызвался мне помочь?

– Да, дознаватели ведут свое дознание как умеют.

– Вы, стало быть, плохой дознаватель.

– Так помогите мне стать хорошим. Я еще только учусь. А тут попадается дело, которому, быть может, два десятка лет, раскрытию которого препятствует все Полицейское управление во главе с начальником, моим отцом. На кону ваша жизнь и миллионное состояние! А я один пытаюсь выяснить, кто вас, Григорий Львович, выслеживает и пытается убить.

Данилов медленно развернулся и подошел к приставу.

– Полиция препятствует вам? – с ужасом, будто терял последнюю надежду, спросил он.

Соня с интересом следила за разговором двух молодых людей, сидя на камне. Подняв лицо, она переводила любопытный взгляд с Бриедиса на Гришу, с Гриши на Бриедиса.

– Да. И уж если быть окончательно откровенным, то я лично являлся к Эдгару Кристаповичу и поведал о своих открытиях. На что он чуть не убил меня подносом и обещал засадить за решетку, если я стану копать дальше.

– Какие открытия вы сделали? – почти беззвучно произнес Данилов.

Голоса, отражавшиеся от стен развалин эхом, замерли, слышался только плеск воды где-то далеко, шум в соснах, крики чаек и стрекот сороки, скачущей в аршине от них. Соня задержала дыхание, прижав перчатки к груди, с немым ожиданием смотрела на Арсения. Арсений, опустив к ней глаза, на мгновение растерялся, почувствовал, как вспыхнули скулы, но тотчас же выпрямился и обратил взгляд к Грише.

– Я читал метрическую книгу. Листы с упоминанием вашего рождения и рождения вашей сестры-близнеца Евы, а также листы с упоминанием венчания ваших родителей Марка и Евы Даниловых были вырваны из нее. И заменены на другие. Но чернила оставили следы этих записей, и я их прочел… – Бриедис запнулся, предположив на секунду, что Грише были открыты не все тайны его появления на свет, что он не знает об окончательном грехопадении своих родителей. Но Гриша совершенно не изменился в лице.

– Теперь ваш черед. – Бриедис протянул руку. – Мы должны объединиться и помогать друг другу. Тогда наши шансы против невидимого преступника вырастают.

– Что ж, прекрасно! – Соня хлопнула в ладоши, по-прежнему глядя на молодых людей снизу. – Это очень разумное решение, Арсений Эдгарович. Вы очень ценный сотрудник – как-никак пристав, обучались вести дознание, стрелять умеете и разбираетесь в людских душах. Я готова забыть о взаимных обидах и объявляю о создании сыскного агентства! Агентство «Д. К. Б.»: Данилов – Каплан – Бриедис.

Оба перевели на девушку недоуменные взгляды.

– Соня… – начал Бриедис укоризненно.

– Соня имеет право, – тотчас возразил Данилов. – Если бы не ее находчивость, я был бы уже мертв. Это несправедливо, что вы не даете Софье Николаевне проявить себя. Своему спасению и той счастливой находке… и тому, что я сегодня видел свой отчий дом… хоть его стену, я обязан… Софье Николаевне.

Соня выпрямилась, позабыв об ушибленной спине, демонстративно расправила складки на юбке, заложила выбившуюся прядку волос за беретку.

– Благодарю вас, Григорий Львович. – На губах ее играла самодовольная улыбка. На Бриедиса она не смотрела. Он вспыхнул, став красным, как вишневая наливка. Что ж, к маменьке Каплан он все же будет вынужден потом сходить. Та уж найдет на дочь управу.

– Итак, можно ли по порядку? – выдавил Бриедис, отходя на шаг. Он смотрел в сторону, пытаясь перестать краснеть от злости, крутил в руках трость.

Вместо Данилова опять выступила Соня. Она поведала о том, как провела ночь в его доме, как они спорили, пытаясь вычислить, кто подложил револьвер, как потом случайно нашли старый альбом, фотографии в котором помогли понять печальную историю Марка и Евы. Также она поведала, с молчаливого согласия Данилова, о сегодняшней поездке сюда, о «Коре», которую мисс Тобин вернула, и о странном списке книг, в котором пленница, возможно, зашифровала послание.

Когда барышня Каплан закончила, возникла пауза. Каждый думал о своем, Соня смотрела на Данилова, и Арсению не нравился этот взгляд. Он косился на девушку, одновременно пытаясь увязать события, поведанные ею, с тем, что знал он сам, и победить закипающее внутри негодование, которое с рассказом Сони только увеличилось. Уж столько внимания она оказывала Грише, что это становилось неприличным. Да что и говорить, оно с самого начала было неприличным!

– Вы читали метрическую книгу? В церкви Петра и Павла? – тихо спросил учитель.

– Да, – сам того не желая, резко и с неохотой ответил Арсений.

– И которого же числа… – с придыханием начал Данилов. – Которого числа и какого года я был рожден?

Бриедис с жалостью посмотрел на него.

– Шестого января 1882 года, – выдавил он.

Данилов стиснул зубы, глядя себе под ноги.

– В январе мой день рождения, значит, был уже… Хорошенькое дельце, – и посмотрел на пристава с вымученной улыбкой. – Хорошенькое дельце – прожить почти два десятка лет, празднуя свое рождение летом, в то время как на самом деле оно на Крещение аккурат.

Бриедис, а вместе с ним и Соня избегали смотреть на него, оба смущенно потупились.

– Там должна быть запись о рождении и мисс Тобин, – продолжил Данилов.

– Да, имеется такая, – все еще с трудом отвечая, согласился пристав.

– Как же ее имя?

– Эвелин Тобин, 1886 года рождения, матерью ее является Ева Львовна Данилова, а отцом – Исидор Тобин.

– Вы считаете, что она действительно родилась в 1886-м и отец ее – тот англичанин?

Бриедис, не глядя на Данилова, покачал головой.

– Я не знаю… – начал он, не понимая, почему ложь сама сыплется с губ. И поспешил исправить себя: – Ей, как и вам, изменили дату рождения. Ева Марковна Данилова стала именоваться Эвелин Тобин и была передана на воспитание второму супругу вашей матери.

– Меня же взяли к себе мои дедушка и бабушка, прибавив мне шесть лишних лет.

– Совершенно точно, – вздохнул Арсений. – Потому что в 1876 году, летом, они покидали Ригу и могли со спокойной душой сказать всем, что вы родились в путешествии.

– А Швейцария? А лечебница?

– Что вы о ней помните?

– Ничего.

– Потому что ее не было. Лечебница, как ваша болезнь, была выдумана, чтобы оправдать ваше несоответствие возрасту по документам.

Данилов стоял минуту бледный и насупленный. Потом, немного поколебавшись, вынул из-за пазухи пачку фотографических снимков и, преодолев еще одну волну смятения, протянул дорогое сокровище полицейскому.

– Вы так замечательно умеете читать записи, которые пытались уничтожить, может, эти фотографии тоже откроют вам что-то… если мы все еще команда и… агентство «Д. К. Б.», как придумала Софья Николаевна.

В вагоне поезда, на который команда «Д. К. Б.» едва поспела, Бриедис посвятил все время пути молчаливому изучению нового материала, делал умное, сосредоточенное лицо, черкал в своей записной книжке, стараясь не глядеть на восседавших напротив Соню и Гришу.

Данилов укутался в свою тужурку и, опершись виском в стекло, спал. Соня с застывшей на лице умиротворенной улыбкой следила за работой Арсения. Иногда она задавала вопросы, Арсений отделывался сухими, однозначными ответами, не поднимая головы.

Изо всех сил он пытался что-то изъять из просматриваемых им фотокарточек, но те содержали лишь то, что подтверждало уже открытое. Синие сосны; счастливое семейство Даниловых, пошедшее, не страшась молвы, против природы и законов церкви, против родителей, общества; маленькие Гриша и Ева, а теперь Эвелин. Девочку, по мнению Сони, удерживают против воли, и она оставила тайное послание, зашифровав его в списке книг. Все это было мелкими осколками большой мозаики, с которыми не придешь к начальнику полиции, чтобы вновь предпринять попытку расшевелить его и заставить узреть готовящееся и отчасти уже содеянное преступление.

И самое гадкое – начальник рижской полиции мог быть замешан в сем неведомом преступлении. Одно только утешало Бриедиса: что отец сам рассказал о своей причастности, признался, как зачищал записи в метрической книге. Это могло значить, что его содействие тем и кончилось, что он лишь помог утаить позорную связь детей Даниловых от людских глаз.

В Ригу прибыли к шестому часу вечера, солнце уже озарило стены вокзала и часовни тем особенным томным свечением, что предвещало дождливую погоду. На закате расползлись свинцовые пласты туч. Преломляясь сквозь них, лучи солнца приобретали неземной оттенок нежно-оранжевого с прожилками лилового.

Воздух был напоен теплом и влагой.

От вокзала ближе всего была улица Господская. Арсений повел первым учителя, по пути наказывая ему быть осторожным.

Они почти добрались до ворот с ангелами, улица тонула в сумеречной тишине. Откуда ни возьмись, вынырнул человек в пальто-крылатке, поверх высокого ворота был намотан полосатый шарф, а по самые брови нахлобучен котелок. Бриедис сразу почувствовал неладное: человек был одет слишком тепло для такого вечера, появился внезапно, будто из-за угла или ниши двери чьего-то дома, в движениях его крылась нервозность приготовившего в рукаве нож или пистолет. И когда незнакомец поравнялся с ними, Бриедис инстинктивно дернул за руку Данилова, идущего с краю, заставив его упасть прямо под ноги Сони. В эту же самую минуту закутанный в крылатку незнакомец вынул стилет и пырнул им Бриедиса в бок.

Бриедис ни на секунду не отрывал взгляда от глаз, прячущихся под котелком, и видел, что глаза эти были прикованы к Данилову и что дрогнувшая неумелая рука с длинным кинжалом настигла не ту цель.

Выдернув из тела пристава кинжал, незнакомец припустил вниз по улице. Пристав, не обратив поначалу внимания на рану, помчался следом и успел ухватить того за шиворот. Оба свалились на мостовую, но незнакомец оказался проворней, он пружинисто вскочил на ноги и дал стрекача. На пустынной улице мелькала его черная крылатка, как большая летучая мышь, потом он свернул на Конюшенную и исчез.

Арсений успел подняться прежде, чем к нему подбежали перепуганные Соня и Данилов. Свистяще дыша, он схватил с мостовой брошенный пройдохой котелок.

– Я поймаю тебя! – крикнул он, потрясая в воздухе шляпой. – Слышишь? И дня не пройдет.

Соня с одной стороны, Данилов – с другой поддержали пристава за локти. Но Арсений зло вырвался и, совершенно не замечая, а вернее, просто позабыв в запале, что задет кинжалом, принялся оправлять полы сюртука, размазывая перчатками кровь по светлому сукну. Нервной размашистой походкой, чуть шатаясь и приседая, он вернулся к кованым воротам дома Даниловых и поднял с мостовой свою трость. Соня и Гриша потянулись следом.

– Я просил вас рассказать о нападениях, – он развернулся к Данилову и, не обращая внимания, что кругом уже начали собираться зеваки, привлеченные шумом, в гневе продолжил: – Я знаю, что вас несколько раз хотели убить, думаете, я не читал протоколов Гурко, моего помощника?

Данилов стоял ошарашенный, с бледным лицом и смотрел на сюртук Бриедиса, на котором медленно расползалось кровавое пятно. Нахмуренный и сосредоточенный, Арсений перевел взгляд вниз, два раза втянул носом воздух, будто тем самым стараясь привести себя в чувство. Но все поплыло у него перед глазами.

Чтобы не свалиться в обморок прямо на улице и не стать посмешищем – отец узнает, засмеивать будет до самой смерти, – Арсений развернулся на каблуках и шагнул в сад особняка, прямо в гущу зарослей. Твердо опуская ноги на ставшую вдруг необычайно мягкой дорожку, он дошел до крыльца и сел на ступеньку.

– Сеня, вам в больницу надо, – донесся девичий голос откуда-то издалека.

– Не надо, – огрызнулся кто-то вместо Арсения. Спустя какое-то время он понял, что говорил сам.

– Арсений Эдгарович, я не врач, но, кажется, если кровь не остановить, то будет худо, – это был уже другой голос.

Солнце село очень быстро, в густом саду у Даниловых темнота наступала еще быстрее.

– Протоколы я нашел случайно, – быстро заговорил Арсений, придя в себя на несколько секунд. – Он, видите ли, позабыл мне их на подпись дать, видите ли, меня на месте не было… – А потом как вскрикнет: – Но это ведь нарушение!

Вдруг пришла мысль, что он говорит лишнее и ведет себя, как пьяный. Нужно принять решение быстро. Остановить кровь? Бриедис посмотрел на сюртук, ставший мокрым, и прижал к порезу у пуговиц руку.

– Дома есть полотенце? – спросил он и вдруг стал падать.

Дома отыскалось и полотенце, и старый шотландский виски. Все это привело Арсения в себя очень скоро. Через полчаса он уже сидел на узкой кровати в одной рубашке, испачканной и порезанной, но застегнутой по самое горло, поскольку не мог позволить себе еще более неопрятный вид при барышне, которая минуту назад сама с него эту рубашку снимала дрожащими от волнения руками. Он держал в одной руке пузатую бутылку «Гленливета», другую прижимая к месту, где Соня наложила повязку, не столько потому, что изнывал от острой боли, сколько для того, чтобы прикрыть перепачканный и изодранный предмет одежды. Давя стыд, он с нарочитым любопытством разглядывал комнату, в которой оказался.

Это было небольшое помещение с низким потолком и маленьким окошком, выходящим в сад почти на уровне земли – в стекло вжимал свой буйный цвет густой кустарник. Все здесь было тщательно убрано, видно, что кто-то старательно счищал со стен копоть от имевшейся печки. Тут стояла только узкая кровать, на которой сейчас сидел Арсений, когда-то предназначавшаяся, быть может, для кого-то из слуг, простой стол, стул и свеча на подоконнике. И три стопки книг – верное доказательство, что Данилов облюбовал и этот угол дома.

Соня сидела на стуле и тоже оглядывалась не без доли удивления, Гриша с виноватым видом стоял в изножье кровати.

– Мне казалось, – тихим голосом начал Бриедис, – что вы, Григорий Львович, заняли тот кабинет наверху, с черепами и доспехами, где вы тренируете руку на рапире.

Данилов смутился и тотчас же вспыхнул, подняв почему-то глаза сперва на Соню. Та глядела в ответ с удивлением, видимо, тоже хотела знать, отчего они не поднялись в укрепленное Даниловым место, а остались здесь, внизу, в комнате прислуги.

– Вы, наверно, оказались введенными в заблуждение, как, впрочем, я и задумывал, – ответил Данилов со смущенной улыбкой и ярким румянцем, пошедшим пятнами по всему лицу. – Вы думали, я как клоп живу на той свалке, исписал стены шумерскими знаками, как какой-то безумец, разложил на полках книжного шкафа кости… Но нет, моя жизнь не отличается ничем от прежней. Я ем, сплю, читаю книги, глажу перед выходом свои сорочки, тужурку и учительский мундир, но делаю это здесь, в этом скромном уголке, а кабинет наверху предназначен для отвода глаз. Нарочно он выглядит так, словно живет в нем отчаявшийся человек. Там горит свеча всю ночь, привлекая тех, кто пытается пробраться в дом по мою душу. Никто никогда не станет искать меня в людской. А если вдруг мой маленький секрет станет известен, я перемещусь куда-нибудь в другой угол, в один из чуланов, если будет надобность.

– Ах, вы мне этого не открыли, – с упреком отозвалась Соня.

Данилов перевел с нее извиняющийся взгляд на Арсения, который тоже чувствовал себя несколько обманутым скрытным учителем.

– А еще, Арсений Эдгарович, – нашелся тот, желая исправить свое положение, – у меня есть апаш.

Бриедис отхлебнул из бутылки.

– Апаш – это хорошо.

Все трое недолго помолчали, обдумывая слова Гриши.

– А теперь подробно о каждом нападении. Со всеми мельчайшими деталями, – твердо попросил Бриедис, отставляя в сторону «Гленливет».

И Гриша стал перечислять все случаи, что превратили его в беглеца, живущего в собственном доме, как мышь в мышеловке, лишили покоя, нормального сна и загнали в угол. Когда он закончил, Бриедис попросил Соню занести все в его записную книжку, указав на окровавленный сюртук, аккуратно висевший на крючке у двери.

– Во внутреннем кармане.

Девушка, счастливая, что наконец ей поручили важное дело, вынула блокнот и уселась за стол.

– Дайте мне ту книгу, что вернула мисс Тобин, – попросил пристав. – И лупу, она там же, где и записная книжка.

Он попросил Данилова поставить свечу так, чтобы света хватило и Соне, и ему. Только сейчас Бриедис вспомнил об особенности плохо просыхающих чернил и об оставленной таинственной Эвелин записке в книге, что предусмотрительно вынула экономка.

– Да, есть едва уловимые следы слов, отпечатавшихся на сто сорок третьей странице, – сказал он, выпрямляясь и подавляя готовый вырваться стон. – Но я не подумал, что и ваша записка тоже могла наследить.

– Григорий Львович писал карандашом, – оторвала от записной книжки голову Соня.

– Тогда следы чернил принадлежат отпечаткам ее записки. Но здесь ничего не разобрать, только несколько полос, нервных загогулин, похожих на серпантин. Прослеживается буква «т», не наша, не русская, латинская. Посмотрите, Софья Николаевна, может, вы что разберете, – и он лег обратно на кровать, вздохнул: – Я перепачкаю вам тут все простыни.

– Это ничего, у меня есть еще, – смущенно успокоил его Данилов.

– Я думаю, он держит ее с тем, чтобы, когда избавится от вас, завладеть наследством через нее, – сказал в потолок Бриедис.

– Кто? – подняла голову Соня.

– Тобин.

– Вы думаете на него?

– Да, почему нет? Мы о нем совершенно ничего не знаем. Это делает его темной лошадкой. У него есть права на наследство только через Эвелин.

– Ну, например, у моего настоящего отца тоже были права только через меня или сестру, – возразил Данилов. – Когда было написано завещание, его давно считали мертвым и не включили в документ.

– В метрической книге написано, что он пропал без вести.

– Я знаю, – сказал Гриша. – И я не могу не думать, что он еще жив. Я и прежде о нем думал, что он еще жив, когда считал своим братом. Просто прячется где-то…

На это никто ничего не сказал, и в тесной прохладной комнате, которую Гриша, видимо, боялся топить, чтобы не привлекать внимания дымом из печки к своей истинной засаде, установилась тишина, нарушаемая скрипом Сониного карандаша о бумагу и тяжелым дыханием Бриедиса – он усиленно размышлял, глядя в потолок. Свет свечи рисовал на их лицах тяжелые тени, по стенам двигались удлиненные силуэты, и, казалось что в доме есть еще кто-то. Бриедис гнал неуютное чувство вон. Надо отвести Соню домой, надо дойти до полицейского участка, вдруг повезет застать там врача и сменить повязку на нечто приличное. Но как оставишь Гришу одного?

В эту минуту Соня объявила, что записи готовы.

Бриедис поднялся прочесть. Как всякий человек, привыкший каталогизировать предметы, а Соня занималась сортировкой книг, глобусов, альбомов и прочих книжно-канцелярских принадлежностей, она составила весьма подробную и емкую документацию, в которой невозможно было придраться ни к одной детали. Она обладала замечательной памятью, владела терминологией уголовного права, ее слова в чем-то даже совпали с протоколами Гурко, который служил полицейским не первый десяток лет. Случай с позабытыми бумагами всплыл, когда стали заниматься делом учительницы живописи, учителя истории и украденным у Бриедиса «смит-вессоном». Гурко вдруг вспомнил, что Данилов приходил к нему дважды и, извинившись за забывчивость, показал протоколы. Таким образом, они попали к Арсению только вчера.

– Итак, – Арсений бегло пробежался по пунктам, содержащим подробности каждого нападения на Гришу, – начнем с кухарки. Она пролила на вас кипящее масло. Шрамы остались?

Данилов скривился, кивнув:

– И весьма уродливые, теперь не могу до конца распрямить левое колено.

– Второе – куда смотрел ваш доктор? Почему он лечил вас кокаином? Его имя? – Соня аж привстала, в страхе, что не указала имени доктора. – Да, Соня, вижу, что вы записали: Этьен Люсьяни. Куда он делся, Гриша?

– Не знаю, я не помню, я встал лишь спустя несколько недель.

Соня не удержалась от громкого вздоха. Подробности злоключений Данилова, конечно же, вызвали в ней волну жалости, которую она слепо принимала за чувство. Бриедис бросил на нее короткий взгляд, вновь принявшись молча досадовать.

– Третье, – сказал он, наконец заставив замолчать внутреннего ворчуна. – Меня интересует, почему Дильс не заявил в полицию на врача, пытавшегося убить вас лошадиными дозами кокаина, а отчитал его за халатность, и только.

– Не только! – встал на защиту приказчика Данилов. – Он его уволил. Виктор Германович сам мне наказывал держаться осторожно, говорил, и супница эта неспроста. Кухарку тоже погнал и не дал ей ни расчета, ни рекомендаций. Теперь ее будет сложно найти. Я помню, у нее была дочь в Пскове, которой она деньги отправляла, а маменька собирала для той свои старые платья, безделушки. Я до сих пор не могу понять, за что она так со мной? И чем больше думаю, тем больше пытаюсь себя уверить, что она все-таки не нарочно…

– Не обманывайте себя, Гриша, я говорил с ней тогда, она обвинениями в вашу сторону сыпала с такой страстностью, будто за них ей золотые горы обещали. Да только глупые были ее слова, одно с другим не вязалось, тут бы и городовой раскусил, коли б взялся судить, – и опустил голову к записям. – Четвертое. Камень со здания Латышского общества. Это уже второе упоминание Латышского общества. В тамошнем театре убили Камиллу. Наведаюсь в театр еще раз. Пятое – ломовой…

– Не вспомню ни его лица, ни как одет, я ударился головой, и меня вся улица в сознание приводила.

– Хорошо. А никого из тех, кто помогал, не помните?

– Нет, хотел бы вспомнить, но нет.

– Шестое – три нападения с ножом. Как по-вашему, это три разных человека были или же тот, что меня продырявил?

– Все разные. Ростом, походкой. – Данилов обернулся к стене; на крючке рядом с сюртуком пристава и его же мягкой шляпой висел котелок негодяя, что убежал на Конюшенную. – Никогда себе не прощу, что из-за меня вас сегодня…

Он замолчал, вновь покрывшись красными пятнами, на висках вздулись жилки, а под глаза легли тени.

– Бросьте, Гриша, ни к чему ваши стенания. Я за тем и ехал с вами, чтобы вот это предотвратить. Итак, седьмое: мой помощник Гурко, который утаил от меня, что вы с такими важными заявлениями дважды приходили в часть. Восьмое – человек с револьвером в вечер четверга, 23 мая, украденный из полицейского участка «смит-вессон» и убийство Камиллы.

– А правда, что у Камиллы тело было обескровлено? – спросила Соня.

Бриедис поднял на нее глаза:

– Да, правда. В нее шилом ударили, а она кровью истекать почти не начала, тихо скончалась, сидя с открытыми глазами.

– А у вас были еще случаи, что труп находили обескровленный?

Арсений долго смотрел на девушку, пытаясь понять ее интерес, а в памяти принялся перебирать папки с делами и искать случаи, подобные тому, что произошел с учительницей.

– У Брэма Стокера в «Дракуле» вампир… – начала Соня, однако Бриедис, останавливая девушку, вскинул руку и, тотчас скривившись, прижал ее к повязке.

– Нет, Соня, тут про вампиров и речи не идет.

– Но Эвелин включила эту книгу в свой список последней!

Бриедис покачал головой и поднялся. Натянув жилет, также изрезанный и перепачканный кровью, отвернулся, принявшись за пуговицы.

– Идемте, я провожу вас, Софья Николаевна, до дома. – Он направился к дверям, на ходу снял с крючка сюртук и нахлобучил шляпу. – Отец ваш голову небось потерял от волнения, пока мы тут решаем головоломки. А вы, Гриша, тоже берите вашу тужурку, ваши вещи первой необходимости и следуйте за мной. Сегодня у меня переночуете, а завтра снимем комнату где-нибудь неподалеку от полицейского участка, чтобы вы были всегда на виду. Судя по всему, вашу смерть доверяют тем, кто на себя не привлечет много внимания, а стало быть, это не профессионалы, не работники ножа и топора. Под носом полиции будет сложнее на вас напасть.

Про лепру Бриедис ничего Грише не сказал и о словах начальника полиции о развратном прошлом Марка Данилова тоже умолчал. Не хотелось ранить и без того истерзанное сердце учителя. Дознание было полно слишком обширных туманностей, так что лучше пока держать язык за зубами.

Глава 10. Граф Дракула Рижского уезда

«Прошу Вас, кто бы Вы ни были, случайно оставивший эту записку или намеренно, писавший кому другому или мне, найдите констебля, найдите кого-нибудь из полиции и приведите в Синие сосны. Здесь мне грозит смерть. Эвелин Тобин».

Эвелин отбросила перо, схватила записку, стала трясти ею в воздухе, чтобы скорее просохли чернила, потом поняла, что листок большой и не поместится в книге, а если сложить его, то буквы смажутся, сотрутся и станут непонятными. И единственный шанс спастись будет потерян. Она схватила худыми тонкими пальцами ножницы и стала обрезать текст по кругу, получилось кое-как, криво, косо, но делать нечего, придется оставить в таком виде.

Она сунула записку в «Кору», тотчас же раздались шаги за дверью. И тут взгляд ее упал на то самое послание, случайно обнаруженное в книге.

«Ева, сестра моя!

Знайте, что у Вас есть брат. Нас разлучили в трехлетнем возрасте, но сердце все еще помнит Вас, Ваши волосы, Ваши глаза, Ваш нежный детский голос. Я все еще слышу его во сне. Судьбе угодно, чтобы мы не виделись шестнадцать лет. Но если есть возможность сделать что-то для встречи, скажите, я готов на все. Гриша».

Боже! Что здесь написано? Что?

Шаги приближались. Миссис Маклир остановилась на полпути.

Куда теперь его деть? В огонь? Старая мегера заметит запах дыма от жженой бумаги, отличный от запаха тлеющих бревен, станет спрашивать, что Эвелин жгла, Эвелин не сможет сказать правды. Надо сказать, что жгла список новых книг… Но она к нему еще даже и не приступала. Миссис Маклир не поверит. Она была очень опытной сиделкой, враз обнаруживающей любое вранье. Догадается о сношениях Эв с внешним миром, будет опять держать ее привязанной к кровати, закроет окно, запретит разжигать камин. Эвелин совсем ослабла и страдала от холода. На дворе уже близилось лето, а она кашляла по ночам и мерзла от истощения.

В дверь постучались.

Эвелин на секунду прижала письмо к губам, словно распятие, и бросила его в огонь. Когда угли поглотили последний лучик надежды на спасение, превратив его в золу, миссис Маклир вошла.

– Готов ли список?

– Я еще не садилась, я думаю, – холодно ответила девушка, откидывая назад за спину растрепавшиеся волосы, которые она после купания еще не собрала и не причесала.

– Так думайте скорее, торговка ждет, ей не следует задерживаться.

– Почему вы не впустите ее в дом? Я хотела бы поговорить с нею лично.

– И заразить ее?

– Я могла бы надеть маску, какую носит папа.

– И напугать ее до смерти?

Эвелин опустила голову и сжала зубы, сделав большое усилие, чтобы не заплакать. Всю свою жизнь она провела в левом крыле дома, ни разу не бывала на солнце. Иногда ее водили в купальню, где она вынуждена была принимать длительные ледяные ванны, после которых долго и протяжно болела. Так велел доктор. Ведь у нее лепра. Эвелин была прокаженной.

Смахнув слезы, девушка заплела светлые пряди в легкую косу и села за машинку.

– Почему мне не написать ей от руки?

– Чтобы ваш список передал ей заразу? Перестаньте капризничать, мисс Эвелин. Печатайте. Вы собрали не все книги Жорж Санд на английском?

– Все, – огрызнулась Эвелин и принялась печатать по памяти те книги, в которых герои претерпевали муки, были порабощены и болели. Последней она внесла в список «Дракулу», об этой книге она мечтала с тех пор, как увидела ее в одном из каталогов, что Соня Каплан привозила в позапрошлый раз. Аннотация к книге так больно отозвалась в ее сердце, что захотелось поскорее прочесть про отважную Мину, которой удалось одолеть чудовище. На самом деле Эвелин страстно хотела инструкцию своего избавления и видела в этой книге одно из средств.

Сколько она себя помнила, ее держали взаперти и мучили всяческими процедурами, должными излечить ее от болезни. Когда-то она была счастливым и полным сил ребенком, пока была жива мама.

Но вот ей исполняется восемь, и мама надолго исчезает, а потом ее внезапные похороны в закрытом гробу. Доктор уводит девочку в спальню и долго осматривает ее, после чего объявляет отцу о лепре. Отец бросается на колени в изножье кровати и, рыдая, сообщает, что мать тоже занемогла и быстро сгорела, что лепра эта имеет какую-то тяжелую форму, совершенно не так проявляющую себя, как это обычно бывает. Нет ни язв, нет упадка сил, человек теряет чувствительность к жару и холоду, к боли, появляются ранки на сгибах локтей, а после, если не лечить должным образом, больной сгорает в считаные дни.

Тогда Эвелин была очень мала, но фраза «сгорает в считаные дни» прожгла ее сознание, поселилась тупой болью в висках. Ведь это случилось с ее матерью, со священником, отцом Николаем, а теперь случится и с ней, если она не станет слушать доктора.

Тут и начались ее тихие страдания и запреты, постепенно стирающие ее прошлое, ее жизнь, ее саму. Эв запретили выходить из комнаты, потому что нельзя было перезаражать слуг, Эв запретили солнце и свежий воздух, потому что это может ускорить течение болезни и спровоцировать язвы. Отец приходил к ней весь наглухо застегнутый, в перчатках и маске, какую носили во времена свирепствования чумы.

Он садился в кресло у самой двери спальни девочки и оттуда говорил с ней. Но беседы их долго не длились. Девочка не могла позволить себе встать с кровати, на которой проводила все время, и подойти к нему. Не потому, что боялась заразить. Она была так мала, что не знала такого понятия, как «заразить» – передать болезнь от себя кому-то через прикосновение. Она не могла встать, потому что в комнате было совсем темно, а сама она была привязана к столбу кровати за ногу.

– Потерпи, доченька, потерпи, моя хорошая, в твоей крови не только злой демон болезни. В твоей крови есть маленькие рыцари. Они отважно будут сражаться за твою жизнь и победят, вот увидишь. Им просто нужно помочь.

Несколько лет Эвелин провела в постели, не вставая с нее, не отходя от нее дальше, чем позволял мягкий ремешок, обвивавший ее худую лодыжку, боясь помешать тем маленьким рыцарям, которым доктор дал странное наименование «лейкоциты». Единственным ее развлечением было общество миссис Маклир, которая, несмотря на холодность, читала ей утром после завтрака, перед дневным сном и поздно вечером. И Эвелин быстро забывалась за увлекательными историями.

Шторы ее комнаты оставались задернутыми днем и ночью, на окнах установили крепкие и плотные ставни, так что Эвелин не знала, какое сейчас время дня и года, жила, как крот, в полнейшей темноте – маленьким рыцарям так легче сражаться. Но когда приходила миссис Маклир, комната становилась не такой темной. Она приносила свечу, слабым язычком огня мягко теснившую темноту, ставила ее у порога и принималась переодевать девочку, обтирать ее холодной губкой и кормить. Делая это молча, резко, будто касаясь огня. Эвелин заговаривала с ней робко, осторожно, но та никогда не отвечала. Единственно, когда девочка могла слышать голос женщины, когда та садилась, как отец, у порога, раскрывала книгу и принималась монотонно читать.

Из книг Эвелин, позабывшая о буйстве и красках жизни, о возможности передвигаться по дому, выходить в сад, бегать, смеяться, говорить с кем бы то ни было, узнавала о людях и их судьбах. Ее близкими приятелями были Джен Эйр, сестры Беннет, Дэвид Копперфильд, Эмма Вудхаус, Пип и Бекки Шарп.

Иногда являлся врач, как и отец, полностью закупоренный в плотную одежду, с маской на лице, делавшей его для Эвелин похожим и на отца, и на страшную уродливую птицу, образ которой постепенно перестал быть пугающим, но сделался родным и горько-приятным.

Позже она нашла изображение маски в какой-то из энциклопедий. Черную, мрачную гравюру человека-птицы. И подолгу разглядывала ее, возя пальцами по странице, по изгибу клюва, сшитого из черной кожи, по складкам странного головного убора, который обнимал лицо и прятал шею. Ей казалось, что она гладит лицо отца. Позже он снял маску, но детская память сохранила лишь этот образ мрачного Ворона. И во сне, и в бреду она видела клюв вместо рта, а порой ощущала, как этот клюв терзает ей сердце.

В один из ее дней рождения, ранее о которых отчего-то умалчивалось, миссис Маклир торжественно объявила о ее одиннадцатилетии. Эв казалось, прошло много долгих лет, она пыталась считать дни, но это было невозможно в абсолютной кромешной тьме. Ей казалось, миновала целая прорва времени, но на самом деле прошло всего-навсего три года.

В день ее одиннадцатилетия отец вошел и теперь не стал сидеть в кресле у порога, принес свечу, поставил ее у кровати и, вынув нож, разрезал ремень на лодыжке у повзрослевшей дочери. Та, дрожа и прикрывая рукой глаза от света, чуть приподнялась. На ней была сорочка, закрывавшая ее тело до пят, прятавшая ее горло и руки. Она не знала, появились ли у нее признаки проказы, победили ли маленькие лейкоциты недуг, она не могла ничего разглядеть в темноте, а вскоре и вовсе позабыла, каких симптомов следует ожидать и опасаться.

Отец приблизился и сел рядом, настолько близко она не видела его так давно, что стала забывать его лицо. Он сильно изменился, погрузнел, осунулся, стал меньше ростом. Дышал тяжелее. Эвелин выросла, а он постарел. Свеча бликовала на черной шелковой маске с клювом, в глазах, видневшихся в прорезях, стояли слезы, потом он поднял руки и снял маску, как рыцари снимают шлем, обнажив частью изуродованное лицо.

И Эвелин увидела лик своего ангела под маской птицы.

Русые с проседью волосы поседели окончательно, стали белыми как снег, они падали на багровый лоб, под глазами, будто повторяя линию венецианской маски шли белые бугристые язвы, один глаз оплыл, но другой взирал с прежним умом и грустью, нос разнесло, уголки рта обвисли, щеки опухли. Это было лицо прокаженного. Но все же оно оставалось тем же милым лицом, что когда-то Эвелин любила. Когда-то? Когда? Это ли лицо?

– Теперь мы оба, доченька, хорошая моя, теперь ты и я… – сказал он, протянув руки и заплакав.

Тотчас осознав, что бедный папа заражен, она бросилась в его объятия, ненавидя себя за то, что бесконечно рада знать, что он тоже болен и может наконец прижать ее к сердцу, посадить на колени и качать, совсем как в далеком светлом детстве. Она плакала, прокричав сквозь слезы за тот вечер слово «прости» тысячу раз. А потом столько же раз, целуя его, сказала, что он прекрасен.

Они проговорили всю ночь, вспоминали маму, вспоминали прошлую жизнь. Эв просила заново поведать ей дату своего рождения, рождения матери, дату смерти, какой сейчас год и месяц, какое число. Она старательно теперь запоминала эти цифры, переставшие для нее существовать без возможности заглянуть в календарь.

– Мне думалась, я болею уже лет семь или восемь, – сказала она с тоской. – А вышло, что времени утекло в два раза меньше.

– Время течет медленно, – с той же печалью отвечал ей отец.

– И мне только одиннадцать?

– Да.

– А кажется… – она горько рассмеялась, – что все пятнадцать.

– Здесь, в темноте, за три года все смешалось. Память с реальностью, фантазии с кошмарами. Отдав три года темноте, тишине и уединению, показавшимся тебе десятком лет, ты можешь считать себя заново рожденной. Такова цена здоровью, увы. Три года ничто в сравнении с целой жизнью, которая тебя ждет.

С этого вечера ей были разрешены свет и книги. Отец приходил и садился на край постели, рассказывал, куда ездил и у кого лечился.

– Но почему мне нельзя на континент, в Баден? Почему мне нельзя на море? – спрашивала Эв. – Или хотя бы на воздух, в сад? На реку. Один-единственный раз.

Потому что по-прежнему ее болезнь имела тяжелую непредсказуемую форму, в то время как форма лепры, которой занемог мистер Тобин, позволяла ему принимать лечение вне дома.

Теперь она могла вновь читать сама, ей привозили книги, она их заглатывала так быстро, что вскоре вся библиотека Синих сосен была ею прочитана. Миссис Маклир пришлось делать вылазки в город, чтобы снабжать свою ненасытную протеже теми книгами, которые она читала бы дольше, как можно дольше, не беспокоя никого бесконечными просьбами унять ее прожорливый книжный аппетит.

Потом миссис Маклир заключила сделку с девочкой из города, отец ее держал книжную лавку. Эвелин предоставили все крыло – а это несколько комнат с окнами и одним маленьким балконом, дверь которого оставалась заперта, но в стеклянные проемы проглядывал край лужайки поверх сосен и фиолетовое облако клематиса над беседкой, где мисс Соню всегда угощали чаем. Кроме балконной двери и библиотеки, радость Эвелин составляли гостиная с роялем и купальня. Но она по-прежнему не могла выходить за пределы стен дома. С отцом она проводила самые счастливые часы жизни: он читал ей, обучал игре на рояле, они вместе писали маслом, подражая картинам Мунка и ван Гога, радуясь, что создавать картины нынче стало проще – просто изобрази, что душа просит, то и будет искусство. И это помогало ей иногда не думать о своем заточении и представлять, что она счастлива и свободна, как Элизабет Беннет, как веселая и ничего не подозревающая дочка мистера Рочестера, Адель.

Разглядывая себя в зеркало, она часто задавалась вопросом, что же оно такое – лепра? Ни на минуту она не забывала, что болезнь должна когда-нибудь сделать из нее чудовище. Мысли о близком уродстве возвращались все чаще, и не было от них полного избавления ни в книгах, ни в нотах, ни в красках.

Список книг, которые она составила для покупок в книжной лавке Каплана, содержащий медицинскую литературу, был отвергнут миссис Маклир. Она испуганно взмахнула листком, который Эвелин, по обыкновению, отпечатала на пишущей машинке «Ремингтон», и побежала за мистером Тобином.

Тот, улыбаясь и гладя дочь по ее длинным, как у Рапунцель, волосам, стал уговаривать не забивать милую головку тяжелыми терминами, долго объяснял, сколь сложна медицинская наука, что доктора сами не всегда знают, как распознать и как лечить болезнь.

Тогда-то она и заподозрила неладное. Точили сомнения и насчет ее возраста, она все еще не могла поверить, что прошлое, которое ей запомнилось так ярко, детали, что возникали из снов, – это лишь фантазии, следствие болезни и тех долгих лет, которые она вынужденно провела в темноте. Она все еще бесконечно любила отца, верила его словам, но врачи могли неверно понять ее болезнь и неправильно все это время лечить. А меж тем вовсе не лепра всему виной, а ее мозг, голова, убежденная, что прошло лет восемь или десять, но не три года, что ее окутали сплошным туманом лжи, что за окнами небо – это лишь акварельное полотно, а она все еще привязана к кровати и неподвижно лежит, силясь пробить взглядом темноту.

Она настаивала на медицинских книгах, но папенька вдруг стал строг, впервые в жизни прикрикнул на нее и даже замахнулся для удара. Она молча и испуганно смотрела, как трясутся его покрытые язвами кулаки, как ходят желваки на его изъеденных болезнью скулах.

– Неужели ты думаешь, что сможешь что-то понять, если не поняли врачи, что лечили твою матушку и меня? Ты все еще жива, и лицо твое не тронуто червоточиной, потому что я слежу, чтобы все было правильно. Мы выдержали тебя, как дивную орхидею, без света и лишних движений. Здесь, в этой оранжерее, ты можешь вставать с кровати и ходить по комнатам и читать свои книги, леди. И вместо благодарности я получаю непослушание.

Эвелине стукнуло тринадцать – возраст Джульетты, когда несет неудержимо вон из отчего дома в объятия несуществующего, маячащего лишь в воображении Ромео. Эв изнемогала от скуки и вырвалась из своего заточения, едва появилась такая возможность. Покинула свое крыло и попыталась пройти в сад. Сердце рвалось от жажды увидеть новый, чудесный мир. Она мечтала потрогать солнце и убедиться, что оно настоящее, нырнуть в закатные лучи и обнять рассветные, а в тех, что оно слало с зенита, купаться, как под дождем. Она мечтала хоть раз пробежаться босой по лужайке, мокрой от росы, почувствовать голыми ногами влажность почвы, мягкость травы, воочию увидеть блеск воды в реке, развалины замка, у которых, как говорил отец, они жили, вдохнуть настоящего свежего ветра и услышать пение птиц.

Она знала, что есть маленькая дверь из купальни наружу, во двор.

Но вместо сада попала в кухню, услышала, как кто-то идет, и спряталась в чулане за очагом, попав из него в какое-то подвальное помещение с глубокой узкой лестницей и склизкими от сырости стенами, совсем как в тюрьме замка Иф.

Очарованная подземельем, она шла вниз так долго, что стала слышать, как подземелье взывает к ней. Из глубин доносились стоны, подобные тем, что издают животные в клетках. Эвелин, разумеется, не могла знать, как кричат животные, она не видела вживую ни кошек, ни собак, лишь однажды слышала, как пищит в углу крыса, которую при ней изловила миссис Маклир. Эв чувствовала инстинктивно: звук, исходящий откуда-то снизу, – это крик попавшего в беду зверя. Продолжая блуждать по извилистым коридорам и лестницам, о существовании которых и не подозревала, добралась до окованной металлом дубовой двери. Дверь содрогалась от ударов, из-за нее доносился хриплый, отчаянный плач.

Испугавшись, Эвелин бросилась обратно, ее сердце стучало так сильно, что стало больно в ребрах и горле, плач преследовал ее, нагонял, звал, заклинал, цеплялся за руки и ноги, тянул назад, она слышала в нем истошную мольбу. И вернулась.

– Кто там? Кто? – воскликнула она, прижавшись ладонями и ухом к старому, изъеденному червем дереву.

На мгновение голос затих.

– Ева, Ева, доченька, – услышала она незнакомый и знакомый одновременно голос. Сердце всколыхнуло от очень далеких воспоминаний, они заставили его стучать еще сильнее. Наречие, на котором обратились к ней с той стороны двери, показалось тоже знакомым, хоть и совершенно абсурдным, языческим, колдовским. Нет, не наречие заставляет терзать сердце и не интонация – на этом языке с ней говорила мама в детстве, на этом языке она пела ей колыбельные. Ева. Мама звала ее Евой. Но что это был за язык, Эвелин не помнила. С нею говорили по-английски, читала она по-английски, большей частью английские романы, она была англичанкой, живущей в пригороде Лондона (где же еще?!).

– Ева, это ты? Подойди ближе, – просил голос уже по-английски. – Как ты меня нашла?

Эвелин не понимала, кто это и что хочет.

– Мама? – проронила она.

– Доченька… – Нет, голос не женский, но тонкий, слабый. – Прошло столько времени, неужели ты могла меня забыть? Ева, хорошая моя, открой эту дверь, выпусти, выпусти меня, пожалуйста. Он меня здесь против воли держит. Найди, как отворить эту дверь. Там с той стороны есть замок, засов или… – Следующая фраза, произнесенная незнакомцем по-английски, оборвалась, потому что Эвелин в страхе вскрикнула – на каменной лестнице, по которой она спустилась, раздались шаги и голоса. Ее искала гадкая Маклир.

Эвелин бросилась бежать в ответвление в коридоре направо, она поскальзывалась босыми ногами на сыром камне, но неплохо видела в темноте, успела повернуть налево, куда продолжал вести ее коридор, как впереди замелькали огни. На нее шла толпа слуг, вооруженных палками и ружьями, а впереди шествовала фигура в черной маске с клювом. Ее нашли с другой стороны лабиринта.

– Что же ты натворила! – Ярость отца сотрясла фундамент усадьбы до основания. Он приблизился к Эвелин, она зажмурилась, успев различить занесенный над ней кулак в черной перчатке. Но вместо того чтобы ударить, он с отчаяньем повторил:

– Что ты наделала? Тебя было так трудно излечить…

Притянул ее к себе, обнял крепко, будто боялся потерять, и повел наверх, внезапно переменившись, став заботливым и чутким, долго спрашивал о самочувствии.

Эвелин не могла догадаться, что ее ждет после злосчастной прогулки в подвал. События закрутились вихрем, она на время позабыла о пленнике за окованной железом дверью, о его просьбах открыть засов. Не успела ни у кого спросить, кто это мог быть.

Отец привел врача в тот же день, и врач торжественно объявил, что болезнь прогрессирует. Эвелин напоили лекарством, от которого она спала несколько дней, а может, и недель.

Проснулась она в темноте спальни, о которой успела позабыть, ее лодыжка, как в детстве, была привязана ремнем к изножью, на окна под шторы вернули плотные ставни. Миссис Маклир приходила, только чтобы дать новую порцию лекарства, ее визиты перемежались с визитами врача, являвшегося неизменно в маске, но не такой, какую носил отец, а со стеклянными глазами и большой крестообразной вставкой в районе рта. Отец более не появлялся.

Но однажды она проснулась от боли в сгибах локтей, от ее рук тянулись тонкие трубки, а над кроватью навис некто лохматый и страшный с большой чашей. Поодаль стоял доктор в лупоглазой маске, что-то говорил, Эвелин различила лишь слова «иммунитет» и «в ее жилах – ваше спасение». Свет лампадки у порога высвечивал изуродованное лепрой лицо отца, изуродованное настолько, что ей показалось, что это совершенно другой человек. Седые волосы отросли до лопаток, плечи согнулись, на спине будто даже вырос горб, лица она не видела, потому что он, запрокинув голову, жадно пил из большой чаши. Лишь видно было, как по длинной косматой седой бороде стекали багровые ручьи. Он пил кровь, как животное, как демон, как вампир.

Он пил ее кровь.

Вовсе не болезнь начала прогрессировать, а отцу нашли новый способ излечить лепру. Но ведь она тоже больна! Зачем ему кровь больной?

Иммунитет. Это значило, что все это время она могла заболеть, но маленькие рыцари в ее крови, храбро защищавшие свою хозяйку, одолели недуг. Иммунитет! Она нынче здорова!

Со слабой радостью Эвелин осознала, что не больна. Он лгал ей, чтобы не оставаться одиноким в своем отчаянии. Он не хотел разлучаться с дочерью, хотя должен был, ибо всякий отец лучше позволит чаду уйти, даст избежать горькой доли, оградит от несчастья, сделает все, чтобы спасти.

Он оказался так слаб, что позволил дочери не только страдать вместе с собой, но принес ее в жертву собственному выздоровлению.

С тех пор ее жизнь чередовалась страшными моментами и периодами затишья, когда отец уезжал на воды или уходил в лечебницы. Миссис Маклир позволяла Эвелин выходить в гостиную играть на рояле, сидеть допоздна в библиотеке, это лишний раз доказывало, что Эвелин теперь была не заразна.

Но когда мистер Тобин возвращался, Эвелин ждала бесконечная череда процедур и холодных ванн в купальне, где ее насильно удерживали миссис Маклир и еще одна пожилая, но дородная и сильная женщина, не говорящая по-английски, вместо обычной еды и питья – бесконечные мензурки едких лекарств, от которых становилась тяжелой голова и путались мысли, трубки в венах, а после – надрезы, поскольку вены у девушки стали слабыми и перестали давать достаточно крови.

Собственный отец выпивал из дочери жизнь. Молчаливо смотрел на нее, утирал уродливый рот тыльной стороной беспалой ладони и уходил, довольно фырча, как лохматый медведь.

Когда она думала, что пришел смертный час, ее оживляли с помощью ледяных процедур и настоек, подолгу держали в темноте и не разрешали двигаться, полностью привязывая к кровати на несколько дней, потому что швы на запястьях и в сгибах локтей и под коленями заживали медленно, приходилось ждать дольше обычного, когда они затянутся.

– Это все лишь вам во благо, – бесстыдно врала миссис Маклир. – Вспомните, как вам помогло лечение вначале. Скоро болезнь отступит, и вы сможете посидеть у рояля.

Эвелин слушала, не возражая. Образ чудовища, вытирающего окровавленный рот уродливой рукой, застыл перед глазами, а в ушах звенел голос неизвестного из подвала. Он называл ее «доченькой» и «Евой». Эти крохи прошлого – единственное, что утешало ее.

В начале мая мистер Тобин уехал и не появлялся уже несколько недель, так что миссис Маклир опять позволила составить список книг и позвать мисс Софью Каплан.

Эвелин мечтала увидеть эту девочку, познакомиться с ней, поговорить. Миссис Маклир, дразня, рассказывала, какая та бойкая всезнайка, казалось, знающая о книгах, живописи и музыке все. Миссис Маклир порой было скучно, она делалась излишне болтливой и веселой. Эв знала, что тюремщица тоже радовалась, когда «брюзга мистер Тобин» – как называла отца сиделка-домоправительница – уезжал или закрывался в своем правом крыле. Изможденный болезнью, он стал невыносимым, заставлял все по много раз перетирать и отбеливать, никогда не бывал доволен, а порой требовал, чтобы ему перестилали простыни два, а то и три раза за ночь.

– Зато платит он большие деньги. Соберу к старости целое состояние и куплю угодья в Англии. В настоящей Англии, а не в этих богом забытых немецких землях, – мечтательно говорила она.

– В каких немецких? – не понимала Эв.

– Э… – застывала в недоумении домоправительница. – Тут соседями у нас много немцев поселилось. Откуда тебе знать? Ты ведь ни разу и не была по ту сторону стены.

У миссис Маклир имелась мечта, у нее было будущее и надежды. А у Эвелин – лишь ожидание смерти.

И вот однажды, когда привезли книги, из одной выпала записка.

К тому времени Эвелин уже разобралась, на каком языке заговорил пленник из подвала. Пленник заговорил, как мать, по-русски. Девушка нашла единственную книгу, написанную на русском, принадлежащую ей. Это был томик стихов Елизаветы Кульман «Пиитические опыты» 1833 года. Он завалился за другие книги, был лишен обложки, переплет его истрепался. Но Эвелин узнала руку матери, которая делала пометки на полях. Алфавит этого языка был совершенно фантастическим, колдовским, как и его звучание, буквы напоминали наскальные знаки шумеров или арийцев.

Когда из «Коры» выпала записка, русские буквы, оказавшиеся в ней, уже были Эвелин знакомы, но она не могла собрать их в слова и понять значение послания. Она чувствовала, что записка написана ей. Быть может, той девочкой, Соней, что шлет ей книжки, любовно перевязывая их лентой и порой вкладывая меж станицами красивые открытки с видами Парижа, Лондона и Берлина.

Нужно было решаться. И Эвелин написала в ответ призыв о помощи. Но она не знала, что записка была вынута миссис Маклир, и с надеждой принялась ждать спасения.

Глава 11. Тайна Камиллы Бошан

Арсений, позаботившись о съемной комнате для Данилова в доме рядом с пансионом для больных госпожи Сцон, наказал учителю нового адреса никому не сообщать и взялся за расследование смерти Камиллы Ипполитовны Бошан всерьез.

На учительницу уже имелись кое-какие сведения. В записной книжке Бриедиса, привыкшего все документировать, первым пунктом под пометкой «К.Б.» значились подробности его личного с барышней Бошан знакомства. Данилов как-то сказал, что та сильно интересуется им, но Бриедис тому значения не придал. Он не знал до некоторого времени, что Камилла прохода не давала Данилову, пока тот не представил ее Арсению.

То случилось на крыльце женской гимназии. Бриедис часто ходил бульваром Наследника, мимо Ломоносовской гимназии – присутствие находилось неподалеку, да и за Соней требовалось приглядывать. Увидев его издалека, беседовавшие Данилов и Камилла, с ее руки, разумеется, пригласили пристава присоединиться к разговору.

Данилов представил ее и тотчас ретировался. Его страшно смущало общество привлекательной молодой художницы, которая всегда была как будто чуть пьяна, чуть растрепана, мечтательна и говорила невпопад.

Но только сейчас Бриедис понял, что с ней не все было в порядке. Круги под глазами, синюшная бледность, дрожащие пальцы, которыми она при разговоре кокетливо тянулась к пуговицам его мундира или игриво крутила мундштук с папироской – это казалось деталями образа творческой персоны, а могло быть следствием настоящей болезни или чего-то еще.

Прозектор после вскрытия объявил, что крови в теле Камиллы было так мало, что при ударе шила в печень она могла быть уже мертва или умирала.

Проклятая версия с «Дракулой» Брэма Стокера, которую предложила Соня, так въелась в голову пристава, что пришлось пойти в лавку Каплана и купить роман. Как Данилов невольно заставил Арсения перечитать «Илиаду», так Соня стала невольной причиной того, что пристав вновь взялся за беллетристику, увлечение которой оставил в далекой юности. Но была в этом и своя польза. Он уже два года не практиковался в английском, хотя в Николаевской академии Генерального штаба сдал предмет на «весьма удовлетворительно»[3].

Прочитав «Дракулу», Арсений призадумался. Мистическое повествование о вампирах было передано автором удивительно живо, невозможно было сказать, что речь шла о вымышленных людях, а переживания их и страхи язык не поворачивался назвать фантазией. Может, потому все таким показалось Соне в этой книжке живым, что роман был написан эпистолярным манером и представлял собой выдержки из дневников и писем?

Стряхнув остатки впечатления и отбросив всякие мысли о возможных параллелях с историей адвоката, попавшего в плен трансильванского вампира, он отправился на место преступления. В здание Латышского общества по Паулуччи, 13.

В утро понедельника труппа репетировала «Фауста» Гёте, которого уже неделю давал по вечерам Латышский театр. Участкового пристава препроводили в зал. На сцене стояли несколько актеров и актрис, одетые просто, они отыгрывали сцену у колодца с Гретхен и Лизхен.

– … награждена! На шею парню вешалась она: на все гулянья с ним ходила, с ним танцевала и кутила; везде хотела…[4]

Молодая светловолосая актриса, игравшая Лизхен, поймала взглядом движение у дверей, оборвала речь на полуслове и замерла.

Актеры, сидевшие в партере на первых рядах, поднялись, ибо сторож на латышском объявил о приходе полицейского. Бриедис был наполовину латышом, а таковых на чиновничьих постах в управлении города находилось немного. Рига прежде была городом немцев, нынче – русских. Латышской Рига была лишь местечково – в здании Латышского общества, например. Режиссер и директор театра Екабс Дубурс тотчас поспешил протянуть руку, за ним последовала немолодая, но с серьезным волевым лицом актриса, игравшая Гретхен, оказавшаяся выше пристава на голову, хотя рост того составлял шесть футов без малого.

– Даце Акментиня, – представилась она, по-мужски пожав руку Арсению, да так крепко, что полицейский, прослуживший три года в пехотном полку, невольно вздрогнул.

Актриса оказалась ярой представительницей того самого движения женской эмансипации, каким так восхищалась и сторонницей коего считала себя и Соня. Бриедис сдержался от чувства неприязни в лице и наклонил голову, приветствуя актрису. В конце концов, это ее дело – быть эмансипанткой. Бриедиса волновали убеждения не всех женщин, только Сонечки. Дай бог та не станет ярой активисткой с рукопожатием Ахилла и выражением лица Ильи Муромца.

– Мое настоящее имя – Доротея Штейнберг, – молвила по-латышски Даце, продолжая сжимать в тисках ладонь пристава. – Я не каждому открываю эту маленькую тайну. Я знаю, зачем вы сюда пришли. Из-за смерти Милы.

Сердце Бриедиса невольно дрогнуло. «Мина – Мила», – пронеслось в голове. «Черт, Соня, – сказал он себе, – твой «Дракула» просто как гвоздь в мозгу!»

– Да, вы угадали, я явился для более детального дознания.

– Тогда мне есть что вам сказать. В вечер убийства я была сама не своя, не смогла и пары слов связать по делу. – Она повернулась к директору и попросила разрешения отойти в фойе.

– Мы были хорошие подруги. Она ходила на все мои спектакли, – начала Даце-Доротея, вынув длинный мундштук и заправив в него тонкую папироску. – Она искала в толпе лица. Вы же понимаете, «художник», – сделала актриса акцент на мужском роде этого слова, произнеся его по-русски, – это наблюдатель, искатель, поэт и охотник за прекрасным. Она писала грифелем в своем альбоме: делает три наброска, бросает, если не выходит, но если получалось, то сразу. Вы видели ее работы?

– Мельком, – ответил пристав, мысленно отругав себя, что отправил на квартиру к художнице безответственного Гурко, который, как оказалось, не доносил до начальства некоторые сведения и документы.

– Посмотрите внимательней. Возможно, она писала и «его» портрет…

Бриедис насторожился – Даце опять сделала ударение, вновь сойдя на русский. Казалось, она говорила по-латышски нарочно, чтобы подчеркнуть свою позицию, а русский для нее был языком выражения особенных смыслов. Доротея Штейнберг закончила русскую гимназию, и когда объясняться на латышском становилось сложно, она обращалась к языку своих учителей.

– Год назад, поздней весной, почти летом, она вдруг переменилась. Стала такой… парящей, воздушной. Потом эти наряды, украшения, исчезновения. Словом, влюбилась. – Акментиня протянула Бриедису коробок, каким-то чрезмерным, фривольным движением головы попросив огня.

– Кто был тот счастливчик? – спросил пристав, чиркнув спичкой.

– Этого никто не знает. – Даце наклонилась прикурить. – Но человек этот очень и очень une personne importante[5]. Ходили слухи, что Суровцев, но тот умер, и все невольно ахнули, ведь она и бровью не повела, когда объявили прошлой осенью о кончине губернатора.

– Вы говорите «все». Вся ваша труппа водила знакомство с Камиллой Бошан?

– Она была членом художественной комиссии, здесь же, в здании, невольно пересекались, были знакомы, встречались на мероприятиях. В общем, да, она водила с нами со всеми крепкое знакомство, а Берта, которую все знают под именем Граудиня, даже позировала ей обнаженной.

– Значит, Камилла часто бывала в этом здании?

– Часто. Она ведь только на четверть француженка, ее бабка жила в Париже. А так Мила, – актриса выпустила густую струю дыма в сторону, – душой была чистая латышка и очень болела за латышскую культуру города и латышский язык.

– Кто тот человек personne importante, который, по вашему мнению, вскружил ей голову летом прошлого года?

– Никто не знает, она не признавалась даже в том, что у нее кто-то был. Правда, последнее время много случалось разговоров о вас… Но не обижайтесь, дорогой пристав, в вас влюблена она не была, просто искала человека, за которого быстро и удобно выскочить замуж. Последние несколько недель она болела, и с ее таинственным покровителем имелся разлад. Она так ничего и не рассказала мне, своей подруге. Я могу лишь судить о том, что видела по ней, по ее манерам и поведению. Она вела себя как человек, внезапно осознавший ошибку и отчаянно пытавшийся ее исправить.

– Хорошо. – Бриедис вынул книжку и сделал пару отметок. – Во сколько началось представление в четверг 23 мая?

– Как всегда, в восемь вечера. Спектакли начинаются в восемь, если день будний. В выходные – в семь, по обыкновению.

– Вы отметили, где Камилла сидела в зале?

– Да, я всегда ищу ее глазами, прежде чем бросаю первую реплику. Это своего рода ритуал.

Бриедис сдвинул брови, заподозрив актрису в неестественном влечении к художнице.

– Выходила ли она в течение спектакля?

– Во время антракта. Но… – актриса призадумалась. – Во второй части я слишком отдалась игре. Я не знаю, вернулась ли она. Спросите у Дубурса, он играет Мефисто, может, заметил.

Директор Латышского театра очень серьезно отнесся к вопросам пристава, он тоже имел привычку исподволь, когда не было реплик, наблюдать за партером и амфитеатром. Камилла в тот день была одета необыкновенно нарядно: шикарное черное с белой грудкой платье, на голове крохотный цилиндр из белого атласа с черной вуалью, прикрывавшей лоб.

– И белый цилиндр сей, – Дубурс подчеркнул, – был как маяк, постоянно притягивал взгляд.

Режиссер поведал, что Камилла вернулась с антракта в сопровождении кого-то одетого в темное, непонятно, мужчина то был или женщина. На словах «О стыд! Гермафродитом теперь, пожалуй, будут звать меня!» они стали протискиваться к своим местам, а когда менялись декорации, выезжали горные ущелья, лес, скалы, ее цилиндр на мгновение был заслонен фигурой мужчины в черной визитке, потом цилиндр появился вновь. Дубурс стоял сбоку сцены и видел это только потому, что в ожидании смены декораций невольно задержал взгляд на головном уборе художницы, отражавшем свет софитов и будто даже жившем своей собственной жизнью и сиявшем впотьмах внутренним электричеством.

– Невозможно было не замечать этого белого предмета в темноте партера. Это только кажется, что впотьмах зрители – безликая масса, на самом деле часто приходится отвлекаться на множество разных деталей, – говорил директор театра. – Когда все актеры пошли на поклон, зрители, аплодируя, встали, Камилла не поднялась. Ее цилиндр исчез, его загородили люди, сидящие в первых рядах. О том, что она осталась на своем стуле мертва, мы узнали спустя час. Не сразу заметили ее сидящей в зале. Да и причину смерти, кроме ее смертельной бледности, не сразу нашли. Ее талию обвивал плотный пояс из черного атласа, из него на целый дюйм торчал штырь, сказали потом, что это сапожное шило без ручки. Человек, который сделал этот удар, хорошо знал, где располагалась печень, ибо попал аккурат в нее. Да только ни кровинки не пролил.

– Спасибо. – Бриедис хмурился, в очередной раз услышав деталь, заведшую расследование в тупик. – Сколько идет спектакль?

– Два часа с лишком, почти три.

– Кто может показать мне все здание Общества? Все комнаты и закоулки.

– Я, если позволите. – Дубурс изящно склонил тщательно причесанную черноволосую голову и, сделав актерам знак ждать, жестом предложил приставу идти первым.

Но осмотр коридоров, лестниц, залов, помещения ресторана, Видземского общества взаимного кредита и насчитывающей ни много ни мало две тысячи томов библиотеки, знакомой приставу и отпертой для него специально, ибо она принимала посетителей лишь по средам и воскресеньям, не дал почти никакого результата. Все входы-выходы были открыты, за исключением одного, при них не всегда находились сторожа. И Камилла легко могла покинуть здание через любую дверь и спокойно вернуться.

Распрощавшись с директором театра, Бриедис спустился по изогнутой лестнице на тротуар и обошел фасад здания, рассматривая стены, решетку, кусты и даже глядя себе под ноги. Потом сделал круг шире и добрался до угла Мариинской улицы, где стояла гостиница «Бель-Вю» с рестораном на первом этаже. Зайдя, он попросил метрдотеля пригласить на допрос тех официантов, которые работали между восемью и одиннадцатью часами вечера прошлого четверга.

Показания их ничего не сообщили приставу, хотя официанты почли за долг поучаствовать в расследовании, каждый потрудился вспомнить все самое необычное, произошедшее тем вечером. Арсений исписал три листа в своей записной книжке, храня надежду, что эти сведения, пестревшие откровенными небылицами, пригодятся позже и, возможно, прольют свет на события в будущем.

Выйдя обратно на улицу, пристав переговорил с дворником, и тот огорошил его новостью:

– В субботу обнаружил пятно, но никто не интересуется. А ведь это важное.

– Какое пятно?

– Это кровь, не иначе.

С ужасом Бриедис увидел круглое темное пятно, уже успевшее высохнуть и въесться в камень тротуара, примыкающего к углу гостиницы. Оно словно стекало с камня к земле, к кустам роз, а форма его наводила на мысль о выплеснутом из бокала вине. Бриедис невольно бросил взгляд на противоположную сторону улицы, где стояло здание Латышского общества. Воистину соседство театра и гостинцы делало это место притягательным для самых странных субчиков.

– Вы работали здесь в четверг и пятницу?

– В четверг сын заменял, сердце пошаливало, не мог подняться. Так он с полицией говорил, но ничего такого, как видно, не заметил.

– Да, припоминаю юношу. Сообразительный малый, такой бы заметил. – Пристав сел на корточки, потер пальцами пятно, осторожно и с брезгливостью поднес их к носу. Понадеялся услышать аромат вина, ведь не могли таким образом пролить кровь. Рука пахла улицей, грязью и ничем больше.

Потянувшись дальше в кусты, он вынул платок, перепачканный кровью, успевшей принять коричневый оттенок, и пятна на нем были такого характера, будто кто-то вытирал им лицо и пальцы.

На платке значились инициалы: «К. Б.».

«Мы должны были найти его раньше, в субботу», – отругал себя Бриедис.

Он застыл, держа в руках женский белый кружевной платок. «Четверг. Восемь вечера, – стал перечислять в уме Бриедис, запуская шестеренки умственного механизма. – Камилла садится в партер. Она одета «необыкновенно нарядно», это, может быть, потому, что у нее помимо спектакля есть встреча. Встреча состоялась во время антракта, который, по словам актеров, дают в девять, на этом самом месте, где, по словам официантов, вечером стоят экипажи. Там, в одном из экипажей, из нее выпи… выкачивают каким-то таинственным образом, не оставляющим отметин, едва не всю кровь, вытирают рот, пальцы, выплескивают остатки из сосуда, выбрасывают платок. Она делает это добровольно. Она уже несколько недель делает это добровольно! К трем четвертям десятого Камилла возвращается в сопровождении мужчины в черном, а к концу спектакля оказывается уже мертва… Соня, неужели ты права? Неужели где-то в городе ходит кровопийца? Зачем? Почему Камилла? Камилла и Данилов служат в одной гимназии. Камилла нужна, чтобы был человек рядом с Даниловым. Она была связана со всеми этими нападениями. Она служит этому… этому Тобину! Который охотится за единственным наследником состояния Даниловых. Но Камиллы больше нет, ей ничего не предъявишь…»

Бриедис перевел взгляд со здания Латышского общества на платок в своих руках и выпрямился.

«В тот же вечер происходит еще одно событие. Соня идет за Даниловым, заходит в его дом и наблюдает странную сцену: кто-то с револьвером поднимается по темной лестнице особняка Даниловых. Это происходит аккурат в районе восьми вечера, когда должен начаться спектакль. А не рассчитывал ли убийца сотворить двойное преступление? Он явно хотел застрелить Гришу… быть может, даже из моего револьвера».

И тут Бриедиса прошибает холодный пот.

Он вспоминает, что должен был идти на спектакль с художницей, но самым постыдным образом забыл об этом. Данилов передал ему билет, и тот лежит где-то в ящике его стола в присутствии. Таким образом, открылась новая перспектива преступления, в котором он едва не стал жертвой и главным подозреваемым одновременно, а может, еще и станет им, если к делу привлекут сыскной отдел или, еще хуже, жандармское управление.

Кража револьвера задумана в считаные секунды. Камилла совершенно точно прочитала дневник Сони, и именно она сообразила, как устроить, чтобы убийство Данилова для всех стало бы делом рук участкового пристава. Своими попытками расследовать дело семьи Даниловых Арсений стал кому-то поперек горла. Приглашение на спектакль приходится кстати – пока незадачливый пристав смотрел бы «Фауста», некто убил бы из его «смит-вессона» Гришу… В антракте Камилла наверняка сказала бы что-то вроде того: «Я дурно себя чувствую, мне не хватает воздуха». И Бриедису пришлось бы демонстративно покинуть спектакль, прощаясь со своими алиби и с жизнью. Поскольку наверняка никто не собирался оставлять его в живых. Мертвый убийца Данилова – самый верный способ похоронить все улики.

Но Арсений просто забыл об этом спектакле, и это сотворило хаос в планах преступной группы, в которой были некто «Дракула» в карете, сопровождавший ее на спектакль, Камилла и тот, кто ходил в дом Даниловых с револьвером пристава. Оставалось выяснить, кто все эти люди.

Отблагодарив дворника за ценные сведения пятью копейками, Бриедис повернул на Александровский бульвар, направившись к Сарайной улице. Камилла уже несколько месяцев снимала комнату недалеко от Биржи в трехэтажном доме на мансардном этаже.

Поднимаясь по лестнице, Арсений вспомнил о колотой ране в боку и опустился на ступеньку перевести дыхание. Пальцами он осторожно тронул под мундиром рубашку в страхе обнаружить красное пятно. Вчера в присутствии ему повезло застать полицейского врача, который быстро заштопал рану, предупредив, что нитки энергичных движений могут не выдержать.

Это было первое серьезное и полное опасностей расследование Арсения, в котором он успел избежать смерти и получить удар стилетом.

Швейцар молча отпер дверь квартиры и охотно ответил на все вопросы. Бриедис занес дополнительные сведения в блокнот и приступил к обыску. К сожалению, здесь уже побывали Гурко, кто-то из сыскного и судебный следователь. Арсений читал протокол обыска, но он хотел чистой совести и принялся все осматривать повторно.

Камилла поселилась в небольшой уютной комнате с кованой кроватью без полога, выкрашенной в серебряную краску, слева от нее стояло трюмо из сахарданового дерева, справа – старый секретер с расшатанными дверцами. Свет и воздух давало большое трехстворчатое итальянское окно, выходящее на Сарайную. Панорама открывалась истинно европейская: крыши, увенчанные дымоходами, бельведеры и шпили, пушистые шапки акаций. Видно, за один только вид из окна художница терпела эту жаркую мансарду. Тускнеющие закатные лучи, проникая сквозь жалюзи, штриховали стены, покрывало кровати, множество шкатулочек на полках трюмо, в беспорядке сваленных в кучу (свидетельство пребывания полиции) и тулово деревянного манекена. Бриедис не сразу заметил этот странный предмет в углу. На плечо куклы был накинут пестрый платок в пионах, а на голову без лица надето странное приспособление, похожее на те, что имели в своем арсенале зубные врачи. Железные распорки и пластинки угрожающе сжимали виски и подбородок, в сторону и вверх торчали крючки, верно, должные удерживать челюсти открытыми.

– Что за чертовщина? – Бриедис наклонился к манекену и тронул пальцем железку, та недобро скрежетнула по деревянной голове болвана.

Поморщившись, он повернулся к придвинутому к самому подоконнику столу, покрытому кружевной скатертью. На нем были разбросаны яблоки, успевшие подвять, стояла оплавившаяся на треть свеча, на краю изящная черепаховая пепельница с недокуренной папироской той же марки, что курила Даце. Отставленные в сторону стулья небрежно свалили в кучу. Казалось, стол был частью какой-то композиции, возможно, на скатерти некогда сидел или возлежал натурщик или натурщица, иначе происхождению такого «натюрморта» было сложно найти объяснение. Бриедис приступил к холстам и обнаружил на одном из них обнаженную девицу, чуть присевшую на столе и касающуюся пальцем яблока в подражание «Сотворению Адама» Микеланджело. Это была Даце Акментиня.

Бриедис тут же перевернул холст к стене, сраженный неприятным чувством, что стал свидетелем чужих тайн, и покосился на манекен с железным намордником, наводящим на непристойные мысли. Похоже, кроме Граудини, Камилле позировала и эта эмансипантка, и бог знает что еще между ними происходило.

Вся эта квартира была пропитана чем-то черным, таинственным, демоническим, невольно Арсений представил сцену Вальпургиевой ночи из «Фауста». Точно такой же ночи, и не одной, стали свидетелями стены этой квартиры. Быть может, здесь плясали бесы, резвилась нечисть, летали на метлах ведьмы-эмансипантки, гоготали черти, лакая льющееся рекой вино… или кровь. Порок, разгул, блуд.

И каким чистым ангелом вырисовывался в сознании пристава образ его Сони… Ну какая из нее эмансипантка?

Смахнув нелепые фантазии, Бриедис занялся делом. Просмотр внутренностей секретера занял час, пока он не нашел толстый альбом, о котором подруга Камиллы поведала с особой восторженностью. Тайник был сделан на славу, прикрытый тонкой фанерой, имитирующей дно ящика. И судя по тому, как она оказалась прилажена, Гурко ее не вскрывал. Старый, толстый, крепко прошитый альбом содержал тьму зарисовок, набросков и вполне законченных рисунков. Бриедис начал торопливо листать, надеясь обнаружить изображение того, кто хоть чем-то напомнил бы таинственного покровителя, любовника художницы. Но портреты, городские пейзажи, натюрморты упорно молчали, не сообщая ровным счетом ничего.

В голову Бриедису упорно лезли образы оседлавших метлы ведьм, гогочущих и на все лады визжащих.

И тут вдруг неожиданно возник образ ворона на камне. Бриедис присмотрелся – нет, не ворон – человек в глухом черном костюме, вместо крыльев руки в перчатках, а на голове плотно сидящая маска птицы с острым клювом, натянутая до подбородка, как чулок. В углу имелась короткая подпись: «Дорогому М. с любовью от Камиллы».

– Нет, только не отец Данилова, лишь бы не он… – проронил пораженный пристав. Вырвав рисунок из альбома, он сложил его вчетверо и убрал в карман.

В смятении он долго сидел и пялился в пустоту перед собой, пытаясь сложить все даты и события в единое целое.

А все потому, что показанию одного из официантов, причем самому нелепому, тотчас нашлось место в картине преступления. Тот поведал, что видел в вечер убийства Камиллы человека с головой птицы, он переходил дорогу, низко опустив голову. Бриедис не придал значения его словам, ведь гостиница располагалась против театра, возле которого порой можно встретить кого угодно: Цезаря, разгуливающего в римской тоге, выбежавшего до ближайшей лавки за папиросами, Мефистофеля с рогами и раскрашенным лицом, несущего бутылку вина под мышкой, царицу Савскую, пыхтящую папироской, куст, беседующий с антрепренером на крыльце, животных из папье-маше и бог знает кого еще.

Бриедис тотчас понял, что это была за птица, – маска, которую неведомый незнакомец носил, скрывая увечье. Увечье от проказы. А проказой, увы, судя по слухам и словам священника из кокенгаузенской мызы, занемог Марк Данилов. Лет шестнадцать назад это пытались скрыть, записав его в вольноопределяющиеся.

Пристав спустился на Сарайную улицу. Солнце уже село, небо давило свинцовой тяжестью, готовился пойти дождь. Он устал, мучился от боли в боку и от осознания, что ушел от собственной версии преступления, в которой готов был обвинить Тобина. Расследование вдруг повернулось совсем иной стороной. В кармане мундира лежали портрет отца Данилова и перепачканный кровью платок барышни, в смерти которой отчасти повинен был он, Арсений, легкомысленно отнесшийся к ее приглашению в театр.

По дороге в присутствие он завернул к книжной лавке, ощутив щемящий призыв сердца. Витрины уже зашторили, но из-под железных жалюзи пробивался свет. В длинных желтых прямоугольниках света видно было, как на пыльную мостовую падают иглами первые капли дождя. А Соня, наверное, там, за этой железной шторой, раскладывает, по своему обыкновению, издания по полкам. От стыда и радости запылали скулы, пристав было сделал шаг мимо, но вернулся, потянувшись к дверной ручке и отчаянно соображая, какую книгу попросить, если Сони не будет, если его встретит Каплан. Обшлаг рукава уже был мокрым, намокла дверная ручка. Совестно! И Николай Ефимович видел, хоть и вида не подавал: пристав ходил не за книгами, к которым стал в последнее время совсем равнодушен, а за его дочерью.

Ручка подалась, Бриедис шагнул внутрь, слуха коснулся знакомый звон дверного колокольчика, а в нос ударил запах кожи, типографской краски и пыли.

Через мгновение подплыла Соня с официальным приветствием, но, увидев, что посетителем оказался Арсений, расплылась в улыбке, протянула руки и засыпала его вопросами о здоровье.

– А мы тут к экзамену готовимся. У меня «историчный» через два дня. Страшно, жуть! Ни минуты покоя, – не умолкая, говорила она, стряхивая с плеч Арсения капли и одновременно уводя его мимо стеллажей, до верха набитых книгами, к окну, где стояли кадки с тропическими растениями и круглые столики. – А так ведь хочется и на выставке побывать. Вы знали, что на Птичьем лугу строят африканскую деревню? А в канале будут плавать настоящие гондолы? Как в Венеции! Папенька обещался, как получу свидетельство, – покатает.

На одном из столиков стояла под темным абажуром зажженная лампа, под ней была навалена куча тетрадей и учебников, и под этим учебным материалом, погребенная, склонившаяся над большой книгой со старыми, пожелтевшими страницами, показалась светловолосая макушка Данилова. Бриедис насилу удержался от недовольной мины, ощущая, как радость сменяется досадой. Соня пригласила пристава сесть, тотчас умчавшись за чаем.

Данилов приподнялся, задев головой огромный резной листок растения, стоящего позади него. В одной руке он держал словарь с зажатым между страницами пальцем, в другой – стальное перо. Коротко поприветствовал полицейского, сел обратно и углубился в работу. Здесь, в этом уютном книжном уголке, под мягким светом лампы, в окружении обожаемых Соней толстых фолиантов, среди полок, с которых, точно с надгробных плит, уложенных плотной шеренгой, взирали бесконечные Золя, Бальзаки и Дюма, оба нашли друг друга, уединились, предавшись книжной вакханалии.

– Неужто Софья Николаевна сама не сдаст экзамена? – скрежетнул зубами пристав.

– Сдаст, но на четверку. А я хотел бы, чтобы на пятерку. – Данилов кинул на Бриедиса быстрый извиняющийся взгляд. – Не извольте беспокоиться, Арсений Эдгарович. Ваши намерения ясны. Хоть мне всего девятнадцать, я не дурак, все понимаю. И на честь Софьи Николаевны не претендую-с.

Пристав от такого заявления выпрямился, не зная, радоваться или негодовать, скривился от тотчас отозвавшейся боли в боку. Промолчал.

Тут явилась Соня с подносом и большим красным чайником на нем, Данилову пришлось собрать книги и тетради в стопку и спустить их на пол. Голодный и уставший Бриедис, почувствовавший от заявления учителя облегчение, накинулся на блюдо с французским зефиром и на чай.

Жуя, он поведал об открытиях сегодняшнего дня. И о рассказе актрисы мадам Даце из Латышского театра, и о таинственном любовнике Камиллы с головой птицы, и о том, что он в тот день расхаживал перед гостиницей «Бель-Вю» в своем таинственном наряде.

Глянув на Данилова, Бриедис вновь ничего не сказал о лепре. Знал ли Гриша о ней или нет, почему-то пристав испытывал неловкость, когда вдруг улики из-за этой проклятой болезни поворачивались в сторону пропавшего без вести Марка, точно стрелки десятка компасов на север.

Он оставил портрет у себя, а из кармана мундира вынул только смятый и перепачканный багровыми пятнами платок учительницы живописи и протянул его Соне с Даниловым, когда рассказывал, как ходил допрашивать официантов и дворника «Бель-Вю».

Девушка взяла в руки кусок ткани и расправила его.

– Ух ты! – внезапно просияла она, будто нашла нечто совершенно невообразимое, и протянула платок Данилову. – Инициалы «К. Б.»!

– Констанция Бонасье, – выдохнул Гриша, склонившись над окровавленным квадратом кружев и тотчас подхватив этот идиотский восторженный тон, с которым Соня выдохнула «ух ты».

– Нет, – выражение ее лица стало укоризненным, и она подняла пальчик в сторону учителя истории. – Камилла де Буа-Траси.

– Ой, точно, совершенно точно: Камилла де Буа-Траси. И там было «КБТ», разве нет?

Непонимающе наблюдающий за этой таинственной сценой, Арсений поставив чашку на блюдце.

– Кто эти женщины? – в недоумении воскликнул он. – И какое они имеют отношение к Камилле Ипполитовне?

Соня и Данилов дружно посмотрели на полицейского чиновника, успевшего нахохлиться, потом перевели взгляды друг на друга и расхохотались.

Бриедис было обиделся, скрестил руки на груди, отвернулся, решив дождаться, когда детям наскучит веселиться, но те продолжали хохотать. Невольно он расправил руки и тоже улыбнулся.

– Вы что же, не читали «Трех мушкетеров»? – вытирала слезы Соня.

– Читал. – Брови Арсения встали под опасным углом, во взгляде затаилась обида.

– Ну неужели вы не помните того эпизода с батистовым платком, который выронил Арамис, а потом поднял Д’Артаньян? – Глаза Сони сияли весельем и все еще не просохшими слезами смеха. – Из-за которого у них потом случилась дуэль?

Бриедис сделал умственное усилие, чтобы вспомнить о злосчастном платке.

– Вы оба, – с притворным негодованием воскликнул он, – два книжных червя! Кому еще придет в голову вспоминать такую ерунду? Это же надо! Камилла де Буа-Траси! У нас есть своя Камилла, которая до сих пор лежит в морге, и мы не знаем причин, почему она осталась обескровленной.

Лица гимназистки и учителя тотчас сделались серьезными.

Соня опять взяла в руки платок, смеяться она перестала.

– Простите, Арсений Эдгарович, я такая глупая. Вы правы, бедная, бедная Камилла Ипполитовна.

– Я должен был быть с нею вместе в тот злосчастный четверг, но непростительная забывчивость…

– Ах, тот билет! – вспомнил Данилов и тотчас отвел глаза: ему стало неловко от понимания положения, в которое угодил полицейский чиновник, должный расследовать убийство, в котором мог участвовать лично.

– Билет все еще в присутствии. Наверное…

– Я никому не скажу, что передал его вам, – с жаром начал Данилов. – Никто не узнает.

– Нет, так нельзя. Билет будет пришит к делу, если он сыщется, конечно, как и протокол с историей кражи моего револьвера. Во всем этом непременно нужно разобраться. И если я был олухом, то придется за это отвечать.

– Нужно вычислить того, кто выкрал ваш револьвер, – подалась вперед Соня.

– Чем больше я размышляю об этом, тем больше мне кажется, что это сделала Камилла, – проронил пристав. – Но как? Порядка пока нет на моем участке, а сам я не в чести у начальника полиции Эдгара Кристаповича. Так и все присутствие продолжает держаться, будто я пустое место.

– Почему? – удивленно вскинул голову Данилов, не знавший эту историю с противостоянием двух Бриедисов. Соня горестно вздохнула и обняла ладонями чашку.

– Потому что губернатор Суровцев подписал мое назначение, проигнорировав прошение отца отказать мне в должности пристава.

– Ох, – сочувственно произнес Данилов. – Стало быть, поступление в полицию – это жест доброй воли?

– И прекрасный, благородный, светлый жест! – воскликнула Соня. – Это так по-рыцарски, Арсений. Правда, я бесконечно восхищена вами. Бравый офицер, который мог бы жить дальше фривольной офицерской жизнью, сделать блистательную карьеру на военном поприще, идет сражаться с врагами не менее страшными, чем сербы, турки или еще кто. С настоящими врагами! Здесь же против вас целая армия убийц, бомбистов маньяков и прочих негодяев.

– Благодарю, Софья Николаевна.

Бриедис опустил подбородок, сжал челюсти, стараясь не показывать своего ребячьего счастья, но душа ликовала. Бесконечно восхищена! По-рыцарски! Благородный жест! Позже, в своей одинокой гарсоньерке над участком, когда одолеет отчаяние, он будет возвращаться к словам Сони и говорить себе, что вовсе не напрасно пошел против воли родителя и покинул полк. Здесь он сражается с целой армией убийц, да, в конце концов, и маньяков, и прочих негодяев! Ради таких слов и умереть не грех.

– Если Камилла и взяла «смит-вессон», то с ним в дом Даниловых ходила не она, – сказал учитель. – У нее ведь в это время было свидание с головой птицы.

– Странно все это, – подхватила Соня. – Голова птицы, разгуливающая под окнами многолюдной «Бель-Вю», этот окровавленный платок, брошенный под кустом, словно для того только, чтобы мы его нашли, обескровленная барышня в театре…

– Что, если кровь у Камиллы выкачали из печени? А потом рану прикрыли ударом штыря? – предложил Гриша.

– Интересная мысль. Но… нет, она бы не добралась обратно в театр с кровоточащей раной в печени. Даже с чье-то помощью. Она вернулась, она привыкла к этой процедуре… хотя, думаю, в этот последний раз из нее взяли крови больше, чем обычно, чтобы сделать совсем обессиленной… – вздохнула Соня.

– Согласен. – Бриедис кивнул, удивленный, что Каплан тоже заметила добровольную жертвенность Камиллы. – Неужели, Григорий Львович, вы не углядели в ней нервозную, болезненную бледность в последнее время?

– Признаться, нет, – вздохнул тот.

– А убийца, – продолжила Соня, – воткнувший в нее шило, наверняка знал, что она не вскрикнет, не дернется, что она по меньшей мере достаточно ослабла, или же даже видел, что она уже… мертва, а все равно оставил орудие убийства в теле, хотя мог ее не трогать. Нас хотят отвлечь всем этим, не находите, Сеня?

– Может быть. Особенно всяческими намеками на роман о вампирах в той жуткой желтой обложке с кроваво-красными буквами. Я прочел его и подумал, что мисс Тобин, делающая вам заказ, намеренно включила в список «Дракулу», чтобы взволновать умы книжных любителей, какими вы с Даниловым и являетесь, тем самым подцепив вас на крючок. А может, это была вовсе не мисс Тобин, а кто-то другой? А мисс Тобин не существует вовсе.

– Нет, это Ева! – оборвал умозаключения пристава Гриша, голос его взвился над стеллажами надорванной струной. – И она существует, я точно знаю, я слышу, чувствую. Всегда чувствовал.

– Пока мы не попадем туда, в эти Сосны, мы ничего не поймем, – сквозь зубы процедил Арсений.

Все замолчали, призадумавшись, каждый о своем. Данилов нервно рисовал ногтем на обложке одной из книг крестик. Соня стиснула руками пустую, холодную чашку. Арсений размышлял о возможных способах попасть за ворота Синих сосен. Усадьба принадлежала подданному другой страны, на обыск в его доме требовалось особое разрешение. И у Бриедиса не имелось достаточных оснований просить у губернатора такое. Да и, в сущности, кем он был – участковым приставом, бумагомарателем, а не инспектором сыскного отдела.

Глава 12. Пристав Бриедис ведет дознание, Данилов и Соня – фотоохоту

Следующие две недели выдались тяжелыми и напряженными. С 1 июня открылась Всемирная выставка, начались городские гуляния по случаю празднования 700-летия Риги, на Бриедиса навалилось много работы, участились кражи и даже убийства. Два взлома – на складе фабрики печей и гончарных изделий и в магазине галантерейных и кожаных вещей – произошли в первые же часы открытия выставки. Потом последовало убийство из ревности в одном уважаемом доме, где приставу не дали вести дело в рамках закона, мягко намекнув, что убийство лучше обернуть несчастным случаем. Поход Арсения к вице-губернатору Булыгину закончился лишь тем, что пристав рисковал потерять место, если не станет слушать, когда ему – молодому и малоопытному – делают конструктивную критику.

Толпы гуляющих, утроенное число мошенников, нехватка кадров занимали весь интерес начальника второго городского участка, а в морге все еще лежала Камилла и ждала, когда же найдется способ понять, как из ее жил откачали кровь. Дело с убийством из ревности Бриедис закрыл, не желая ставить под удар расследование, исход которого был ему дорог. После смерти Камиллы прошло десять дней.

Но были и плюсы. Наконец нашелся адрес кухарки, служившей некогда в доме Даниловых. Один из надзирателей сыскал его для Бриедиса. Та проживала в Митавском форштадте, на съемной квартире дома у Троицкой церкви. Но Бриедиса встретила ее старшая сестра.

– Марья померла уж год как, – нервно плюнула она, не пустив пристава и на порог. Через узкую дверную щель глядел на Бриедиса настороженный старческий глаз.

– Могу я говорить с вами? Я из полиции.

Дверь захлопнулась. Послышалась возня и позвякивание дверной цепочки. Потом дверь отворилась настежь.

– Вижу, что из полиции. Отчего же только сейчас пожаловали?

– Не было никого? – удивился Арсений, входя в скромно обставленную комнату. Одета женщина была в синее платье учительницы гимназии, на плечах – черная шаль.

– Были, но слушать не стали, – огрызнулась она и предложила приставу один из стульев, расставленных вокруг большого круглого стола, на котором в сторону были отложены карточки лото, шляпа с бумажками и колода карт – видно, у старушки собирались ее приятельницы провести вечер за настольными играми.

Чтобы не затягивать допрос, Бриедис начал с того, что выложил сестре покойной все известные той грехи. Сестра помялась, но, взглянув решительно, села против пристава и поведала в ответ историю о том, как в жизни сестры появился некий господин в маске птицы.

– Подъехал он в черной карете на угол улицы у рынка. Марью пригласили сесть. Ей предложили денег, много денег – двадцать империалов золотом, если она подольет на похоронах под шумок сыну Даниловых яду. Но та не справилась, не смогла – Гриша ничего не ел и не пил. Похороны прошли, денег Марье не дали. А она их очень хотела. Ей для Глаши нужно было, на обучение. Я в семье была учительница, в Пскове обучилась на домашнюю учительницу в гимназии, и девочку ее, дочку, устроила. Но денег всегда не хватало. Вот она и решилась.

Вздохнула, утерев краем шали глаза.

– И кто этот господин в птичьей маске такой, не маньяк ли, часом? Но она вошла в азарт, и он стал для нее дорогим господином. Сказал он ей, ежели она найдет способ, как сынка в смерти родителя обвинить – а тогда только барин помер, – то получит она свои двадцать империалов. Она и обвинила барчонка, увидев, как, убиваясь, барыня приняла капель всю бутылочку разом. Сказала, мол, он ей подлил. Тотчас разнесла это по всей улице, бедного мальчишку едва не арестовали, но в полиции у вас дураки-то не служат, вы быстро сестру мою разоблачили, и она опять осталась ни с чем. Дуреха! Надо было остановиться… И ведь никому не скажешь, что человек с головой птицы ей награду предлагал за убиение сынка Даниловых! Она не остановилась, стала ломать голову, как извести юношу. Уже хотела зарезать его ночью. Но тут неожиданно ей помог доктор, в чем она только перед смертью созналась. Доктор, видя ее старания и имея свои резоны, – а быть может, и он был в свите этого человека-птицы, – подсказал опрокинуть на мальчишку кипящее масло. Она и опрокинула. Был обед у господ, за столом только сынок восседал да доктор и, кажется, еще приказчик, Дильс его величать, немец, такой же, как барин, старый. Принесла Марья супницу, поставила сбоку от молодого человека и, зацепив скатерть снизу, всю эту супницу на колени Грише и вылила. Тот успел отскочить, но левая нога его нынче вся в шрамах, а правая только слегка задета. Слег он, думали, помрет. Но нет, жив курилка. После того случая доктора уволили, а Марье вновь повезло – никто ее не засудил, мол, ну нерасторопна была, опрокинула масляный соус. Сама понимала, что оставаться нельзя.

– Ясно, – поднялся со стула Бриедис. – Мы это и без вашего рассказа все знаем.

– Погодите, – остановила его рукой женщина. – Вы пришли из-за смерти той учительницы обескровленной, да?

Она горестно покачала головой, будто давая себе разрешение сделать признание.

– Я впустила вас, чтобы сказать кое-что… еще. Этим… человеком-птицей был другой сын Даниловых, Марк. Марья порой в беспамятстве бормотала всякое. Он лет пятнадцать назад в Болгарию уехал, а потом пошел слух, что погиб в сражении с сербами. Но тот не погиб, вернулся в Синие сосны. У него проказа, но лечиться он не хочет. И маску носит, чтобы скрыть уродство. Марью он позвал к себе в поместье, она там полтора года отслужила. А потом он ее, по-царски наградив, отпустил.

– И что же, решил, что ваша сестра никому ничего не расскажет о чудесном возвращении прокаженного?

– Как она что скажет, если сама пошла в дом к прокаженному супы варить? Она у Даниловых служила с юности. Марк и Ева – близняшки, хорошенькие такие были, красивые, светлоокие, на ее глазах росли, любила она их всем сердцем. Со слезами расставалась, когда те за границу на учебу уезжали. Пока того случая с Болгарией не произошло, семья была счастливая, а потом… Потом выяснилось, что не все так счастливо у них, как они показать все старались. Один ребеночек, первенец, помер в младенчестве где-то в Швейцарии. Самый младший – Гриша – родился недоношенным и больным, его до девяти лет продержали в лечебнице в горах, в той же Швейцарии. Когда Марка потеряли, а потом и Еву, отправились в лечебницу ту и забрали мальчика. И начались хождения по мукам. Барыню будто подменили, стала она как не от мира сего, барин хмурый ходил. На Грише этом словно свет клином сошелся, сутками над ним тряслись, дрессировали все равно что принца австрийского. Мальчик был совсем плох, маленький, худющий, молчаливый, ни к чему не способный, в свои десять выглядел самое большее пятилетним. Марья его не выносила, потому как он совершенно ее не слушал. По Марку и Еве скучала. И когда Марка увидела, хоть и обезображенного проказой, хоть и под маской, узнала, обрадовалась, с радостью пошла к нему в Синие сосны служить. А там в Соснах особые порядки были. Марк с горя, что не окончил курса в английском университете, помешался на всем английском. Мол, хочу думать, что дом мой стоит в Уилтшире. Прислуга у него была сплошь выписанная из Британии. Видно, под влиянием его товарища – мистера Тобина, вдового теперь, ведь Ева померла от этой самой лепры десять лет тому назад. Вот и живут теперь они там втроем. Марк, товарищ его по университету, кажется, не то учитель он, не то библиотекарь, и дочка Эвелин. Живут тихо, закрыто.

Бриедис сидел с поникшей головой. Все это время он молил бога, чтобы ему попались свидетельства, что Марк Данилов мертв, что он не вернулся, никакой лепры не существует, а за всем стоит Тобин. Но нет… Как назло, припомнился рассказ отца, какой Данилов был развратник, соблазнил сестру.

– Вы говорите, живут с дочерью… Чьей дочерью приходится маленькая мисс?

– А чьей же еще? В 1886 году свадьбу сыграли мистер Тобин и Ева Данилова, через девять месяцев у них родилась Эвелин. Марья про девочку много рассказывала, та, чтобы не заразиться лепрой, в отдельном крыле расположилась.

– Что вы знаете о мистере Тобине?

Женщина призадумалась, сдвинув брови.

– Кроме того, что уже сказала, ничего. Передаю вам лишь то, что слышала от Марьи и до чего сама додумалась. Она тоже особо разговорчивой не была, но порой как начинала какие-то таинственные вещи рассказывать – волосы дыбом. Одна история о том, что старший брат младшего – ну, Марк-то Гришу – извести хочет, уже кое-что. Мало он прокаженный в город ездит, так еще и задумал мальчишкино наследство себе прикарманить. И способы у него какие? Масло задумал руками Марьи моей на него опрокинуть, отравить хотел. Странного – в таком духе – я от нее много слышала. Странного и путаного. Сидишь потом и часами думаешь, складываешь все, пытаешь уразуметь что к чему… Устала я от этого на душе груза, что-то там в этих Соснах неладное, богомерзкое происходит. Хорошо, наконец кто-то из полиции заинтересовался. Пойти самой, говорить такое – меня не поймут, за сумасшедшую посчитают. С души воротит, что Марья в чем-то замешана была… в убийствах! И сама умерла она странно. Вроде как от старческой немощи, вскрытия не делали. Но за три недели до кончины она все куда-то исчезала, а потом возвращалась бледная, слабая, едва доползала до кровати и ложилась спать. Вот тогда-то и принималась исповедоваться. Я доктора приглашала из Городской больницы, тот выписал какие-то капли, сказал – старческое малокровие. Но я же видела, что она только возвратившись такая. А потом отходит.

– Ну и что же? Что же? – Бриедис подался вперед, ожидая услышать наконец самый главный секрет. – Как он ее выкачивает? Вы узнали, как он выкачивает кровь?

Сестра кухарки тотчас замолчала, поглядев на пристава с настороженностью, будто спрашивала себя, может ли она ему полностью довериться.

– Стало быть, вам это известно?

– Известно! Говорите же.

– Говорить такое язык не поворачивается. – Женщина, опустив голову, принялась комкать черную бахрому шали. Лицо ее отливало бледностью, черты перекосило от омерзения. – Но как он кровь берет не скажу, не знаю. На Марье не было никаких следов.

Бриедис резко встал и принялся вышагивать по маленькой комнатушке, стуча тяжелыми сапогами по полу, с которого к лету убрали ковер.

– И она не сказала? Ничего об этом не поведала?

– Сказала только, что кровь барину нужна, чтобы свести с лица язвы. И он не одну ее использовал. У него была и молоденькая любовница…

Бриедис остановился, вынул из-за пазухи карточку Камиллы и показал свидетельнице:

– Она? Эта молоденькая?

Женщина протянула руку к столу, взяла сафьяновый футляр, вынула пенсне и, нацепив его на переносицу, глянула на изображение Камиллы в чуть подрагивающих руках полицейского.

– Если б я видела ту в лицо… Но, увы, здесь я ничем помочь не могу. Это же учительница? В газетах писали, она была обескровлена. Наверное, она и есть.

Бриедис выпрямился, с усталым вздохом убрал карточку в карман.

– Ну раз она обескровлена была, что тут думать? – отрезала женщина. – Она и есть любовница Марка.

Арсений замер, заложив руки за спину, глядел в сторону. Итак, что выходило? Марк вернулся откуда-то из лепрозория, засел в поместье, порой делает вылазки со скуки, убил уже второго человека, если не третьего. Ведь теперь неясно, что же с этим Тобином, о котором никто ничего не слышал много лет! Выкачивает каким-то мудреным способом кровь, думая себя таким образом излечить.

Он сел за стол, достал бумагу для протоколов и с соизволения свидетельницы записал ее слова.

– Возможно, вскоре вы понадобитесь для дачи показаний, – сказал он и вышел.

Но протокол отправился в ящик стола в присутствии, Бриедис протянул с ним два дня, ибо совершенно не знал, как подступиться к такому странному делу, как составить рапорт начальнику полиции. Стал перебирать в архиве незакрытые дела, в которых могли появляться детали с обескровливанием, но вновь был увлечен в водоворот других правонарушений.

Почти тотчас же еще одно дело привело к чиновнику, занимающему пост в Полицейском управлении. О смерти кухарки пришлось позабыть. Опять дотошного пристава взяли за грудки и велели поступиться совершенно неуместным чувством справедливости. Теперь ни к вице-губернатору, ни к губернатору Бриедиса не пустили, его помощник – штабс-ротмистр Михаил Ярославович Гурко встал спиной к двери кабинета в полицейской части и долго рассказывал Арсению, как издревле повелось нести службу полицейским чиновникам.

– Если еще раз моя коса найдет на чей-то камень… – начал сквозь зубы Бриедис. Но в лице Гурко появлялось одно и то же выражение после горячечных слов пристава, мол, да ради бога, я на твоем месте буду как мышь, часть процветать станет. И Бриедис вспоминал о мертвой художнице, которую продержать в морге разрешат до следующего четверга, а потом ее дело и дело кухарки Даниловых придется закрыть за неимением улик и подозреваемых.

Смерть Камиллы никого не растрогала, никто не приходил за нее просить. Убивать ее было совершенно некому, красть у нее было абсолютно нечего. Ценным не были даже ее картины, хотя она закончила какую-то громкую студию под руководством какого-то знаменитого парижского живописца. Смерть кухарки делала гибель Камиллы еще более необъяснимой для всех. Воистину, если сказать кому о таком – сочтут сумасшедшим, обсмеют. Бриедис знал, что искать, знал где, но Синие сосны были для него запретным царством.

Прошло две недели со смерти Камиллы, и в участок явился человек, одетый в черную крылатку. В руках – полосатый шарф, голова непокрыта. Юноша совсем не старше Данилова, служащий в Главной почтовой конторе на углу Карловской и Господской улиц. И прежде чем Бриедис, побледневший от ярости, ибо он узнал и крылатку, и полосатый шарф, и лицо негодяя, успел на него наброситься, тот поднял руки и скороговоркой поведал, что явился с повинной. Он долго мучился, что совершил нападение на полицейского, что ему вместо Данилова попался Бриедис, боялся, что тот действительно его сыщет, как обещал. Бледный, с трясущимися пальцами, горе-убийца даже сесть боялся перед столом пристава, жался в угол с поднятыми руками. Но Бриедис уже успел успокоиться и велел тому говорить.

Началось все как в рассказе кухарки: остановилась черная карета, его пригласили сесть, внутри сидел человек, одетый во все черное, на лице – чумная маска.

– Предложил двадцать империалов золотом, если я подстерегу Данилова, проживающего в нескольких шагах от почты, и оставлю в его теле этот кинжал.

Он боязливо положил на стол перед приставом стилет изящной английской работы. Бриедис сжал челюсти, глянув на длинный кинжал с изящным тонким клинком, рана от которого до сих пор ныла в сырую и дождливую погоду.

– Что, не получили своих денег? – холодно спросил он.

– Не нужны мне они! – со слезами на глазах вскричал почтовый служащий. – Бес попутал, каюсь. Двадцать золотых империалов на дороге не валяются, а этого Данилова я каждый день вижу, он учителем служит в женской гимназии, живет один в старом особняке, его убить – раз плюнуть. Тем более сейчас, когда из-за выставки весь город вверх дном. Вот я и подумал… «тварь ли я дрожащая или право имею».

– Тьфу, опять книжки. А не вы ли в вечер четверга 23 мая явились к нему домой с револьвером?

Парень побледнел и схватился руками за стул, на который все же сел.

– Нет, нет… я только клинком. И Ворон этот явился 25-го, в субботу. Я, правда, повиниться хочу, вот, даже эту крылатку проклятую надел нарочно, чтобы вы меня вспомнили. Купил, чтобы никто не узнал из почты… пять рублей истратил… а все зря. Проверить хотел… смогу ли…

– Проверили, горе-Раскольников? – Бриедис встал. – Сейчас позову письмоводителя, и вы все это еще раз перескажете.

Но когда Арсений вернулся с письмоводителем, почтовый служащий распростерся черной бесформенной массой у ножек казенного стола лицом вниз и бился в судорогах, ботинок его правой ноги отбивал нервный такт по полу.

Почти тотчас же в кабинет вбежал штабс-ротмистр Гурко.

– Что тут у вас? – непонимающе крикнул он. – Драка?

Они медленно развернули мальчишку. Лицо его было искаженно мученической судорогой, глаза вырывались из глазниц и походили на переваренный куриный белок, руки и ноги приняли какую-то неестественную, выкрученную форму, продолжали дергаться. Письмоводитель, явившийся с Бриедисом, бросился за врачом. Через несколько секунд юноша ослаб, расправил плечи, из его левой руки выпал прозрачный бутылек с белым порошком, похожим на сахар.

Бриедис тотчас поднял его и поднес к носу. Пахнуло горьким миндалем.

– Дьявол, это цианид калия! – воскликнул он, пряча лицо в сгиб локтя и отступая к двери. – Явился с повинной и принес с собой яд… Зачем?

– Ну не дурак? – подтвердил Гурко.

– Дикость какая-то… – Бриедис насилу сдерживал дрожь в голосе.

– Да просто экзальтированный чудак, каких немало. Позову кого-нибудь, пусть вынесут. А чего приходил?

– Это он на меня напал в то воскресенье.

– У особняка Даниловых?

Бриедис кивнул, вытирая мокрый лоб. Гурко был халатным сотрудником, порой деятельный и толковый, а порой скука найдет – на все чихать хотел.

Старше Арсения на десяток с лишним лет, он когда-то работал с Бриедисом-отцом, тоже ушел в отставку, в чине штабс-ротмистра, посчитав военную службу скучной; в полиции служил больше двадцати лет. Казалось, что Михаил Ярославович совершенно не тщеславен и только недавно задумался о повышении и подал соответствующее прошение наверх. Отцу дали статского советника, а Гурко все еще ходил-просил коллежского асессора. На самом деле в чин его должны были произвести сравнительно давно. Мало кто знал, что штабс-ротмистр периодически оказывался одной ногой в долговой тюрьме и вообще мог лишиться места в части. У него было неизлечимое пристрастие к игре. Полтора года назад ему отказали в повышении из-за долга в тринадцать с половиной тысяч рублей, могли бы и приставом назначить, но посчитали неблагонадежным. А позапрошлой осенью он внезапно получил какое-то наследство и теперь ходил петухом в ожидании новых погон.

Поэтому Арсений и тянул с тем, чтобы открыться помощнику с делом Камиллы, хотя тот был опытен и помог бы советом. Даже сейчас отчего-то язык не поворачивался рассказать этому сорокалетнему, уже успевшему получить первые седины бывшему офицеру, с его безразличным лицом и вечными наставлениями не лезть куда не следует, о сбежавшем из лепрозория Данилове, лишавшем жертв крови в надежде на излечение.

Почтового служащего отвезли в морг, прозектор подтвердил догадку пристава о цианистом калии. Молодой человек всыпал себе пригоршню в самое горло – этого хватило на быструю смерть.

В мысли пристава закралось нехорошее подозрение.

В его части уже дважды совершалось неприкрытое преступление. Сначала украли его «смит-вессон», потом билет, что мог сделать кто-то из присутствия, а теперь внезапно покончил с жизнью юноша, пришедший повиниться. Если выяснится, что за всем стоит полицейский чин, то Бриедису опять лишь заткнут глотку.

Притихший, уставший сражаться в одиночку с преступными миром города, пристав готов был опустить руки. Когда силы покидали Арсения, а душа требовала отдохновения, ноги несли в лавку Каплана. Как там Соня? Благополучно ли сдала выпускные экзамены? Получила ли наконец «Свидетельство на звание домашней учительницы»?

Был вечер воскресенья, Паулуччи гудела гуляньями ввиду близкого расположения Верманского парка, летом превращавшегося в настоящий улей.

Хозяин лавки встретил пристава за прилавком, приветливо поинтересовался о здоровье, спросил, как заживает ранение. Вечно погрязший в составлении ведомостей, в сортировке заказов, прятавшийся за стопками книг, в очках, на стеклах которых лежал толстый слой бумажной пыли, Каплан с готовностью поддерживал любой разговор.

– Сонечка обрадовала нас отличными результатами. Удалось все же ей закончить с золотой медалью, по всем предметам – «весьма удовлетворительно». Спасибо Григорию Львовичу, он ее наставлял до самого последнего экзамена, математику подтянул, грамматику. И не хочет принимать благодарностей!

Бриедис выдавил слабую улыбку:

– Где же Софья Николаевна? Отчего не выходит сегодня встречать посетителей?

– А она вновь в Синие сосны отправилась. На этот раз заказ собрался быстро, никаких редких изданий мисс Тобин не просила, книжки нашлись тут же, у нас на полках. Теккерея ждать пришлось два дня, а в остальном все случилось быстро.

Бриедис полез за часами в карман.

– Отчего же ее до сих пор нет? Дневной поезд прибыл два часа назад…

– Она сказала, что будет писать пейзаж речки тамошней, Перзе. В память об убиенной учительницы живописи. В гимназии к вручению свидетельств хотят сделать выставку работ ее учениц.

Бриедис стоял будто громом пораженный, чувствуя, как краска отливает от лица. Только он отвлекся, делом занятый, как эти два пинкертона успели ввязаться в историю.

– Чем же не подошли Сонечке пейзажи где-нибудь поближе? – сквозь зубы процедил пристав. – На нашей городской набережной есть места не менее живописные.

– Там развалины старинной крепости, – перебирая стопки книг за прилавком, беспечно отвечал Каплан. – Вы не переживайте, она с Григорием Львовичем, у них что-то вроде исторической экскурсии.

– Что ж… – неведомо откуда черпал Бриедис спокойствие. «У них с Григорием Львовичем что-то вроде экскурсии!» – Что ж, прекрасно.

– Вечерним поездом они вернутся.

– Может, надо встретить? Ведь поздно, ночь близится.

– Я был бы бесконечно признателен. – Книготорговец снял очки и потер глаза пальцами. – Заказов столько, сам не успеваю-с.

Пристав откланялся и, звякнув колокольчиком, вышел на улицу. Солнце село, фонарщики засветили фонари, Паулуччи лучилась огнями до самого Верманского парка, тот сиял еще ярче, представляя собой облако света, извергающее стрелы музыкальной какофонии – в парке давали какой-то концерт. Виляя в толпе, как конькобежец, мимо прохожих, проплывающих экипажей Бриедис поспешил на станцию Риго-Динабургской железной дороги.

Когда поезд из Динабурга, стуча колесами и сотрясая платформу, рельсы и все вокруг своей стремительно приближающейся тяжестью, остановился, Бриедис с волной носильщиков, железнодорожных служащих и встречающих понесся к краю перрона. Он крутил головой туда-сюда, выглядывая в свете вокзальных фонарей парочку любителей приключений, смотрел поверх голов, забегал в вагоны. И тут, в очередной раз соскочив со ступеньки пустого вагона на платформу, Бриедис увидел светлое лицо Данилова под твидовой кепкой. Григорий Львович от подбородка до колен был застегнут в твидовое пальто, в руках он нес деревянный прямоугольный ящичек на ремне, в котором, скорее всего, лежал фотоаппарат. Рядом вышагивал мальчик в знакомой шляпке-канотье, в короткой курточке и панталонах, он нес под мышкой мольберт, через другое плечо перекинул сумку, видно, отягощенную холстом, красками, кисточками и палитрами.

Не узнать Соню по ее большим глазам и вздернутому носу, покрытому веснушками, было нельзя. Из-под канотье выбивались черные кудри, которые она заправила под тулью. И еще этот костюм из гардероба эмансипантки. Женщины нынче все чаще щеголяли в брюках, ездили верхом в мужском седле, передвигались на велосипедах, а брючный костюм называли громким «для езды на велосипеде», еще и котелки, бывало, надевали. Арсению это все совершенно не нравилось! В его понимании Соня выглядела как дворовый мальчишка, а вовсе не как дама на велосипеде. Небось решили устроить на Синих соснах слежку. И судя по этим сияющим, возбужденным и раскрасневшимся лицам, фотоохота прошла успешно. Бриедис никогда не одобрит ее стремление быть сыщиком, никогда, даже если бы она могла стать вторым Аланом Пинкертоном[6] или Иваном Путилиным[7]. И он не понимал, как в этом своем упорном суждении походил на собственного отца. Им двигало лишь слепое желание защитить, оградить от бед. Сколько неприятного, гадкого он успел хлебнуть на полицейской службе, ей было неведомо, она наблюдала работу сыщика лишь по романам и повестям из своих книжек.

Бриедис грозно двинулся наперерез и, скрестив руки на груди, встал перед ними так, что оба едва об него не стукнулись.

– Ой, Сеня, – пискнула барышня Каплан.

Данилов, все же наткнувшийся на плечо пристава, поднял голову – поймал гневный взгляд полицейского чиновника и тут же ее опустил, возвращая на макушку слетевшую было кепку.

– Арсений Эдгарович, когда вы узнаете, какой материал мы отсняли, вы нас простите, – сказал он твердо, но обращаясь к сапогам полицейского чиновника и по-прежнему не смея смотреть в его лицо.

– Да, Сенечка! Теперь мы наверняка сдвинемся с мертвой точки, – подхватила Соня, подтягивая тяжелую сумку на плечо, а потом приподнялась на цыпочках и, прикрыв рот рукой, добавила чуть тише: – Из этих ворот выходили люди и снова входили, мы с Гришей все фотопластинки израсходовали, которые имелись у него в запасе, а это…

Соня перевела на Данилова вопросительный взгляд.

– Пятнадцать штук, – подхватил тот. – Больше не было, к сожалению. Маменька у меня фотографическим искусством занималась, вот я и решил, что «Моментальная камера Аншютца» как раз пригодится.

– Вас могли увидеть, вас могли поймать, – процедил сквозь зубы пристав. В памяти возник образ мальчишки в крылатке, бившегося в предсмертных судорогах.

– Ну не поймали ведь, – сделала Соня извиняющееся лицо.

Они не знали, во что ввязываются. Он сам не знал, во что был ввязан!

– Вы хоть фотографировать умеете? – презрительно бросил Арсений, вспоминая, как долго последний раз возился с пресс-камерой в присутствии, чтобы настроить ее для поездки в Кокенгаузен.

– Я прочел несколько книг по фотографированию, какие нашли мы Соней, – гордо заявил Данилов, на сей раз открыто, даже с вызовом, взглянув Бриедису в лицо. – И журнал «Фотограф-любитель» за прошлый год. А в «Британском фотографическом журнале» за 8 сентября 1871 года мы нашли, как с помощью бромжелатина напечатать отснятые пластинки. Так что мы подготовлены.

Пристав глянул кругом. Толпа поредела. В нескольких шагах стоял жандарм и пялился на подозрительную троицу.

– Идемте отсюда, – холодно сказал Бриедис.

Проявлять фотографии пришлось идти в проклятый особняк Даниловых. Воскресный вечер плавно перетек в тихую ночь перед понедельником. Нет-нет да появлялись прохожие, в каждом пристав подозревал убийцу, прячущего за спиной нож. Реже проплывали с оглушающим стуком копыт и скрипом колес экипажи, и в каждом Бриедис видел черную карету Ворона, прежде чем экипаж не выплывал из темноты к фонарному ореолу, подъезжал ближе, оказываясь двуместным фаэтоном или подводой.

Весь путь Бриедис шел в напряжении, поминутно оглядывался, то замедлял шаг, то ускорял, держал руку на рукояти револьвера и был готов оттолкнуть Данилова в сторону.

Наконец показались знакомые ангелы на решетке, которую душили буйный вьюн, дикая роза и хмель. За нею мог прятаться кто угодно. Бриедис вынул «смит-вессон», Данилов надел на пальцы свой апаш. Оба крадучись вошли внутрь. Соня изготовилась обороняться мольбертом, сдвинула, как заправский рейнджер, на затылок канотье и взяла деревянную конструкцию двумя руками, приняв бойцовскую стойку.

Они пробрались таким манером до изваяний нимф в саду, белые спины которых Бриедис поначалу тоже принял за вражеские. В свете двух уличных фонарей почти ничего не было видно, а шаги и хруст старой листвы звучали оглушающе. Бриедис дважды шикнул на Данилова и Соню, оба раза те послушно замирали, Арсений прислушивался.

Потоптавшись так в саду, троица вошла в дом. Данилов вынул из-под лестницы лампу и засветил ее.

– На первом этаже в левом крыле у мамы была фотолаборатория, дверь туда заперта, ключ я уже нашел. Там есть и ванночки, и веревка, и прищепки, и красная лампа, но одна. Вторую мы с Соней в прошлый раз разбили. Есть приличный запас желатина, бромистого калия и азотнокислого серебра и горелка. Я надеюсь, что реактивы не испортились. Прошло лет пять, как мама оставила заниматься любимым делом, и два года после ее смерти.

Пристав бросил тревожный взгляд на анфиладу, уходящую в темноту, крепче сжал револьвер. Еще при живом Льве Всеволодовиче вещи левого крыла были упакованы на хранение, а жилым оставили только правое. Дом готовили к продаже. Левое крыло казалось еще более опасным и запущенным, под каждым чехлом, под каждым ворохом паутины Бриедису мерещилась засада.

– Сколько займет времени? – буркнул он, кивнув в сторону пресс-камеры.

– Сначала нужно приготовить фотоэмульсию методом Мэддокса, – начал Данилов, двинув по темному коридору, увешанному портретами немецких вельмож из рода его матери, свет оживлял лица, совершенно незнакомые приставу, – для этого растворить желатин на водяной бане, добавить в него азотнокислое серебро, размешать и, помешивая, ввести бромистый калий…

Комната, в которой матушка Гриши изготавливала негативы и проявляла позитивы, прежде была кладовой с простыми выбеленными стенами. Фотолаборатория не нуждалась в окнах, свет был губителен для фотопластинок.

Осветив все углы заброшенной и пыльной проявочной и убедившись, что в ней не засел убийца, Бриедис позволил приступить к делу. Данилов вынул откуда-то из-под стола специальные латунные сосуды с невысокими бортами и красивой чеканкой, засветил красную лампу, поставил на стол деревянный ящичек камеры Аншютца.

Под светом одинокой лампы с багрово-красным стеклом трое склонились над разложенными на столе бутыльками и свертками, в которых содержались необходимые для волшебства фотопроявки химические вещества.

Гриша предупредил, что нельзя торопиться, иначе можно загубить важный материал, и тем не менее первое задание поручил Соне. Та должна была аккуратно вынимать фотопластинки из камеры, сам он занялся реактивами.

Бриедис стиснул зубы, отошел к двери и уселся на деревянный ящик из-под желатина, тяжело опустив локти на колени, а лоб на тыльную сторону ладони, в пальцах которой был все еще зажат «смит-вессон». Становилось душно, пахло терпко и ядовито. Гриша медленно вливал и всыпал что-то в сосуды. Соня насвистывала торжественную «Так говорил Заратустра».

Только через час они смогли получить негатив. А еще через час на протянутых через всю комнату веревках сушились постепенно проявляющиеся на фотобумаге позитивные изображения.

Бриедис насилу держался от желания начать подгонять химиков, работающих тихо и ладно, на что было невыносимо смотреть. Соня с Даниловым понимали друг друга с полуслова. Девушка, которая не должна была разбираться в таком сложном процессе, выполняла указания Гриши, едва тот произносил короткие реплики, как хирург, выполняющий операцию, Соня же казалась опытной сестрой милосердия, с легкостью жонглирующей всеми этими баночками и скляночками.

Чтобы не помереть со скуки, пристав порой поднимался и заглядывал им за плечи, принимался рассматривать сначала негативы, на которых красовались только непонятные черные пятна с вкраплением серого и порой белого. Потом ходил вдоль веревки, на которой прищепками, все равно что белье, за самые краешки были прихвачены будущие фотографии.

Все они сейчас казались копиями одной и той же картинки. Но время шло, и вскоре уже можно было разглядеть очертание идущей вниз скалистой дороги вдоль каменной стены и черного пятна ворот. Фотоэмульсия делала свое дело, и терпеливо ожидающая команда сыщиков наконец смогла увидеть силуэты людей и детали.

– Мы схоронились на камнях кладбища, на самом близком от ворот Синих сосен углу. – Соня говорила шепотом, будто боялась громким голосом помешать проявке фотокарточек. – Я поднялась выше и изображала художника, а Гриша, установив фотоаппарат так, что из-за камней выглядывал лишь объектив, фотографировал. У нас была идея взобраться на каменную стену и взять в объектив сад, лужайку и, может, дом. Но нас бы учуяли собаки. У Тобина два доберман-пинчера. В кадр попал наш знакомый почтальон, какой-то интересный незнакомец, молочница – бедная, ее тележка перевернулась на камнях, когда та возвращалась обратно. Хорошо, молоко все успела снести.

Присев боком на край высокого лабораторного стола и скрестив руки на груди, Бриедис молча слушал ее восторженный шепот, а сам все думал о погибшем от цианистого калия почтовом служащем и о рассказе сестры кухарки Марьи. От усталости не было сил на недовольство, а перегруженный мозг сам выталкивал на поверхность обрывки воспоминаний последней недели.

– Гриша, а те фотокарточки из отсыревшего альбома… – продолжала Соня шепотом, – их тоже ваша матушка делала?

Данилов сливал в раковину остатки фотоэмульсии и чистил ершиком ванночки, чтобы убрать их на хранение. Свет от красной лампы рисовал на его багровом лице черные тени, лицо казалось взрослым и утомленным.

– Я не знаю… – вздохнул он. – Я не могу вспомнить, когда она начала заниматься фотографией. Мне казалось, когда я в гимназии учился.

– Что, если она и раньше занималась фотографированием? И если на секунду предположить…

– Вы хотите сказать, что она одобрила их союз? – обернулся Данилов, отставив сосуд в сторону.

– Я все думала, если три года ваши настоящие родители жили в счастье и покое, о чем говорит тот отсыревший альбом, этому могло способствовать только благословение одного из родителей.

Бриедис покачал головой, все умозаключения Сони были для него как бритвой по сердцу. «Хватит, довольно об этом рассуждать!» – вдруг захотел крикнуть он.

– Три года никто их не трогал. – Данилов призадумался, снимая гуттаперчевые перчатки, говоря об этом теперь просто и без прежних истерик. – Отец мог и не приезжать в Синие сосны, туда могла ездить только матушка. А когда вдруг приехал он, счастливой тайне пришел конец…

Бриедис сжал зубы. Нет, это нужно прекращать, детям придется оставить игру. Нужно сказать, что с этого дня он берет все в свои руки. Перед глазами опять забилась в судорогах черная фигура у ножки стола в присутствии, Арсений теперь видел в этой фигуре Данилова.

Надо их отвадить. Ишь игрушки затеяли. Как сказать? Как? Сейчас в обществе Сони Гришу не узнать. Раньше он был нелюдимый дикарь, а теперь спокойный, делает свое дело исправно. Она дала ему желание жить, вернула лицу краску, в ней он, быть может, наконец обрел семью.

Так пусть же остаются вместе! А взамен Бриедис забирает себе дознание.

Он повернулся к Данилову, чтобы сказать все это, но взгляд его упал на гирлянду развешанных над головой карточек. Они уже стали совсем как настоящие фотографии – обрели четкость и ясность, хоть еще и блестели влагой. На трех из них был запечатлен человек в черной визитке. На четвертой – человек этот проходил, видимо, мимо объектива: в кадр попал его профиль.

– Чтоб… Это же Гурко! – воскликнул в ужасе пристав.

– Кто? – Соня и Данилов тотчас ринулись к нему и встали по обе стороны.

– Мой чертов помощник, штабс-ротмистр… Гурко. Так это он взял мой «смит-вессон», он отравил явившегося с повинной!

– Ведь и правда… он. – Данилов задел локтем какую-то склянку с реактивами.

– Вы, верно, думаете, – зло бросил Бриедис, прикрикнув на Гришу, а следом повернулся к Соне, – что полиция города – это сияющий, правосудный Скотленд-Ярд? Это не так. Далеко не так. Самые настоящие авгиевы конюшни! Видно, потому отец и воспрещал мне идти на такую службу. Но поздно. И я не отступлюсь. Дело ваше, Данилов, – пристав строго посмотрел на Гришу, – принимает такой оборот, серьезности которого вы совершенно не осознаете. Отправившись делать эти снимки, вы подставили всех нас. Не думаю, что господин Гурко столь глуп, что не заметил в кустах объектив. Вы должны пообещать мне… Соня! – Бриедис взмолился. – Соня, вы должны пообещать мне ничего больше не предпринимать без моего ведома. Гриша, прошу и вас. Никакого безрассудства. Если в деле замешан офицер, чиновник полиции, мы никогда не добьемся справедливого правосудия. Я не знаю, до каких степеней принял участие Михаил Ярославович в этой истории… Но ничто не спасет наши жизни, если некто сверху пожелает похоронить некие тайны вместе с нами.

Глава 13. Слуга двух господ

Штабс-ротмистр Гурко качнулся в кресле, с колена сползла пола халата. Он держал фотокарточку, долго гипнотизируя взглядом запечатленную на ней юную брюнетку с чуть растрепанными волосами, убранными наверх, и бесовским взглядом. А потом со вздохом отбросил изображение на пол и вытянул изъеденные уродливыми гнойными язвами голые ноги к печке. Уже год, как он перестал чувствовать тепло огня, но всегда велел хозяйке, у которой снимал комнату, топить печку. Зимой и летом его комната была натоплена донельзя. Но как мертвец, восставший из могилы, лишенный чувственного восприятия и жизни, жаждет простых человеческих ощущений, хоть бы простого прикосновения, так и Михаил Ярославович жаждал согреть бесчувственные руки и ноги.

Он потерял единственное дорогое существо, к которому теплилось нечто похожее на привязанность или даже нежность. Он сам убил ее и теперь думал только о собственной смерти. Но величие обреченного заставляло держать позу. До чего он дошел, до чего докатился – мужеложство, подлог, подстрекательство, убийства. Продал душу за долги, получив в награду проказу. За что теперь держаться? Зачем жить?

Стук в дверь вывел его из оцепенения. Он вздрогнул, быстро запахнул халат на шелковой темно-зеленой подкладке, повязал пояс и пошел открывать.

– Кто? – недовольно прохрипел он голосом человека, шесть часов кряду не проронившего ни слова. Воскресный вечер Гурко провел в кресле, глядя в одну точку, лишь краем глаза замечая, как сияние солнца в зените сменяется косыми янтарными лучами, а следом и огнями фонарного уличного освещения. Тени на стене от жалюзи описали полукруг и выстилались на голом полу, встав в дуэт с отплясывающими нервный танец отсветами огня из печки. Из Кокенгаузена он вернулся дневным поездом и страшно устал, уселся перед огнем и до сих пор не двинулся, замерев с фотографией в руках.

За дверью топтался этот несносный латыш, папенькин сынок, Бриедис-младший, начальник участка. Что надобно ему в столь позднее время? Два часа пополуночи. Гурко всем сердцем ненавидел и презирал этого рыцаря в мундире, демонстративно променявшего свой капитанский чин на место в полицейской части. Статный красавец-офицер, на которого заглядывались все барышни, всеми жалеемый, мол, папенька сделал пальчиком и выставил вон из дому. И Камилла туда же, шлюха. Знала бы, каким безнадежным дятлом был этот всеобщий любимец, из скольких передряг он, Гурко, успел его вытянуть, пока тот служил приставом. Не будь его отец начальником Рижской полиции, давно бы погнали с его царскими манерами.

Но по старой дружбе с Бриедисом-отцом Гурко приглядывал за сыном и давил в себе свою черную зависть.

Нехотя он отпер дверь. Арсений стоял бледный, со сжатым ртом, худыми скулами, рукой поддерживая стену. На обшлагах расстегнутого мундира и портупее какие-то едкие пятна. Каждое неудачное дело, каждая схватка с верхами его красивому лицу добавляли морщин, рисовали синяки под глазами. Неблагодарная, грязная работа полицейского стирала с личика офицера его удалую браваду, вместе с нею и молодость. А после того как на него напал повелитель почтовых марок, чтоб его, не умеющий попасть в цель, Бриедис выглядел – краше в гроб кладут. Гурко чуял, что тот мальчишка-клерк был слишком юн и труслив, но он так измаялся подлавливать незадачливых убийц, что подбирал уже просто первых встречных.

– Что такое, Арсений Эдгарович? – с натянутой любезностью спросил Михаил Ярославович, пропуская Бриедиса в переднюю. Арсений по-хозяйски прошел в комнату, служившую штабс-ротмистру и спальней, и столовой, и кабинетом. Сел за стол, покрытый клеенчатой скатертью, и, опустив локти, уронил голову на ладони.

– Не спится мне, Михаил Ярославович, уже неделю не могу по ночам спать.

Пьян, что ли? Чего пришел? Третий час ночи на дворе.

– Ну так и я не сплю, – стараясь сохранить голос равнодушным, ответил Гурко и открыл боковую дверцу ветхого деревянного поставца. – Такова наша полицейская доля. Что? Мазурики сон тревожат? Пройдет. Лет… эдак через пять ровнее дышаться станет.

Он опустил на стол две рюмки и наполнил каждую до краев водкой из графина с отколотым горлышком. Бриедис тотчас проглотил свою залпом, вновь уронив голову на руки.

– Что вы делали в вечер четверга 23 мая, Михаил Ярославович? – услышал он глухое.

Гурко опрокинул в горло рюмку. Он не ожидал этого вопроса сегодня, но в голове воцарилась удивительная, кристальная ясность, готовность, в сердце – безразличие.

– Я был в театре, на «Фаусте», – просто сказал он и наполнил рюмки еще раз.

– Вы воспользовались моим билетом? – Арсений оторвал голову от рук и посмотрел на Гурко взглядом человека, которого предали.

– Так точно, Арсений Эдгарович. – Глотнув все разом, штабс-ротмистр, старчески шаркая тапочками, двинулся к креслу. – Позаимствовал ваш билетик.

– Почему вы не сказали, что посещали представление, когда мы ходили той ночью на вызов?

– А зачем я стал бы говорить?

Арсений прикрыл глаза, по всему его телу пробежала нервная, будто волна электричества, дрожь, на скулах вспыхнул малиновый от выпитого румянец.

– Вы взяли мой билет, – загромыхал он, – чтобы свободно войти в театр с толпой во время спектакля, убить Камиллу и выйти, когда вздумается, пристрелить Григория Данилова моим револьвером в его доме. Мое оружие стало бы орудием убийства, а билет – доказательством моей причастности и вашим алиби. Ведь ни одна живая душа в помощнике пристава, явившемся на дознание в театр, не признала бы убийцу, зато вся часть видела, как Данилов принес мне билет от Камиллы.

Гурко облизнул губы и, откинувшись на спинку, тихо засмеялся.

Арсений опустил глаза, увидел у ножки кресла фотокарточку, тотчас узнав в изображении убитую.

Камилла была той еще вертихвосткой, она страдала от жажды, от нехватки эфира, святого духа, музы, она вечно находилась в каких-то отчаянных поисках источника вдохновения для своих картин и была готова отдаться любому, в ком видела нечто необычное. Наверное, потому и полезла в постель к прокаженному. Ведь он был таким импозантным в костюме Ворона! Гурко потерял ее интерес быстро, хотя были минуты, когда в глазах ее читалось какое-то чувство. Интерес Милы быстро перепорхнул бабочкой с Марка на него, а потом на латыша.

Гурко прощал ее связи и с теми, и этими, простил бы еще тысячу измен, но не с Бриедисом. Его Гурко между собой и нею потерпеть не мог. Это он погубил Милу! Он, с презрением отвергший ее чувства. Он, оставивший переданный ею билет в ящике стола, будто совершенно никчемную безделицу. Такие люди, вечно парящие где-то выше людских голов на облаках чувств обостренной справедливости, праведности, долга и чести, вечно кидающиеся грудью на воображаемого врага, не замечали обыкновенных людей вокруг себя, видя все в каком-то сказочном сиянии и себя в его центре.

– «Дорогому М.», – тихо проронил Арсений. – Значит, она обращалась к вам? Вы ее любили?

Гурко и головы не поднял на ищейку, сумевшего нарыть откуда-то тот рисунок Камиллы. Тогда в квартире, перебирая ее вещи, он понял, что не станет ничего прятать. Никаких очевидных доказательств они не оставили. Камилла часто писала грифелем образ Ворона, деля свое сердце меж теми, кто носил маску. Михаил Ярославович сам не знал, к кому она обращалась, но предпочитал верить, что «М.» – это Михаил.

– Да, любил.

– Зачем же тогда?.. – Голос Арсения опять взлетел и сорвался. Он встал: – Я вынужден вас арестовать, Михаил Ярославович.

– Ну, дорогой, прежде вам придется предоставить какие-нибудь доказательства моей вины.

Вместо слов Арсений вынул из-за пазухи несколько фотокарточек и бросил их на стол в сторону помощника.

– Уже успели изготовить позитивы? – Рот Гурко раскрылся в плотоядной улыбке. Он прекрасно видел евреечку из книжного и сына Марка, делавших вид, что работают с пейзажем. – Но вам, наверное, папенька ваш не сказал, что с 1885 года, аккурат как Марк Львович отправился в Болгарию, а точнее, в лепрозорий, я курирую Синие сосны, слежу за безопасностью их обитателей, чтобы «этот монстр» не явился вновь и не побеспокоил англичанина, отхватившего вместе с женушкой богатую усадьбу, две фабрики и пивной завод. Эти фотографии выставят вас посмешищем перед всем полицейским управлением. А ваш папенька будет хохотать громче всех. Что-нибудь еще?

Арсений сидел прямой как кол, слова Гурко растравляли рану, нанесенную отцовским безразличием, но Гурко не был удовлетворен, он хотел ранить Бриедиса еще больней.

– А что до недоноска Даниловых, то здесь вам мат, сударь, вы же не потащите в суд свою гимназистку, так отчаянно рвущуюся в дознаватели, чтобы свидетельствовать против меня. Тогда ей придется признаться, где она провела вечер четверга 23 мая. А провела она его в доме учителя истории. О ней и так уже судачат немало, незачем опускать милую жидовочку еще ниже, коли хотите ее в жены.

Слова попали в цель. Гурко произнес это «жидовочка» с особым смаком. Бриедис был до примитивного предсказуем, он тотчас вскочил, выхватив «смит-вессон» из кобуры. Гурко перевел безразличный, смеющийся взгляд на дуло знакомого револьвера. И поднялся:

– Ну что, сударь, я надеюсь, он заряжен. Стреляйте.

– Вы арестованы.

Гурко залился смехом, Арсений выскочил из-за стола, опрокинув стул, и бросился на помощника.

Все случилось очень быстро. Арсений не взводил курка, он не стал бы стрелять в Гурко, даже если бы ему самому угрожали смертью. Гурко знал это трусливое в нем благородство, смело кинулся навстречу и отбил револьвер. Они схватились на полу, упали, покатились, несколько секунд один не мог одолеть другого. Бриедис сжал горло Гурко. Тот клонил его на бок, потом пола халата от движения раскрылась и упала на лицо пристава. Этого оказалось достаточно, чтобы Гурко смог дотянуться до «смит-вессона» и размозжить им висок пристава.

Удар вышел крепким, брызнула кровь, но Арсений не потерял сознания, чуть завалился на бок и уже поднимался на колени, когда ручка «смит-вессона» сшибла его с ног во второй раз. Штабс-ротмистр поспешно выдернул из халата пояс и скрутил им локти Бриедиса за спиной. А потом, зло схватившись за волосы на затылке, крепко приложил его головой о деревянные доски паркета. Но, ударив раз, он вдруг озверел и не смог остановиться. Бил со всей дури, позабыв, что не собирается убивать мальчишку, но злоба и ревность на мгновение омрачили рассудок. Гурко успокоился лишь тогда, когда из-под черных волос латыша потекли ручьи крови, багряные, как пролитый лакрима-кристи, а паркетный пол дал несколько трещин.

Глаза Арсения не сомкнулись, но он не шевелился, мокрой от крови щекой прижимаясь к доскам пола, продолжал гипнотизировать штабс-ротмистра остекленевшим взглядом мертвеца.

Отрывисто и сипло высвистывая выдохи, Гурко замер, прислушиваясь, дышит ли Бриедис; убедившись, что дышит, сел обратно в кресло. «Смит-вессон» все еще был в его руке. Опустив локоть на подлокотник, он устало подпер висок.

– С кем хотел состязаться, желторотый.

Они долго смотрели друг на друга. Взгляд Арсения стал тускнеть и сползал все ниже, к ногам Гурко. Полы халата помощника были распахнуты, он сидел в исподнем, и пристав увидел язвы. Глаза его ожили, сам он дернулся, точно от тока.

– Что? Противно, да? Это проказа, – облизнулся Гурко, как большой уличный облезлый кот, одолевший мышь.

Он сполз с кресла и подсел близко к Арсению, потянулся пальцами к натекшей до приличных размеров луже на полу, провел ими, размазывая по доскам кровь, поднес ладонь к шее, на которой тоже зияли язвы, и с наслаждением приложил руку к коже, будто исцеляющую мазь.

– Это не сработает, – просипел Арсений. – Эта чушь не вылечит тебя…

– Почем тебе знать, ты что же, доктор?

Арсений, тяжело дыша, задвигался, пытаясь встать.

– Противно? Противно и страшно?

Гурко отошел, продолжая отдыхиваться и втирать кровь в шею, с наслаждением слушая, как Бриедис стонет, пытаясь согнуться и удержать себя на коленях.

– Но ты счастливый человек, Арсений, тебе никогда не узнать, что такое гнить живьем. Тебе неведомо это тягостное осознание скоротечности дней, неведомо быстрое угасание жизни в жилах, ты не терял чувствительности в руках и ногах. Я могу размозжить свой кулак, – он приподнял руку с револьвером, – о твою девичью мордашку и совершенно не почувствовать боли.

Гурко с наслаждением опустился в кресло, наблюдая лицо пристава, искаженное неприязнью и болью.

– Такие чистоплюи, как ты, не способны понять прокаженного, – бросил он.

– Вам нужно в лечебницу, – подал голос пристав.

– Меня выплюнут из общества, как это стало с Марком, как только я приду просить помощи. Приду с мольбой, а меня отправят в лепрозорий. Данилова отвергла его собственная мать, семья заточила его в тысячах верст от дома. Бросили, а сами жили дальше как ни в чем не бывало.

Гурко, нагнувшись, поднял фотокарточку Камиллы и выпавший из кармана Бриедиса ее рисунок Ворона и долго сожалеюще смотрел то на нее, то на изображение маски, в которую она была влюблена. С болью в сердце понимая, что, кажется, ей было все равно, кто был под ней. Гонялась художница только за обликом…

– Твои увивания за гимназисткой – это не чувство, это желание заиметь собаку на привязи. Ты – молокосос, ничего не смыслящий в любви, а все туда же! Истинное чувство – это найти в себе волю давать свободу сердца и ума возлюбленному существу, так-то, Арсений. И уметь поступиться приличиями ради него.

Он вздохнул, отвернувшись.

– Они простили ему связь с сестрой, но, когда он признался, что болен проказой, отвернулись, испугались скандала. Тут-то забегали и запрыгали, дойдя через губернатора до военного министра, а после и до самой императрицы Марии Федоровны. За заметку в «Лифляндских ведомостях», в которой говорится о добровольном отъезде Марка Львовича в Болгарию, заплачено четырьмя сотнями тысяч рублей, которые благополучно пополнили фонд «Российского общества Красного Креста». Презабавнейший вышел каламбур, смотри, Арсений. Губернатор, значит, Зиновьев, – Гурко стал загибать пальцы, – родственник Даниловых, просит нынешнего губернатора Пашкова, тогда в 1885 году флигель-адъютанта, всего лишь помощника командира Кавалергардского полка по хозяйственной части, сделать что-нибудь для Марка Данилова, больного лепрой, чтобы скрыть его уход в лепрозорий. Его просьба случайным образом доходит до ушей самой императрицы Марии Федоровны, которая из жалости устраивает эту маленькую авантюру – о-оп, и росчерком пера военного министра Петра Семеновича Ванновского Марк – вольноопределяющийся! А взамен от купцов Даниловых в фонд «Российского общества Красного Креста» производится щедрый взнос.

Арсений слушал, перестав дергаться и даже шевелиться, слушал во все уши, смотрел во все глаза. Еще надеется выкарабкаться, сосунок.

– Четверо человек, исключая семейство, не дрогнув, обрекают на забвение больного. А ты говоришь – иди в лечебницу. Марк Львович не хотел в лепрозорий, он просил, умолял дать ему уйти, он клялся позаботиться о себе. Но его скрутили и увезли… Разве только в хламиду не облачили и колокольчик не надели на шею. А ты говоришь – лечебница. Там была не лечебница, а скотный двор. – Гурко сжал подлокотники кресла. – И я бы!.. И я бы тоже вернулся поквитаться. Праведный его гнев! Праведный! Он вернулся, десять лет проведя в заточении, обнаружив собственную сестру и жену в могиле, а дочь на привязи, запертой в темноте комнаты. Тобин так боялся проказы, что даже не выяснил, есть ли она у его падчерицы, посадил девочку на веревку, со слезами на глазах доказывал, что она все же больна и ею занимаются врачи. Он пригласил профессиональную медицинскую служащую из лучшего лепрозория Англии, та ухаживает за девочкой. Он воспитал ее в английской речи и английской культуре. Она зовет себя Эвелин Тобин. Марк Львович явился в собственный дом, обнаружив, что его похоронили, а добро присвоили.

Долго сдерживаемые слова, душившие и бродившие в мозгу Гурко, нашли вдруг выход. Он говорил уже сам с собой, перестав думать о Бриедисе, бессознательно проецируя жалость к Данилову на себя. Он видел в изгнаннике не Марка, не за него болело его сердце. Он видел себя. На себя надел он хламиду прокаженного и колокольчик и ждал, когда его похоронят заживо.

– Каждого, кто причастен к тому делу, – выкрикивал он в пустоту, – каждого, кто против воли отправил его в Болгарию, Данилов заставил пережить муки обреченного. Он жал им руки, одновременно открывая язвы под воротом сюртука. Зиновьев скончался сразу, в 1895-м, Пашкову недолго осталось, он сгинет от истерии. Каждую ночь он велит своим врачам тщательно осматривать каждый дюйм своего тела. С тем же доживает свой век и Ванновский, нынче министр народного просвещения. И Тобин, который уже весь в язвах и гниет от лепры в сыром подземелье. Нынче пятый год отбывает свой срок. И я позволил это, а папенька ваш от меня получает протоколы о его тихой и безмятежной жизни в поместье.

Арсений тяжело задышал, опять силясь подогнуть под себя колено, лбом рисуя кровью на полу дуги и линии.

– Что зашевелился? Я не кончил. Очередь подошла к Марии Федоровне, императрице. Когда поместье Синие сосны и две фабрики, принадлежавшие жене, и все, чем владеет недоносок Григорий, перейдет Марку, когда дети его обернутся прахом, уйдут, откуда пришли, он – единственный отпрыск семьи Даниловых, он отправится отдать свой долг и императрице. Правда, он нынче не столь хорош собой, проказа добралась и до лица. Но императрица ведь не откажет недужному? Красный Крест примет и прокаженного, правда? Правда, Арсений? Он это сделает! А я помогал. Да, это я подсылал неумех-убийц Грише. Я устроил встречи с Зиновьевым, Пашковым, я сделал так, что прокаженный получил тайную аудиенцию у министра народного просвещения. Это я, в конце концов, взял твой револьвер. Это я заставил заглотнуть служащего из почты цианид, который хранил, между прочим, для себя, потому что безумец явился в часть чесать языком. И заколол Камиллу тоже я… – с надрывом бросил Гурко, а потом, плюясь, добавил: – Просто потому, что ее кровь уже не приносила облегчения.

– Он оплатил ваши долги? – выдавил из себя пристав. – Тринадцать с половиной тысяч, внезапное наследство… Это Данилов Марк Львович дал вам денег, чтобы вы не загремели в долговую тюрьму? Это он платит вам за убийства, чтобы вы могли продолжать играть?

Оборванный на полуслове Гурко ощутил, как ярость поднимается из глубин живота к горлу. О каких тринадцати тысячах смеет говорить этот щенок? Гурко уже забыл, когда последний раз волновался о карточном долге. Марк Данилов любой долг покрывал тотчас же, как его шелудивый пес приползал к нему на коленях. Не стыдно! Не стыдно, нет, он был хорошим слугой, всегда преданным и безропотным. Гефестионом для Македонского, Патроклом для Ахилла!

С перекошенным ненавистью лицом Гурко выпростал руку со «смит-вессоном» и щелкнул курком. Арсений зажмурился и задышал быстрее, по его лицу пробежала судорога, ноздри вздулись, губы сжались – Арсений приготовился умереть. И это выражение лица понравилось Гурко, он замер, внимательно следя за агонией пристава. Так продолжалось минуту. Долгую минуту наслаждения, пока Арсений не попытался приподняться на локте и не плюхнулся обратно носом в лужу, сотворив небольшой фонтанчик собственной крови, перепачкавшей край халата и тапку штабс-ротмистра.

Гурко перенес брезгливый взгляд с тапки обратно к лицу Бриедиса и уже готов был выстрелить.

– Вы еще не так больны, – заговорил тот, торопясь, – я узнавал про лепру у нашего врача, эти язвы кровью не излечить… Причины их в бактериях, против них готовят эффективные сыворотки, вы еще можете полностью излечиться.

Гурко опустил револьвер и с надрывом расхохотался.

– Не-ет, – протянул он, – это невозможно. Думаешь, я не ходил к врачам? Я не знаю про сыворотки? Лицезрел я морды врачей, которые, увидав лепру, бежали со всех ног. Все, что спасало меня, – это кровь Камиллы, той, у которой был против лепры иммунитет. Данилов вышел на нее первым и спал с нею год, скрывая свою болезнь, чтобы выяснить, заразится ли она. Когда она даже через год не захворала, он принялся вытягивать кровь из ее жил. И я видел, как менялся его голос, как он расцветал…

– Он не снимал при вас маску?

– Какую маску?

– Маску птицы.

– Откуда тебе о ней знать?

– Он всюду в этой маске, он хочет, чтобы его запомнили как Ворона. Но при вас он не снял маски. Он не доверяет вам.

Гурко поднял руку с револьвером, со злостью осознавая, что Арсений прав.

– Он не снимает ее даже при дочери! – сплюнул он.

– Вы в ней были у театра? Вы ее тоже носите? Зачем? Чтобы создать в городе легенду? И эта смерть, и ее окровавленный платок, который мы нашли… Вы сорите уликами, чтобы создать впечатление, что некто в маске достаточно тут наследил. Это чтобы подставить потом кого-то?

Гурко расхохотался:

– Наивный щенок, возомнивший себя гением сыска! Подставить?

– Михаил Ярославович, вы служите чудовищу… Вы сами стали таким, как он. Зачем? Зачем? Это не ваша боль, не ваш грех… Остановитесь. Он хочет смерти собственным детям. А вас намерен безжалостно подставить.

– Ничего ты не понял, дурень! Данилов безумен, но честен. А дети его – это грех. Данилов породил их, он их и убьет. Да, он чудовище, во всем этом имеется посыл вселенских сил. В Данилове, не скрою, заключена некая демоническая сила, мощь черных, злых начал, которая лишь тогда возникает, когда людское безразличие, беззаконие, черствость дают жизнь новому чудовищу.

Гурко распрямился, держа пристава на мушке.

– Но чудовище это не есть что-то плохое, напротив, его бы не было, не породи его людские пороки. Когда чудовище рождается, оно должно совершить свое деяние, взять причитающуюся мзду. Потом оно уйдет. И детей Даниловых не жалко. Они отродье греховное, им нельзя плодиться, таким нет места на земле.

– Они – живые и несчастные, они имеют право…

– Верно, несчастные, Арсений, потому не жить им, не жить. Но это не значит, что он не любит их. Если бы вы видели его с дочерью, ее он на руках носит, она не боится его целовать. Видел бы ты, как они вместе садятся за рояль, с какой любовью читают друг другу. Он спас ее от мученической жизни, девочка несколько лет провела в постели, в полнейшей темноте, привязанная, как собачонка.

– У нее тоже иммунитет?

– Да, и она спасает Данилова так же, как Камилла спасала его, а потом меня.

– Вы убили женщину, которую любили, просто потому, что она вам стала бесполезна? Неужели вы не видите, каким… сделались монстром? Что вы будете теперь делать? Жить осталось всего ничего, не более, прежде чем ваше лицо покроется язвами. Скольких вы готовы убить, чтобы в полной мере насытиться кровью? – бросил Арсений, перекатившись наконец на бок и поджав колени. Связанные за спиной локти не дали ему возможности устроиться удобней. Он скривился, сжал зубы, от поспешных речей и бесконечных усилий его мутило. Смотреть стало противно. Гурко брезгливо отвернулся, откинулся на спинку кресла и, уложив руки вдоль подлокотника, стал глядеть в потолок.

– Вы так ее защищаете, верно, не зная ее темных сторон. Это она придумала украсть ваш револьвер, прочтя дневник ученицы. Эта бестия знала все, но ей нравилось играть партию на стороне зла. Она это делала… с особым мастерством… мастерством театральной актрисы. Моя прекрасная леди Макбет, лживая и искренняя одновременно, чертовка. Леди Макбет… «Какой же зверь мне умысел доверил? Задумал ты, как человек; исполни, и будешь выше ты: не зверь, a муж»[8].

Камилла была единственной, которая, зная про увечье штабс-ротмистра, не боялась его утешить, как не боялась утешить Марка его дочь. Но только первая делала это за деньги, а вторая жизнь отдает свою, как Данко сердце. На такое леди Макбет была не способна. Оттого и веры ей не было. С такой легкостью оставила одного больного, бросившись утешать второго, а потом вдруг ей приглянулся здоровый. Здоровый, статный офицер, сын начальника полиции, глаза с поволокой, чем не партия, чтобы наконец выйти из игры и на заработанные деньги укатить с ним в Париж. Коли уж лепра ее не брала…

– Не зверь. А муж… – зло процедил Гурко. – Не зверь, Камилла, а муж…

И стены его квартиры сотряслись от выстрела.

Глава 14. Странный пассажир на станции Риго-Динабургской железной дороги

Перчатка брошена, поединок состоится. Он дал слово поквитаться, сдержав его спустя много лет. Он – укравший сестру и возлюбленную, он – приручивший дочь, как дикую лань, он – отнявший его кров, сына и любовь отца с матерью.

Марк не помнил уже, почему бросил перчатку, бросал ли ее вообще, ради чего жил. Не хотел драться, ему больше не нужна была свобода. Он не помнил лица возлюбленной сестры, не помнил, что был когда-то женат, не помнил голосов своих детей. Исидор Тобин – единственное, что осталось от прежней жизни. Марк не хотел потерять еще и его.

Они стояли друг против друга, нагие по пояс, выставив напоказ глубокие смердящие язвы. Свидетелем поединка были лишь стены сырого подвала. В одной руке шпага, в другой – кинжал. Почему не пистолеты? К чему этот горький романтизм, этот маскарад, эти шпаги – оружие Дон Жуана и Казановы? Никто никого не станет убивать. Жизнь прожита. Они друг у друга – все, что осталось.

Марк получил удар кинжалом в живот почти сразу. Падая, успел разглядеть слезы на изуродованном, искаженном отчаянием лице Тобина. В руках и ногах уже совсем не было сил, Марк не смог сделать ни одного маневра, стоял лишь и шатался, думая: будь в руке пистолет, он не одолел бы его тяжесть. Прождать этого часа столько лет и не поднять руки.

– Прости меня, прости… жестокий брат мой, я не хотел, но это не смертельно… – Тобин стоял на коленях, неумело пытаясь закрыть руками рану. – Ты выживешь… Ты успеешь… Беги! Беги, Марк, беги… Тебя быстро заштопают.

– Куда я пойду? В своем ли ты уме? – шептал Марк, глядя, как по неузнаваемому лицу текут слезы.

– Поднимайся, вставай, надо успеть в город. Это ведь просто царапина, Марк, просто царапина, тебе нужен врач.

– Но я все равно вернусь. Вернусь в эти стены, доживать остаток дней здесь, с тобой, Тобин.

– Надо добраться до больницы… в город… там тебя заштопают.

На плечи его накинули сорочку, другой слуга подал жилет, третий принялся застегивать пуговицы, повязали галстук. Целое сонмище слуг одевали его будто на парад или для того, чтобы уложить в гроб. По лестнице он шел, опираясь на чью-то руку, поминутно оборачиваясь на дверь, за которой оставил Тобина. Что, если они уже больше никогда не увидятся? Зачем он ударил? Хитрец, не знал иного способа выслать его отсюда, ведь в городе увидят его увечья, чего доброго, запрут в лечебнице.

Уже наверху, где было тепло и горел свет, на него надели черное пальто и наглухо застегнули. Марк не узнавал стен родного дома.

До ворот через милую сердцу сосновую аллею, буйно разросшуюся, он шел уже сам, спотыкаясь, шатаясь и приваливаясь к грубой коре сосен. Голову кружил дурманящий аромат хвои и свежего вечернего воздуха, запахи рассеивались на воспоминания. Мелькнула белая тень справа – Ева в подвенечном наряде пряталась между соснами, то умоляюще протянет руки, то скроется, рассмеется, примется звать, аукая. Разве она не умерла давным-давно? Аллею огласил детский смех: топая ножками, бежали друг за дружкой маленькие Гриша и Ева. Где-то здесь и Тобин, должно быть, гуляет, ему нет и тридцати, он молод и добр, он любил присматривать за детьми, брать их на колени, читать про Дика Уиттингтона и его кошку.

Надо крепиться, надо только добраться до города и найти больницу. О нем позаботятся, его излечат. И он сможет вернуться в Синие сосны, обнять детей, Тобина, сестру. Каким было ее лицо?

За воротами аллея совершала крутой подъем, Марк одолел четверть пути, колени подогнулись, и он полетел плечом на плиты под основание каменного креста, виском уперся в изголовье древнего захоронения. Подняться не было сил, он поглядел на крест, похожий на орденский, нависающий над ним, погладил многовековой мох, промелькнула сладостная мысль о покое под этим надгробием.

«Вставай, иди». – Тобин не давал ему забыться, возник миражом, тотчас растворившись с вечерним туманом.

Они были больше чем друзья – братья. Никто не знал, откуда явился этот тихий щуплый юноша в очках с синими стеклами, работающий помощником мертонского библиотекаря. Он не учился ни в одном из колледжей Оксфорда, ни в каких других частных школах, ни в университетах, был горд, что получил когда-то хорошее домашнее образование, и почти не сходился с людьми. Но иногда, как и многие из студентов, посещал дом Кэмпбелла, говоря, что это единственное место на земле, где он готов отложить книгу и слушать.

Они звали себя Клубом Дуралеев. Встречались на рождественских каникулах и летом, обсуждали жаркие темы: политика, философия, поэзия, живопись, далекие созвездия – все! Девизом клуба было: «Говори правду или умри дураком!» Дураком Тобин не значился, он всегда находил в сердце правду, хоть и горькую, острую, неприятную, возмутительную, порочную. Он был честным и открытым, бесстрашным, свободным, авангардным, но тихим бунтарем! Восхищенный им Марк жаждал быть таким же, мечтал поставить себя против всех, с той же бесстрастностью изобличать уродство душ направо и налево, клеймить бездуховность, облаченную в одежду морали, презирать предрассудки, правила, веру, отринуть всю шелуху. Тобин был против школ и институтов образования, которое, по его мнению, втискивали насильно в умы, его не заслуживающие, против браков и семейных традиций, в которых не было места истинным чувствам. Марк тоже хотел свободы и правды. Ему осточертел Мертон, надоели профессора, письма из дома, родительский гнет, разговоры о будущем браке и выборе невесты. Он с детства любил сестру, получив однажды от отца подзатыльник за вольность. Вот ее и возьмет в жены! Любовь к сестре – что может быть более ярким, ошеломляющим и авангардным?

И он сказал правду.

Открылся в своей любви, поведал, как в детстве по-особенному ласкал пальцы сестры, а она в ответ прижималась щекой к его губам, ища чистого детского поцелуя. Но он говорил, глядя Тобину в глаза так, будто признавался в нежности не к Еве, а к нему, ища в его глазах ответное восхищение.

– Мы родились в один день, были зачаты в один день, провели девять месяцев в одном чреве, разделенные тонкой пеленой. Наши руки соприкасались, не знающие правил приличий, вот так, – и он приставлял свою ладонь к ладони Тобина, – еще тогда, когда отец и мать не ведали, что вместо одного ребенка рождения ждут двое. Мы жили по законам любви и природы, пока вдруг не обнаружили, что общество считает такую любовь преступной.

– Так женись на ней! – кричали юные и порывистые члены клуба. Дом Кэмпбелла, бывшего когда-то мертонским преподавателем, но нынче зарабатывающим частными уроками, стоял в соседней деревушке, у ручья, окнами он смотрел на Мертон. И часто затевались в этом доме веселые вакханалии в противовес степенной жизни колледжа.

– Женись на ней! Женись! Запрягайте сани с бубенцами, едем в пансион, пусть он просит ее руки на глазах у девиц и учительниц. Пусть местный пастор освятит их союз.

Один Тобин сидел и молчал, обратив к Марку худое лицо с высоким лбом философа, большими серыми задумчивыми глазами, тонким, будто у мертвеца, носом и безгубым ртом. В нервных пальцах он держал свои синие очки.

– Это так прекрасно! – выдавил он и протянул другу ладонь, благословляя его своим мягким и теплым рукопожатием, не подав, однако, вида, что больно ранен этим признанием.

Наверное, Марк был не единственным, очарованным невысокого роста неведомо откуда взявшимся юношей, которому было больше лет, чем казалось. Он прятал глаза за круглыми затемненными очками, оттого взгляд его был еще загадочней, а речи таили в себе большие глубины. Будто, надевая эти синие кругляши на глаза, он впадал в транс, говорил, ни на кого не глядя и одновременно всем. Он нечасто открывал рот, но если делал это, то никто не мог возразить, хоть и речи его были очень тихи и просты. И это была не дешевая риторика, от которой все устали и которая казалась пошлой, а простые и правильные слова, как кисть археолога, расчищающая под песками привычных устоев крупицы истины. Слова, произносить которые вслух рисковал не каждый.

– Раз в тысячу лет, – сказал он Марку, – на землю сходит мессия, тот, кто рушит старое и возводит на руинах новое. В вашей любви к сестре нет ничего постыдного. Если Бог проповедует любовь, то он не отвернется от вас. Кто знает, может, вы и есть тот, кто будет нести весть перемен.

Эти его речи в конце концов дошли до ректора, и Тобину пришлось покинуть Мертон. Прощаясь, он сказал, что своим уходом дает возможность студентам учиться дальше и искренне желает Клубу Дуралеев жить прежней жизнью, его семье не ведать причин изгнания, а воюющим с ложью жить свободно и побеждать, ибо весь удар он счастлив взять на себя.

Пораженный этим жестом, Марк винил себя в его сборах, он пребывал в дикой агонии, глядя, как Тобин собирает книги в свой скромный саквояж, он не хотел терять обретенного брата. Ему не подобало идти на такие жертвы, он ведь даже не являлся студентом Мертона!

Марк бросился в ноги ректору, чтобы перевести удар на себя. И в Ригу вернулись все трое. Как никогда счастливыми, свободными, гордыми, что им удалось победить косность морали и непреклонного ректора. Свое отчисление Марк назвал величайшей из побед, первой на пути к реконструкции общества. Он смог найти в себе силу воли и не поддаться страху перед родителями, прежними устоями, требующими непременного диплома, и бросил в лицо ректору слова, изобличающие того в несправедливости к бедному библиотекарю. Древнюю историю он мог изучать по книгам и дома. С ним была Ева, которая, к радости всех троих, окончила обучение в пансионе и тоже была влюблена в Тобина, покорена им, называла братом, делая Марка самым счастливым на земле человеком. И ничто не могло разлучить эту дружную троицу, маленьким своим обществом походившую на литературное трио супругов Шелли и Байрона.

Из Тобина был восхитительный Байрон, красноречие которого покорило и отца, и мать. Отец не узнал поначалу, что сын не получил диплома, позволил поселиться друзьям в Синих соснах. Тобин держал себя так, что Лев Всеволодович уже помышлял отдать за него Еву. Матери же было известно и об отчислении, и о слабости сына к дочери. Она видела и то, как Марк разрывался между нею и своим новым товарищем, она видела его невымолвленную любовь к молодому англичанину, рисковавшую перерасти из духовной в плотскую.

Только сейчас Марк понимал, как она страдала, потакая вздорным капризам обожаемых детей, которых губил и в итоге изничтожил восторженный романтизм. Ее сердце было бы разбито, узнай она, к чему привел их показной декаданс и сколько в этом трио крылось порока, увидь она, с какой нежностью Тобин держит ладонь ее постаревшего сына сейчас и с какой нежностью отвечает тот названому брату, позабыв об ужасной смерти сестры.

Любовь Тобина была полна самоотверженности и величайшего великодушия, он не думал о себе, о терзающем его сердце чувстве, и с обреченностью больного, желающего всем казаться счастливым и сильным, настаивал на браке Марка и Евы. Видя в этом единении двух душ, зачатых в одной утробе, еще одну громкую победу над косностью, предрассудками, видя в этом шаг к переменам, Тобин первый допустил мысль, что если их союз освятит священник, то Лев Всеволодович смилостивится. Он примет новизну их воззрений.

– Людям все еще нужны материальные доказательства истины. Люди не умеют принимать собственных решений, – по обыкновению, тихо говорил он, как слепой мудрец в своих темных очках, глядя перед собой и выказывая чувство лишь теплым сжатием пальцев Марка, – поэтому они выбирают себе царей, министров, попов. Людям нужны доказательства их существования и значимости в виде званий, чинов, орденов. Человек умен, если имеет диплом, храбр, если он получил медаль. Человек наивно считает честными тех, кто не сидит за решеткой.

Он сам вызвался говорить с отцом Николаем. Новый приходской священник был молод, робок и не вполне осознавал, какую Тобин преследовал цель. Но какие это были беседы! Марку, почти кончившему отделение истории древностей, были, казалось, недоступны источники, из которых черпал знания бывший библиотекарь колледжа. Он знал все о египетских цивилизациях, о богах и перволюдях Адаме и Еве, о их детях, о детях их детей, настаивал на более пристрастном взгляде на слова из Священного Писания, мягко уводя отца Николая в лабиринты риторики, хитросплетения родословных из Ветхого Завета, предлагал узреть истину о браках и происхождении народов. Тобин священнику, а не наоборот, рассказывал, какие царили счастливые времена, когда первые люди вступали в браки с дочерями, дабы дать жизнь на Земле, и в каких значениях – туманных и не для всех очевидных – легли эти сюжеты в основу Библии.

– А вспомните рождения отца моавитян и аммонитян, а вспомните благословенный Древний Египет, великий Рим и мудрую Грецию, – Тобину мог позавидовать и Демосфен, и Цицерон, и Перикл, – весь сонм египетских, греческих, римских богов был связан родственными и брачными узами. Брак есть таинство любви, в котором двое становятся одним. Но коли сама природа одно разделила надвое, – намекал он на близнецовую связь Марка и Евы, – то лишь Ему и соединить их обратно в одно. Господь Бог установил таинство брака еще в раю, объединив души Адама и Евы, ибо вторая была сотворена из ребра первого.

Он убедил отца Николая освятить брак Марка и Евы. Но тот пошел на преступление не потому, что время жало, Ева уже была на сносях, – батюшка принял их союз сердцем. Он не смог остаться равнодушным перед лицом такой любви.

Три счастливых года они прожили в Синих соснах. Родители знали об их связи, хотя отец все еще негодовал, но Тобину всегда удавалось сделать ему какое-то внушение. Подолгу те закрывались в кабинете, в библиотеке. Тобин умел увлечь разговором, убедить. Только потом, когда все открылось, Марк понял, что, ослепленный возможным счастьем брака с сестрой, был обманут.

Тобин с прискорбием разделил с ним его отчаяние, опустил руки, признал, что был ослеплен желанием принести пользу и хоть каплю счастья в этот серый и бесчеловечный мир, признался, что больше не может сдерживать гнев Льва Всеволодовича. Оказалось, за три года ему не удалось сдвинуть мышление бывшего офицера Кавалергардского полка в свою сторону ни на йоту. Супруги прожили три года счастливой жизнью. А потом отец узнал, что Марка выставили из Мертона без диплома, разразился скандал. Он кричал, что отберет детей, Гришу и Еву.

Марк оторвал голову от мягкого мшистого камня могилы, обнаружив под собой красное пятно, и вспомнил, что должен спешить. Сгущались сумерки, тропка терялась во мраке, сплетенном туманом и подступающей ночью. Но железнодорожная станция Кокенгаузен стояла на том же самом месте, как и десять лет назад, и двадцать, маня желтым светом газового освещения, дорога шла через парк Левенштернов.

В парке Марку попалась пара: студент с юной барышней, прятавшиеся на скамейке под липой. Он не мог им открыться, что истекает кровью, но нашел другую причину просить помощи, сказал, будто приехал в Кеммерн на серный источник, но, кажется, потерялся. Молодые люди, удивленные, что странный пришелец ищет здесь один из курортов Взморья, отвели его к станции, с ужасом глядели в изъеденное язвами лицо и жалели его, девушка протянула ему платок. Марк понял, что успел ослепнуть на один глаз, когда трясущимися руками покупал билет, рассыпав по полу под кассой банковские билеты, которые кто-то из слуг сунул ему дома в карман. Он не доедет до Риги. С таким недугом ему это и незачем. Тобин выставил его, как паршивого пса, больше им не увидеться. Безжалостно растоптав разноцветье банковских билетов, которые он не потрудился поднять, Марк двинулся к платформе. За его спиной две женщины и целая стая носильщиков под насмешливым взглядом жандарма сгребали деньги в карманы.

Поезд затрясся, заохал и стал отъезжать. Пассажиры воротили глаза от человека в черном пальто, лицо которого было похоже на трюфель.

В окне замелькали темные гиганты деревьев, тянущие, как древние демоны ада, ветви-когти к окну, за которым прятался Марк. Ему показалось, что поезд закружило по спирали концентрических кругов диким вихрем, но из прострации его вывел кондуктор, голосом Вергилия спросив билет. Марк отдал бумажку с отпечатавшимся на ней ярким продолговатым пятном от его испачканного кровью пальца и отвернулся. Поезд мчался задом наперед, окно ловило последний закатный луч. И Марк увидел, что деревья объяты листвой, и это вовсе не демоны ада. Как давно Марк не видел лета, сияющей зелени Кокенгаузена, не дышал речным воздухом. Ему не дожить до утра, не увидеть, как рассветное солнце золотит молодую зелень лип. Потемневшее окно поезда вместе с пейзажем отражало картины прошлого.

В тот последний вечер тихой, мирной жизни со вздохом сожаления Тобин поведал Марку, что все это время говорил родителям, что их сын душевнобольной и что пока его нельзя беспокоить, поскольку некая иллюзия любви к сестре поддерживает в нем силы. Лев Всеволодович, узнавший о дипломе – что стало последней каплей, – взорвался приступом негодования и теперь готов наверняка разорвать преступную связь своих детей и отобрать внуков. Если прежде он тянул, поддаваясь уговорам Тобина и стараясь сыскать удобный способ распутать семейный узел, то ныне его терпению пришел конец.

Выход один: Марк будет временно отозван куда-нибудь в дальние края, а Еве придется выйти замуж повторно.

Марк с ужасом вспоминал, как сам молил Тобина, чтобы тот вступил с Евой в фиктивный брак, ибо только ему он мог доверить свое сокровище. Со слезами Марк прощался с Гришей, которого родители забирали себе, с Евой, которую удочерял Тобин, и почти тотчас же Марка записали в добровольцы в какой-то полк, он должен был ехать в Болгарию. Прощание с Евой было преисполнено ужасных мук. Сестра захлебывалась в слезах. Она не хотела замуж за Тобина. Прощание с Тобином ранило еще больней, тот страдал от вынужденного брака и пролил слез не меньше Евы.

Поезд замедлил ход. Черное полотно окна вспыхнуло светом. Марк прибыл в Ригу ночью, когда железнодорожная станция сияла огнями. Далекий отсвет фонарей походил на ангелов, выстроившихся в ряд для приветствия. Марк помнил ад, прибыл в рай, чистилище, видно, благополучно проспав? Гудение паровоза заглушало гомон, царящий на перроне, черное пальто Марка скрывало цвет его крови. Он поднялся, ощутив прилив бодрости, он словно стал легче, будто двигался все это время сквозь толщу воды, вынырнул и пошел по берегу. Все обошлось, он в городе, надо поискать проводника. Но, сделав несколько шагов по вагону, повалился на кого-то. Люди ахнули, расступились. Перепуганное бородатое лицо, принадлежащее человеку в форменной одежде железнодорожника, – последнее, что увидел Марк Львович Данилов. Он назвал его Тобином, цепкими пальцами схватился за воротник, не понимая, почему меркнет яркость красок, и стал проваливаться куда-то в черноту ночи, где его не ждали ангелы, не ждал никто.

Толпа взревела и переполошилась. Кто-то возопил, что трогать господина в пальто не стоит, кто-то ужаснулся его увечьям, кто-то увидел кровь под ним и стал кричать об убийстве, кто-то разглядел и под скамеечкой, на которой сидел странный пассажир, прилично натекшую лужу. А кому-то показалось, что он еще жив, и несколько человек подняли и понесли тело из вагона на перрон.

В воздухе носились возгласы:

– Убийство! – Врача! Врача! – Прокаженный! – Полицию, скорее полицию! – Он еще жив! Он открыл глаза. – Нет, умер, кончено! Все-то выставка повинна, поглядеть которую прибывают, по дороге кончаясь! От нее только горе и хаос.

Глава 15. В морге

– Ну пожалуйста, сестричка, – взмолилась Соня, сидя боком на постели Бриедиса, спящего и с замотанной бинтами головой, – ну еще немножечко, я видела, его веки дрогнули, он начинал просыпаться. Опять уйдем, он проснется – и никого нет. Ведь сами говорили, к нему никто-никто не ходит, только околоточный надзиратель один, и все. Так ведь нельзя!

– Как же никто не ходит? Не говорила я такого. Вы, отец ваш, этот юноша, – сестра милосердия выпростала из широкого рукава палец, едва не ткнув им в тужурку Данилова, робко притулившегося в изножье. – А еще целый полк полицейских чиновников туда-сюда носится.

– Он жизнью рисковал ради нашей с вами безопасности, а вы не разрешаете ему увидеть лиц друзей!

– Пять минут, – строго сказала сестра и, кинув на Данилова укоризненный взгляд, отошла к другому пациенту.

Арсения положили в общую палату военного госпиталя, стоящего на отшибе города, тотчас же, как хирург наложил на его виске швы и вправил хрящи носа, успокоительно заявив, что черепные кости не задеты, просто теперь под волосами будет красоваться полумесяц, а нос из греко-нордического на несколько недель станет римским.

Гурко повезло меньше – пуля, пробив правый висок, застряла в стволе мозга, и он умер сразу. Застрелился в собственном кресле, на теле обнаружили множественные язвы лепры.

Когда в лавку Каплана вбежала соседка сообщить, что пристава и его помощника из их участка нашли мертвыми, Соня не поверила такой страшной и нелепой новости. Арсений не мог дать себя убить, он же такой сильный и храбрый!

Она помчалась в полицейскую часть на Парковую и провела там два часа, пока отец с боем не забрал ее. Но перед самым их уходом успел явиться из госпиталя старший надзиратель Ратаев, на которого взвалили осиротевший участок, он как раз и передал слова хирурга о красивом шраме под челкой и римском носе.

Каплан закрыл лавку, и через полчаса они были у Александровской высоты на Дунтенгофской улице, где неподалеку от церкви Св. Троицы стояло длинное двухэтажное здание военного госпиталя.

Четыре дня кряду Каплан с дочерью и Данилов, сменяя друг друга, по очереди приезжали к приставу, справляться о его здоровье. И никогда не заставали его в бодрствовании, хотя сестры милосердия уверяли, что пациент уже вставал и садился.

Соне не терпелось дождаться, когда полицейский чиновник выслушает ее. Она долго размышляла о том, как же новоиспеченный Дракула лишает своих жертв крови, и пришла к невероятной идее, но Арсений, как нарочно, все не желал прийти в себя.

Пять минут истекло, Бриедис и не пошевелился. Девушка неохотно поднялась, медленно оправила складки темно-синей юбки, оборки светлой сорочки с высоким воротником, волосы, которые после окончания гимназии могла носить согласно моде, подобранными кверху, заколотыми чудесной серебряной с каменьями наколкой, что подарили родители ко дню вручения свидетельства. Помедлила еще, потом еще немного, сестра сверлила ее ненавидящим взглядом. И собралась было уйти. Но тут Бриедис повернул голову, и Соня бросилась на колени, сжав в отчаянии его руку.

Через минуту борьбы с дремотой, отбормотав что-то, чего ни Соня, ни Данилов не разобрали, Бриедис открыл глаза.

– Сонечка, – прогундосил он с улыбкой, но тотчас та сошла с его лица – он увидел Данилова и нахмурился: – Адъютант ваш тоже здесь?

Данилов вспыхнул, Соня сияла, как тысяча отполированных ручных зеркалец на солнце, сжала руку пристава еще сильнее и, совсем не обращая внимания на нависшую над ней сестру с крестом на груди, затараторила:

– Сеня, как хорошо, как здорово вновь видеть ваши глаза! Мы так боялись, так страдали.

Сестра, качая головой, отошла. Арсений чуть улыбнулся Каплан, обратился взглядом к Грише:

– Данилов, вы должны пойти сейчас к своему приказчику… – заговорил он в нос, но замолчал, зажмурившись от боли, – к Дильсу… или кто у вас теперь приказчиком служит?

– Сеня, ничего не говорите, – встряла Соня. – Вам сейчас нельзя… дела подождут.

– … и попросите конторские книги. Сами изучите их на предмет всех, абсолютно всех расходов и доходов. Если попадется, – пристав продолжал, упрямо сопротивляясь головной боли, – упоминание каких-либо лечебных заведений, санаториев, вод, источников – всего, где люди обычно подолгу лечатся, все выписать, мне снести.

– Что мы ищем? – просто спросил учитель.

– Лепрозорий.

Данилов сжал зубы.

– Ваш отец… Марк Данилов, болен лепрой, кажется, он жив, но сбежал из лечебного заведения. Если его отправили в лепрозорий, то наверняка есть какая-нибудь, может, и завуалированная пометка в конторских книгах вашей семьи. Надо найти эту лечебницу и поговорить с персоналом.

– Сделаю, тотчас же, – кивнул Данилов. А потом, чуть замешкавшись, покраснев, тихо спросил: – А что с вашим помощником? Все говорят, он застрелился.

– На моих глазах, Гриша, – так же тихо ответил Бриедис, повернув голову, чтобы глянуть, не рядом ли сестра милосердия. И, убедившись, что ее нет, коротко поведал о том, что произошло в квартире Гурко.

– Получается, что тот монстр, пивший кровь нашей учительницы, – ваш помощник? – едва слышно, с ужасом проронила Соня, прижав ладони к лицу. – Полицейский?

– И да и нет. Они оба. Прежде господин, а потом и слуга, когда для господина Камилла перестала быть полезной. Гурко был назначен полицией следить за порядком в поместье. Все боялись, что Марк вернется из лепрозория. Но никто не подозревал, что Михаил Ярославович станет служить тому, от кого должен был оберегать обитателей поместья. Данилов оплатил его долги, тотчас превратив в своего преданного пса.

– О боже, он убил нашу Камиллу, – всхлипнула Соня. – Потому что… потому что она перестала для него быть полезной? Какая чудовищная бесчеловечность.

– Камилла была… больна на голову – другого объяснения у меня нет. К тому же они были все равно что сообщники. Гурко, прежде чем застрелиться, звал ее своей Макбет. Она все знала. Оставлять в живых ее было нельзя, тем более я на пятки наступал.

– Ах, бедная, бедная Камилла! – сокрушалась девушка.

– А он сознался, что выкрал ваш «смит-вессон»? – спросил Данилов.

– Сознался.

– Но почему в тот день так меня и не застрелил? Ведь он вернулся. И лишь подбросил в портфель оружие?

– А где был ваш портфель в ту ночь? – спросил Бриедис, улыбнувшись одним уголком рта.

– В маменькином кабинете.

– Там, где вы крепость соорудили? Для отвода глаз?

– Да. – Гриша не мог взять в толк, к чему клонит пристав.

– А вы сами где схоронились?

– В… в людской.

– Вот и ответ, почему он вас не обнаружил, а нашел только ваш портфель, Данилов.

Бриедис, посчитав объяснение исчерпывающим, вернулся взглядом к Соне, выдавив мученическую, но совершенно искреннюю улыбку, словно исполнил свой долг и теперь мог позволить себе удовольствие беседовать с барышней.

– Я знаю, как Дракула выкачивает кровь, – выпалила она. – Из артерии под языком!

Пока Арсений лежал в госпитале, Соня не сидела сиднем и на вечере вручения свидетельств поведала Даше, что в Риге орудует настоящий Дракула, который не оставляет следов на теле жертв. И та, поразмыслив со свойственной ей медлительностью, пробежавшись мысленно по всему анатомическому атласу, предложила Соне искать под языком.

– Мягкие слизистые – единственное место, где ранки регенерируют быстро. А под языком проходит глубокая артерия, она широкая и довольно хорошо видна. М-м, запамятовала, как будет на латыни, но Даша говорила. При известном мастерстве тонкую иглу вогнать в нее не составляет труда. И кровь будет бить толчками, и быстро очень, ведь это артерия. Но только если жертве не наскучит некоторое время находиться с открытым ртом, – поведала Соня Бриедису, заставив его испустить жалобный стон. – Она готова сама обследовать тело Камиллы.

– Соня… – Пристав побелел, приподнялся на локте и перегнулся через край кровати. Подлетела сестра милосердия, верно, предположив, что больного вновь начинает мутить. Тот поднял руку, останавливая ее, отдышался и опустился обратно на подушки. А потом холодно попросил говорить с визитерами еще минуту. Тон полицейского чиновника сработал быстро, и сестра ретировалась.

– Соня, вы же дали обещание, – взмолился он.

– Вы ведь не предупредили, что готовитесь нас так напугать, – тотчас парировала девушка. – Это тоже нарушение обещания! Нельзя было так пугать. Он вас чуть не убил. Послушайте, у вас нет хорошего прозектора, а Даша готовится в Петербург на женские медицинские курсы, она провела шестьдесят девять вскрытий, она настоящий профессионал.

– Ну что вы сочиняете, какие еще шестьдесят девять вскрытий в девятнадцать лет!

– Ей двадцать один, – поправила Соня. – Я вам сейчас скажу такое! Это не все знают, но Финкельштейн в своей дочери давно талант разглядел, медицинский, он ее сам многому обучил и водит в анатомический театр. Даша просто гений! Она два года гимназии пропустила, но в эти два года усиленно занималась дома. И у нее теперь не так много времени, уже середина июня, дни на исходе, в следующем месяце она едет в столицу, подавать документы. Тело Камиллы еще в морге…

Бриедис уже слушал внимательней, а Соня в душе ликовала, что смогла хотя бы заставить его призадуматься.

– Тело Камиллы еще в морге, – повторила рефреном она, подражая оперным духам.

В эту минуту сестра милосердия подбежала к кровати пристава, сообщив, что явился надзиратель Ратаев, спрашивает, не пришел ли Бриедис в сознание, – какое-то очень важное сообщение.

В палату, вышагивая бодрым строевым шагом, вошел поручик Ратаев, который был переведен в полицию в позапрошлом месяце. Вместе с Гурко он ходил делать обыск квартиры Камиллы Бошан. Нынче его оставили во втором городском участке за главного. Мальчишке было едва за двадцать, служил он чуть больше месяца и с трудом скрывал смятение, всякий раз, как случалось в части что-то значительное, прибегал в госпиталь, чтобы просить совета у пристава, но, находя того без сознания, в том же смятении убегал обратно.

– Ратаев, мне докладывали о твоем приходе. Говори.

– Вчера на Динабургском вокзале из Кокенгаузена прибыл человек с распоротым животом… виноват, с проникающим ранением живота. Судя по луже, натекшей под его скамеечкой в вагоне, он истекал кровью всю дорогу. Умер, когда поднялся, упав прямо на кондуктора.

Бриедис бы отправил надзирателя с таким заявлением в часть разбираться самостоятельно, но тот упомянул Кокенгаузен.

– Как он выглядел? – Бриедис рывком поднялся, опустив голые ступни на выкрашенные коричневой краской деревянные полы. Вцепился в края кровати, борясь с головокружением.

– У него лепра, ваше благородие. Это все, что можно сказать о его внешности!

Данилов спрятал лицо в ладонях, тотчас поняв, что речь шла о его отце, Соня сжала руку Арсения. Раскрыв широко глаза, долго фокусируя взгляд перед собой, пристав вздернул брови и позвал сестру милосердия.

– Выписывайте меня, – поднялся он.

– Дождитесь доктора, я не имею таких полномочий, – всплеснула руками та.

– Тогда примите мою глубочайшую признательность. Я заеду позже, когда доктор будет на месте. – И бросил Ратаеву: – Бегите вперед, найдите извозчика, мы следом.

Прямо в больничной пижаме, с замотанной бинтами головой Бриедис двинулся к дверям, в которые секунду назад выскользнул поручик, принявшийся выполнять приказ уже на слове «бегите».

– Это военный госпиталь, пациент Бриедис, – следовала рядом сестра милосердия, – у вас будут неприятности.

– Я вернусь подписать бумаги, – улыбнулся тот. – Не беспокойтесь, сестричка, я же не сбегаю.

Данилов и Соня поддержали пристава под локти, потому что он удвоил скорость, хватаясь за спинки больничных коек.

– Сенечка, – шепнула Соня, – это, конечно, очень геройски, но излишне. Не лучше ли будет остаться?

Тот только губы сжал, продолжая пробираться к дверям, будто шел сквозь пургу на вершине Джомолунгмы.

– Данилов, вам незачем смотреть на убитого, вы езжайте сразу к Дильсу, ищите лепрозорий.

– Я… я… – возразил учитель истории с потрясенным выражением лица. Его глаза были мокрыми, и Соне стало его жаль.

У ворот госпиталя, которых удалось достичь, не повстречав никого из врачей, беглецов ждали вышагивающий в нетерпении надзиратель и извозчик. С козел он недоуменно воззрился на поддерживаемого с двух сторон больного с голыми ногами и в пижаме, пожал плечами и погнал вверх по Дунтенгофской улице к городской части, поняв, что, если едут в полицейский участок, стало быть, дело срочное.

В пути Бриедис опять заснул, опустив голову на плечо Ратаева. Соня с Даниловым беспокойно переглядывались, с ужасом понимая, что, скорее всего, Арсений в обмороке, но, когда экипаж встал на Парковой, пристав, как по команде, выпрямился и ступил на дорогу уже без всякой помощи.

– Извозчика не отпускать, дальше едем на Театральный бульвар. Морг при врачебно-полицейском комитете в Управлении.

Арсений жил над полицейским участком, который располагался на первом этаже квартирного дома, поэтому сменить больничное одеяние на мундир поднялся в свою квартиру. Через десять минут они мчали в Полицейское управление. Соня не отрывала глаз от пристава. Темный, почти черный мундир с погонами придавал его лицу какой-то очень нездоровый цвет: серовато-зеленый с лиловыми кругами под глазами. От бинтов он избавился, причесался волосок к волоску, как это было ему свойственно, на коленях лежала фуражка.

В Полицейское управление Арсений поднялся без помощи Ратаева, едва ли не строевым шагом, видно, ему помогала удерживать себя на ногах эта сверхчеловеческая внутренняя мобилизация воли. Соня, вбегающая на крыльцо следом, не спускала с него глаз, моля бога, чтоб Арсений не упал, и готовясь всегда оказаться рядом. У дверей им преградил путь вахтенный, Бриедис и Ратаев показали свои бумаги и развернулись к Соне и Данилову. По лицу пристава девушка прочла, что он собирается отправить одного к приказчику Даниловых с заданием выяснить о лепрозории, а другую – к отцу в лавку.

– А мы пришли на опознание тела неизвестного, найденного вчера на вокзале, – нашлась она, взяв за локоть Данилова, стараясь больше не смотреть на Арсения и обращаться только к вахтенному. – Я работаю в лавке Каплана, в книжной лавке, если знаете. Софья Николаевна Каплан, рада представиться.

Вахтенный, немного оглушенный напором барышни, не сразу нашел что ответить, Соня затараторила еще быстрее:

– Известно, что труп прибыл в вагоне поезда из Кокенгаузена, так у меня там клиенты живут, в поместье Синие сосны. Не исключаю вероятности, что неизвестный мог иметь причастность к закрытой усадьбе. Я часто бываю в их доме, видела некоторых из слуг. Кто знает, может, неизвестный – один из штата. А это, – она указала раскрытой ладонью на Гришу, – Григорий Львович Данилов, бывший владелец Синих сосен. Он тоже прибыл на опознание. Если знаете его о-от… б-брат Марк Львович Данилов, отбывший вольноопределяющимся в Болгарию, пропал без вести. Григорий Львович должен посмотреть на тело, чтобы убедиться, что это не Марк Львович.

Сказав это, Соня выдохнула, но нашла в себе силы не бросить на пристава взгляда, даже короткого, – Арсений, наверное, ненавидит теперь ее всем сердцем.

– Пропустите их. – Бриедис холодно посмотрел на Соню, и та наконец смогла отправить ему свою кроткую улыбку. Лицо Арсения с припухшим носом оставалось таким же серовато-зеленым, под глазами лежали те же круги. Он развернулся на каблуках и зашагал в вестибюль. Соня шла следом походкой победителя, сияя, как начищенный самовар.

Они прошли коридорами, спустились в подвал. Навстречу вышел прозектор – доктор лет сорока пяти, худой и сутулый, в коричневом костюме и монокле с толстым стеклом в правом глазу; сухо поздоровался. Пристав сухо ответил.

– Нынче они четверо возлежат в одном зале: Бошан, почтовый служащий, Гурко и теперь этот неизвестный – все ко второму городскому участку относятся. Распоясался нынче Старый город при новом-то участковом, – хриплым голосом хихикнул прозектор, ведя всю компанию в один из холодных залов, где в ряд располагались столы, а вдоль стен шли стеклянные шкафы с какими-то железными распорками, закорючками, линейками и кусачками, пробирками, пузатыми сосудами, названия которым Соня не знала. Даша бы подсказала, подумалось ей.

Миновав три стола с лежащими на них неподвижными телами, они подошли к четвертому, и прозектор, взявшись за края простыни, сдернул ее на манер фокусника, обнажив белое, почти прозрачное, худое тело. Соня ожидала увидеть изуродованного проказой страшного монстра, на мгновение даже зажмурилась, но на столе, вытянувшись во весь свой невысокий рост, лежал мужчина лет сорока с выпирающим ребрами и ключицами, острыми плечами и коленками, с аккуратно подстриженными светлыми волосами и красивым выбритым лицом, невероятно походившим на Гришино. Соня даже невольно оглянулась на учителя истории, стоящего рядом, и поразилась, как тот, побледнев от увиденного, стал на него тоже походить, будто один был отражением другого. Гриша скривился, закрыл лицо руками и сделал страшное усилие, чтобы не разрыдаться, но все же стены прозекторской огласились его надрывным коротким всхлипом, который он тотчас подавил. Соня приобняла его за плечи, прижав к себе, словно маленькое дитя, почувствовав, как он весь дрожит мелкой дрожью.

Но взглядом вновь вернулась к убитому. Теперь стала наблюдать детали. На животе чуть ниже ребер был косой надрез, идущий под углом. На ногах проступали бесцветные, почти белые бугры, на руках, особенно у сгибов локтей, – тоже, черты лица казались немного припухшими и все были в многочисленных складках, буграх на скулах и безволосых бровях. Значит, вот как выглядит проказа.

– Вы узнали в нем свою родню? – раздалось громогласное за их спинами. Все обернулись. В дверях стояла широкая в плечах, высокая фигура начальника рижской полиции Эдгара Кристаповича Бриедиса, лицо с усами и подусниками, подстриженными по старой военной моде, как всегда, надменно и сердито.

Данилов, держа голову низко опущенной, слабо кивнул. Соня почувствовала, как под ее руками он начал оседать, и придержала его за плечи. Гриша тотчас собрался, выпрямившись.

– Это мой отец – Марк Львович Данилов, – сказал он тихо; тем не менее его слова отразились эхом, и оно понесло имя покойного по стенам.

Бриедис-старший стиснул зубы, стал еще строже и перевел взгляд на Арсения.

– Объяснишь? – гаркнул он. – Как он мог узнать?

– Дело Даниловых всплыло, ваше высокородие, – по-военному отчеканил Арсений, держась ровно, как стрела: руки по швам, подбородок вверх. Соня вся сжалась, потому что было совершенно очевидно, что сын дерзил отцу и сейчас разразится буря.

– Мы с Григорием Львовичем нашли давеча альбом, – начала она тихо, решив, что надо спасать Арсения, – там было много фотокарточек с настоящими его родителями. Так он все узнал.

– Кто вас позвал, Сонечка, выступать здесь адвокатом? Куда смотрит старик Каплан, коли его дочь со своей восторженной любовью к Дюпену и Лекоку добралась уже и сюда, в морг? – Тон его оставался строгим, но смягчился. Бриедис не мог повысить голоса на барышню, к которой всегда относился с нежностью, как к родной дочери.

Соня вдруг вспомнила о книге с посланием Эвелин, которую сегодня захватила с собой, чтобы показать Арсению. Как она и предполагала, несчастная пленница Синих сосен оставила послание в «Грозовом перевале» Эмили Бронте, поскольку эта книжка у нее уже имелась.

В то воскресенье они вернулись домой поздно ночью, мать Соню страшно отругала, но было столько сделано, что Соня почти не огорчилась. Они отсняли и проявили фотокарточки, на которых красовался помощник пристава Гурко, отвезли пленнице заказ, получили от нее книгу с посланием. Но вот прочесть послание смогли только вчера. Случайно Соня обнаружила, долго прежде провозившись с лупой, на форзаце желтые пятна, которые оказались буквами, написанными какой-то бесцветной жидкостью. Просидев, непонимающе хлопая глазами, минут пять, она вдруг поняла, что…

– … буквы написаны молоком! – протягивая книгу начальнику полиции, восторженно объясняла Соня. – Я нагрела утюг, прогладила форзац и – вуаля! Эвелин Тобин нашла, как обойти миссис Маклир, свою вероятную тюремщицу!

Пораженный, с застывшим на лице недоумением, Бриедис-старший принял в руки книгу и прочитал вслух письмо, написанное по-английски:

«Прошу Вас, кто бы Вы ни были, случайно оставивший эту записку или намеренно, писавший ли кому другому или мне, найдите констебля, найдите кого-нибудь из полиции и приведите в Синие сосны. Здесь мне грозит смерть. Эвелин Тобин».

– Констебля? – вырвалось у начальника полиции. – Она что же, полагает, что живет в Англии? Почему по-английски?

– Ее имя – Эвелин Тобин, – подсказала Соня; начальник обошел кругом стол с лежащим на нем Марком, не выпуская из рук книгу, упорно продолжая вглядываться в нее. И остановился напротив сына. Соня зажмурилась.

– Как тебя Гурко перед смертью-то отделал, а, – медленно произнес Бриедис-старший, в тоне которого слышалось неприкрытое торжество. Он разве что не добавил: «Поделом тебе, сын».

Арсений продолжал стоять молча, вытянувшись по струнке, глядя пустым, ничего не значащим взглядом хорошо вышколенного солдата. Стал он еще серее, еще зеленее, круги под глазами расползлись до скул, а на виске набухла и пульсировала венка.

Бриедис-старший повернулся к Соне, выражение его лица вновь смягчилось:

– Что вы делали в Соснах?

– Я вожу книги для мисс Тобин.

– Почему она вдруг решила в книге оставить это странное послание?

– Мы с Григорием Львовичем ей в «Кору», которую она заказала, вложили письмо… Вернее, Григорий Львович вложил. Она ведь ему сестрой приходится! А они не видели друг друга столько лет. Мисс Тобин «Кору» вернула, но та оказалась пуста, видно, миссис Маклир вынула ее ответ. Но письмо девочка прочла, я уверена, потому что список составила с новым заказом очень странный, будто им о помощи взывала.

– То есть вы через книжки переписку затеяли?

– Так вышло. С «Грозовым перевалом» вот наконец получили ответ.

Эдгар Кристапович покачал головой, чуть прикрыв веки, словно, говоря: «Соня, Соня…», следом повернулся обратно к сыну, и лицо его моментально стало жестким и напряженным.

– Что у тебя было с Гурко? – едва не плюнул он. – Что за фотокарточки нашли в его квартире?

– Гурко убил Камиллу Ипполитовну Бошан, с которой состоял в связи, ваше высокородие, – тем же стальным тоном отозвался Арсений. – Он же всыпал цианистый калий в горло почтового служащего, поскольку нанимал его, чтобы тот зарезал Григория Данилова. Но наемник напал на меня вместо Данилова, я успел его догнать и сорвать с головы котелок. Через неделю он пришел с повинной; прямо в моем кабинете Гурко его и прикончил, пока я ходил за письмоводителем. Гурко пытался скрыть те протоколы, которые заполнял, когда Данилов приходил с жалобами на покушения. А что за фотокарточки? Это свидетельства его появления в Синих соснах, курировать которые назначили его вы, ваше высокородие. Карточки сделал Григорий Львович.

Наконец Арсений перестал быть страшной фараоновой маской и перевел живой, укоризненный взгляд на отца.

– Верно, это я Гурко назначал, – отозвался тот. – Он мне писал отчеты, как там поживает Тобин.

– И хорошо поживает? – не сдержался Арсений, пустил шпильку, заставив сердце Сони подскочить к горлу от страха.

– Судя по отчетам, обыкновенно. – Занятый размышлениями, Бриедис-старший перестал сердиться. Он расхаживал взад-вперед, заложив руки с книгой за спину.

– Когда есть такое интересное занятие, как пособничать человеку, который вытягивает из жертв кровь и терроризирует дочь, отчеты становятся делом десятым, – сквозь зубы процедил Арсений, добавив холодно: – Ваше высокородие.

– Итак, что мы нынче имеем, – оборвал его начальник. – Старую, гнилую историю с Марком Даниловым, который… – он дернул головой в сторону учителя. – Простите, Григорий Львович, на службе мы… э-э… называем вещи своими именами. Заранее просим простить, если чувства останутся задетыми.

Данилов дал молчаливое согласие коротким кивком.

– Первое: мы имеем историю Марка Данилова, который каким-то дьявольским манером заставил священника освятить его брак с собственной сестрой, а после – крестить своих детей. Гриша, вы остались с вашими дедом и бабкой, девочка – с Тобином, супругом Евы.

Арсений фыркнул, находя умозаключения отца слишком очевидными, но Бриедис-отец, слава богу, пропустил это мимо ушей.

– Второе: Марк едет в Болгарию, а точнее, в лепрозорий, и вдруг возвращается оттуда. Ева, которую нынче величать по бумагам Эвелин Тобин, пишет призыв о помощи. Тем временем Гриша Данилов страдает от нападений и покушений. Гурко, назначенный мной следить за поместьем, совершает череду этих покушений на него, а также спит с учительницей, потом убивает ее…

– Выпивая ее кровь всю без остатка, – не сдержалась Соня и встряла, тотчас пугливо опустив голову.

– Есть еще жертвы подобного рода?

– Есть, старая женщина, служившая в Синих соснах кухаркой, – отозвался Арсений. – Но прежде следует знать, что этих жертв объединяет…

– Обескровливание! – Соня сделала шаг к начальнику: – Эдгар Кристапович, пока мы рассуждаем, прозектор мог бы глянуть на язычную артерию. На г-глубокую артерию языка. А, вспомнила! Профунда лингвалис, точно. Там еще сопутствующие вены есть.

Оба Бриедиса и прозектор посмотрели на девушку так, словно она вдруг выросла под потолок, сделалась каменной и принялась топать ногами и реветь, как Джаггернаут или Берсерк.

– Если на теле нет проколов, – пояснила та, не понимая удивленных взглядов прозектора и начальника полиции, – они могут быть на слизистых частях, которые не сразу заметны.

Прозектор хмыкнул, взял какой-то инструмент и двинулся к столу, где под покрывалом все еще лежала Камилла.

– Поздновато, – прокряхтел он, склонившись над иссохшим телом художницы, – но кто знает.

Воцарилась тишина. Бриедис-старший размышлял, младший продолжал держать позу, Данилов едва стоял на ногах, постоянно втягивая носом воздух, будто ему нечем было дышать, Соня стала зябнуть – в морге было холодно. Любопытный поручик пошел за прозектором и тоже склонился над учительницей живописи.

– Девонька, скажи, моя хорошая, кто тебе это подсказал? – ласково спросил прозектор.

– Даша Финкельштейн, – с гордостью вскинула голову Соня. – Она нынче едет поступать в Петербург на женские медицинские курсы. Она и сказала.

– Тогда понятно. Дочка этого… вдового врача из вашей гимназии. Она вундеркинд. Такое бывает, росла без матери, очерствела душей, отточила ум. Мое восхищение ее способностям. Дай господь Финкельштейну денег, чтобы он ее в Европы учиться отправил. Есть прокол под языком! И как я его проглядел? Нынче это синяк, но заметный. Я даже рискну предположить, что его за несколько часов до смерти сделали. Ведь она была еще жива, когда Гурко ее шилом, извините за каламбур, пришил.

Соня зарделась, опустив голову, на Арсения глаз поднять не рискнула, ведь какие-то пару часов назад она ему доказывала, что Даша – вундеркинд, но он не верил, думает, наверное, только мальчишки бывают вундеркиндами. Но нет, девочки еще какие умницы!

– Их объединяет не только это, – отозвался пристав. – Обе женщины, прежде чем стать жертвами вампира, долгое время находились в обществе того, кто был болен лепрой. Потому что этот кто-то выжидал, когда обнаружится, есть ли у них иммунитет против болезни. И когда спустя некоторое время обнаруживалось, что те не заболели, они становились донорами и давали свою кровь в качестве… – Арсений скривился от внезапного приступа тошноты, поднеся руку ко рту, но тотчас ее отдернул и выпрямился. – Сестре своей старая кухарка призналась, что господин ее хотел свести язвы ее кровью.

– Ах! – вдруг воскликнула Соня, в мгновение ока осознав, какая ужасная опасность грозит Эвелин Тобин. – Бедная девочка… она либо больна, либо вампир ее тоже ради крови терзает.

– Или терзал, – подал голос Данилов. – Если вы все это про моего отца, то он мертв и больше никого не тронет. Можно ли поскорее отправиться в Синие сосны? Я должен ее увидеть, свою сестру, Еву.

Он поднял голову и посмотрел на Бриедиса-старшего, ожидая его разрешения. Начальник полиции посмотрел в ответ, кивнув в знак понимания, и подошел к сыну.

– Ты понимаешь, что дело, за которое ты взялся, не существует? – молвил он, и в голосе его скользнула странная для такого большого человека обреченность.

– Как это не существует? – взъярился наконец Арсений. – Посмотри, отец, здесь четыре мертвых тела. Мы не можем в очередной раз списать все на несчастный случай или просто закрыть глаза. Монстр, который убивал… – Арсений бросил короткий извиняющийся взгляд на учителя истории. – Он пользовался своим недугом, как оружием для отмщения. Он успел заразить губернатора Зиновьева, приходил к Пашкову, чтобы тот, ничего о его болезни не зная, пожал ему руку, бывал у бывшего военного министра. И никто из них, поди, не признается ни в том, что лобызались с прокаженным, ни в том, что тот к ним являлся. Марк собирался идти к императрице Марии Федоровне! Потому что с ее разрешения подписали назначение его в один из полков, воевавших в Болгарии в 1885-м. И если хорошо просмотреть конторские книги семьи Даниловых, то мы найдем там благотворительный взнос в «Российское общество Красного Креста» в размере четырех сотен тысяч рублей. Вечно все вот так выставляется не таким, какое оно есть, умалчивается. Если бы Даниловы не пытались скрыть, что он болен лепрой, не засунули бы его в лечебницу против воли, не сбежал бы он оттуда, не стояли бы мы сейчас в морге в компании четырех трупов.

– Гурко это все понарассказывал? – спросил Бриедис-старший.

– Гурко ему продался за то самое «наследство»! – парировал Арсений. – Вы приставили к Тобину человека, а Данилов его подкупил.

– Вот что, идальго Ламанчский, дела нет, – глухо отозвался начальник, глядя в упор на сына. – Данилов, пропавший без вести, внезапно нашелся, Гурко застрелился, убив прежде из ревности свою любовницу, а мальчик с почты заглотнул цианид в порыве юношеской экзальтации. Дела не существует. Мне не нужны шум и лишние хлопоты в дни выставки.

«И если ты этого не осознаешь, – читалось в глазах отца, – то нет тебе места в полиции».

Установилось тягостная пауза. Пристав глядел перед собой, но взгляд его теперь не был пуст, он выражал горькое смирение.

Помолчав, Эдгар Кристапович повернулся к учителю истории:

– Данилов, можете ехать в Синие сосны за сестрой, которую ваши дед с бабкой добровольно отдали мистеру Тобину и нарекли Эвелин. Не рушьте хотя бы эту легенду, если не хотите, чтобы весь город только и говорил о ваших погрязших в пороке родителях.

– Нам нужен врач. – Арсений успел совладать с собой и тотчас согласился хоть на эту приватную возможность наконец попасть в Синие сосны. – Девочке может понадобиться помощь. Неизвестно, что там произошло, может, помощь понадобиться еще кому-то. Тобину, в конце концов.

– Вот на англичанина мне пуще всего наплевать. Его беды – дело становых полицейских частей кокенгаузской мызы. Сам увяз в этом болоте, по своей охоте, прельщенный приданым русской барышни. Валерьян Сергеевич, – обратился Бриедис-старший к прозектору, – поедете?

Тот вздохнул и снял монокль, принялся в раздумьях протирать стекло платком.

– Они там живых надеются найти, а я по части живых не вполне пригоден. Ни штопать не умею, когда кровь фонтаном, ни инструментов необходимых нет. Вот если человек мертв, тогда другое дело, он тих и благостен, как ангел, а если жив – простите великодушно, тут я вам не помощник.

– Все, что могу, – телефонировать кокенгаузенскому становому, чтобы он отрядил вам парочку своих урядников. – Бриедис повернулся к Соне, сделал короткий поклон: – Честь имею.

И вышел.

Глава 16. Конторские книги

Данилов не питал никаких иллюзий. Когда пристав с перебинтованной головой в госпитале заговорил о лепре, Гриша даже не допустил мысли, что он бредит. Любая, самая крайняя нелепость не могла теперь удивить его. Он ожидал всего и давно предчувствовал, что засевшим в Синих соснах Дракулой, за которым они с Соней охотились, как заправские следопыты, был его беглый родитель.

Так и случилось.

Но как бы Данилов ни ненавидел его, как бы ни клял в сердцах, все же не представлял, что сердце встрепенется от щемящего чувства встречи с человеком, подарившим ему жизнь, и тотчас пропустит удар от горького осознания, что его уже нет, он мертв, бездыханен, он на столе в прозекторской и не посмотрит в ответ, ничего не скажет больше…

С тех пор как Гриша узнал о тайне своего рождения, в памяти, как вспышки, загоралось то одно, то другое воспоминание. Он боялся, что просто слишком много размышляет о своем трехлетнем возрасте, что сознание принимается подсовывать ложные картины. Не раз Данилову казалось, что он помнит прошлую свою жизнь в царствование Рамсеса и неспроста видит во снах египетскую письменность, а сны про рыцарей-меченосцев уверяли его о связи с Орденом братьев меча. Начитавшись до одурения, он порой не мог понять, кто из людей исторические персоналии, а кого он знал на самом деле. Такое с ним случалось, увы, как со всяким привыкшим к одиночеству человеком.

Но сердце сигнализировало отчаянным биением при мыслях о Синих соснах. Гриша совершенно точно видел прежде эти сосны у реки Перзе, он помнил ее воды, дом, смех матери – той, другой, настоящей, юной и прекрасной. Он помнил отца, задумчивого и тихого, тоже юного. Он помнил, как, засыпая, разглядывал лепнину на потолке в детской спальне, в гостиной. И этот потолок находился не в особняке на Господской, а где-то в очень уютном, тихом, родном месте. Он помнил его.

Он помнил себя трехлетним!

Когда все трое – Гриша, Соня и Бриедис, – а с ними и надзиратель Ратаев поднялись из холодного и темного морга на свет, вышли на Театральный бульвар, слились с толпой, идущей к Бастионной горке, и вместе с нею молча в потоке и гомоне дошли до серокаменного Городского театра, Бриедис вдруг схватился за чугунную ограду театра и остановился.

– Гриша, мне кажется, ваш отец тут ни при чем, – сказал он. – Здесь что-то не так, что-то не сходится. Он с ножевым ранением сел в поезд и приехал в город. Зачем? Ведь у него в Соснах врач, который придумал мудреный способ вытягивать кровь из глубокой артерии языка. У него штат слуг! Миссис Маклир, в конце концов. Зачем он бежал в город? Это глупый и нелогичный поступок.

Слова тонули в звуках толпы, но Данилов и Соня его хорошо слышали. Гриша слабо улыбнулся, покачал головой, искоса посмотрев на навострившего уши Ратаева.

– Я не знаю. Он наделал много глупого и нелогичного в своей жизни. Гурко тоже застрелился, не смог жить с мыслью, что болен проказой.

– Этот Гурко… – Пристав стиснул кулак и прижал его ко лбу, будто силясь придержать поток мыслей. – Сдается мне, он не знал, кто сидел в подвале, а кто ему денег давал, надевши маску. Он принял деньги, и ему было все равно, от кого. А когда заразился… уже было не до выяснения. Чего мы не знаем, по-прежнему не знаем, – кто этот Тобин и что с ним?

Бриедис выпрямился, кивнул самому себе и сделал еще два шатких шага вдоль ограды Городского театра.

– Мы поедем… поедем туда сегодня, сейчас. И все встанет на свои места.

– Я с вами! – взмолилась Соня.

Бриедис даже не посмотрел на нее. Его лицо напряглось, на виске вздулась жилка, краска, было вернувшаяся на скулы, сошла, будто он опять стоял перед отцом, ненавидя, боясь и одновременно готовясь вступить в схватку со всем светом.

– Нет, Софья Николаевна, вам там больше делать нечего, – отозвался он голосом чревовещателя.

– Но, Арсений, но, Сеня … – На глазах Каплан выступили слезы. Невзирая на то что они стояли посреди улицы, она схватила Бриедиса за локти. Тот стоял, выпрямившись, и не двигался. Данилов не смог глядеть на эту сцену, отошел и отвернулся. Ратаев тоже ретировался на три шага к крыльцу театра.

Сердце Гриши больно скрутило от жалости к ученице, которая умом и находчивостью не уступала приставу, а может, в чем-то даже превосходила, но тот был непреклонен и воспрещал ей всякое участие, постоянно вынуждая выкручиваться, чтобы обойти запреты. Она жила этим расследованием, она могла придумать столько удивительных вещей, она распутывала тугие узлы истории и делала это с поразительной ловкостью. Но в то же время, а это в полной мере оправдывало негодование Бриедиса, стезя дознавателя несла много опасностей. Сам он, весь избитый и тяжело дышащий, дважды чудом избежал смерти, как он мог позволить через то же самое пройти и ей? Но и Соня – крепкая духом и решительная – не имеет ли она на свою жизнь больше прав? Какой нелепый парадокс: оба правы и не правы одновременно.

– Арсений, неужели я не была вам полезна? – дрожащим голосом проговорила она. – Неужели вы будете так жестоки?

– Я благодарен вам за все, но в поместье вы не поедете. Это приказ.

– Вы не муж мне, чтобы отдавать приказы.

Данилов глянул аккуратно, искоса. Оба стояли с лицами, полными такой отчаянной ярости, что в страхе он отошел от них еще на шаг. Казалось, вот-вот посыплются искры и загремит гром. Мимо ходили люди, проезжали экипажи, все спешили, кто к павильонам, кто к африканской деревне или кататься на гондолах, а они замерли и, не замечая ничего и никого вокруг, смотрели друг на друга так, будто сейчас сцепятся.

Соня в конце концов, от обиды всхлипнув, сорвалась и пустилась бежать к Бастионной горке. Мелькали черные ботинки, мелькал подол ее юбки. Она неслась, рукой придерживая готовые растрепаться волосы, резво оббегая прохожих, пока не исчезла на повороте.

Бриедис стоял, не двигаясь, и глядел перед собой тем же пустым, ничего не значащим взглядом, каким в подвале морга сверлил пространство перед собой в присутствии отца. Его лицо посерело, жилка на виске готова была лопнуть. Вот-вот повалится на мостовую, не ослабив мышц, как при столбняке.

– А не лучше было бы согласиться? – вырвалось почему-то у Гриши, который стоял и нервно взвешивал в уме правоту и неправоту обоих.

Бриедис перевел на учителя тяжелый, усталый взгляд; ярость медленно сменилась укоризной. Он предпочел промолчать и коротко велел топчущемуся рядом Ратаеву возвращаться в участок.

– Идемте на вокзал, нам нужно выяснить, когда отходит поезд в Кокенгаузен, – холодно обратился он к Грише.

– А Соня знала все расписание наизусть, – не сдержал тот сожалеющего вздоха.

Бриедис молча шагал в сторону Риго-Динабургской железнодорожной станции, пропустив мимо ушей и этот Гришин намек.

В пятничный вечер вокзал был полон народа: видно, только прибыл поезд из Динабурга, привезший новую партию желающих побывать на Всемирной выставке. Обратно он отправится в четверть пятого, и, скорее всего, вагоны будут полупусты. Поездка совершалась на ночь глядя. Времени до отъезда было еще довольно много. Купив билеты в вагон первого класса, они наконец вырвались из сумбура, царившего на вокзале.

– До отбытия поезда почти пять часов. – Бриедис продрался сквозь тесные ряды туристов обратно на платформу и сел на лавочку перевести дух. К нему тотчас подошел жандарм, они перекинулись несколькими словами, которые Данилов деликатно пропустил мимо ушей, сделав вид, что разглядывает фонарный столб.

– У нас еще пять часов, – вновь взялся за свое пристав, – едемте к вашему приказчику, будем смотреть конторские книги.

По пути Арсений завернул в участок. Бриедис-старший милостиво позволил сыну забрать револьвер, из которого стрелялся Гурко. Помощник пристава все же умер от той вещицы, которую пытался украсть.

Через три четверти часа – ибо столько времени пришлось положить на алтарь Всемирной выставки, которая высасывала из города все соки, пространство, тишину и извозчиков, – они прибыли в Зассенгоф. Данилов полюбил бы это тихое, лесистое местечко, в котором промышленники безжалостно отнимали земли у дачников, если бы не ощущал стойкую нелюбовь к семейным капиталам. Прекрасные прогулочные парки здесь соседствовали с вновь отстроенными из кирпича и стекла в эклектическом стиле зданиями фабрик. Нежно-голубое летнее небо, исчерканное бесконечными точками и тире труб и бочек, походило на длинное послание на азбуке Морзе, растущее на зеленых кронах.

Кабинет Фишера находился в кирпичном флигеле, окнами выходящем на улицу Гольдингенскую. Молодой приказчик, бойко говоривший по-русски с мягким певучим акцентом, походил на суетливого портного. Он встретил Данилова с нервной дрожью в руках и голосе. Предлагая кресло, а следом чай, то и дело хватал его за локти и плечи, будто прикидывал размеры нового сюртука, при этом беспрерывно говорил и говорил, желая, видно, огорошить хозяина несколькими тоннами свежих новостей и не дать опомниться. Гриша знал, что приказчик плохо справлялся с делами и наделал немало долгов, но был совершенно к тому равнодушен и втайне ждал скорейшего своего банкротства с той же трагичностью, с какой ожидают отчаявшиеся смерти.

– Мы торопимся, – прервал разглагольствования пристав. – Мы пришли посмотреть конторские книги.

Фишер вмиг замолчал, выпрямившись и наконец переведя взгляд на Бриедиса. Мундир участкового пристава не произвел на приказчика того впечатления, которое живо толкает на притворную любезность. Он молча разглядывал молодого полицейского, у которого лицо было расквашено, как после хорошей портовой драки, и прикидывал, как к нему отнестись.

– К-какие конторские книги вы желали бы видеть-с?

– Все.

– Но их очень много, – жалостливо протянул Фишер. – По шоколаду, по пиву, по краскам-с…

– Все, – превозмогая тошноту, выдавил Бриедис; решительно двинулся к большому письменному столу и опустился в кресло приказчика. – Данилов, садитесь рядом, будете проверять, чтобы господин Фишер ничего не упустил.

Большие напольные часы в корпусе красного дерева пробили три часа пополудни, когда Бриедис, вооруженный лупой, навис над последней обитой мягкой тканью книгой, хранившей тайны денежных потоков семьи Даниловых. Он взмок в своем мундире, сжимал зубы, насилу удерживал во влажных пальцах лупу. Фишер недоуменно переводил взгляды с него на лежащий в углу стола «смит-вессон», а следом и на Данилова, сонно глядевшего в распахнутое окно, в которое лезли непослушные ветви акаций.

– Дайте мне ту… – в очередной раз протянул руку Арсений в сторону приказчика, – за 1869 год. И все остальные сразу, до… м-м, 77-го.

Он принял у Фишера две кипы по десятку каждая объемных книг и стал раскладывать их на ковре между напольными часами, столом и опустевшим шкафом, стеклянные дверцы которого беспомощно были распахнуты, а сам он походил на безмолвного зверя с щербатой пастью.

– Помилуйте, господин пристав… – выдавил приказчик, глядя на то, как Бриедис, едва держась на ногах, прижимая руки то ко рту, то к вискам, поднялся из-за стола и принялся выстилать книгами ковер.

– Не мешайте работе, – выругался тот.

– Но вы ведь нашли запись о благотворительном взносе в «Красный Крест»! Что еще вам надобно? Кроме того, разве вы не собирались на вокзал? – недоумевал Фишер, порядочно уставший и решительно ничего не понимающий в странных действиях полицейского.

– За 78-й и 79-й, – вместо ответа попросил Бриедис.

На ковре наконец был закончен новый бумажный слой, разделенный на аккуратные прямоугольники Арсений отошел к двери и обратился к Данилову.

– Сильченко, – сказал он, выдыхая слова. – Кто такой Сильченко Николай Петрович?

Данилов перевел тревожный взгляд с рамы окна на Бриедиса.

– Это учитель словесности, отцовский знакомый, он помог мне получить должность в Ломоносовской гимназии.

– Хорошо. А что за Русские исторические курсы?

Данилов на минуту задумался.

– Не знаю таких.

– Вот, идите, полюбуйтесь. Ежемесячные взносы на Русские исторические курсы Сильченко Н. П.

Данилов поднялся, встав у ковра. Бриедис под изумленным взглядом Фишера продолжал ходить вокруг разложенных бумаг и, наклоняясь, тыкал пальцем в страницы, иногда останавливаясь и принимаясь листать, показывая Грише одну и ту же короткую запись, против которой стояла сумма в три, пять, десять тысяч рублей.

– Но отец меценатствовал, какие только школы, гимназии и курсы он ни субсидировал.

– Гриша, я наперечет знаю все курсы, разрешенные городским попечителем Рижского учебного округа. И школы, и гимназии, – устало произнес Бриедис, опустившись на один из стульев у двери. – Но среди них нет Русских исторических курсов.

Данилов молча смотрел на измученного долгими поисками Бриедиса, разрываясь от попыток вспомнить что-либо о подобном заведении и понять, куда клонит пристав. Казалось, Арсений был на грани сумасшествия с этим расследованием и готов видеть подозрительные вещи во всем.

– А что вы думали, что мы тут найдем запись «Лепрозорий – три тысячи рублей», «Лепрозорий – пять тысяч рублей», – чуть повысив голос, бросил Арсений, начиная злиться. – Этот Сильченко снабжал деньгами лечебное заведение, в котором содержался Марк. Вот и весь сказ.

– Но ведь Марк отправился в лепрозорий в 85-м, – осторожно заметил Гриша. – А вы выложили книги с 69-го по 77-й.

Бриедис вскинул на него болезненный взгляд и тут же отвел его, вперившись перед собой в пустоту. В его зрачках вычисления, сопоставления, гипотезы мелькали с такой скоростью, что казалось, это они носятся сквозняком от приоткрытой двери к занавескам на распахнутых окнах.

Данилов продолжал молчать, все еще испытывая трудность с воспоминаниями, связанными с Сильченко.

– Он умер полгода назад, – вспомнил наконец он. – Сейчас в гимназии другой учитель словесности.

– Умер? – Вырванный из вычислительного забытья, Бриедис опустил локти на колени. – Как умер? Надо выяснить, как он умер.

– Вы очень устали, Арсений, – взмолился Данилов. – Едемте обратно на вокзал. Мы опоздаем на поезд.

– Я распоряжусь заложить лошадей, – тотчас нашелся приказчик. – Рад предоставить личный экипаж. Не откажите в любезности принять, – и, дождавшись кивка Данилова, выскользнул в коридор.

Данилов обвел стены кабинета тревожным взглядом, посмотрел на нелепое полотно из конторских книг на полу, на Бриедиса. С темными кругами под глазами, переломанным носом и пыльными рукавами он выглядел очень жалко. Все же ему нужно было оставаться в палате.

– Послушай, Гриша, – шепотом начал Арсений, прижав к виску скрюченный палец, опять тем самым стараясь придержать горячий мыслительный поток. – Это все Тобин. Все он. Сильченко – человек Тобина, как и Гурко. Послушай, Гриша, я не хочу клеветать на твою родню, но Лев Всеволодович не казался мне круглым дураком, позволившим вести себя на поводу. Он отдал за него дочь, он отдал ему в приданое половину своего имущества. Не кажется ли тебе, Гриша, что такой сценарий маловероятен без… шантажа. Что-то здесь не так. Не могу уловить, не могу собрать. Курсы, Сильченко, лепрозорий… Верно, Гриша, верно. Я прежде запутался, первое, что пришло мне в голову, – лепрозорий Марка под видом исторических курсов. Вы правы. Но запись наводит на другую мысль. Что Лев Всеволодович отчислял средства еще задолго до того, как его дети обвенчались. На что-то еще…

Он поднялся, оправив полы мундира, выпрямился:

– Будем строить гипотезы только после того, как выясним, кто этот Сильченко, что за курсы он держал и как умер. А сейчас – в Синие сосны.

Глава 17. Обитатели Синих сосен

После нескольких часов детективной работы, оставив в участке задание Ратаеву заняться поисками сведений об учителе словесности, Данилов и Бриедис вновь явились на вокзал. Они было зашли в привокзальную столовую, но Бриедиса принялось мутить от шумной толпы и запаха съестного, он сделал пару шагов к пустому столику и тут же повернул обратно на платформу.

Слава богу, до отправления оставалось четверть часа, и почти сразу же они смогли разместиться в тихом, пустом купе, рассчитанном на четверых. Вагон действительно оказался почти пустым, пятница – не тот день, когда рижане направлялись в окраины, впереди имелись еще одни рабочие сутки, а все увеселение ныне сосредоточивалось на выставке, которая привлекала новых зевак и будет притягивать их целое лето до самого сентября.

Бриедис не дал Данилову выкупить купе целиком, хотя тот настаивал, что Арсению с его нездоровым видом неплохо было бы занять весь диван и вздремнуть в пути. Они заплатили только за два места, в надежде, что все равно останутся одни. Бриедис тотчас уселся к окну и приготовился спать. Вскоре паровоз засвистел, обдал бока вагонов паром, состав загудел, и они покатились мимо разноцветья вагонов со станции вдаль.

Помучавшись, поерзав, полицейский чиновник вскоре уснул, а Данилов достал книгу Эмили Бронте и открыл форзац с золотистыми латинскими буквами, написанными хоть и молочными чернилами, но очень старательно. Это была рука Евы, его маленькой сестренки, той золотоволосой девочки, которая всегда спокойно и улыбчиво смотрела сквозь белые кружева накидки колыбели. Гриша старательно выгребал воспоминания из-под завалов страха, обид, душевной боли, он уже мог ручаться, что помнил, какие книжки читала им мать, какие игрушки клали им рядом с подушками. Там, под этими грудами мусора и грубых камней, проглядывало сияющее нетронутое детское счастье.

Поезд мчал по предместью, за окном пролетали могилы – они ехали мимо большого кладбища. Дверь в купе вдруг распахнулась, и на пороге возникли две дамы.

– Замечательно, а вот и наше купе, – раздался голос Сони, одетой в темно-синее летнее пальто и шляпку с перьями. Она выглядела как взрослая дама, на руке ее висел ридикюль, в пальцах – длинная трость-зонтик. За Соней вошла другая дама, которую чуть задремавший учитель истории не сразу узнал с ее темными, зачесанными гладко назад волосами и строгим лицом, отливающим белым то ли из-за пудры, то ли оттого, что вся она была окутана в мрачный, тяжелый черный. В темном плаще с двумя рядами пуговиц и высоким воротником, в черном в мелкую белую клетку платье, она походила на вдову средних лет.

– О боже, фройлен Франкенштейн? – привстал Данилов, тотчас выползая из-за столика и неловко предлагая свое место дамам. Соня прыснула в ладошку и отвернулась.

– Рада встрече. Только я – Финкельштейн, – глухим, сипловатым контральто отозвалась бывшая ученица и уселась рядом с Бриедисом. Данилов вспыхнул, пробормотав извинения.

Пристав сидел уже очнувшийся ото сна, хлопал глазами, облизывая сухие губы и пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы. Его застали врасплох, и он выглядел совершенно не по-офицерски, смотрел на Соню как на привидение. Но в лице его не было прежнего негодования, а лишь усталая сонливость и длившаяся уже давно неравная битва с последствиями травмы.

Дарья уселась с ним рядом вполоборота, как она обычно привыкла восседать за партой, от чего ее не мог отучить ни один учитель, царственно опустила локоть на стол и оценивающе воззрилась на пристава.

Соня, ехидно улыбаясь, прошла к окну и опустилась на диван напротив, который вежливо уступил Данилов. Придвинувшись близко к окну, она похлопала снятыми перчатками по бархатной обивке, приглашая Гришу сесть рядом.

– У вас сотрясение мозга, вы ведь знаете? – обратилась Даша к Бриедису, рубя сплеча.

Бриедис перевел взгляд с Сони на Дашу, невольно вскинул руку к виску, где был шов, но сказать в ответ ничего не смог. Даша разжала пальцы, раскрыв лежащую на столике ладонь, в ней блеснула стеклянная баночка, легким движением она толкнула ее в сторону пристава. Склянка с желтоватой этикеткой и немецкими буквами совершила плавное скольжение, остановившись перед Арсением.

– Это лекарство от кашля, но у него есть побочное действие – снимает боль, тошноту и усталость, – сказала она.

Бриедис взял в руки стеклянный сосуд.

– Heroin, – прочел он.

– Лекарство от кашля, – похлопала та по рукаву пристава. – Но не злоупотребляйте, господин полицейский, от избытка начинает тяжелеть голова. А она нам еще понадобится сегодня.

Пристав поднял на нее глаза. «Ты ведь гимназистка! Всего лишь гимназистка», – застыло в его недоуменном взгляде.

– Пейте, сударь, поможет, – успокоила она.

Потом села ровно, сложила перед собой руки и, скрестив длинные белые пальцы, в упор посмотрела на Гришу:

– Это какое-то чудо, Григорий Львович, но я ошиблась с диагнозом! Несладко, верно, пришлось жить с мыслью о синдроме Лорена? Соня мне все рассказала. Вы позволите, я закурю? – В ее пальцах, словно у фокусника, появились миниатюрный портсигар и коробок. Данилов с изумлением увидел, как его бывшая ученица мастерски, почти одновременно чиркнула спичкой, прикурила папиросу марки «Роза» и выдохнула густой терпкий дым. Теперь ее сиплому контральто имелось объяснение.

Она развернулась вполоборота и опять посмотрела в упор своим черным пронзительным взглядом на Бриедиса. Тот же, равнодушно покосившись на шипящий и искрящийся кончик папиросы, витавший близко от его лица, откупорил склянку и замер, как пьяный, глядя в горлышко, будто стараясь различить на дне нечто необыкновенное.

– Давайте проясним ситуацию, – начала она и стряхнула пепел в расположенный сбоку столика ящичек с надписью «Для окурков». – Я закончила гимназию и получила свое первое свидетельство, я готовлюсь в курсистки, еду поступать в Петербург, я делаю выбор в своей жизни самостоятельно: куда идти и что делать. Никто, даже горячо любимый отец, не вправе помыкать мною, указывать мне место. Я делаю выбор, но не за меня. Любовь – это равенство, а не рабство одного и владычество другого. Рав-но-пра-вие.

Лицо Бриедиса вдруг изменилось: уголки рта вытянулись вниз, челюсти сжались, в глазах мелькнула какая-то необъяснимая сокрушенность, будто Даша сейчас объявила, что он абсолютный, непроходимый негодяй. Он замер, продолжая пялиться в горлышко склянки, но глядел уже сквозь нее, в пустоту.

Даша пронаблюдала изменения в его лице и затянулась так крепко, что тонкая английская бумага папиросы на целый дюйм на глазах превратилась в черно-алый пепел. Бриедис повернул к ней голову, из-под припухших синюшных век скользнул недобрый, горький взгляд.

Он презрительно оттопырил верхнюю губу – в этом и был весь его ответ – и сделал большой глоток.

Тотчас же Дарья Финкельштейн протянула ладонь, прося вернуть лекарство. В жесте ее было столько строгости, в плечах и посадке головы столько величия, а наставительные речи ее, обращенные к приставу, так впечатляли, что Данилов с Соней от изумления раскрыли рты, ожидая, что же будет делать полицейский чиновник, умеющий только отдавать приказы. Он вернул ей флакон! Поверженный, не имеющий сил спорить, Арсений ретировался. Он скрестил на груди руки и отвернулся к окну, делая вид, что с интересом разглядывает пробегающие мимо деревья, стога и дачки.

Зажав папиросу в зубах, как портовый трактирщик, Даша закупорила лекарство пробкой и сбросила его в недра ридикюля, туда же канули портсигар и коробок.

– Ну что ж, ситуация прояснена, и я могу объявить, что приняла призыв о помощи моего друга Сони, – сказала она, громко щелкнув застежкой сумочки, – и готова ехать с вами вызволять сестренку дорогого учителя из когтей Дракулы.

Говорила она по-прежнему безапелляционно, голосом низким и совершенно не подходящим юной барышне. Она одержала блистательную победу над приставом и сейчас внутренне торжествовала, наслаждаясь безмолвием оппонента и собственным триумфом. Правда, оппонент не мог дать ей должного отпора из-за сотрясения, но Дашу это ничуть не смутило.

Она явилась в купе, как мировой судья в зал заседания, заставив грозного и неукротимого пристава молчать, учителя истории – не поднимать глаз с собственных колен и чувствовать себя ее учеником, а не учителем, а одноклассницу Соню – смотреть на себя как на самую настоящую статую Афины Паллады. И не поверишь, что какой-то месяц назад на ней была форма гимназистки, а волосы заплетены в две косички, идущие от ушей к плечам, как два нелепых мышиных хвостика. Невозможно было представить ее отвечающей у доски урок или протягивающий учителю дневник на оценку.

– С четырнадцати лет на летних каникулах, когда все ехали на Взморье плескаться и отдыхать, я вместе с папенькой отрабатывала два месяца в Городской больнице. Он – внештатным ординатором, я – сестрой милосердия. И действительно, провела, благодаря тому что папенька не воспрещал, а потворствовал моим интересам, шестьдесят девять вскрытий, а некоторые и с согласия Валерьяна Сергеевича. Семидесятой в моем списке должна была стать Камилла Ипполитовна, но выпускные экзамены заняли много времени. Я и вас, Григорий Львович, готова была препарировать, если бы с вами случилось несчастье. Вы тогда в классе так натурально поднесли револьвер к голове, я невольно допустила мысль: сейчас стрельнет, и я смогу понять, в чем секрет его карликовости. Но карликовости у вас нет, и теперь вы не представляете для меня никакого научного интереса. А ведь можно было догадаться и без вскрытия! Например, у вас был неустойчивый голос, какой бывает у мальчишек в период взросления. Сколько вам было, когда вы первый раз появились у нас в гимназии? Семнадцать? Ваш голос иногда срывался на писк, поэтому вы избегали с нами браниться.

Она говорила, а Бриедис, от лекарства преобразившийся, оживший, уже смотрел не в окно, а на нее. Его взгляд потеплел, лицо разгладилось, и он не мог оторвать от нее изумленных глаз. Кажется, немецкое лекарство подействовало несколько странно, зрачки расширились, щеки порозовели, он так внимательно слушал, будто впервые слышал человеческую речь, совершенно позабыв, что дуется. Порой, конечно, он ловил себя на мысли, что забылся, выпрямлялся, надевал отстраненное выражение на лицо, делал вид, что держит себя в руках, но через минуту вновь улыбался опьяненной, довольной улыбкой.

– Вы готовы работать, господин полицейский? – спросила Даша, видя, что тот не способен дать иного ответа, кроме утвердительного.

– Могу я осведомиться, что вам известно о деле, над которым мы сейчас работаем? – безо всяких экивоков ответил вопросом на вопрос Бриедис, решив тотчас перейти к действиям. Фройлен Франкенштейн, как ее назвал растерявшийся Данилов, все еще в душе бывшая гимназистка, принялась перечислять сведения таким же манером, как если бы отвечала факты биографии Александра Македонского или Юлия Цезаря у доски. И Гриша, увидев сквозь образ Паллады прежнюю Дашу, вздохнул с облегчением. Но ему совершенно не нравился блеск в глазах пристава, ставший каким-то неестественно бесовским, бегающим и напряженным. Гриша перекинулся взглядом с Соней, та чуть наклонилась к его уху и шепнула:

– К моменту прибытия поезда он придет в себя. Это план Даши.

– Что такое Heroin? – так же шепотом спросил Гриша не без опасения в голосе.

– Ой, ей лучше знать, какой-то новомодный медикамент, но она больше одного глотка обещала не давать. – Хоть Соня и пыталась выглядеть беспечной, Гриша все же усмотрел в радужках ее глаз тревогу.

Пока Соня с Даниловым перешептывались, Бриедис и Даша вовсю обсуждали детали дела.

– … Соня пряталась под лестницей, – говорила с серьезным видом Финкельштейн, – она мне об этом рассказывала, да, Сонечка? Значит, в то время ваш злодейски настроенный помощник явился убивать нашего учителя истории? Все-таки как же Камилла успела передать револьвер?

– Нет, Камилла Ипполитовна передала ему лишь то, что Соня написала в своем дневнике, – отвечал пристав, с легкостью обсуждая тайны полицейского дела с новой знакомой так, будто сидел за чашкой чая в ее гостиной, – про ликвор Данилова и мой револьвер. А Гурко залез в мой сейф. Все-таки какое облегчение, что эти два предмета – голова Данилова и дуло «смит-вессона» – так и не повстречались.

Оба весело расхохотались. Такое явление, как смеющийся Бриедис, Данилов вообще видел впервые.

Вошел кондуктор, Гриша подал свой билет и билет Арсения, поскольку тот, не отрываясь, продолжал смотреть на Дашу и говорить с ней, прихода железнодорожного служащего он не заметил вовсе.

Поезд сделал остановку в Рингмундгофе, Бриедис поднялся, внезапно ощутив приступ какой-то неестественной подвижности, отправился дышать воздухом, Даша последовала за ним, сделав за спиной обеспокоенной Соне знак, что все идет по плану.

Когда они ушли, Каплан внезапно скривилась, будто долго терпела зубную боль, спрятала лицо в ладонях и, чего Данилов совершенно не ожидал, простонала:

– Я поступила дурно, явившись сюда и приведя Дашу. Я не могу быть, как она… она такая прямо взрослая!

Потом зло раскрыла ридикюль, принявшись что-то искать.

– А на самом деле она просто… ужасно невоспитанная, ее папенька избаловал, а маменьки, которая бы не позволила ей стать вот такой командиршей, у нее нет. Теперь что вышло? Сеня от нее влюбленных глаз не отводит. Что собачонка смотрит. А как они беседуют! Сеня со мной так никогда не разговаривает, вечно отталкивает… – Соня не выдержала и громко разрыдалась в платок.

Данилов, пребывая в изумлении, на минуту растерялся, но все же скоро сообразил осторожно погладить ее по плечу.

– Не плачьте, Соня, ведь вы сами сказали, что к приезду это у него пройдет. Пройдет, конечно! У него смотрите что с глазами делается, я его таким никогда не видел. Ведь почему он с вами не говорит? Потому что не может! Голову теряет. Влюблен до умопомрачения, – утешал Данилов. – А ваше упрямое желание принять участие в этом опасном деле делает его самым несчастным человеком на свете. Видели бы вы его лицо, когда сегодня убежали к Бастионной горке. Он так страдал.

– Правда? – возя платком под мокрым носом, спросила Соня.

– Истинная правда. И скорее вытирайте ваши слезы, не нужно раскисать, когда одержали первую победу. Да и Синие сосны уже через станцию.

Когда вся компания спустилась на перрон железнодорожной станции Кокенгаузен, последний луч света блеснул на далекой макушке холма Гайзиньш и исчез, погрузив все кругом в сумерки.

Четыре замерших фигуры стояли у края перрона, с тревогой вглядываясь в неподвижную темную глушь и не делая ни шага от теплого и уютного вагона, в купе которого было тихо и безопасно. Ветер налетал порывами – холодный, неприятный, приносил запах тины с реки, из леса доносились крики одиноких ночных птиц. Глухим и надрывным отзвуком долетал вместе с ветром перезвон колоколов с церкви Св. Петра и Павла. Соня потянулась было к локтю Арсения, но вовремя себя остановила. Данилов заметил это и подал ей руку.

В это мгновение на станции по одному стали зажигать фонари. Здесь еще не провели электричества, по старинке светили газом. Неспешный фонарщик со стремянкой обошел все четыре фонаря, засветив их. Навстречу прибывшим вышел железнодорожный работник, за ним – три урядника в летних кителях.

– Вы участковый пристав из Риги? – спросил по-русски один из них, обращаясь к Бриедису. Тот вышел на шаг вперед, верно, уже начиная приходить в себя после странного Дашиного лекарства, и представился.

– Из поместья Синие сосны вчера прибыл неизвестный с ножевым ранением. Умер, ничего не успев сообщить.

У урядников нашелся фонарь, они были вооружены берданками и выглядели крепкими, бравыми парнями. Оглядели недоверчиво двух дам, однако, ничего не сказав, предложили идти.

Быстро и молча отряд пересек парк Левенштернов, завернул к реке и принялся спускаться к воротам. Луч фонаря, покачивающегося в руке одного из урядников, выхватывал из кромешной темноты, пахшей сырой рыбой из-за близости реки, круги чернеющих камней, кустов, крестов и могил, раз блеснули глаза какого-то ночного зверька. Данилов вел под руку Соню. В ушах стоял звук шагов по гравию пополам с громкими ударами сердца и собственным тяжелым дыханием. Перед ними бодрым шагом шли Бриедис, Даша и второй урядник. Шествие замыкал третий. Скользящий луч остановился на черной пасти распахнутых настежь ворот. С края створки, ухнув, слетела сипуха, пойманная лучом света. Гравий смолк, а сердце зашлось еще громче.

– У них, кажись, собаки были, – вспомнил урядник, что шел с Бриедисом.

– Пинчеры, – подсказала Соня.

– Значит, те псы, которых вчера подстрелили неподалеку от лютеранской церкви, – это были отсюдова? – заключил второй. – Взбесились, бросались на людей.

Бриедис вынул «смит-вессон», двое урядников взвели курки своих винтовок, вскинув их к плечам, третий выше поднял фонарь. Первыми пошли они, следом двинулся Данилов, встав между девушками и мысленно перебирая способы, как действовать в случае опасности.

Пройдя через сосновую рощу, они встали у беседки, в которой, вероятно, Соня пила чай, воображая себя Алисой в гостях у Шляпника. Хорошо выстриженную лужайку и беседку в благоухающих цветах клематиса окружала стена многовековых высоких сосен, таких темных, что они напоминали заросли гигантского чертополоха из сказки про Спящую красавицу. От сосновой стены веяло ледяной, почти могильной прохладой.

– Где-то есть вход в аллею, что ведет к дому, – тихо сказала Соня, превозмогая дрожь.

Урядник заскользил фонарем по ряду хвойных деревьев, усаженных близко друг к другу. Ветки образовывали непробиваемые стены. Но просвет был. Бриедис со «смит-вессоном» в руках двинулся вперед и вскоре исчез в темноте. Данилов почувствовал, как взволновалась и ускорила шаг Соня, боясь потерять своего пристава из виду.

Аллея перед домом имела длину чуть ли не в тысячу лье и долго, будто заколдованная, не желала кончаться. Отряд осторожно похрустывал желтыми иглами, их под ногами оказалось не счесть. Пахло кладбищем. Темнота заставляла воображение работать с двойным усилием. Гриша боялся сдаться первым и закричать, едва наперерез выскочит какой-нибудь ночной грызун. Он заранее наказал себе: что бы ни появилось из сумрака, это будет простая лесная крыса, и ничего страшнее ее.

Сквозь темноту наконец проступила белизна крыльца и колонн погруженного во тьму и мертвую тишину дома. Аллея плавно расширилась, показали свои танцующие позы статуи муз. Все девять белых фигур, от Каллиопы со свитком до Урании с глобусом, образовывали круг, от которого расходились девять дорожек. Изваяния стояли в пелене тумана, как девять зловещих демонов, вставших у жертвенного стола.

Большой двухэтажный дом белой птицей улегся за ними: два крыла, объединенных выступающей вперед центральной полукруглой, как ротонда, частью, терялись в чаще. Над колоннами лежал портик, украшенный фигурами путти, казавшимися слепыми куклами вуду. За портиком – невысокий купол. Все казалось не заброшенным, но таким одиноким, пустым, словно застывшим во времени. Дорожки подметены, на скамейки не успели лечь отцветшие бутоны высоких роз и сухие листья, кусты все аккуратно подстрижены, статуи отмыты и блестят, но вокруг ни единой души.

Данилов принялся волноваться, оглядываясь, ведь совершенно ясно, что обитатели Синих сосен не просто спешно оставили дом, а таинственным образом исчезли и, может, утащили куда-то и его сестру.

Бриедис, тоже удивленный зловещей неподвижностью усадьбы, чуть помешкав, перекинулся взглядами с урядниками и, получив их молчаливое одобрение, стал подниматься на высокое, как в городском театре, крыльцо. Широкие стеклянные двери оказались не заперты.

Внутри непременно должно было быть электричество – неподалеку от сада раздавалось характерное для небольшой домашней электростанции трещащие генератора. Войдя, Данилов принялся шарить руками по стенам в поисках выключателя и страшно обрадовался, найдя его под дверной портьерой. Раздался благословенный щелчок, гостиная осветилась сиянием люстры. Все невольно зажмурились, а потом долго терли глаза.

В обстановке гостиной легкость и белизна богатой мебели в стиле ампир, словно вынесенной из Версаля, спорила с тяжеловесностью деревянных панелей, плинтусов и карнизов. Картины в широких рамах из позолоченного дерева, изображающие пейзажи Англии с ее меловыми скалами и древними замками, чьи-то вельможные фигуры, судя по лентам и орденам, – тоже английские, давили салатовые отрезы обоев и жали стеклянные светильники. На окнах то же противостояние – из-под темно-зеленых портьер выглядывала нежная тюль гардин. По углам царствовали огромные вазы, изящные этажерки. Удивило отстоящее белое кресло, укромно прячущееся у окна, его отделяла ширма. Дальнюю стену венчал незажженный камин, полка над ним была густо уставлена фарфоровыми безделушками, часами, тикающими вразнобой, и кувшинчиками, в которых увяли букеты полевых цветов – единственная неряшливая деталь во всей этой показательной идиллии вещей и вещиц.

Данилов обвел взглядом чужие ему – белоснежные, как вата или зефир, – ковер, софу с россыпью подушек, три кресла, оттоманку, столик и такие же белые пуфики, а потом поднял голову к потолку, внутренне моля бога увидеть нечто, о чем не переставал думать. Потолок был украшен гипсовыми розами. Сердце подскочило от радостного чувства, что он не ошибался, память не подвела и неясные вспышки воспоминаний получили первое подтверждение правоты.

Он вскинул руку, все с удивлением оглянулись. Он было открыл рот, чтобы поделиться радостью, но из соседней комнаты раздался голос Бриедиса, успевшего уйти дальше:

– Здесь кровь!

И все заторопились к приставу. Данилов бросил последний взгляд на лепнину и тоже двинулся к дверям, в которых исчезли все, даже урядники с берданками.

Бриедис, по примеру Данилова, ощупывал стены и зажигал комнаты огнями люстр, светильников и настольных ламп. По полам, устланным вычищенными богатыми коврами, шел кровавый след. Порой это были крупные багрово-коричневые, подсохшие капли. Порой кровь из раны того, кто ее терял, лилась обильно, где-то на стенах возникал отпечаток руки, схватившейся за опору. С бьющимся сердцем Данилов следил за обратным перемещением раненого, который, скорее всего, был его отцом, бежавшим в город.

– Следы ведут вниз, на этаж, где кухня и кладовые, – предупредил пристав у входа на лестницу, ступени которой, уже освещенные, спускались в помещение внизу, откуда выглядывала стена, увешанная разной величины сковородками, досками и топориками. Пахло чем-то печеным, кислым, исходило тепло от не так давно потушенного очага.

– Не лучше ли будет разделиться? – остановил Данилов одного из урядников, повинуясь нестерпимому предчувствию. – Сестра должна быть где-то в спальнях. Не держали же ее в подвалах. Где она там раздобыла бы молоко на чернила?

Бриедис наморщил лоб, припоминая.

– Гурко сказал, что ее держали в заточении… Сестра кухарки – что она жила в левом крыле.

– Это и есть левое крыло. – Даша повернула назад, в гостиную, а следом к лестнице, ведущей на верхний этаж. – Григорий Львович, идемте сходим вместе.

Бриедис засветил найденный в кухне ацетиленовый фонарь, видно, для того и оставленный, чтобы с ним спускаться в подземелье, и велел двум урядникам заняться подвалом, а сам последовал за Дашей.

Гуськом они зашагали по парадной лестнице, устланной белой дорожкой, по которой, как и по ковру в гостиной, казалось, никто никогда не ступал, до того чистым и свежим он выглядел. Похоже, обитатели этого дома были слегка одержимы чистотой и порядком.

Битых полчаса гости обходили комнату за комнатой, но ничего не нашли. Пока Даше не пришло в голову вернуться в спальню, находящуюся в самом конце крыла.

– Мне показалось, там все же жил кто-то, запах стоит… витает что-то живое, мыла или лекарства.

В этой спальне не было люстры, имелся лишь камин и окно, плотно занавешенное шторами густого малинового цвета. Даша прошла внутрь и, вынув из-за пояса свои перчатки, надела их.

– Ничего здесь не трогайте. Мы не должны забывать: монстры монстрами, а главный наш враг – проказа. Излечить которую невозможно.

Распахнув шторы, она уткнулась взглядом в плотные ставни, которые обычно вешают снаружи. Было темно, свет лился из коридора, но не доставал до темных уголков, освещал лишь край застеленной кровати с откинутым балдахином в цвет шторам и деревянным распятием над изголовьем.

Она повернулась к кровати, и лицо ее изменилось. Данилов увидел под маской взрослой дамы испуганную гимназистку.

– Поднесите ближе фонарь! Ничего не трогайте, – сказала она дрогнувшим голосом. Все столпились за ней, урядник поднял фонарь над головой.

Данилов не помнил, как, нарушив наказ Даши ничего не трогать, растолкал всех и бросился к белой, тонкой, как нимфа, фигурке маленькой худой девочки, ростом не больше двенадцатилетнего ребенка, длинные светлые волосы которой упали на лицо. Она лежала на полу в позе человека, скатившегося во сне с кровати, одна лодыжка ее была приподнята, истерта в кровь и привязана к столбу изножья. Бриедис в самый последний миг успел поймать историка за плечи и удержать, чтобы тот не принялся обнимать тело сестры, которая могла оказаться прокаженной.

– Ева, Ева, маленькая Ева! – выбивался из рук полицейского Гриша.

Одетая в чистую сорочку с рукавами, закрывавшими ее пальчики, с воротником, прятавшим ее подбородок, она вся будто утонула в полотне этого платья простого покроя, без оборок и кружев, похожего на ночную сорочку монахини. Данилов наконец замер, с ужасом глядя на хрупкое создание, и ждал, что скажет Даша.

Та намотала на лицо свой тонкий шифоновый шарфик так, что остались видны лишь глаза, подобрав юбки, опустилась на колени и осторожным движением убрала с лица девочки волосы.

– На лице язв нет. Но она такая истощенная, господи боже, кожа да кости, щеки запали… – Вынув свой серебряный портсигар, она поднесла его отполированную поверхность к приоткрытым губам и носу девочки. Данилов ничего не мог видеть за склоненной фигурой Даши, дернулся на шаг ближе. Бриедис поставил его обратно, крепко сжимая плечи.

– Надо раздеть, осмотреть. Мужчины, покиньте, пожалуйста, спальню, оставьте огонь на подоконнике. Григорий Львович, она еще жива, но я должна убедиться, что нет проказы.

Поднявшись и расправив руки в перчатках, она движением строгой сестры милосердия принялась выпроваживать всех за порог.

– Но даже после того, как я ее осмотрю и не найду ни одной хоть крохотной язвы или пятнышка, вам, Григорий Львович, все равно нельзя будет обниматься с ней и целоваться. Ее положат в лечебницу на карантин, и спустя полгода она ее покинет, счастливая и здоровая. Тогда и обниметесь. У лепры очень длительный инкубационный период. В некоторых случаях достигает и пяти лет!

Даша добилась того, чтобы все вышли, кивнула Соне, что та может остаться, и дверь перед Даниловым захлопнулась. Он прижал руки к лицу и привалился лбом к двери, отгородившей его от сестры.

Бриедис молча похлопал его по плечу.

– Ну хоть живая, – отозвался урядник.

– Она такая крохотная, будто… кукла, – всхлипнул Гриша.

– Ее долго держали без света, без движения. Что вы хотите, Данилов? – отозвался бесчувственный Бриедис. – Гурко сказал, что Тобин запер падчерицу в этой комнате, нанял Маклир, профессиональную сиделку из лепрозория, а ваш отец позволил ей выйти и передвигаться по всему крылу. Там в одной из комнат стоит рояль, она на нем играла… Если это вас как-то утешит.

Данилов, не отрывая рук от лица, покачал головой, давая понять, что нет, не утешит.

Глава 18. История Исидора Тобина

Палата, которую отвели Исидору Тобину в одном из инфекционных отделений Городской больницы в мало используемом крыле, состояла лишь из железной койки и окна. Тобин, с отхваченной наполовину бородой и кое-как остриженными седыми волосами, сидел на этой кровати, руки его были расставлены в стороны и привязаны ремнями к прутьям изголовья и изножья. Его лохмотья были заменены на больничную пижаму, на распухших босых ногах надеты полотняные онучи.

Против него на достаточном расстоянии, сколько могла позволить небольшая палата, восседал на стуле Арсений Эдгарович Бриедис. В своем темном мундире участкового пристава он казался безжалостным и строгим судьей.

– Я вам уже четвертый раз повторяю свою историю, юноша, – взмолился пленник. – Почему… почему вы обходитесь со мной так бесчеловечно? Я ничего не сделал. Пять лет заточения. Вы были моим спасителем, а сделались тюремщиком. Ни в чем моей вины нет. Скажите, где моя дочь?

– Вы говорите по-русски совсем без акцента, – отозвался Бриедис тоном, будто вел светскую беседу.

– Я прожил здесь почти двадцать лет, – мягко отвечал Тобин. – Слуги, люди, с которыми я пересекался, пока фабрики принадлежали мне, моя жена – все они говорили по-русски.

– Вам знаком человек по фамилии Сильченко, Николай Петрович?

– Нет.

– А адрес Крепостная улица, дом 20?

– Нет.

– Бывали ли в России в года, начиная с 1869-го?

– Я приехал в Россию в 1880-м с братом и сестрой Даниловыми.

Немигающим взглядом инквизитора сверлил Бриедис его изуродованное лицо с глазами, полными слез. И от этого отчаявшегося выражения лица страдальца приставу делалось не по себе. Пока он занимался допросом, Ратаев успел выяснить адрес, по которому проживал господин Сильченко, к слову, не державший никаких курсов, полгода как почивший при странных обстоятельствах. Шестидесятилетний старик жил один и умер, как и кухарка, от старческого малокровия.

– Откуда вы? Где родились? – продолжил Арсений.

Пленник тихо простонал: этот вопрос был ему задан десятки раз.

– Вы не можете меня держать так, в таком виде, – слабым голосом человека, который терял последние силы, взмолился Тобин. – Я ничего не сделал, я провел в заточении пять лет… ничего не знаю. Где моя дочь? Почему вы не скажете мне, где она?

– Вас держат в больнице, не в тюрьме. – Бриедис уселся на стуле удобней. Этот допрос заставил и его порядком подустать, но человеку, сидящему напротив, слабость показывать было нельзя. Он должен признаться в своих преступлениях. Он, не Марк Данилов. Исидор Тобин! И Бриедис готов был пойти на все, чтобы справедливость восторжествовала.

– А ремни – элемент безопасности. У нас нет лепрозорного отделения, поэтому приходится выкручиваться. Простите нас и будьте терпеливы. Но прежде нужно прояснить некоторые детали. Ваш дом покинул человек с ножевым ранением, мы не можем оставить этот факт без внимания и хотели бы получить объяснения.

– Я уже ведь рассказал все! – Тобин уронил голову на грудь и стиснул зубы, чтобы не разрыдаться.

Если у Гурко была лишь пара-тройка язв, если лицо Марка было только тронуто проказой, то Тобин представлял собой настоящую клиническую картину из учебника, который Бриедису принесла показать Даша. Вместо головы у Тобина была морда полульва, полумедведя, – настоящий монстр. Рот искажен, уголки его провалились, над полусгнившим носом и под глазами появился грубый изогнутый нарост, седые клочки волос прикрывали отсутствие ушей. Он осознавал свое уродство и все время отводил лицо в сторону, но руки, пальцы которых превратились в короткие обрубки, привязанные к кровати, не давали спрятаться. Было в этих дрожащих ужимках столько страдания, столько душевных мук, что пристав дал себе слово оставить Тобина в покое, если до конца недели он не даст хоть одного повода подкрепить подозрения в свою сторону.

Было совершенно очевидно, что человек столь болен, что ему неподвластны ни убийства, ни любовь учительницы живописи, ни преданность Гурко. Если в день, когда Тобин был найден в подвале Синих сосен, Бриедис выразил сомнение в легенде, разыгранной им, тщательно подготовленной для непременно явившихся бы в поместье полицейских чиновников, то нынче его сердце разрывалось от жалости и сожаления. И мысль, что он обманулся, следуя за версией, которая с самого начала казалась самой очевидной – версией преступности Тобина, – посещала его все чаще.

– Откуда вы? – упорно продолжал пристав свой жестокий допрос.

– Из Уилтшира, родился в 1856 году, рано осиротел, работал помощником библиотекаря, отдав десять лет жизни своему делу. Я бывал в компании бывшего учителя из Мертона, оксфордского колледжа, на своей квартире он устраивал студенческие вечера, чтения. Там я познакомился с Марком Даниловым. Когда его отчислили, он предложил мне поехать в Россию. Я был беден и принял его приглашение.

Бриедис слушал вполуха, ибо эту речь Тобин произнес уже в десятый раз. Пристав прокручивал в голове кадры того дня.

После осмотра Евы, на теле которой, кроме следов истощения и множества проколов на месте сгибов локтей и под коленями, на шее, не было найдено ничего, подтверждающего проказу, они спустились в подвал, следуя по отметинам крови, разлитой на манер протянутых нитей из клубка Ариадны или подобно следам хлебных крошек из сказки «Гензель и Гретель». Уже тогда пристав предположил, что это начало спектакля. Дом был вычищен с завидным тщанием, и не убрать кровь – большой вопрос слугам.

– Но ведь они бежали, – возразила тогда Соня. – Бежали, как только увидели в предсмертной агонии Марка Данилова. Своего… угнетателя и тирана. Тотчас бежали, спасаясь.

Хорошо, пусть так.

Лестница, ведущая в подвал, была вся залита кровью. Ее было больше, чем мог вместить в себя человек, проживший после ранения еще три часа как минимум. Одетый в тугой жилет и тугое пальто, Марк преодолел несколько верст пешком. Его одежда, особенно узкое пальто, была своего рода крепкой окклюзионной повязкой – как назвала ее Даша. Это не дало крови литься с таким изобилием.

Двое урядников, боясь заблудиться, ждали Бриедиса. Приставу предстояло спуститься в ад. Если бы не заверение Гриши, что он выучил наизусть каждый здешний угол, в эти катакомбы никто бы лезть не рискнул. Как оказалось, книжный червь Данилов, прежде изучивший планировку тюрем Кокенгаузена в музее (на фундаменте их был выстроен отчасти особняк), прекрасно ориентировался в подземелье. Он сам вызвался идти в авангарде. Протиснувшись сквозь узкие коридорчики, спустившись тесными лестницами, они пришли к распахнутой окованной дубовой двери, за которой обнаружили закуток. Здесь в стену были вделаны кольца. Старинные, страшные, как проклятье, с болтами. Данилов уверял, что им, как и дверям, по меньшей мере лет шестьсот, но железо их было крепко, затворы могли удержать любого, даже очень сильного пленника.

Под кольцами лежала недвижимая гора лохмотьев, на нее и внимания поначалу не обратили. Если бы Даша страшным голосом не принялась кричать, чтобы никто его не трогал, Бриедис отдавил бы пленнику руку.

Она надела перчатки и замотала лицо шифоновым шарфиком, как делала в спальне девочки. Собралась с силами и перевернула тело на спину. Все увидели неизвестного, одетого в старую истрепанную сорочку, каких не шили уже лет десять, в подобие брюк, некогда составляющих, может, тройку, может, двойку, в общем, приличный костюм, и с нелепой маской птицы, натянутой на голову как шлем или глубокая шапка. Из-под маски птицы выбивались длинные пряди седых волос и такой же длинной седой бороды. Нелепой она казалась потому, что сидела криво, клюв съехал вбок, и совершенно не скрывала большую часть лица. Будто тот, кто надевал ее, торопился.

– Тот, кто надел ему эту маску, – обреченно сказал Данилов, и все знали, что он имел в виду своего отца, – спешил отчаянно, его руки тряслись. Смотрите, на одежде этого человека тоже пятна крови.

– Его рука порезана, – обратил внимание Бриедис, когда Даша стала приподнимать рукава сорочки неизвестного, а потом и закатывать штанины.

– Этот точно с лепрой, – прогундосила она из-под своего импровизированного бурнуса. – Я даже боюсь снимать с него маску, уже видно изуродованный подбородок.

Но сняла. Бриедис, восхищенный бесстрашием Даши, замер, глядя на нее, но потом перевел взгляд на лицо неизвестного.

– Это тоже маска? – наивно вскричал он. – Это папье-маше!

– Арсений Эдгарович, – прискорбно ответила Финкельштейн, поднимаясь во весь свой невысокий рост с гордой осанкой, – это не папье-маше, а лепра, как по учебнику. Я вам покажу, прибудем в город, у меня много медицинских книжек с прелюбопытными картинками, листая которые удивляешься, что это омерзительно-страшное, пугающее – тоже жизнь, тоже имеет место на земле и, возможно, ходит где-то рядом. Посмотрите на его пальцы: болезнь съела дистальные фаланги.

Она приблизила к распухшим губам и носу свой портсигар, отполированное серебро тотчас покрылось испариной.

Следом страшная львиная маска оскалила зубы. Соня с визгом прижалась к Данилову, один из урядников вскинул на монстра берданку, Бриедис рукой полез за пояс, нащупав револьвер.

– О господи… люди… люди… Я – Тобин. Исидор Тобин, – хриплым голосом застонал неизвестный, шевеля худыми одеревеневшими руками и ногами. Он дергал ими, как большой серый лохматый жук, пытающийся перевернуться со спины на брюхо.

Бриедис медленно вынул «смит-вессон» и направил на него дуло.

– А теперь, – вполголоса он обратился к урядникам, – бегите кто-нибудь один в свою часть или на железнодорожную станцию, отправляйте телеграмму, а лучше телефонируйте в Ригу, в полицейское управление. Сообщите о девочке. И об Исидоре Тобине, найденном в подвале, скажите, что у него лепра, пусть пришлют санитаров из больницы.

Урядник бросился прочь за дубовую окованную дверь, а Бриедис повернулся к незнакомцу, который при виде оружия отполз к стене, затравленно глядя на пристава.

– Что здесь произошло? – строго спросил Арсений.

– Я – пленник, я был здесь заточен… Он пять лет держал меня в этом подвале… – заплетающимся языком говорил Тобин, и было очевидно, что он очень давно не открывал рта и не произносил звуков. Горло его пересохло, челюсти дрожали, язык не слушался.

– Что здесь произошло? – Бриедис повел оружием в воздухе, побуждая Тобина быть точнее.

– Он спустился сюда, заставил меня драться, – хрипел пленник. – Его болезнь щадила, чего не скажешь обо мне. Он до сих пор клянет меня за брак с его сестрой… Но он сам, сам просил меня. Этот брак был фиктивным. Я просил его, умолял, мои руки не могли удержать оружия, которое он принес. Это была слепая, глупая злоба… Но он добился того, чтобы я тоже страдал лепрой, его желание исполнилось, он посадил меня в подвал, я не оказал сопротивления. Но я не любил его сестру… я…

Он запнулся, из его открытого рта, перекошенного страданием, вырвались глухие рыдания. Но, совладав с собой, спросил:

– Он ушел отсюда раненый. Добрался ли до города? Если вы здесь, значит, добрался…

– А вы будто не понимали, что с такой раной он умрет по пути.

– Он не выжил? Не выжил? – Рыдания стали громче.

Все со странной смесью ужаса и сострадания глядели на забитого в угол лохматого, похожего на лешего пленника.

– Тогда убейте и меня, – рыдал он. – Убейте!

Рыдания продолжались долго, пока Тобин не скрутился в жалкий ком, не обнял колени и не улегся на камни. Всхлипывая, он прятал лицо в ладонях с изъеденными болезнью пальцами.

– Вы обвиняетесь в убийстве Марка Данилова, в том, что удерживали его дочь в заточении, и в череде убийств, произошедших в Риге, – выпалил Бриедис. Стоящая рядом Соня укоризненно на него посмотрела, покачав головой.

Тобин тотчас замолк. Он заметил это движение головы Сони, видно, осознав, что девушка на его стороне, потом перевел на пристава полные ужаса глаза и с тихим привздохом спросил:

– Почему?

– Потому что ваша игра недостаточна хороша, а в декорациях полно дыр. – Бриедис сам дивился скорости своего решения. То, что все здесь было не таким, каким ему хотели представить, он понял сразу. Если он огорошит негодяя своими умозаключениями, тот потеряет самообладание, все откроется. И Данилов будет оправдан.

– Во-первых, болезнь. Ваш вид говорит о том, что ей не один десяток лет, а Марк был заражен сравнительно недавно, как и Гурко, которому вы, выдавая себя за Данилова, выплатили тринадцать с половиной тысяч рублей и комиссионные, разумеется, за убийство Камиллы и многочисленные покушения на Григория Данилова.

– Я не понимаю вас…

– Разумеется, понимаете. Думали, ваш спектакль произведет на нас впечатление? Вы пырнули человека ножом, отправив его в город, залегли здесь с видом самым жалким, отрастив прежде космы, оделись в сорочку, которая вам не по размеру. Она вам маловата, вы это знали? А меж тем человеку, который был заточен в этой сорочке, она должна была стать велика, как должны были стать велики и штаны. Вы сняли одежду с Данилова, его же своим слугам велели одеть в приличное платье, надели на него черное пальто, чтобы не была видна кровь, которую он терял, чтобы не дай бог ему не оказали помощи и он не остался жив.

– Это была честная дуэль…

– Покажите, как вы держите нож. У вас сильно изъедены болезнью пальцы, чтобы держать его в драке и сделать удар, который мы видели, именно в поединке. Взять-то его вы, может, и возьмете, но удержать в поединке – вряд ли. Вы всадили в него лезвие только потому, что он не оказывал сопротивления. Так ведь?

Тобин молчал, глядя на него огромными глазами монстра, в котором, казалось, не осталось ничего человеческого.

– Правильно, я не мог удержать ножа, насилу поднял его с пола… Но он… он дал себя ударить. Нарочно! Он хотел смерти.

– Не сочиняйте, Тобин. – Бриедис продолжал держать его на мушке, потому что в какой-то момент вдруг ему показалось, что разоблаченный и обозленный англичанин кинется из своего угла как бешеный пес. – И самое главное, для человека хворого и заточенного к тому же в темноте сырого подвала, вы что-то очень уж больно подвижны и разговорчивы. Чего не скажешь о девочке, которую мы нашли наверху в спальне.

– Моя дочь, моя дочь, – застонал тот, – что с ней?

– Не ваша, а Данилова. И если мне не изменяет память, то, скорее всего, именно он был в заточении здесь, но не пять лет, а все шестнадцать. И вы нам расскажете, как вы сделали его пленником, его сестру – своей супругой, детей – сиротами. А мы послушаем и решим, как вас наказать.

Он махнул револьвером, приглашая всех выйти, потому что темноту, смрад и сырость было уже невозможно сносить: Соня стояла бледная, прижимала платок к лицу, Данилов поддерживал ее за локоть, сам едва держался на полусогнутых ногах, Даша в бурнусе тяжело дышала. Выходя, она сняла перчатки и шарфик, оставив их в углу камеры.

– Эти камеры – часть большого лабиринта, поэтому лучше пусть с мистером Тобином останутся урядники до прихода санитаров, – сказал Данилов, и Бриедис, поняв, что Гриша боится побега, тотчас распорядился, чтобы те остались.

Компания поднялась в гостиную, все – утомленные и пораженные зрелищем того, как порой безжалостен недуг, – расселись на креслах и диванах. Даша напомнила, что по прибытии в город всем придется сжечь свою одежду.

Бриедис сидел молча, уронив локти на колени, отчего-то не ощущая удовлетворения от произнесенной им разоблачительной речи. Может, позиция молодого, здорового офицера против убогого больного была не вполне справедливой? Может, он не до конца считал себя правым? Может, предчувствовал, что совершил поспешность?

– Я бы не стала так быстро ставить диагноз, – резанула Даша, но с чувством неловкости в голосе. После увиденного она растеряла часть былого настроя, но не бдительность. Бриедис посмотрел на нее с упреком. – Бывает, что лепра очень долго не проявляет себя, ее путают с другими кожными недугами. С псориазом, витилиго. Очевидно лишь с первого взгляда, что Тобин болен давно, а Марк и Гурко – сравнительно недавно, но может случиться и наоборот. Тобин мог быстро заразиться и быстро сгореть, а Марк, напротив, заразиться и жить с небольшим увечьем, поддерживая свое здоровье сыворотками.

– Он для этого использовал кровь! – тотчас встал в оборонительную позицию пристав. – Гурко уверял меня, что, несмотря на видимую алогичность, это ему помогало.

– Одно другому не мешает, – пожала плечами Даша.

– Мне так его жаль, – включилась Соня. И, повернувшись к Данилову, направила ему молитвенно сложенные ладони: – Прошу вас, Гриша, мы должны сейчас распутать эту загадку. На чашах весов – ваш отец и мистер Тобин. И нельзя совершить ошибки, обвинив ни в чем не повинного человека в тех злодействах, что совершил монстр в птичьей маске. Я только хотела сказать… – она запнулась, закрыв глаза, – что Марк Львович выглядел совершенно не как человек, просидевший в заточении. Он был вымыт, подстрижен, брит. Его ногти несли следы маникюрной пилочки. Я разглядела в тот день все. А человек, которого мы сегодня видели… Следы его страданий невозможно объяснить иначе как долгим заточением.

– Соня, Тобин мог к этому готовиться! В его распоряжении было шестнадцать лет, чтобы придумать, как избавиться от пленника, как его для себя выгодней использовать. – Бриедис поднялся, принявшись вышагивать по белому ковру и пачкать его подвальной пылью. – Год, два не бриться, не стричь волос, чтобы, когда его дурацкие, неумелые попытки убить Гришу вскроются, выставить вместо себя того, кто и мотив бы имел, и скрывался бы будто беглец. Ведь если бы Гришу убили, как Тобин, так и Марк – оба могли бы предъявлять права на наследство. Один – в качестве последнего Данилова, другой – в качестве супруга последней Даниловой. И между ними обоими Тобин проигрывает, ведь Гриша и Ева – не его родные дети, и он может оставаться к ним безжалостным. Вот он и сотворил себе такое алиби – заточение. Кроме того, ему хорошо известно, что убийство на дуэли без секундантов наказывается ссылкой на поселение, которую ему заменят на лепрозорий. Это самое большее, что ему грозит. Ну а с хорошим адвокатом, с его деньгами и актерским талантом дело кончится оправдательным вердиктом суда.

Арсений перевел дыхание, сжав кулаки.

– Не верю, что Марк мог подсылать убийц к сыну, а дочь держать в таких страшных условиях, что она даже не развилась из девочки в девушку, так и осталась хрупким и маленьким ребенком в девятнадцать лет.

Он повернулся к Грише:

– Я сделаю все, чтобы вашего отца оправдали. Если мне это не удастся, я вернусь обратно в Казань. Значит, я – дурак и мне нет места в полиции.

Именно с этими словами, с рассказом о спасении Тобина и дочери Данилова и собственными соображениями на их счет Бриедис опять отправился к отцу в Полицейское управление. Тот выслушал сына молча, без попыток надавать привычных оплеух.

– Вернешься в Казань, в полк? – сказал Бриедис-старший, будто услышал только это.

– Да, отец.

– Ну хорошо, – согласился он. – Срок тебе – неделя. Если удастся расколоть британца, позволю тебе остаться в полиции, если нет – духу твоего чтоб здесь больше не было. Все будут жить прежней жизнью, Даниловы – своей, ты – в полку, Соня выберет себе в мужья солидного, надежного супруга, а Тобина пристроим в хороший лепрозорий.

Неделя истекала через два дня. Санитары, державшие прокаженного в больнице, уже ненавидели пристава, врачи, едва его встречали, принимались уговаривать разрешить перевезти больного в колонию под Санкт-Петербургом, где недавно был открыт лепрозорий. Бриедис ломал голову.

Если допросы, которые учинял он Тобину, казались верхом инквизиторских пыток, то встречи с сестрой Данилова, которому было поручено добыть от девочки какие-нибудь сведения, не пугая ее и ничего толком не объясняя, поскольку правда могла взволновать ее, больше походили на тайное свидание Габриэля Монтгомери и Дианы. Сравнение сие, разумеется, принадлежало Соне, которой Бриедис рассказывал, как идет ход допросов. Арсений, к стыду своему, не знал, кто такой Монтгомери и уж тем паче – кто такая Диана, но считал, что свидания эти были именно как тайные.

Данилов извелся с самого начала, как Ева была найдена, и всю неделю страдал сначала в ожидании, когда она очнется, потом – когда заговорит, потом – когда ему разрешат ее увидеть.

Девочку определили на карантин в одиночную палату с двумя окнами, в то же отделение, где держали Тобина, но в конце крыла. Данилову разрешили зайти, только если он пообещает не подходить к ней ближе чем на три аршина. Ему поставили стул у противоположной стены. Ева – крошечное, как эльф, создание, одетая в коричневое шерстяное платье не по размеру, сидела на постели против брата и смотрела на него во все свои огромные серые глаза со смесью страха и обожания.

Данилов отвечал ей взглядом, полным сожаления и теплых, нежных чувств.

Первое свидание брата и сестры продлилось полчаса, но они очень друг друга смущались и успели обмолвиться лишь парой неразборчивых фраз.

Бриедис стоял в дверях, наблюдал, чтобы Данилов не позабылся совсем и не пытался подойти к ней.

И только на третий раз учитель вспомнил, что ему дали фотографические карточки Марка Данилова из морга и Тобина. Он попросил ее сказать, кто из этих двух людей ее отец.

Она долго разглядывала карточки, потом покачала головой.

– Ни одного из них я не знаю, – тихим голосом сказала она по-английски. – Хотя вот этот, с закрытыми глазами… – она указала на Марка, – очень похож на вас.

Данилов с жалостью смотрел на сестру, которая не знала ни отца своего, ни брата, не знала толком, сколько ей лет, по-прежнему считала, что ей пятнадцать. Хотя она-то, прожив всю сознательную жизнь в темноте, и выглядела совсем еще девочкой. И несмотря на то что с Гришей они были близнецами, с ней рядом он казался, как никогда, рослым и дюжим.

– Но разве он не приходил к вам все это время?

– Приходил, много приходил… мы играли на рояле, мы пели. У него дивный голос. Но эти люди на фотографии – не он. Его лицо было тонкое, с большими серыми глазами.

Но у Тобина глаза тоже были серыми.

– А волосы?

– Не помню, кажется, русые… нет, не помню. В моей комнате было темно. Я была очень маленькой, когда он тоже заболел. Он ходил в маске, потом пришел и снял ее. У него на лице оказались язвы. Но мне было все равно, я его люблю и таким. Мы были счастливы и жили, почти не вспоминая о болезни, но потом он опять стал приходить в маске, говорил, что его лицо совсем уродливо.

– Когда вы последний раз видели его без маски?

– Три Рождества назад, нет, четыре. Пока моя болезнь тоже не стала проявляться…

– Тоже? Но ведь вы не больны.

– Я больна. Поэтому мне нужно было находиться в темноте. Если бы это было не так, то меня бы сейчас отпустили. Но меня вновь заперли, в этой лечебнице. Значит, я ошиблась, думая, что… выздоровела. Я так ошибалась!

– Нет, это всего лишь карантин. Ты не больна!

Ева слабо улыбнулась, оглянувшись на дверь, в которой стоял пристав, будто постовой в своем строгом мундире.

– Кто этот человек?

– Это полицейский. Но он не понимает английскую речь, поэтому вы можете говорить со мной открыто, – не моргнув глазом солгал Данилов. И Бриедис внутренне одобрил эту невинную маленькую ложь, вернувшую испуганным глазам Эвелин успокоение.

– Это такое чудо, что вы получили мое послание. Мой отец совсем сошел с ума, он решил, что, если выпьет всю мою кровь, он излечится.

И она расстегнула рукав платья, подняв руку. Рукав был столь велик ей, что манжета без помех скатились к плечу. Руки ее оказались совсем тонкими, как веточки, были покрыты старыми шрамами, глубокими синюшными порезами, заново аккуратно перештопанными здешними сестрами милосердия.

– Хотя… – ее лицо омрачилось. – Это были специальные процедуры, доктор говорил, кровопускание поможет приблизить ремиссию. Но я чувствовала, что это не так! Я совсем запуталась. Папенька мой пил кровь, как вампир, как Дракула. Он был Дракулой, совсем как из книжки.

– Он брал твою кровь только из вен рук?

– Нет. – Эвелин опустила голову. – Он был очень расстроен, что я совсем ему не помогаю. Его доктор… Он говорил по-французски… Я немного понимаю по-французски… Его доктор резал мне вены под коленками и даже под языком.

Эвелин стала совсем белой, дрожащими пальцами коснулась скул, подбородка, шеи.

– Они надевали на меня приспособление из железных распорок, чтобы я не закрывала рта. Такое, как у зубного врача. Оно причиняло сильную боль лицу… Но кровь лилась из этой вены рекой, как надо… Только терпеть было невозможно. Я плохая дочь… Я плакала и дергалась… Я должна была быть тише. Я плохая, я думала только о себе… – В глазах ее стояли слезы, а Данилов насилу сдерживал себя, чтобы не кинуться утешать ее.

– Где он сейчас? – спросила она, всхлипывая.

– Здесь, рядом, через пару палат, – горестно вздыхал Данилов, не зная, как быть. – Его будут лечить. Теперь все позади.

Допрос Евы тоже не дал ровным счетом ничего. Данилов старался, но разговор у них не входил в нужное русло. Они топтались на месте, Гриша часто вскакивал, делал шаг к ней, Бриедису приходилось ворчать на него из-за дверей, Ева пугалась голоса полицейского и больше не говорила.

Врачу, который признался, что работал в Синих соснах после того, как его уволил приказчик Даниловых, показали фотокарточки, что Гриша давал смотреть Эвелин. Этьен Люсьени ткнул пальцем в Марка Данилова и сказал, что это и есть нанявший его хозяин поместья. Звали его мистером Тобином, обращались к нему по-английски, хотя сам он прекрасно изъяснялся по-русски, и свою проказу он лечил странным мудреным способом. Врача приглашал, чтобы тот следил за здоровьем дочери, юной мисс Тобин, которая нуждалась в кровопусканиях, потому как болезнь, хоть и не проявляла себя внешне, все же находилась внутри ее. Он не отрицал, что кровь дочери Тобин употреблял по своему разумению. Врача, мол, не касалось, куда ее девать, в раковину или в употребление вовнутрь. У всех свои причуды.

На вопрос, что случилось в тот день, когда Данилов ушел из поместья с ножевым ранением, врач в недоумении ответил, что это Тобин ушел из поместья с ножевым ранением. И поведал, что слуги – весь штат, одев его, проводив к дверям, тотчас кинулись в бегство. Конечно, никто не желал признаваться, что был свидетелем жестокого обращения хозяина с собственной дочерью и с пленником в подвале.

Ответы врача могли запутать кого угодно, но Бриедис знал, что тот специально остался в городе, чтобы донести до полиции те сведения, которые подтверждали бы, что Данилов жил в усадьбе и выдавал себя за Тобина, пользуясь маской Ворона. А когда получил от пленника ножом под ребра, ложь, мол, благополучно раскрылась. Было очевидно, что француз нес службу Тобину, он уже интересовался, в какой лепрозорий определят его господина, чтобы в будущем, вероятно, организовать побег.

Имена остальных слуг он не знал, исключая только сиделку миссис Маклир. Ее портретное описание и имя были разосланы по всем участкам. Но Бриедис не питал надежды ее найти – и имя, и внешность, в особенности ее примечательная седая копна волос, могли быть подделками.

Нужно было колоть самого Тобина.

И в утро пятницы Бриедис решился на последнее. Тобин будет говорить при Данилове. Пусть расскажет сыну про отца-монстра. Все же должно оставаться в Тобине хоть что-то человеческое, он находился одной ногой в могиле, врачи объявили ему, что жизни остался год, может, месяцев девять. Пусть расскажет сыну, как отец запер его в подвале, голос дрогнет, стройная речь где-нибудь да даст осечку. Люди, обреченные на близкую смерть, склонны к внезапным откровениям. И это было последней надеждой Бриедиса. Кроме того, Гриша являлся едва ли не копией Марка в юности. Если Тобин знал Данилова еще со времен Мертона, встреча с внезапно воскресшей фигурой времен его молодости дастся ему непросто.

Пристегнутый ремнями за руки к изножью и изголовью, пленник сотрясался тихими рыданиями, когда Бриедис встал, открыл дверь, впустив Гришу в палату.

– Разрешите представить, мистер Тобин, – сказал пристав, усаживая гостя на свой стул, – это сын Марка – Григорий. Может, вы его помните ребенком? Раз десять его хотели убить. Мы должны выяснить, кто подсылал убийц. Расскажите ему все, что вы знаете.

Тот дернул ремнями:

– Неужели вы никогда не снимете с меня этого?

– Пока нет.

– Я не знаю ничего об убийцах! – взревел он, теряя самообладание. – Последнее, что было на моей памяти, кроме той злосчастной комедийной дуэли и череды темных дней, похожих один на другой, – это то, что у вашего отца, Гриша, обнаружил врач лепру. Он не хотел в лепрозорий, он просил меня помочь подготовить побег, он просил меня, когда правда об их браке раскрылась, взять его сестру в жены, чтобы она не досталась какому-нибудь проходимцу. Я исполнил его просьбу. И его увезли в лепрозорий…

– Вы подготовили побег? – спросил Бриедис.

Тот сделал тяжелый протяжный вдох, отвернул лицо, испугав Гришу отсутствием ушных раковин.

– Нет, – проревел Тобин. – Я каюсь, что не стал этого делать, хотя сказал – помогу. Я виноват в том, что он был увезен против воли с надеждой, что кто-то за ним вернется. Вот в чем мое преступление.

– Вы любили Еву Львовну? Вы позволили Марку исчезнуть ради матери Гриши? – продолжил пристав свой допрос.

– Нет, я не думал тогда об этом. Я был убит горем, я потерял человека, который был мне больше чем брат. Если вы спросите, любил ли я его, я отвечу – да! Я его любил!

– Но позволили увезти в лепрозорий.

– Мы подобало поступить иначе. Я должен был всадить в него нож шестнадцать лет назад, чтобы избавить от страданий, от участи чудовища, которым он стал. Мне не нужны были ни его жена, ни его деньги, ни тот дом… Я любил одного его, ставшего другом серому, ничего не значащему человеку, который на вечерах в нашем клубе боялся и рта раскрыть. Лишь благодаря ему меня стали вдруг слушать люди. Одни способны к красноречию, но у иных есть дар более глубокий – умение слушать. Ваш отец был таким человеком, Гриша, – пленник поднял глаза на Данилова, – благодаря ему люди могли вынимать из самых потаенных глубин души такие сокровища, которые делают мир прекрасным.

– Вы признаете, что удар ножом был сделал умышленно?

– Нет, это была честная дуэль, и я не рассчитывал на то, как она кончилась. Он спустился в подвал в состоянии крайнего отчаяния и бросил мне перчатку, потом слуги оставили на полу две шпаги и два кинжала. Он принялся раздеваться, обнажив торс – он исхудал и осунулся, его руки были слабы. Следом он велел раздеться мне.

– Мы вас нашли в сорочке, – вставил Бриедис.

– В подвале холодно, я сыскал ее на полу и надел.

– А по подвалу вы передвигались в маске? Мы нашли вас в этой чумной маске.

– Да! – Рот пленника задрожал. – Если бы я мог снять с рук оковы, я бы и сейчас ее надел. Это мое второе лицо… Но вам не понять, не понять человека, у которого будто снят слой кожи…

– Хорошо, я вас понял. Говорите дальше.

– Он сказал: пусть поединок решает, кто из нас прав. Я не помню, как вышло, что нож, который я сжимал этими обрубками пальцев, – Тобин расправил короткопалую ладонь, дернув правым ремнем, – вошел в его плоть.

Он несколько минут пролежал на моих руках и раскаянно плакал, я видел его слезы и молил жить. Ехать в город, вылечиться наконец. Ведь он пользовался услугами докторов, которые смогли поддерживать его болезнь в состоянии ремиссии. Я же гнил в подвале без медицинской помощи, в сырости. Меня кормили сухарями и объедками, часто забывали дать воды, и я умирал от жажды. Это был ваш отец, Гриша. Он обошелся со мной так потому, что я не смог сделать невозможного, не уберег его от проказы.

– Почему Марк не воспользовался помощью своего личного врача, когда получил удар ножом?

– С некоторых пор он не пользовался услугами врачей. Насколько мне стало известно, у них был только приходящий врач, его держали для Эв. Он делал ей кровопускания, а Марк измазывал себя ее кровью. Сначала он использовал бычью кровь, купался в ней, как Эльжбета Батори, потом перешел на то, что принуждал слуг… им делали кровопускание. А в конце концов прицепился к моей Эв. Глупо, но он верил, что это его вылечит. Он нарочно спускался рассказать мне, как мучает ее там, наверху.

– Когда объявился Марк?

– Лет десять назад.

– Вы его приняли?

– Что мне оставалось делать?

И скривившись, будто от боли, добавил:

– Все было не так… Я принял его, потому что тоже был болен, и мне уже не оставалось ничего в этой жизни. Ева умерла! Видимо, я был заражен тогда еще, когда все это открылось, но я не замечал… Пять лет его наблюдал мой врач, сыворотки помогли держать болезнь в узде. Почувствовав себя сильным, он обрушил на меня ярость обманутого и преданного друга. И запер в подвале. Я думал, что он вскоре остынет, что это с ним ненадолго, но время шло, день за днем, месяц за месяцем… прошел год, два… пять лет. Он спускался ко мне, но на мольбы выпустить оставался глух до дня дуэли.

– Последний вопрос, мистер Тобин. – В ту минуту Бриедис готов был признать свое поражение и больше не питал иллюзий остаться в Риге. – Почему вы держали Еву на привязи в темной комнате?

– Когда обнаружилось, что у меня проказа, я понял, что, скорее всего, она была и у матери, и у дочери. Мать умерла, сгорела быстро, у нее были частыми лихорадки. Еву пришлось держать в изоляции… Я всего лишь выполнял указания врачей. Скольких мы ни нанимали, все они как один говорили: меньше солнца, меньше движений, строгость в питании. И можно протянуть долго. И мой конец наступит не скоро, если вы послушаете меня и снимите с меня эти ремни. Дайте дожить свой век в покое.

– Что за врачи были с вами? – не обратив внимания на новые просьбы пленника о свободе, спросил Бриедис, оставаясь до последнего строгим Томасом де Торквемадой.

– Разные… – промычал он, делая вид, что силится вспомнить. – Пять лет в подвале истерли подробности… я не вспомню их имен.

– Этьен Люсьени, например, – подсказал Бриедис. – Он сейчас задержан и говорит, что служил человеку, носившему маску Ворона и называвшего себя Исидором Тобином.

– Я уже сказал, что всегда был в маске, и при слугах, и при дочери. Это мое второе лицо! Как мне было показываться людям в таком виде? Данилов отнял ее у меня и носил сам. Этьена Люсьени нанимал уже не я. Но имя это Марк часто называл мне.

– Что ж, мы обдумаем все вами сказанное и вернемся сообщить свое решение.

Бриедис вывел почти бездыханного Данилова из палаты, довел до рекреации и усадил на деревянный диван, по пути попросив санитара принести воды.

– Что ж, – Арсений сел рядом, – придется мне убраться к чертям в Казань. Я проиграл.

– Арсений Эдгарович, я… вы… – заплетаясь, начал Данилов.

– Он был просто на высоте! И что самое главное – величайшую игру он явил именно при вас, Гриша. Он очень старался вас поразить. И это получилось.

– Неужели вы и теперь видите в этом игру?

– Не вижу… Но она есть. Он играет. «… Я всего лишь выполнял указания врача», «меня кормили сухарями и объедками, часто забывали дать воды, и я умирал от жажды», – передразнивая страдальческие корчи больного, принялся плеваться Бриедис.

– Ах, Арсений, зачем вы сказали отцу, что уедете, если не удастся заставить Тобина сознаться? – с отчаянием вздохнул Данилов.

– Я не сдамся! У меня есть два дня. Что еще можно сделать? Что? – Опустив локти на колени, Бриедис сцепил пальцы так, что они стали белыми.

Данилов долго молчал, глядя в одну точку.

– Единственно, что я вам предложу – этого мы еще ведь не сделали, а должны были, – вернуться в подземелье и обшарить лабиринты. Там есть вторая дверь. Что, если пленник выходил и возвращался? Он оставил все же какие-то следы!

Бриедис расцвел:

– Данилов, вы гений! Нет… – он щелкнул пальцами, – как там Соня Дашу называет? Вун-дер-кинд! Сейчас только полдень, поезд отходит в четверть пятого вечера.

– Выучили расписание поездов? – улыбнулся Гриша.

– Нет, конечно! Зачем мне этим забивать «чердак»? Мы ездили в Синие сосны в прошлую пятницу. А сегодня как раз пятница. Но сначала надо зайти в лавку, к Каплану.

– Неужели вы Сонечку с собой возьмете?

– К Каплану дело имеется. У вас в Синих соснах большая библиотека. Наверняка вы пожелаете, чтобы ее оценили. Книг там – немерено. Ему будет чем заняться.

Данилов в удивлении воззрился на него.

– Но Сосны не принадлежат мне… – а потом замер. – Я, кажется, понимаю, что вы хотите сделать.

– Взять Соню с собой, но чтобы ее путешествие не выглядело как побег или непослушание. Каплан после того случая, когда мы, застряв с проявкой фотокарточек, вернулись в час ночи, очень со мною холоден. Так что придется его тоже взять. И вы ему предложите оценить «свою» библиотеку. Поспешим!

Глава 19. История Марка Данилова

Соня сидела за большим деревянным столом кухни Синих сосен перед раскрытой тетрадью в желтой обложке. Постыдный рассказ о самоубийстве учителя она прежде стерла ластиком, но посчитала недостаточной такую расправу и вырвала страницу, предав ее пламени свечи. Перед нею был чистый лист и множество смятых, горло душили невысказанные слова, в голове звучащие так явственно, но переползающие на бумагу отчего-то жалкие и ничтожные.

Отчаявшись написать после долгого перерыва хоть что-то, она с грустью глядела в окно на ярко-голубое небо, светлую скульптуру Эвтерпы со свирелью в тонких пальцах, розовые кусты, густо обсыпанные бутонами, темнеющую стену сосновой аллеи. Получасом ранее она заварила большой чайник английского травяного чая, сыскавшегося в здешнем буфете, и отнесла поднос в библиотеку, где увлеченный книгами отец провел все субботнее утро. Нужно было возвращаться в подвал, но Соня отчаянно этого не хотела.

Арсений, Гриша и Даша Финкельштейн все еще находились внизу. Соне же приходилось время от времени выбираться наружу, чтобы дать знать отцу, что дочь рядом. Он не знал, зачем именно учитель истории пригласил погостить на уик-энд своих друзей, он не увидел кровавых пятен, которые девочки спешно принялись стирать со стен и мебели.

Сразу после приезда он переместился в библиотеку и целый день только и делал, что изображал картину Карла Шпицвега «Книжный червь». Заполз на лестницу и лишь дважды с нее спустился, чтобы глотнуть чаю и ссыпать в карман печенье. Пожевывая печенье и углубившись в чтение, он и не поинтересовался ни разу, куда вечно исчезают молодые люди. Вчера предположил, что все рано легли спать, устав с дороги, сегодня был уверен, что ребята отправились на лужайку играть в крокет.

На самом же деле команда сыщиков исследовала бывшие тюрьмы Кокенгаузена.

И не подумаешь, что под усадьбой Тобина находилось такое потрясающее, полное тайн древности место, непроходимый лабиринт бывших камер, коридоров, пыточных со вделанными в стены кольцами и цепями, висевшими там шесть сотен лет. Настоящее путешествие к центру земли! Соня всю жизнь мечтала поучаствовать в археологических раскопках. Как настоящие кладоискатели, вооруженные фонарями на ацетилене, веревками и лестницей, они прощупывали каждый фут полов и стен и даже пытались исследовать потолки, перенеся из библиотеки вторую стремянку.

Но Соня была несчастна.

И все из-за подруги, которую черт дернул втянуть в это дело. Арсений глаз с Даши не сводил, прислушивался к каждому ее слову, ловил каждый жест, спешил угодить. Никогда прежде Соня не думала, что смотреть, как друг детства увивается за подружкой, столь мучительно больно. Никогда прежде она не рассматривала Арсения в качестве будущего супруга. Да, они с папой вечно шутили на эту тему, Соня вечно клялась пойти за него замуж, чтобы наконец избавиться от родительской опеки. Но эти слова никогда не говорились ею всерьез.

Бог весть чем они там в подвалах заняты теперь! Уже небось вовсю обнимаются и целуются в каком-нибудь темном углу, пока Гриша занят поисками.

Она резко встала, отряхнула юбку, перепачканную в пыли настолько, что даже отец, не видящий кругом ничего, кроме своих книг, с высоты стремянки указал ей на пятна. Белая сорочка с черными разводами на локтях, юбка спереди вся в круглых отметинах, подол порван. Иногда проходы в подвале были столь узки, что приходилось ползать на коленях, а кругом были острые камни и ржавые железяки.

С отчаянием захлопнув тетрадь, она отправилась в библиотеку предупредить Каплана, что идет на крокет-граунд к ребятам. Выслушав от отца наставления быть осторожной с крокетными молотками, она спустилась из кухни в помещение, где хранили дрова, открыла низкую деревянную дверь, такую серую и запыленную, что в темноте ее не разглядеть – сливалась с каменной кладкой. Это помещеньице за кухней уже принадлежало тюрьмам Кокенгаузена, а лестница – узкая, стены которой едва не касались ее плеч и ранее заставившие Арсения идти боком и скрючившись, – вела в зловещее подземелье.

Соня шла, чуть приподняв юбку, уже были слышны голоса, ребята собирались наверх, отдохнуть. Вот досада, она ведь только смогла к ним присоединиться.

Лестница вела в коридор, тот петлял направо, налево, шел прямо и приводил к окованной железом двери, которую установили, как сказал Данилов, еще шведы в те времена, когда замок принадлежал Густаву Второму Адольфу. В камере одна стена была осыпана и вела насквозь в другую камеру, а та, в свою очередь, не имела такой прочной двери, была просто проходной. В ней когда-то томился какой-то очень ценный узник, может, рыцарь, что отрубил голову первому меченосцу Винно Рорбаху, может, кто-то еще.

Соня не слушала Гришу, вчера самозабвенно вещавшего историю Тевтонского ордена, она смотрела, как Арсений поглядывает на Дашу. И это заставляло ее сердце терзаться так же сильно, как терзались сердца тех, кому зачитывался приговор, тех, кто должен был закончить свою жизнь в цепях. Она не ведала такой боли прежде, она даже близко не могла знать, что за страданиями Элизабет Беннет, Хитклифа, глядящего в окно залы, где танцует с кем-то в паре Китти, Дианы, прощающейся с Габриэлем, стоит такое тяжелое теснение в груди, что хотелось плакать навзрыд и топать ногами.

Первым к Соне подошел Гриша с забавно перепачканным лицом, он держал за ручку жестяной цилиндр с большим круглым стеклом, извергающим желтый свет.

– Как успехи?

– Плохо дело. Для пленника, который находился здесь более пяти лет, свидетельств его пребывания почти никаких. Нет даже объедков, нет даже следов того, что он справлял где-то нужду. Первые помещения до второй двери вычистили слуги.

– Что я и говорил. – С другой стороны подошел Арсений. Волосы взлохмачены, все в паутине, черный пиджак с закатанными по локоть рукавами стал серым, в руках второй фонарь. Из-за спины его, как тень демоницы Ишет, показалась Даша.

– Где же тогда вы так перепачкались? – Соня отвернулась, подойдя к учителю истории и принимая из его рук тяжелый фонарь с ацетиленовым газом.

– Мы вскрыли вторую дверь, – тотчас принялся объяснять Данилов. – Но с уверенностью скажу, что она не открывалась лет двести, еле поддалась, а за нею такой же лабиринт комнат и на версту нет выхода. По крайней мере мы его не нашли. Зато большое количество свидетельств, что ни одна нога человека там не ступала, пыли и паутины вдосталь.

Соня вздохнула.

– Мы наверх, пить чай. – Арсений двинулся в проем. – Вернемся – начнем сначала.

Казалось, он вовсе не утомился поисками и чаю ему совсем не хотелось, того, наверное, попросила Даша.

– А я полна сил и чаю уже напилась. Останусь, – сказала Соня. – Вы идите, идите… я тут пока продолжу все осматривать свежим, отдохнувшим взглядом.

– Я тоже останусь, – тотчас подхватил Данилов.

И Арсений с Дашей, ничего не сказав, поднялись. Соня отошла ко вбитым в стену кольцам со ввинченными в них болтами и делала вид, что разглядывает их, на самом деле отвернулась, чтобы не видеть, как те удаляются вместе. И скрыть слезы. Ах, лицо грязное, пыльное, побегут дорожки по щекам, Данилов начнет спрашивать, а сказать что-то стыдно.

Тот подошел к каменному выступу и сел. Молчали минут десять, Гриша робко царапал на полу прутиком елочки и треугольники шумерских знаков.

– Что бы вы сделали, если бы оказались тут пленницей? – приглушенным голосом спросил он.

Соня оставила кольца, пристроилась на другой выступ напротив и вздохнула:

– Не знаю, начала бы писать книгу. Описала бы всю свою жизнь, как в гимназии училась, про вас написала бы… только хорошее. Но на все это вечно нет времени. Столько уроков на дом задавали! Вот вы, Григорий Львович, загружали нас больше всех. И письменную работу, и на вопросы знать ответы, и еще документы заставляли учить наизусть. Скажите хоть теперь, зачем нам было знать «Салическую правду»[9] наизусть?

– Ну простите… – Данилов опустил голову, пытаясь скрыть улыбку. – Я специально, я был злой раньше. Я был злой и одинокий. И мне казалось – что еще можно делать после уроков и по ночам, если не учебную работу? Спать, что ли? Это невиданная роскошь. Я, когда учился в гимназии, не спал почти.

– А вы бы что сделали, оказавшись здесь пленником? – спросила Соня, разулыбавшись на такую забавную откровенность.

– Я бы тоже постарался начать вести дневник.

– А где бы бумагу брали?

– Вот в этом вопрос.

– Но допустим, она у пленника была, кто-нибудь из слуг сжалился и принес. Чем бы он писал? Молоком, как Ева? Здесь не топили, чтобы раздобыть уголек. Чернила ему бы вряд ли принесли. И они имеют свойство быстро заканчиваться.

– Вы тоже верите, что пленником был мой отец?

– Верю. Женское сердце никогда не ошибается. Я больше скажу… я чувствую душу, витающую здесь сейчас, – душу Марка Львовича. До сих пор стоит перед глазами его открытое, светлое… мертвое лицо. Там, в морге… Нет, с таким лицом человек не мог быть негодяем.

– Спасибо, Соня. – Данилов опустил голову и опять принялся за прутик. Соне показалось, что у него блеснули влагой глаза.

– Бумагу можно сворачивать в трубочку, – сказала она быстро, чтобы Гриша перестал думать о покойном, а вновь переключился на поиски. Соня замечала, как преображался тот, когда принимал участие в исследовательской кампании, рассказывал о раскопках в этих местах, о Тевтонском ордене, о правящих архиепископах, и как бледнел и падал духом, когда приходилось вспоминать о своем семейном болоте.

– Я бы делала крохотные записи и рассовывала их повсюду в этих камнях. – Она поднялась, подхватила фонарь. – Идемте! Давайте сыщем что-нибудь, прощупаем камни, пока нет этих двух умников.

Гриша улыбнулся.

– Да, – потер глаза и тоже поднялся. – Давайте! Вот они удивятся.

Пользуясь стремянкой, они стали прощупывать каждый шов в каменной кладке, расшатывать камни и пробовать их на прочность. Они поднимались до самого верха, спускались к полу и за час ощупали только одну стену – ту, в которой были вделаны кольца.

– Знаете, Гриша, мы напрасно пользуемся стремянкой и ищем наверху.

– Почему?

– Потому что пленник не имел стремянки. И не стал бы прятать что-то выше своей головы. А ваш отец ростом был с вас, поэтому… – она встала спиной к стене и подняла руку, сделав метку, – искать следует вот до сих пор. Так мы сбережем время.

Данилов потер висок, размазывая по нему грязь.

За следующий час они обследовали всю камеру. И Соня, занятая поисками, но умом витающая где-то с Арсением, уже успела напредставлять себе, что наверху между ее подругой и им происходит нечто катастрофическое. Она обшаривала швы, давя боль и слезы, порой силой возвращая мысли к поискам. В конце концов, приказав себе не думать о приставе, подхватила фонарь и перешла в следующий закуток без двери, но с широким проемом.

И искатели наконец были вознаграждены. Один из камней у пола имел скол и крупную, со сливу, дыру. Посветив в нее, ни Соня, ни Данилов ничего не увидели, как не увидели прежде, когда натыкались на этот скол.

– Но там что-то должно быть! – злилась Соня.

Данилов разглаживал поверхность камня, пробовал пальцами сковырнуть намертво засохший раствор, но вдруг его рука замерла, и он уставился на камень.

– Соня, посветите лучше.

Оба они склонились над маленьким прямоугольником у самого пола, соприкасаясь лбами и ощущая дыхание друг друга.

На кирпиче в углу острым предметом были нацарапаны три буквы.

– len, – прочла Соня. – Это какое-то шведское слово?

– Нет, такого слова в шведском нет.

– Вы знаете шведский? – скривилась Соня.

– Ja, jag kan svenska, – тотчас отозвался Гриша. – И еще английский, французский, итальянский, немецкий с детства. В Москве доучил греческий и латынь. Я же рассказывал, у меня была гувернантка шведка.

– Ваш рассказ был полон и других более интересных деталей, благодаря коим мы сейчас здесь, в сыром подвале, пытаемся выкорчевать этот камень.

– Надо его вытащить. Но сами мы не справимся.

За этим занятием их и застали отдохнувшие, с вымытыми лицами и чистыми руками Арсений и Даша.

Узнав о новом ориентире в поисках, пристав вернулся наверх за инструментами. С помощью молотка и тесала они раскрошили верхний край камня, сумев расширить уже бывшее там отверстие. В целой груде каменных крошек лежали свернутые в трубочку пожелтевшие листы, вырванные из тетради.

– Соня! – вытягивая их из углубления в стене, восторженно вскричал Данилов. – Вы угадали! Они сложены в трубочку, как вы и сказали. Просто чудо!

Трясущимися руками Гриша развернул свиток. Остальные обступили его: Арсений с фонарем в руках и Даша по бокам, Соня смотрела на лист, расположенный к ней вверх тормашками.

– Это дневник, это дневник, написанный… – едва дыша, продолжал восторгаться Гриша, – как бортовой журнал капитана корабля.

– Как журнал капитана Гранта, – подхватила Соня.

– Совсем как капитана Гранта. Он писал карандашом, и записи сделаны совсем недавно, буквы четкие.

– «24 дек. 1900 г., – прочел Арсений. – Сегодня Сочельник, но наверху опять тишина. Бывало, Ева спускалась в Сочельник. Но когда же это было? Так давно, что и не упомнишь. Если бы не мои записи, то я бы не знал, который Сочельник я провел здесь. Я забываю ее лицо…»

– Стойте. – Данилов сделал шаг назад, схватился за горло и стал дышать так тяжело, что всем показалась, что на листах был яд, который он вдохнул, и теперь умирает. – Я не могу это читать.

– Гриша, но мы только нашли, – расстроенно вознегодовал пристав.

– Я не могу. Я пойду наверх… я п-пойду п-посижу с Капланом, а потом вы мне расскажете, что тут…

– Гриша, – Арсений стиснул его локоть, – трусливое бегство – дурное решение. Крепитесь.

Они минуту смотрели друг на друга, как травленый зверь и заклинатель. И Гриша сдался.

Они сели в круг прямо на полу, кто на коленях, кто по-турецки, два фонаря поставили по обе стороны от Арсения. И он продолжил:

– «31 дек. 1900 г. Обо мне забыли. Завтра наступает Новый год. А ко мне никто не спускался уже неделю.

15 янв. 1901 г. Теперь ко мне спускается одна высокая дама, никогда со мной не говорит, но велит снять сорочку и осматривает мою кожу. Я бы решил, что она врач, но она не дает мне никаких лекарств, чтобы остановить распространение этих язв. И не боится заразиться. Это для меня загадка.

6 марта 1901 г. Меня мучают подергивания в руках и ногах. Отчего это может быть? Наверное, длительная инфлюэнца, которая едва не отправила меня на тот свет, имела последствия. Со времени моего рождественского одиночества меня ни разу не забыли накормить. Столько дней воистину божественного наслаждения. Горячий бульон и свежий хлеб. Радость Робинзона!

25 мр. 1901 г. Если бы я только мог знать, когда в этом году Пасха. Но с тех пор, как умер отец Николай, я Пасхи не праздную. А так бы хотелось хоть раз отстоять по-настоящему службу, похристоваться хоть с кем-нибудь. Но мне никогда больше не попасть в церковь, тем более в Светлое Воскресение.

1 апр. 1901 г. Сегодня он проговорился. Он сказал, что нынче – понедельник. Я не смог скрыть радости, теперь буду составлять календарь. Теперь не забуду, какой вчера был день недели, какой будет завтра. Вчера было воскресенье. А я как раз весь день провел в молитве, сердце все чувствует.

2 апр. 1901 г. Вторник.

3 апр. 1901 г. Среда.

4 апр. 1901 г. Четверг. Попросил бумагу и новый карандаш. Не дали. Бумаги осталось три страницы, огрызок карандаша трудно удерживать в руке. Я очиняю его собственными зубами и ногтями. Что я буду делать, когда мои запасы кончатся? Когда-то давно, когда я еще жил не как пленник здесь, но с надеждой выбраться и уехать с любимой женой и дочерью в Европу, как мне обещал он, мне давали тетради. Я только и был занят тем, что записывал в них все, что помнил по учебе. Чернилами! Про Тевтонский орден писал, ведь сижу я в тюремной камере замка, некогда принадлежавшего ордену, ставшему потом Тевтонским. Но мои тетради он отнял. Оставалось три чистых, я их спрятал в одежде, в расселинах каменной кладки. Тут подвалы большие. Он не нашел ни одного моего тайника. Если б нашел, то сжег бы у меня на глазах. Ему так нравится мучить. А повода совсем не осталось, я весь в его власти и даже жизни уже своей не жалею, я стал для него скучным.

Но так устроена природа человеческая, человеку нужны люди, в одиночестве становится тошно и страшно. Сначала ты разговариваешь с воображаемыми собеседниками, потом голоса в голове становятся неумолчными. И ты молишь Бога, чтобы хоть кто-нибудь спустился к тебе. Такая радость – смотреть на живого человека, в его глаза, слушать звуки его речи, увериться, что ты себе его не выдумал, что такие же, как ты, существуют на земле. На земле, а не под нею.

А он единственный, кто приходит поговорить со мной.

Когда-то он был так нежен, что мне казалось, если я отвечу на эту нежность, он сжалится и выпустит. Ева уже была похоронена. У меня был только Тобин, мой сердечный друг Тобин…»

Шумный вздох Данилова прервал чтение. Арсений поднял тяжелый взгляд, в котором смешались сочувствие и нетерпение. Соня нашла ладонь Гриши и сжала ее.

– Это будут читать в суде? – со слезами в голосе проронил он.

– Да, будут. – Арсений старался быть твердым. – Это будет оправдательным документом вашего отца. Он умер, но не отомщен. Вы отомстите за него и обретете покой.

– Не обрету, – глухим шепотом ответил Данилов, – я стану еще большим посмешищем.

– Вы станете сильным и закаленным, – возразила Даша, взяв учителя истории за другую руку, и принялась успокаивающе гладить рукав. – Давайте дочитаем. Неужели вы не хотите знать, почему умерла ваша мать? Наверняка ваш отец оставил ответы на все вопросы, которые мучили вас всю жизнь.

Данилов смирился. Арсений расправил листок.

– «3 мая 1901 г. Сегодня он вспомнил про дуэль. Забавно, прошло уже столько лет с того дня, как Ева испустила последний вздох. Он вспомнил мои слова, брошенные сгоряча, и сказал, что мое требование будет удовлетворено. Сказал, надо набираться сил, потому что это будет честная дуэль на шпагах. И тон… Этот его тон. Почему он так резок? Что я сделал не так? Наверное, болезнь продолжает творить с его головой свое черное колдовство. Я и сам чувствую, как после появления этих язв на моих руках и лице в голову лезут мысли бредовые, извращенные, как картины Босха. Неведомо, чем жив еще бедный Тобин, болеющий уже столько лет.

5 мая 1901 г. Пытаюсь высчитать, какой сегодня день недели. Мысли путаются. С того понедельника месяца не прошло, а я уже сбился со счету. Высчитываю, получаю каждый раз другой результат. Мы очень давно не говорили. С каких пор, не вспомню, он стал холоден, все реже приходит. Не понимаю, чего он стыдится? Того, что стал причиной моей болезни?

6 мая 1901 г. Уже третий месяц, как мне вернули мое меню, когда я был болен инфлюэнцей. Каждый день горячий бульон, грибное масло, паштеты и душистый свежеиспеченный хлеб, своим божественным запахом способный свести с ума и вознести до небес. Живу от прихода до прихода слуг. И вспоминаю часы наших бесед. Обрел пищу земную, а духовную потерял.

26 мая 1901 г. Сижу в своей старой изодранной сорочке, но чистый, как ангел небесный. Потому как сегодня для меня спускали деревянную лохань и всего вымыли. По подвалу гуляет дух мыл и одеколонов, кружащих голову. До чего радостно! Десять лет не мылся.

1 июня 1901 г. Приходил цирюльник. Приносил зеркало. И я видел свое лицо. Мне остригли волосы, которые мешали и лезли в уши, сбрили бороду, которая подметала пол, когда я усаживался на камни. Но вот беда – без ногтей мне не очинить карандаша. Если бы он проведал о существовании второго моего дневника, он бы перевернул все вверх дном. Изредка меня лишают всей моей мебели, моих книг и тетрадей, куда я заношу мысли, старательно для него взвешенные. Я знаю, он их хранит. Бережно хранит где-нибудь в спальне, перевязанные чистой лентой. Я пишу их ему.

Эти строки я пишу для тех, кто придет после меня.

Я ужасно стал старый, хоть работа мастера и смела с моего облика десяток лет. С тоской осознаю, что прожил жизнь в сыром каменном мешке, как Дантес, не имея надежды когда-нибудь увидеть свет божий. Не имея ни надежды, ни желания. Мой свет – это тьма. И эта отрадная мысль греет мне сердце. Нет, я все же не жалею о такой жизни. У меня есть свой аббат Фариа. Чего еще желать?»

Арсений остановился, пролистал несколько пустых листов вперед, не найдя больше ничего.

– Это только часть дневника, описывающая его последние дни. – Арсений свернул страницы и положил во внутренний карман пиджака. – Эти листы – уже крепкое доказательство против Тобина, поскольку имя того было упомянуто. Здесь упоминается и то, что Марка Данилова перед понятно зачем затеянной дуэлью вымыли и остригли. Его и кормить стали лучше, чтобы избавить от свидетельств заточения.

Бриедис собрал на лбу две глубокие морщины.

– Полагаю, дело было так. Тобин велел ему снять одежду, тотчас пырнул ножом, когда тот не ожидал удара, слугам велел одеть его во все свежее и чистое и внушил, что он должен успеть в больницу. Тобин не ожидал, быть может, что Марку удастся сесть в вагон поезда и уехать. Он рассчитывал, что Марк умрет где-нибудь по пути на станцию, его обнаружат местные сотники-урядники, тотчас поймут, что он явился из Синих сосен, спустятся в подвал, следуя, как мы, по следам крови на белых коврах. Найдут его, обнаружат девочку, решат, что Тобин был пленником, поохают и закроют разговор. Но, на наше счастье, Марк прибыл в Ригу, а это попало под юрисдикцию второго участка городской части. Эти страницы – уже доказательство. Гриша, мы будем искать остальное?

Данилов сидел, сцепив пальцы, с лицом таким белым, что казалось, он сейчас потеряет сознание. Запись за 1 июня была последней, он отчаянно не хотел других таких ни слышать, ни читать.

– Да, будем, – тем не менее твердо ответил он.

Теперь они знали, что ищут, это значительно облегчило поиски. Искали камень со странной пометкой len.

– Что это может значить? – бормотала под нос Соня. – Тлен, гобелен, ацетилен…

– Думайте, Соня, у вас лучше всех получается отвечать на такие вопросы, – отзывался Данилов, успевший прийти в себя и вновь увлечься головоломкой, которую им оставил Марк.

– Лен, лен, лен… Это не по-немецки, не по-английски, не по-французски.

– Соня знает, что говорит, – с гордостью отозвалась Даша – лисья душа. – Она читает книги на четырех языках.

Сердце Сони подскочило. В углу одного из камней, вокруг которого раствор был углублен, а частями совершенно отсутствовал, красовалась большая нацарапанная буква «W».

– Нашла! – прокричала она так, что ее испугало собственное эхо.

Тесало и молоток потрудились на славу, камень вылез целиком, в углублении лежали те же свернутые, но уже вчетверо, тетрадные листы. Арсений развернул их.

– Эти записи значительно красноречивей, они тоже написаны карандашом, но грифель совсем стерся. Думаю, их вынимали много раз и перечитывали.

– Какой год? – спросил Гриша голосом тотчас же померкшим. Он весь сжался и стал тяжело дышать. Соня жалостливо смотрела на него: еще одно испытание, еще раз придется пройти через это мучение.

– 1890-й, – отозвался Арсений. – Год, когда умерла Ева Львовна.

Он призадумался, сложив листы так, как удерживало их время и безжалостные изгибы.

– Эти записи старые. Им одиннадцать лет. Они долго не протянут, отсырели. Давайте сыщем все до конца и поднимемся в гостиную. Надо будет сделать их фотографические копии. Гриша, с помощью вашей пресс-камеры. Чтобы доказательства не рассыпались прямо в руках и благополучно дожили до суда.

– Да… – выдавил тот. Хорошо, что Соня тогда предложила взять в поездку его «Моментальную камеру Аншютца». – Но у меня с собой лишь пятнадцать фотопластинок!

– Будем снимать те записи, которые совсем плохи, – кивнул пристав. – Итак, ищем дальше.

Следующие два камня были помечены буквами «e» и «i», записи под последней не датировались. Ни года, ни месяца, ни дней. Только сплошной текст, по-прежнему написанный карандашом.

– Как же мы поймем, какая запись за какой следует, если случится, что половина из них, точно, как эта, не будет содержать никаких временных пометок? – выразила Даша общие страхи вслух.

– Да и знать бы, сколько их всего! – подхватила Соня.

– Здесь же явная буквенная последовательность, – потер висок Бриедис. – Он буквой на камне обозначал год или два.

– А как же len? – бросила Даша.

– Это последняя запись. Он помечал свои тайники буквами какой-то фразы, – Арсений поставил на пол фонарь. – Эту пометил тремя буквами, последними в той загадочной фразе, потому что знал, что дуэль будет вехой его жизни здесь. Он предчувствовал свою смерть.

– Helfen – Wehren – Heilen, – проронил Данилов с неохотой и будто в пустоту. – «Помогать – Защищать – Исцелять» – девиз Тевтонского ордена. Мой отец тоже был историком… был бы, если бы закончил Мертон.

Все разом повернулись к нему.

Глава 20. «Помогать – Защищать – Исцелять»

После ужина, состряпанного девушками на скорую руку из продуктов, аккуратно разложенных рукой дотошной миссис Маклир в буфетах кухни Синих сосен, все с притворной нарочитостью и громко, чтобы Каплан их услышал, стали прощаться и расходиться, желая друг другу приятных снов. Каплан был удивлен, с каким неряшливым видом они явились в библиотеку, но поинтересовался только тем, в какой род крокета играли ребята. А когда те в девятом часу ушли в свои спальни, пожал плечами и тоже отправился спать. В доме было множество спален с аккуратно застеленными кроватями, точно намеренно приготовленными для встречи гостей. Пристав вновь посмеялся над чистоплюйством здешних слуг.

– Когда у тебя на попечении прокаженный, привыкаешь к вечным попыткам себя обезопасить, – пояснила Даша. – Наверное, тот, кто здесь служил, тем и был занят, что следил, чтоб ни соринки не упало на все эти белые ковры и обивку. Или Тобин требовал такой чистоты. Так он старался восполнить свое нездоровье. Но я все же рекомендую лечь в одежде и не пользоваться подушками.

Три раза Соня бегала на цыпочках из своей комнаты к дверям отца. И когда до нее донесся благословенный храп, она поспешила в комнату Даши. Будущая курсистка сидела за столом, нависнув над книгой: взяла с собой учебник, надеясь найти час-другой на подготовку к поступлению.

Команда сыщиков собрала благодаря догадке Гриши богатый улов, в числе которого была целая тетрадь, помеченная буквой «Н», правда, лишенная обложки и чрезвычайно тонкая, тоньше ученической, но дающая начало всему дневнику и исписанная чернилами.

Они тихо спустились в столовую, где стоял длинный обеденный стол. Гриша снес фотоаппарат и уже устанавливал его на штатив для съемки страниц.

– Отберем те, которые совсем ветхи. – Арсений пристраивал записи у объектива. Но страницы долго пролежали согнутыми, скрученными в свитки, и не хотели располагаться ровно. Больше всех пострадала та часть дневника, листы которой были сшиты, но чернила еще держались. А вот грифельные записи осыпались и истирались от каждого прикосновения.

– Их можно отутюжить, – сказала Даша.

– Нет, тогда грифель сотрется совсем, – тотчас возразила Соня. – Нужно раздобыть два стекла. Расположить листы между двумя стеклами.

– Данилов, вы не против, если я выну из оконной рамы в той комнате, где стоит рояль, пару стекол? – и, не дожидаясь разрешения, Арсений исчез за дверьми.

Вышло около семидесяти листов, исписанных с двух сторон. Девушки раскладывали их по порядку, следуя буквенным обозначениям, которые они решили сделать в подвале, чтобы не потерять последовательности всех записей. В левом верхнем углу Соня делала пометку карандашом – писала ту букву, которая соответствовала нацарапанной гвоздем на камне.

Они перекладывали листки осторожно, брали их кончиками пальцев, точно древние манускрипты, устлав ими почти весь стол. Арсений, тщательно их изучив, выбрал пятнадцать страниц. С осторожностью располагая их меж стекол, они отсняли кадр за кадром.

– Жаль, что нельзя сделать фотокарточку больше, – вздохнула Соня.

– У нас будут негативы, мы попробуем распечатать большие карточки. – Данилов снимал фотоаппарат с треножника. – Я слышал, что такое возможно.

Он опять был тих, краска сошла со щек. Беднягу ожидала пытка в семьдесят страниц рукописного текста откровений его порочного отца. Соня так переживала за Гришу, что совершенно позабыла о своей ревности к Даше. Четверть часа назад они рука об руку увлеченно занимались тетрадными страницами, на миг Соня перестала на нее злиться, радуясь возрожденной дружбе.

Перебравшись в гостиную, вся компания расселась на софе и мягких креслах, выбрали по жребию чтеца. Участь сия выпала Соне.

– Что ж. – Дрожащими пальцами девушка приняла рукопись, будто брала древний манускрипт. Отдавая дань памяти ее хозяину минутой молчания, она набрала воздуха в грудь и начала:

– «13 октября 1885 года. Некоторое время мне придется провести здесь, в подвале, но это ничего, напротив – весьма прелюбопытный эксперимент. Моя история полна приключений, в ней есть война, запретная любовь и даже то, что люди зовут пороком. Но я готов испытать себя заточением ради двух вещей, более всего мне дорогих. Ради войны и победы. Дай Бог продлится оно недолго. Тобин сумеет найти как помочь. Добрый, преданный Тобин, он неизменно рядом и всегда готов прийти на выручку. Его удивительный дар видеть вещи в свете истины, умение убедить любого в собственной правоте – и впрямь чудо с небес. Он – ангел справедливости, за которым я готов идти до самой смерти и за которого отдал бы жизнь не моргнув глазом. Он – олицетворение поднявшихся с колен отверженных и покинутых.

Если бы не наш дорогой друг, кто знает, смогли бы мы с Евой разорвать цепи предрассудков, устаревших устоев, смогли бы венчаться, будучи братом и сестрой, родились бы у нас наши прекрасные дети? Хоть кое-кто и уверял, что от такого брака появятся на свет уроды, подобные Квазимодо, Гуинплену или Урии Хипу, но и это оказалось неправдой. У меня два чудесных близнеца, мальчик и девочка – настоящие ангелочки. Мои мысли омрачены лишь тем, что отец так и не принял сей брак, настоял на том, чтобы уничтожить записи о нашем венчании, фотокарточки и семейные альбомы, но ему неподвластно разрушить цепи таинства, нас объединившего. Союз был заключен в церкви, он вечен и нерушим.

Второе, что меня огорчает, – он отобрал Гришу, будет растить его как собственного сына. В нашем семействе есть скелеты в шкафу. В Швейцарии умер наш старший брат, родившийся недоношенным, о смерти которого они умолчали, дабы не дать пищи молве, будто мать, родив уродца, избавилась от него, оставив в лечебнице. Гриша назван в его честь. А по новым документам теперь якобы рожденный в 1876-м. Только вот как им удастся выдать трехлетнего мальчика за девятилетнего, ума не приложу. Не понимаю, кого они хотят запутать такой дурной математикой? Или маменька решила взвалить на себя бремя воспитания еще одного инвалида, которое не вынесла, будучи молодой, но которое способна нести в старости? Уродцем мой Гриша не был, здоровый и счастливый малыш. Опять подкупят врачей, и те наградят его несуществующими болезнями. Но дай Бог они его не выкинут так, как выкинули своего первенца. Ложь будет раскрыта раньше! Ей недолго существовать. Мы вернем его. Я верю, так и будет. Аминь.

21 октября 1885 года. Здравствуй, дневник. Неделя заточения. Но я не сетую. У меня здесь есть все: кровать с целым ворохом теплых одеял, стол, книги и тетради, перья, чернила, несколько дюжин свечей. Правда, подвал оказался сыроват, и тепло из дома не желает спускаться, хотя иногда я слышу ароматы снеди, что готовят на нашей кухне, играю сам с собой в угадайку, какое блюдо снесут в мою темницу сегодня. Я пытаюсь не думать о свободе, сосредотачиваю память на лекциях, что читали в Мертоне, пытаюсь их перенести на бумагу. Что еще нужно ученому мужу? Тишина и одиночество.

29 октября. Сегодня Тобин сказал, что сумел устроить все так, будто я отправился на войну. Я сижу в подвале, а все думают – воюю в Болгарии. Это он очень умно придумал. Тобина любят, его слушают. Несмотря на то что он содействовал нашему браку, отец его уважает, спорит с ним, полемизирует, но в его тоне всегда есть пиетет.

2 ноября. Тобин стал посещать знатные дома Риги, рассказывает об этом с удивительным подъемом. Я счастлив за него, бедный библиотекарь в Англии, здесь он интересный гость вечеров у губернатора Зиновьева, моего троюродного дяди, связал крепкую дружбу с сослуживцами отца, в особенности с Пашковым.

1 декабря. Давно я ничего не писал в дневник, но стало мне уж больно тоскливо – больше месяца я здесь. Ощущаю, как беднеет моя мысль. Пустота в голове. Тобин говорит, надо ждать, когда придут вести с полей сражения в Болгарии, чтобы можно было объявить меня мертвым. Я стану призраком и обрету свободу. Мы с Евой и маленькой Эв, как зовет ее Тобин, уедем, а потом будем думать, как забрать Гришу.

17 декабря. Ужасные новости. Родители настаивают на том, чтобы Ева вышла замуж, негоже, мол, одинокой даме да с маленьким ребенком, которого долго скрывать не удастся. Я, право, ожидал подобного, но не так скоро.

19 декабря. Два дня размышлял, как отвести родителей от мысли выдать Еву. И мне пришла отличная идея, решающая все мои страхи разом. Пусть Тобин возьмет ее в жены. Этот брак все равно будет считаться недействительным, ведь венчание никто отменить не в силах.

23 декабря. Впервые в жизни Тобин отказывает мне, своему возлюбленному брату. Мы через столько уже прошли, а он – нет, и все.

24 декабря. Первый Сочельник без елки, без колядок, без службы в родной церкви в Рождественскую ночь. Отец Николай, кажется, собирается остаться в нашем приходе насовсем. Отца Василия вызвали куда-то в другую губернию, нет вестей о нем.

29 декабря. У меня совсем сдают нервы, порой мне чудится, что я не могу дышать. Все давит: стены, холодный пол, тяжелый потолок. Одеяла и куча теплой одежды не спасают. Очень холодно. А вестей с полей почему-то нет. Я прорыдал весь день, как ребенок.

30 декабря. Тобин согласился на брак с Евой. Чувствую некоторое облегчение и воскрешение былых надежд.

6 января 1886 года. Вот и наступил Новый год, но я сажусь за свой дневник только сейчас. Тобин теперь муж Евы. И грустно от этого, и спокойно одновременно. Это было необходимо. Мы будем терпеливы и преодолеем все преграды.

8 января 1886 года. Сегодня впервые ко мне спустилась Ева. Я был удивлен, что она не знала об этой уловке с подвалом. Тобин так осторожен, что не сказал даже ей, пока все не получилось. Папенька с маменькой с просьбой обо мне дошли до императрицы Марии Федоровны. Скажи пожалуйста, заступилась сама императрица!

23 апреля. Я все же захворал. Так что чуть не пришлось всем раскрыть тайну моего заточения и позвать врачей. Меня выходили Тобин и Ева сами. С какой заботой ухаживал он, менял простыни, кормил меня. Только благодаря его стараниям и спасся.

24 апреля. Смешно, только обнаружил жаровню. Думал, отчего так тепло здесь. А это Тобин жаровню мне снес.

25 апреля. Там, за стенами, пришла весна. Говорят, уже и почки набухать стали.

1 мая. Вестей с Болгарии нет и нет. Тобин сказал, так скоро о смерти пропавшего без вести объявлять нельзя. Возможно, придется ждать до 90-го года, тогда и объявим. Боже, четыре года! Узнал, опять прорыдал день. Стыдно. Я должен крепиться. Тобин прав. Нас быстро выведут на чистую воду с этой Болгарией, ведь меня там не было. Надо ждать, чтобы как следует быльем поросло.

13 мая. Семь месяцев заточения. И такие мысли в голову лезут. Мне кажется, я никогда не любил Еву. Нет, конечно же, любил, как свою дорогую сестру, тянулся к ней, как тянулась и она ко мне. Мы часто маленькими лежали, обнявшись в кровати. Когда был болен, искал ее утешения, не матери. Мы пробыли в одной утробе, разделенные тонкой пеленой, девять месяцев, девять месяцев пытались протянуть друг другу руки, наши сердца бились так близко, что и вообразить сложно большую близость, чем наша.

Но сейчас, сидя в одиночестве и тишине, я стал слышать свои мысли отчетливо. Будто для правды, хрустальным звоном звенящей в наших сердцах, именно что нужна такая тишина. Я стал ясно себя понимать, и мне делается страшно от этого понимания.

Я увидел, как был все же одинок все это время. Да, у меня есть и Тобин, мой названый брат, готовый отдать за меня жизнь, рискующий ныне, чтобы устроить мою судьбу, вынужденный лгать открыто людям, играя дружеское расположение. Но меня неустанно посещает мысль, что я выбрал не тот путь и не нашел ту половину сердца, которая заполнила бы существующую пустоту в груди.

Ева не стала той половиной.

Наша любовь всегда равнялась тем чувствам, которые неизменно испытывают близнецы. Мы теснее связаны, нежели простые братья и сестры. Однажды отец жестоко наказал меня, когда нашел нас в темноте библиотеки на подоконнике. Мы даже не держались за руки, но он прогнал Еву, а меня долго отчитывал, стыдил и называл последними словами. Помню тот летний день, все время до начала осени я должен был провести дома, в заточении. Прямо как сейчас.

Обида с тех самых пор точила мое сердце, и я только и делал, что искал, как насолить ему, выставлял чувство к сестре напоказ. Потом оно переросло в привычку и заменило собой настоящее чувство, должное быть между супругами.

Господи, у меня ведь уже есть дети! Это трусость – думать такое. Я здесь один на один со своими пороками, и, кажется, это и есть те монстры, которых следует бояться и которые не слышны и незаметны, пока ты живешь простой жизнью.

2 июня. Попросил принести молитвенник. Стало куда теплее.

18 июня. Сегодня опять приходила Ева, принесла подарок – альбом, где собраны все наши фотокарточки тех лет, когда мы жили в мире и покое. Фотокарточки проявляла маменька, она уже почти смирилась с нашим союзом. Она же и утаила от отца альбом, спасла от уничтожения».

Соня замолчала, но глянуть на Гришу не решилась, физически ощущая его страдание в эту минуту. Все же оказалось правдой, что бабушка Данилова потворствовала браку своих детей, став невольной участницей двойного преступления.

– «29 июня. – Голос Сони дрожал. – Разговаривали с Евой, вспоминали, листая альбом. Она тиха и безрадостна. Скучает по Грише. Тот живет в Риге в нашем городском доме. Так печально, что ему нельзя приехать на реку – летом в Кокенгаузене такое раздолье, солнце, купания. А сын томится от жары в городе. Говорят, отец всерьез занялся его воспитанием.

Маленькой Еве лучше. Она рядом, нянюшка ее водит гулять. Здесь сосны, воздух чудесный. Все бы отдал, чтобы увидеть еще раз наши сосны.

4 июля. Не хватает воздуха. Духота. Слонялся по подземелью, искал хоть крохотную щель, чтобы вдохнуть воздуха. Тяжело, тяжело…

16 июля 1886 года. Мне пришла мысль! Как же я раньше не додумался. Жду Тобина или Еву с нетерпением. Не стану записывать, пока не исполнится.

1 августа 1886 года. Ждал столько дней. Позабыл, что хотел просить. Читаю предыдущую запись, и делается страшно. Я стал теряться в собственных мыслях. Что же я хотел просить?

23 августа. Вспоминаю, как водили в церковь причащать деток. Крохотные, как сказочные эльфы, в детских своих одежонках. Батюшка их любил. Но утреннюю службу для нас всегда отдельную делали. Для всех в восемь, а мы до того часа должны были успеть. Отец Николай – святой человек, поддержал нашу семью – такое божье вспоможение, такая поддержка. И без того жили как отшельники, ото всех скрываясь. Раз задумали устроить большой праздник, крестины, даже успели заметку дать в «Лифляндских ведомостях», но потом страшно стало, все отменили. Боялись людского осуждения. А вот батюшка никогда не ставил нам в вину наш союз, он принял его сердцем.

20 сентября 1886 года. Я было уж подумал, что они уехали куда-то и навсегда меня здесь оставили, забыли. Ева была в Европе. Только вернулись. Столько радостных впечатлений у нее, а мне тошно. Тобин ее возил как супругу, ее видел весь свет. Они часто бывают в Риге. Сегодня она торопится на прием к Суровцеву. Какой-то офицер, я его и не помню. Она была так весела, что я со своими мучениями – видит Бог, эти дни были едва ли самыми тяжелыми здесь – не стал ей докучать.

21 сентября. Надо делать записи каждый день, но это невозможно, я ведь не вижу солнца. Скоро год, как я жду. Неужели еще четыре?

13 октября. Ева назвала мне сегодняшний день. День памятный. Ровно год назад я обрек себя на добровольное заточение. Пережил здесь холодную зиму и душное лето. Хочу выйти отсюда! Не могу, не могу больше…

14 октября. Я вспомнил, что хотел просить тогда. Это глупо сидеть здесь так долго. Обо мне уже должны были забыть. Я хочу просить выходить хоть иногда ночью, посидеть в беседке и посмотреть на звезды.

8 ноября 1886 года. Тобин сразу наотрез отказался. Невозможно ставить под удар такое предприятие. Я должен быть терпеливей».

Чернильные строчки кончались. Соня нахмурилась, в непонимании разглядывая следующий лист, написанный карандашом.

– Как быстро кончилась тетрадка. Последняя дата: 1886 год. А потом идет 89-й.

– Так и есть, – подтвердила Даша. – Читай, я тоже не сразу поняла. Но там дальше следует объяснение.

– «25 окт. 1889 г., – начала Соня. – Я предчувствовал, я знал, что за год уже можно было что-то придумать. Ах, Тобин, лживое сердце… Пишу эти строки на коленке, у меня отняли всю мою мебель, стол, постель, одеяла, а меж тем приближаются холода. У меня отняли мои записи, дневник последних лет. Я сумел оставить только тонкую тетрадь, которую стал вести вначале, наивно полагая, что большого объема тетрадь мне и не потребуется. И теперь я лишен своего большого сафьянового блокнота с тиснением и серебряным ключиком – подарка Евы. Сегодня придется делать записи на единственных трех тетрадях, которые я успел скрыть от его глаз, экономить и карандаш, и бумагу. Зачем я доверился? Неужели я настолько непроходимо глуп, что не заметил, как он переменился, решил воспользоваться моим положением пленника? Сказать, что у меня лепра! Как такое могло прийти в голову? Почему лепра, о господи? Чтобы родители больше сюда не приезжали? Что там с Евой? Она не спускается ко мне уже три месяца, и я не получаю на свои вопросы ни одного вразумительного ответа.

4 нояб. 1889 г. Она наконец заснула. Если можно спать в таких условиях. Теперь окончательно ясно, что мы – его заложники. Он задумал свое злодейство давно. Ева сказала, он постепенно переменил весь штат прислуги, она не понимала зачем. Но где? Где прежний Тобин? Где его тихий нрав, где его рассудительность? Где благородство, граничащее со святостью?

Вчера Ева спустилась ко мне в подвенечном платье. Ее лицо было бледной испуганной маской, она не могла говорить. Я обнял ее и стал спрашивать, почему она так одета. Следом спустился Тобин. Он ударил меня по лицу, следом пощечину получила Ева. Он объявил, что мы оба умрем здесь, и это его последнее слово. И никаких объяснений. Никаких. Говорил с нами так, будто мы в чем-то перед ними страшно провинились. Но я ничего не понимаю. Вечером явились двое слуг, лиц которых я прежде не видел, они принесли молотки, какие-то железки.

В моей камере есть кольца, вделанные в стену, чтобы удерживать скованными руки. Они подтащили Еву, все еще облаченную в подвенечное платье, к стене, сковали ей руки, вбив болты в кольца, и ушли. Она долго плакала, а теперь уснула.

6 нояб. Я молил его прекратить это. Два дня она оставалась прикованной к стене. Чего он хочет? Почему молчит?

17 нояб. Ева слабеет, ничего не говорит. Что могло произойти между ними? Меня точит мысль, что она знает причину перемены. Что же там, наверху, между ними произошло? Я пытался звать на помощь. Никто не явился.

3 дек. 1889 г. Все образуется! Мы найдем как спастись. Я смог выкорчевать один камень из стены, лежащий не так крепко. Едва сюда кто зайдет, получит от меня тяжелый привет. Хоть бы это был Тобин.

5 янв. 1890 г. И вот я снова здесь! Едва не убил человека, чуть не помер от холода – вот печальный итог моего побега. Слуга получил удар, но лишь потерял сознание. Теперь он изводит меня мелкими пакостями, выливает питьевую воду на пол, роняет еду, топчет куски хлеба. Ева совсем плоха. Я скрывался в соснах неделю, потом они привели псов. Так и не нашел, как выбраться за пределы стены. Холод сделал меня немощным. Там всюду снег и лед.

Ева сильно сдала. На мое возвращение она отозвалась слабым движеньем век. Я сел подле нее, взял в руки лицо. Оно осунулось, кожа стала тонкой, вся прокрыта трещинками. Я зову ее, она не слышит. К сухим губам пристала прядка волос. Она вздрогнула, когда я попытался ее убрать. Вздрогнула и опять замерла. Тонкая ниточка крови от уголка губ, где была эта прядка, заструилась к подбородку. Кажется, если она сделает движение головой чуть сильнее, то тонкая шея с пергаментной кожей не выдержит. За неделю моего отсутствия никто не удосужился дать ей и глотка воды.

Теперь напоить ее составляет большую трудность.

Два месяца стоя на коленях, с руками, воздетыми над головой. Ее пальцы помертвели, сделались тоньше веточек сирени, стали видны кости ключиц, острые плечи.

14 янв. 1890 г. Тобин пришел посмотреть, постоял, преисполненный торжества, и ушел. Ева встрепенулась, стала молить его о прощении. Слова едва различимы. Но тотчас потеряла сознание и теперь никак не придет в себя. В ее глазах, в последний раз загоревшихся жизнью, было столько жалости. Что она могла ему сделать? Неужто измена, предательство стало виной всепоглощающей ненависти Тобина? Но что бы она ни натворила, она не заслуживает таких мучений. Я должен найти способ выйти. Выйти и добраться до людей, чтобы кто-то вытащил ее из этих кандалов.

Она почти не двигается, не говорит – безмолвное распятое тело невесты. Порой Ева не подает признаков жизни днями, ее дыхание едва уловимо. Временами я ловлю себя на непростительной мысли, что жду ее смерти, как собственного избавления. Порой еще верю, что есть путь к спасению, и часами перемалываю в голове молитвенные речи к нашему истязателю, которые, рождаясь во мне, тотчас умирают вместе с надеждой, что Еву можно будет когда-нибудь выходить после такого.

5 фев. Она едва дышит, черты лица несут следы близкой кончины. Я два дня провел у двери, скуля как пес. Безотчетно рыдал. Никто не приходит. Еду приносят раз в три-четыре дня. Все реже и реже. Почему он не приковал к стене меня? Почему ее? Тобин, злодей, ты ответишь за это! Дай ей умереть в постели!

12 марта. Она больше не дышит.

15 мар. Он явился. Он как будто не понимает, что я ему говорю. Она умерла! Евы больше нет. О боже, пошли мне смерть.

27 мар. Я с трудом заставляю себя писать эти строки. Но это единственное, что, может быть, когда-нибудь станет свидетельством против этого безумца. Он сумасшедший, он сошел с ума неделей, месяцем ранее, годом, еще в далеком отрочестве. Он болен, а я не замечал этого. Ева все еще в моей камере. Ее тело, облаченное в ставшее изжелта-серым подвенечное платье, уже перестало так сильно раздуваться. Натянутая кожа будто ссохлась и сходит пластами с лица.

У меня нет смелости приблизиться к ней.

7 апр. Ева, простишь ли ты меня? Я виноват, кругом виноват. Я не должен был любить сестру… играть в эту показную любовь. Что же я наделал!

20 апр. Боже, что мне делать?

23 апр. Нет, что я несу. Она еще жива! Жива, моя Ева живая, слава Богу. Я гладил ее лицо, оно почернело немного. Это подвальная пыль. И запах… необходима ванна, мыла, пудры и только. Ее лицо ожило, оно мягкое и влажное, рот приоткрыт – я слышу дыхание. Она что-то шепчет. Она говорит со мной! Хочет рассказать что-то. Наверное, о том, что же между нею и Тобином там, наверху, произошло. Слава Богу, мне лишь показалась ее смерть, привиделась. Тобин сжалится, сжалится. Теперь сжалится.

3 июня 1890 г. Я переместился в другую часть камеры. Все, о чем я могу думать, – о ее прахе. Здесь запах кажется не таким удушающим. Эти люди… Кто все эти люди, что спускают мне воду и куски хлеба? Они ведь видят ее? Приходят и уходят. И видят ее.

6 июня. Наверное, я вижу ее один. Это все кошмарный сон. Мне мерещится, что я заперт в подвале, а за стеной тлеет прах моей невесты. О сестра моя! Ее дух преследует меня, точно тень отца Гамлета. Я повинен в ее смерти. Тобина ниспослал мне сам дьявол. О, кто ты, Тобин? Ангел мщения? Люцифер…»

Соня остановилась, задыхаясь, потянулась рукой к горлу.

– Можно мне… воды? – попросила она.

Даша тотчас затушила свою папиросу и, кашляя, отправилась в столовую, где на столе стояли бокалы и графин.

– Я буду читать сам, – сказал Данилов. Кажется, сердце учителя начало костенеть, он уже не бледнел, не ронял слезы, не трясся в истерике. Он встал и принял записи из рук Сони, прошептав тихо:

– Простите, что приходится делить со мной весь этот ужас, – и сел обратно.

Даша вернулась с бокалом, Соня чуть пригубила воды, ощутив, что больше проглотить не в силах. Эта сцена будет теперь вечно преследовать ее в снах. Несчастный отец Данилова, страдающий в заключении, вынужденный жить в стенах тюрьмы, где рядом гниет и разлагается тело его возлюбленной, бедная мать Гриши, погибшая в таких нечеловеческих муках! Она прожила несколько месяцев, прикованная к стене теми кольцами в подвале, которые Соня сегодня рассматривала и к которым прикасалась.

– Данилов, – позвал из своего дальнего угла Бриедис, сидевший далее всех, в том кресле у окна; ширму убрали к стене. – Вы знали, что у вас был брат… точнее, дядя, родившийся в году эдак в 1856-м?

– Да, знал. От меня не скрывали. Родился в 1856-м, умер в лечебнице в 1861-м.

– Вы уверены?

– Раз в два года до того, как я поступил в Москву, мы ездили с родителями на его могилу, расположенную на кладбище у лечебницы. Его звали Григорием Львовичем Даниловым. – Гриша перевел дыхание. – Как и меня.

– А вам не приходило в голову, что ваш дядя остался жив?

– Это невозможно! – Данилов выпрямился.

– Представьте на минуту, что он выжил… Отчего, кстати, он… эм-м… умер?

– Не то корь, не то скарлатина.

– Или лепра! Марк заявляет, его выкинули. Как это «выкинули»? Куда?

Данилов опустил глаза к страницам дневника.

– Мне все не дает покоя Сильченко с его историческими курсами, – продолжал Арсений. – Что, если ребенок выжил, вернулся в Россию в двенадцатилетнем возрасте, нашел отца и предъявил ему претензии? Что, если Лев Всеволодович поместил его к этому Сильченко, отчислял деньги по видом «курсов» на содержание в течение восьми лет? Он вырос и стал… Исидором Тобином.

– Это невозможно, – одними губами прошептал Данилов.

– Лев Всеволодович, чтобы не дать правде о том, что он при жизни похоронил первенца, просочиться наружу, жертвует детьми, потакая их капризам, смотрит на их венчание сквозь пальцы. После отдает замуж дочь за человека, который тоже приходится ему сыном. И опять – только затем, чтобы он молчал.

– Нет, – процедил Данилов.

– А Тобин губит Даниловых одного за другим. Красивая месть.

– Арсений Эдгарович, прошу вас, давайте вернемся к чтению, – отрезал Гриша. – И без этих ваших гипотез тошно.

Соня, а вместе с ней и Даша строго воззрились на пристава. Тот сидел в своем глубоком белом кресле неподвижно, и на его лице, вопреки ожиданиям девушек, не играла торжествующая усмешка. Он поджал губы, упрямо смотрел перед собой, безмолвием давая понять, что соглашается, взглядом – что ненадолго, что еще вернется к этому вопросу.

– «17 июля 1890 года, – начал читать Гриша, голосом, который ему приходилось удерживать от дрожи силой сжатых кулаков. – Я принял решение умереть. Я не выйду из этой части своей камеры. Мои записи я спрячу под камнем. Пусть Бог пошлет добрых людей, чтобы они перезахоронили наши тела по православным законам на кладбище в Митавском форштадте, что неподалеку от нашей фабрики.

3 сент. 1890 г. Неделю назад он спустился ко мне. Я не помнил себя, был слаб, лежал в холодном сыром углу, вдыхая запахи плесени и смерти, и ждал своего последнего часа. Он сел рядом, поднял меня, усадил, обнял. Его слова в голове горят красными огненными буквами: «Тебе больно? Ты страдаешь? Ты был глух ко мне, слеп. Что ты наделал, Марк?»

Отчего он так говорил?

4 сент. Он сам принес еду, молит меня, чтобы я жил.

«Как мне жить теперь? – спрашиваю. – Того, что ты сотворил, нельзя ни простить, ни вырвать из памяти». «Есть будешь, я ее похороню», – говорит он.

7 сент. 1890 г. Они наконец ее вынесли. Хочу смерти. Хочу быстрее умереть.

15 сент. Он грозится выбросить ее кости на развалины. Обещает вернуть мне стол, стул и кровать, если перестану протестовать.

17 сент. Она должна быть похоронена.

19 сент. Он приходил. Сидел рядом, вытирал платком слезы с моего лица. Не могу занести слова, какие он говорил, рука не поворачивается, гадко это и грязно. О чувствах, о нежности, любви не может знать человек, позволивший ей умереть в цепях.

24 сент. Сегодня хоронили останки Евы. Она провела в оковах почти год. Неужели отец Николай не спросил, почему Тобин хоронит ее так далеко после смерти и в таком состоянии? Ее тело застыло с поднятыми руками, которые невозможно было согнуть и уложить на грудь. Тобин сказал, пришлось ломать кости, крошки ссыпать в гроб. Что сказали на это маменька и отец?

25 сент. Утопился батюшка Николай.

1 окт. 1890 г. Это, однако, новость! У Тобина лепра. А он на меня наговорил. Показал свои язвы… уродливые. Отец Николай утопился после того, как Тобин обнял его, благодаря за все. А потом показал ужасный нарыв на шее. Это было нарочно им сделано! Нарочно! Священник увидел язву и, конечно же, спросил, от чего такое. Тобин прямо и сказал, что проказа. Отец Николай и без того взял на себя наше с Евой венчание. Хоронил ее… такой. Знал небось и тайну ее погибели. А нынче и вовсе наложил на себя руки. Какое мучение знать, что это я повинен в стольких несчастьях. Папенька был прав, из этого чувства не вышло ничего доброго. Нас прокляли ангелы небесные. Нельзя было любить сестру. Но чувство жгло мне сердце, оно и теперь жжет. А она в земле. Но, слава Богу, хоть не в этой камере, не здесь, не в кандалах.

13 окт. 1890 г. Сегодня истекает мой срок. Я буду настаивать, чтобы он выпустил.

26 окт. 1890 г. Он только ушел. Столько дней я не мог достать своих бумаг. Все это время он был со мной. Объявил, что проведет остаток дней, разделяя мое заточение. Мы спали на холодном полу, согревая друг друга, он разделял со мной мою скромную трапезу. Он очень горюет, что повел себя так с Евой. Он был зол. Болезнь эта съедает его разум, он не помнит, что творит. Он просил рассказать, что говорила Ева перед смертью, а когда я сказал, что ничего, – разрыдался. Он не помнит, что между ними произошло! Проплакал все эти две недели на моем плече. Ждет возвращения отца Василия, чтобы покаяться. Хочет принять православную веру. Тобин все это время был англиканской веры.

2 нояб. 1890 г. Жду вестей. Вернулся ли отец Василий? Что делать, не знаю. Ведь больше нет смысла в моем заточении. Тобин внял моим мольбам и вернулся к Эв, заботится о ней. Гриша по-прежнему у родителей, учится в гимназии. По всему видимому, они не знают, как умерла Ева. Тобин сказал им, что та тоже оказалась больна лепрой.

11 нояб. Опять провели несколько дней в разговорах. Он поведал свою историю. Он был болен с детства. А когда вдруг доктора сказали его матери, что белые пятна, возникшие на сгибах локтей и под коленками, – это признак страшной неизлечимой болезни, проказы, он бежал из дому. Скитался. Страшно подумать, бедный, напуганный. Потом оказался в Уилтшире. И всю жизнь боялся попасть в лепрозорий. Вот почему, когда нужно было объяснить родителям, почему я пошел против их воли, он сказал, что я почти при смерти, это лепра, и мой рассудок помутнен, что я не ведаю, что творю. Само у него так вырвалось.

2 янв. 1891 г. Я так редко возвращаюсь к своим записям. Но чаще я просто не могу упомнить, куда их прячу. Надо сделать пометки на камнях. Тобин бывает здесь почти ежедневно. Мне вернули мою кровать, одеяла, теплую одежду и книги. В углу стоит жаровня.

7 янв. 1891 г. Сегодня между нами произошла большая ссора, и я как дурак вызвал его на дуэль, бросив в него перчаткой. Он был очень обижен и с серьезным лицом сказал, что дуэль будет. Придет время, и она будет.

10 янв. 1891 г. Я приготовился сделать длинную запись и написать обо всех впечатлениях, что терзают меня. Моя рука до сих пор дрожит. Сегодня я целовал мужчину. Тобина. Долго, страстно, как не целовал ни одну женщину, как никогда не целовал Еву. Я не знаю, как это произошло. Но здесь я страшно одинок, и сейчас мне кажется, что уже схожу с ума. Но тогда это было высшее счастье, это были часы невыразимого блаженства. Кроме него, у меня никого не осталось. Он и я – мы оба больны, он и я – жалки. Он заслуживает прощения и любви, я – забвения и одиночества. С таким воодушевлением он рассказывает о нашем общем дитя, об Эв. Говорит, она растет большой умницей. Знать бы, как там теперь Гриша.

Иные дни бегут, сливаясь в недели и месяцы, и я их не замечаю. Но сегодняшние сутки тянулись, как целый год. До сих пор лицо пылает и дрожат руки от вчерашнего.

17 мар. 1891 г. Эта зима прошла быстро. Если бы не Тобин, то мне пришлось бы вновь мерзнуть.

18 сент. Я спрашиваю себя, зачем я здесь? Чего я жду? Я совсем позабыл о Еве, прошла годовщина ее смерти, а я только вспомнил. Мы говорили о моей свободе, обсуждая преимущества затворничества. Тобин слушал мои откровения, вдруг встал и распахнул двери темницы. Он тенью отступил от порога и опустил голову. «Ты волен идти», – сколько горечи было в его словах! Я запишу их все, ибо в память врезалось каждое слово кровавым росчерком. Тот, кто найдет эти бумаги, он должен знать этого человека, ибо, прежде чем судить, нужно знать все. «Ты волен идти, – сказал он, – и если ты можешь простить мне эти семь отнятых лет, прости, я… Я отнял жизнь твоей сестры из ревности! Я чудовище… я наказан вполне и несу свой крест с детства. Но эти семь лет были лучшими в моей жизни, хоть я и удерживал тебя рядом силой, не понимая, что этим причиняю страдания, они были лучшими, ради них стоило родиться на свалке и пронести проказу через всю жизнь. Эти семь лет впервые в жизни я не был одинок. Прости мне мою слабость, прости, что я не смог найти лучшую причину удержать тебя, чем эти замок и дверь. Отчаяние – плохой советчик. Прости мне мою любовь. И иди уже, убирайся! Оставь меня здесь, приведи полицию, хоть всю армию города. Пусть меня судят».

Таковы были его слова.

Я остался. Я остался, поняв, что не хочу его смерти, не хочу видеть мир иным. Для меня мир заключается в стенах этого подвала, в этом ворохе одеял, хранящих тепло наших тел, в звуках наших голосов, гулко отражающихся от тысячелетней кладки. Я устыдился мысли, что под матрацем храню огрызок карандаша, а под кроватью чашу с раствором из супа и песка, которым закладываю трещины меж камней. Устыдился своей от него тайны.

Я бросился ему в ноги, целовал его ладони, изуродованные язвами, рыдал, не в силах произнести внятно и слова.

15 дек. Сегодня мне спустили лохань и несколько ведер горячей воды. Я так долго не мылся, что моя кожа зудит, огрубела и стала покрываться волдырями, которые так основательно въелись, что их свести можно разве что вместе с кожей.

18 декабря 1891 года. Можно отвести эту дату на мой могильный камень. Сегодня день моей окончательной погибели. Эти волдыри – лепра. Тобин клял себя и ненавидел. Он стенал как раненый зверь, пытаясь разодрать себе запястья ногтями. На него было жалко смотреть, он был огорчен еще больше, чем я. А мне сделалось вдруг совершенно все равно. Теперь мне уже никогда отсюда не выйти. Разве только в лепрозорий. Я насилу удержал его от попытки вскрыть себе вены и сам позвал слуг. Те спустились и, обессиленного и плачущего, вынесли его. А я стоял на пороге своей тюрьмы, глядя в пустоту перед собой, а потом тихо притворил дверь и вернулся к своим одеялам».

Данилов отставил рукопись. Он сжимал кулаки, глядя перед собой, в глазах стояли слезы ярости и отчаяния.

– Этот человек… – начал он и закашлялся. – Настоящий змий! Он… не Дракула вовсе, он – дьявол. Сущий дьявол! Так его обвел… моего отца. Опутал, околдовал! Он свел его с ума…

– Что ж, теперь мы знаем наверняка, сколько лет потребовалось Тобину, чтобы заразить вашего отца, – проговорила Даша, встав и двинувшись в гостиную за водой. – Интересно, сделал ли он это случайно или же нарочно проводил с ним столько времени, чтобы тот заразился? Лепры можно избежать, даже если болен кто-то из членов семьи, если соблюдать дистанцию. Уверена, больной с детства Тобин это знал.

Огонь негодования вспыхнул в сердце Сони мгновенно, она и опомниться не сумела.

– Уж больно вы, Даша, о лепре много знаете! – сквозь зубы процедила она. Ну как можно было вечно оставаться такой холодной и циничной! Гриша читал дневник своего отца, который, будучи в заточении, потерял сестру, потом стал совершенно терять голову, занемог, а тут она со своими медицинскими комментариями.

– Соня, ваша прямолинейность просто удивительна, – встрял Бриедис.

Соня перевела на него испуганный взгляд, сердце сделало скачок к горлу и упало до желудка. Теперь он будет еще и защищать ее?

– А я-то ждал, когда же наконец Дарья сама нам это объяснит? – закончил свою мысль пристав.

– Что же именно? – Голос Даши дрогнул, и она чуть было не пролила на колени Данилова всю воду. Насилу тот успел подхватить бокал, что она протягивала, и спасти рукописи от водопада сверху.

– Ваши знания о лепре невероятно обширны. Вы знаете все: и как вести осмотр при ней, и что делать, чтобы не подхватить заразу, – говорил Бриедис тоном Дюпена, вещавшего со своего кресла у камина. – А между тем в Городской больнице нет лепрозорного отделения, вы никогда не видели лепру вживую, вы не могли ее видеть. Я осведомлялся у врачей: случаи Тобина, Данилова и Гурко, получается, первые за целое десятилетие в Риге.

Она стояла подле Гриши, и лицо ее медленно становилось белым, черты ожесточились.

Потом она скривилась, опустила голову, закусила губу и присела на софу.

– Я должна была сказать вам… – тихо проговорила она. И Соня не верила своим глазам: неужели прежняя Даша вернулась, нет той грозной особы, жонглирующей баночками с «героином» и царственно дымящей своей папироской, нет поучающей докторицы с чарующим контральто, с которой Бриедис не сводил влюбленных глаз.

Он ведь ее на чем-то поймал! Вот причина его увиваний, его пристальности. А вовсе он ею нисколько и не очарован. Соня, сидящая в кресле по правую руку от Данилова, выпрямилась и обратила на подругу ожидающий взгляд. Что ж, подруженька, давай сознавайся, на чем тебя поймал Сенечка?

– После того как была убита Камилла, к моему отцу явился ваш помощник, Гурко. Он предложил отцу взять пациента, очень состоятельного и щедрого, наобещал крупные суммы. Папенька согласился, хоть и без того так занят, что не успевает ни спать толком, ни есть. Когда он прибыл на место…

– Адрес знаете? – Бриедис даже чуть привстал от возбуждения.

– Второй этаж над ателье мадам Карро, Известковая улица, 11.

– Отлич-чно. Прошу прощения. Продолжайте.

– Он прибыл в квартиру, занавешенную шторами, но чистую чрезвычайно, вылизанную и простерилизованную, как чаша Петри перед посевом новых бактерий. И перед ним предстал больной лепрой.

– Без маски?

– Да, без маски, во всей своей красе. Он давал большие деньги, чтобы отец взялся его лечить, но отец отказался. Написал ему адрес лепрозория под Санкт-Петербургом и ушел. Домой вернулся сам не свой, сжег свою лучшую тройку. Он ведь думал – к солидному клиенту отправился, оделся во все лучшее.

– Почему он отказал?

– Он не имел права лечить закрыто, о лепре надо было бы тотчас заявить в особый комитет по призрению прокаженных. С 1895 года с лепрой все очень строго. В городе бы объявили чрезвычайное положение, санитарные станции принялись бы всех и вся трясти. Тем более здесь, в Прибалтийском крае, вспышки проказы наиболее часты. А клиент не хотел огласки.

– Он назвал себя?

– Имя фальшивое, оно вам ничего не скажет, папенька ведь паспорта его не смотрел.

– Что же потом? Как вы решили присоединиться к нам и зачем?

– Пришла Соня вся в слезах, мол, вы не считаетесь с ее сыскным талантом, не берете на дознание. Я спросила, что за дознание, она мне все рассказала о монстре, больном лепрой и пьющем кровь. Но ведь мой отец как раз с ним и виделся! – Даша сжала руки, вскочив. – Да еще и отказал ему! Вы понимаете, что это значит? Мой отец отказал маньяку, который, не дрогнув, позволил девушке сгинуть в подвале, а потом заставил ее брата смотреть, как тело бедной сестры разлагается прямо на его глазах. Он безумец! Он ведь отомстит ему, если… если я с вами… не придумаю, как…

Она разрыдалась, убежав в столовую. За все гимназические годы Дарья Финкельштейн плакала впервые, никогда прежде – а Соня целую вечность знала Дашу, росшую без матери, бывшую дома хозяйкой с младых лет, – та не позволяла себе распускать нюни.

Соня соскочила с кресла и устремилась вслед за подругой:

– Даша, Дашенька, погоди, ну прости меня, я злючка, я же не знала!

Она настигла ее у окна и приобняла за плечи. Даша нервно всхлипывала, втягивая воздух распухшими губами, отирала мокрый нос и отталкивала Соню. Но вскоре той удалось ее успокоить. Они минуту стояли, обнявшись, и плакали. Соня никогда не могла равнодушно смотреть, как кто-то проливает слезы. И этот дневник, который все никак не кончался, сделал ее совершенно раскисшей и плаксивой.

Девушки вернулись в гостиную, взявшись за руки. Даша пыталась вернуть своему распухшему от слез лицу прежнее выражение взрослости, но получалось плохо. Чтобы хоть как-то справиться с волнением, достала портсигар и, болезненно сжавшись, курила, не замечая, как обсыпает пеплом юбку.

– Я еще не закончил. – Бриедис поднялся, свысока наблюдая ее агонию. – Есть последний вопрос. Ваш отец сможет опознать Тобина?

– Именно этого я хотела избежать. – Даша обиженно провела подбородком в сторону. – Он должен был пойти в комитет сразу же… У него будут неприятности… У нас ведь есть дневник Марка Данилова! – жалостливо добавила она, бросив на пристава умоляющий взгляд.

– Что, если дневник назовут подделкой или еще как-то станут опровергать его содержание? Тобин небось уже позаботился об адвокате. Но когда есть живой свидетель, могущий подтвердить, что Тобин такого-то числа сего года разгуливал с лепрой по городу, а вовсе не был заперт в подвале, то наши записи станут еще весомее. Голос вашего отца добавится к голосу отца Гриши. И мы добьемся, может быть, даже казни настоящего злодея в этой истории, если удастся доказать, что он имел намерение заразить проказой императрицу Марию Федоровну.

– Казни? – горько проронил Данилов. – Она станет для него избавлением.

– Нет, – возразил Бриедис. – Такие люди всеми силами цепляются за жизнь и способны на все, чтобы ее удержать, пусть даже тело уже истлело. Он болен с детства. Ему сейчас почти пятьдесят, а он все еще ищет, как излечиться, не верит в диагнозы врачей и насыщает свою алчную натуру кровью, убийствами и мучениями жертв. Тут я соглашусь с Дашей. Он – маньяк.

Глава 21. Правда Тобина

Они читали дневник до самого рассвета. История Марка Данилова оставила всех глубоко потрясенными. Пленник все же выбрался из подвала, проведя в нем шестнадцать лет, пережив любовь к сестре, ее смерть, отчаяние, смирение, а следом и зарождение нового чувства к единственному человеку, которого мог видеть, – к своему мучителю. Он простил ему все, стал послушен и предан.

Последние записи почти не датировались, не содержали в себе никаких событий, но лишь мысли, рассуждения, слова, преисполненные покорности судьбе, раскаяния, молитв и бесконечной нежности к Тобину. Марк не готовился к дуэли, не мог знать, сколь нелепой будет его смерть, до последнего не осознавал, что замыслил тот, к кому он обращался «друг мой» и «брат мой». Но умер на свободе и будет похоронен как православный христианин.

Гриша надеялся обрести отца, а после этих записей он потерял его вновь.

Что-то в нем умерло сегодня вечером, будто осиротел он дважды. Он останавливал мысли, полные негодования и упреков, презрения и ненависти, стараясь найти хоть какое-то оправдание пленнику, припомнить слова, вызывающие сострадание. Но гнев рвал душу на части. Ведь это совершенно очевидно, что Марк стал жертвой вовсе не Тобина, а собственного малодушия, трусости и бессилия.

Как он мог так легко и скоро простить убийцу сестры, опустить руки и отдаться власти мучителя с покорностью животного!

И какое счастье, что Бог уберег Гришу от знакомства с ним, от последней встречи, иначе разум сына затмило бы светлым воспоминанием, и он не смог бы видеть всей гнусности и мерзости поступков отца!

Когда Даша, взявшаяся его подменить, ибо он совершенно осип, дочитала до даты, предшествующей дате его смерти, на глазах у всех, белый от бешенства, Гриша сорвался с места. В прежнем своем нервическом приступе вырвался на крыльцо, хлопнув стеклянной дверью, едва ее не разбив, и убежал к аллее. Давно его сердце не посещала такая клокочущая ярость, с тех пор как он едва не разнес при Соне секретер матери в ее кабинете в день, когда эта история открылась ему.

Побродив, как привидение, между соснами, он очутился у беседки, сел на лавочку внутри, стал смотреть на звезды сквозь густые облака клематиса. И вдруг расплакался, вспомнив, как отец мечтал вот так сидеть на лавочке в беседке и смотреть на звезды. Мечтал покидать подземелье хотя бы ночью и дышать воздухом. Что его побудило остаться в этом подвале и принять любовь человека, уничтожившего все его семейство? Подумать только… жил где-то далеко в своей туманной Англии больной лепрой юноша, повстречал он человека, у которого, как, впрочем, у всех, горела в душе искра порока – запретная любовь к сестре. Он разжег эту искру, с трепетом над нею чах, как Черномор над златом, раздувал, подпитывал мудреными речами, пока искра не превратилась в пожар. Потом ему стало мало страданий двух сердец, он разъединил их, замучил одну до смерти, второму решил передать свою болезнь и, пользуясь его уязвимостью одинокого пленника, еще и принудил к мужеложству.

Гриша сжал кулаки, взор застили горячие слезы. Откуда в человеческом сердце столько зла? Откуда столько неприязни к его семье? Что они сделали этому английскому юноше? В чем отец и мать Гриши были перед ним повинны? Или же Арсений прав? Это месть брошенного в швейцарской лечебнице ребенка? Но тогда получается, что Тобин и вправду ему дядя. О таком даже помыслить нельзя. История ужаснее и страшнее, чем сюжет «Грозового перевала». Но Хитклиф хоть не был родней семье, которую уничтожил…

Теплая, нежная рука легла на плечо Гриши. Пришла Соня – его неизменный ангел-хранитель, – молча села позади, обняла одной рукой, прильнув виском к затылку.

Они сидели, прижавшись друг к другу, пока солнце не показало над верхушками сосен свой оранжевый бок, Соня гладила Гришу по спине, словно говоря: «Я с тобой, ты не один», – а потом вдруг встала, наклонилась, обхватила его голову руками и прильнула губами к губам. Так они и застыли в этом горячем, неподвижном поцелуе, пока сердце Гриши не принялось таять, пока он вдруг не задрожал, схватившись за ее плечи, не зная, удержать ли или оттолкнуть.

Она опустилась на прежнее место, рядом, и продолжала сидеть как ни в чем не бывало. А Гриша больше не мог думать о своем отце, его пороках и вдруг даже перестал его осуждать, будто с этим своим поцелуем Соня повернула разом в его сердце все колесики и шестеренки. Солнце поднималось выше, ночь ее тайнами осталась в прошлом, рядом сидел человек, живой, не вымышленный, теплой рукой сжимал ладонь Гриши.

Солнце стало совсем высоко. Надо было решать, как действовать дальше.

Взявшись за руки, как брат и сестра, они направились к дому.

Этой ночью спокойно спал лишь Сонин отец. Он спустился в столовую, когда Соня и Даша накрывали к завтраку. За стол все сели мрачные, бледные, у девочек распухли носы от слез. Но жизнь продолжалась, каждый, погруженный в свои думы, был чем-то занят. Каждый был встревожен, молчалив, нерасторопен. Даша, обеспокоенная своим отцом, который, как оказалось, ходил смотреть Тобина, не подозревая о том, что это за человек, сидела с отсутствующим лицом перед пустой тарелкой и дважды провела вилкой по ее дну, совершенно того не замечая. Бриедис вдруг из заправского сыщика преобразился в неловкого юнкера, никак не мог сладить с салфеткой и собственными дрожащими руками, потом уронил на пол блюдце, а полез поднимать – стукнулся головой о край стола. Он то вскакивал, одергивая пиджак и словно собираясь что-то сказать, то вновь садился, брал в руки ножичек для масла и принимался им барабанить по скатерти.

Соня, прятавшая глаза ото всех, видно, переживала о своем вольном поведении с Гришей, но тот чувствовал, что в движениях ее души были лишь желание поддержать его и сестринская привязанность, возникшая с того дня, как они нашли старый альбом. Он был так благодарен ей за этот неловкий поцелуй, за ту секунду счастья, что растерял всякое умение осуждать. В сердце больше не осталось ни одного упрека. Воистину, Соня с ним такое сотворила, чему он не мог найти объяснения, но она одним-единственным поступком сожгла в душе Гриши все непрощенные обиды и гнев.

Каплан, усердно намазывающий на хлеб масло, наконец остановился и окинул молодых людей вопросительно-недоуменным взглядом.

– Это что же, вчерашний крокет так всех расстроил? – осведомился он с легкой иронией в голосе. – Даша, отчего у вас такие красные глаза?

– А я, Николай Ефимович, учебник всю ночь штудировала, – поспешила с ответом та, отчаянно сдавая себя гундосым голосом. – Папенька ведь отпустил с обещанием, что я к воскресенью дочитаю «Краткий учебник ботаники» Бородина. Мне ее сдавать для поступления на курсы.

– Вы уже определились с выбором ремесла? Каким врачом хотите стать? Зубным? Хирургом?

– Прозектором.

Каплан приподнял брови.

– Прозекторов хороших днем с огнем, – нашлась Даша, почувствовав, что ответ ее получился мрачным и невежливым, – так папенька говорит.

Отец Сони гипнотизировал ее подозрительным взглядом из-под очков минуту, одновременно продолжая намазывать масло. Потом перевел взгляд на Бриедиса, который сидел как на иголках.

Данилов почувствовал, как немеют пальцы от страха, на мгновение допустив, а не стал ли Арсений свидетелем, как Соня его в беседке целовала, и выронил ложечку, которая со звоном грохнулась в чашку, расплескав вокруг чай. Но нет, Арсений бросил на Данилова взгляд, полный какой-то затаенной мольбы. Что с ним такое? Будто керосину хлебнул вместо сливок. Еще и синяки под глазами, не до конца сошедшие, делали его лицо каким-то потерянным.

– А какие у вас дела были ночью? – спросил Каплан, устав наблюдать за агонией сыщика.

– Р-работал с документами по делу семьи Даниловых, – очень ловко не соврал он. – Я ведь за этим сюда приезжал.

Каплан медленно качнул головой вверх-вниз.

– А документы вы в подвалах искали?

Теперь пришел черед Сони; она разливала чай, держа в руках большой белый чайник и, когда отец ее упомянул подвалы, с криком ужаса выронила его на стол. Все тотчас, как по команде, вскочили и схватились за салфетки.

– Ой, папенька, прости! – взвизгнула она, поспешив приподнять края скатерти и принявшись ею пропитывать горячую жидкость. – Тяжелый, выскользнул.

Бриедис тоже вскочил, взял салфетку, принялся ее комкать, не зная, как помочь делу, потом бросил ее на стол и нервными движениями в который раз оправил свой неведомо когда вычищенный пиджак. Бриедис с головы до пят был истинным офицером и не мог позволить себе ходить в грязном пиджаке, чего не скажешь о Данилове. Гриша глянул на закатанные рукава своей рубашки и перепачканную в пыли белую жилетку.

– Николай Ефимович, у меня к вам важный разговор! – воскликнул пристав, перекрикивая Сонин голос.

И тут Данилова осенило, он инстинктивно наклонился к столу ниже, делая вид, что оттирает со стола чай. Вот к чему тот вычистил свой пиджак, вот откуда в нем такое смятение. Он задумал просить у Каплана руки дочери. Но почему сейчас?

Данилов замер с салфеткой в руках, глядя на то, как медленно овладевает белым полотном скатерти коричневое пятно, не в силах посмотреть куда-либо еще.

Все затихли. Все, кроме Гриши, перевели взгляды на Бриедиса. Тот вытянулся, руки по швам, аккурат как в морге при отце-начальнике, но нынче он не был бледен, а, напротив, пылал, как факел.

– Да, Сеня. Ты хочешь, чтобы мы вышли? Идем в библиотеку, там потолкуем. – Каплан отставил нетронутым бутерброд и отодвинул стул.

Бриедис не двинулся, замер, будто его хватил столбняк, и стоял так, казалось, целую вечность. В столовой застыла тишина, пауза стала совершенно неловкой.

– Я только хотел сказать, что нам нужно в город вернуться дневным поездом, – выпалил тот.

Данилов поднял глаза и увидел, как блеснула улыбка Даши и тотчас скрылась за ее рукой. Финкельштейн тоже все поняла. Ведь он точно, абсолютно точно собирался сейчас просить руки Сони.

– Потому что срочное донесение сделать нужно в Управление… Простите. – Пристав окончательно смешался, отставил стул и вышел.

Каплан уставился перед собой. Долго глядел странным, ничего не понимающим взглядом, потом пожал плечами и, сев, принялся за бутерброд.

Когда все засобирались, дабы успеть на дневной поезд, Данилов понял, что не сможет ехать в одном вагоне с Соней и Бриедисом три часа кряду. Не видел их пристав или же умело скрывает это, ведь ни скандала не устроил, не стал яриться, как это ему свойственно, но сложилось все как-то очень неловко. Нельзя, чтобы Соня оказалась между ним и Арсением, как меж двух огней. Данилов не хотел мешать ее счастью. Он прекрасно понимал, какие чувства испытывала ученица к полицейскому чиновнику, как страдала от ревности. Да и сейчас украдкой бросала на него влюбленные взгляды. А что Гриша? Гриша – гимназический учитель, которого Соня еще совсем недавно искренне ненавидела и даже имела в мечтах мысли убить. Она не смогла бы полюбить его так, как любят барышни в книгах. Она любит Бриедиса – высокого, статного офицера, а к Данилову испытывает сострадание, жалость, нежность, но не более.

– Вы поезжайте, я здесь хочу остаться. – Гриша смешался. Он сказал эту фразу не так, как хотел. Он внутренне произнес ее раз пятнадцать на разные лады, репетируя убедительность. Он думал смотреть прямо в глаза приставу, но сказал, опустив взгляд в пол.

– Ну нет, Гриша, – удивился пристав, аккуратно укладывающий дневник Марка Данилова в папку и, кажется, ничего не подозревающий о терзаниях Гриши. – Остаться одному?

– Я хотел бы получше узнать свой дом, обойти комнаты, полистать альбомы. Да и сведения, что я раздобуду не в спешке, могут оказаться полезными.

– Григорий Львович, а нестрашно? – спросила Соня, назвав Данилова по имени-отчеству исключительно потому, что рядом стоял ее отец.

Нет, она не станет его останавливать.

– Отнюдь, – поспешил заверить Данилов. – Все, кого следует бояться, уже пойманы.

– Вы о мистере Тобине? – Каплан поднял саквояж на стул, принялся утрамбовывать в него все свои многочисленные записи и тетради, в которые заносил названия осмотренных в библиотеке книг, цены и пометки. – Я, конечно, не смею лезть в ваше расследование. – Он многозначительно обвел движением головы всю компанию. – Но слышал, у него лепра. Это так?

– Да, это так, Николай Ефимович. И мы как раз потому и спешим, – встрял Бриедис, завязывая тесемки на тонкой папке. – А не то, пока мы тут, в больнице ему послабление сделают. Или в колонию отправят…

Все же в его движениях не таилось ничего такого, что могло указать на недовольство, говорил он спокойным, всегдашним своим деловым тоном полицейского чиновника.

– Надо бы многое о нем выяснить. Не был ли он с кем в сношениях.

Пристав, всецело погруженный в мысли о предстоящей беседе с начальником полиции, позабыл, видно, о неловкости с невысказанным предложением или же готовился делать его после приезда. При всем своем офицерском величии парнем он был совершенно обычным, прямодушным. И если бы затаил на Данилова обиду за Соню, так бы и сказал. При этих мыслях Гриша вздохнул свободней.

– Благородная миссия, Арсений, – похвалил Каплан. – Нужно не допустить эпидемии, – и, застегнув саквояж, поднял его со стула. – Что ж, тогда в путь.

Шумная компания покидала дом, скоро Гриша останется один, в тишине и одиночестве. Он поднял голову и окинул взглядом гостиную, почувствовав, как побежали по коже мурашки. В тишине и одиночестве – равно как провел Марк шестнадцать лет. С сожалением он глядел, как все, весело переговариваясь, спустились по крыльцу, шли мимо статуй муз к аллее, постепенно удаляясь и исчезая за стволами сосен. Он стоял на крыльце до тех пор, пока не замерли вдали их голоса.

И мыслями вернулся к запискам отца. Вообразил темные каменные стены, сырой затхлый запах, представил мать, умершую в цепях… но вдруг в мысли прокрался образ Сони. Гриша, развернувшись, пошел в дом, в гостиную, сел на софу, закрыл глаза и поднес руку к губам. Стыдно признаться, но это был его первый поцелуй. Сколько же в нем таилось тепла и жизни, хотелось продлить этот миг еще и еще. Тело пробила дрожь. Пальцы ощутили, как губы разъезжаются в глупой довольной улыбке. Он сохранит это мгновение в сердце до конца дней своих. И ничто не изгонит его из памяти, даже гнев Арсения.

Но тотчас же Данилов одернул себя, опустил руку и перестал улыбаться. Его сердце сжалось от омерзения и боли, Соню вытолкнуло другое воспоминание: черное, грязное, непристойное. Гриша вспомнил строки, где отец поведал, как целовал мужчину.

Тотчас вскочив, мучимый вдруг подступившей к горлу тошнотой, Гриша заметался из стороны в сторону, не зная, куда деться – подняться наверх, уйти в столовую или, может, в комнату, где стоял рояль.

Он выбежал к роялю и остановился. Комната, залитая дневным светом, на мгновение ослепила его и остудила ярость. Ажурным кружевом на полу растекалось медовое солнце, расползались лучи, льющиеся сквозь высокие окна. Трафарет сосновой аллеи лег игольчатым узором на белый лакированный инструмент, на оттоманку, плясал на светлых стенах и высоком потолке и казался частью приятного сновидения.

Здесь когда-то сидела маленькая Ева и играла веселые пьесы и этюды. Гриша живо представил ее хрупкий силуэт за роялем, непременно в белом, летящем платье, с покрывалом золотистых волос за спиной. Ветерок, врывающийся в окно и убегающий в двери в столовую, трепал ее кудри. А она сидела на высокой банкетке, потому что ростом чрезвычайно мала, и играла, смешно болтая босыми ножками.

Гриша сел за рояль и отбросил крышку, проведя по клавишам рукой. Он не сидел за инструментом, казалось, целую вечность. Но пальцы вдруг начали сами скользить от контроктавы до малой, а ушей достиг звук бывшего таким популярным вальса «Весенние голоса» Штрауса-сына.

Он самозабвенно играл, то наклоняясь к клавишам, то отводя голову назад, но вскоре его пальцы будто обожгло током, а по ушам точно дали колотушкой две страшные оплеухи.

И он с грохотом опустил крышку рояля. Воспоминание, причинившее почти физическую боль, было далеким, не имело четкой картины, состояло из эфемерных образов и оглушительных криков.

«Что ты стал, что стал? Играй же, играй еще, пока не зазфучит чисто, над тобой фечно будут потешаться, пока ты не докажешь, что ты умный мальчик, самый умный мальчик ф гимназия».

Он считал ее матерью, а была она его бабушкой с весьма странными наклонностями, безудержным упрямством. Он думал, она хотела сделать его лучше, но на самом деле – боялась, что откроется ее мрачная тайна… о том ребенке, который родился у нее уродцем и умер где-то в Швейцарии, в лечебнице. О скольких вы готовы загубить, лишь бы быть образцовым семейством, образцовым учителем, образцовым отцом, начальником, священником? Умным мальчиком!

Данилов направился в библиотеку. Захотелось сыскать какое-нибудь свидетельство о существовании третьего ребенка Даниловых – вдруг Бриедис прав и он мог выжить…

Но Гриша тут же позабыл обо всем на свете – он увидел необъятных размеров полки с книгами, идущие снизу вверх до самого потолка. Он еще не заходил в библиотеку. И был потрясен ее размерами. В объятиях трех стен, почти полностью занятых книжными полками, стоял массивный стол розового дерева, уставленный аккуратными стопками разных изданий, в большое квадратное окно врывались потоки солнечного света, озаряли разноцветные корешки, плясали на пестром персидском ковре и темно-зеленых обоях, бликовали на отцовской сабле, висевшей над столом.

Гриша опять подумал про Соню. Вспомнил, как тогда в лавке умолял ехать сюда, в Синие сосны. Теперь поместье будет принадлежать ему. Теперь у него столько книг, что пусть завидует Соня, а не он – ей.

– Я – повелитель книг! – прокричал Данилов, расправив руки как крылья и замер, дослушав свое эхо, мячиком поскакавшее по анфиладе комнат. Рассмеялся и разом затих, оставив на лице улыбку. Он улыбался, как дурачок, потому что губы опять вспомнили поцелуй Сони. Он закрыл глаза и провел рукой по лицу, ощущая приятную дрожь, волной побежавшую от затылка по спине.

Книги! Встряхнув головой, Гриша шагнул к полкам, взобрался на стремянку – здесь их раньше было две, вторую позабыли за поисками в подвале, – и принялся читать по корешкам.

Книги на французском, на английском, множество учебников, справочников, словарей, военные. А вот полки, целиком состоящие из книг, которые Ева покупала у Каплана. Каплан даже упомянул об этом, удивившись, что таинственная дочь Тобина скупила книг столько, что хватило бы на маленькую городскую библиотеку.

Он нашел полку с Жюлем Верном. Здесь был почти весь Жюль Верн в прекрасном переплете.

– Un capitaine de quinze ans[10], – прочитал он с восхищением, задержав палец на одном из корешков. С наслаждением вынул издание, спустился по стремянке вниз и уселся за стол, открыл, стал читать и, очарованный волшебством повествования, провалился в мир приключений отважного экипажа «Пилигрима».

Пробежал час, другой, третий, шел четвертый – он уже прочел довольно много, приблизился к моменту, когда Дик вот-вот убьет Гарриса, как вдруг где-то в доме хлопнули двери и раздались торопливые легкие шажки.

Данилов вздрогнул, оторвал взгляд от страницы. В дверях библиотеки стояла Ева в своем темно-коричневом, плохо на нее перешитом платьице. Она была взлохмачена и дрожала, придерживаясь за ручку двери, в глазах застыл страх.

– Ева? – поднялся Гриша, пугаясь даже не ее вида и не того, почему она здесь оказалась, а черного, недоброго предчувствия, стеснившего грудь.

– Что ты здесь делаешь, малышка? – проронил он, выбираясь из-за большого стола. Она направилась к нему, боязливо протянув руки. – Кто тебя привез? Бриедис? Но он не мог… Они, верно, только высадились сейчас в Риге.

Она молчала, смотрела на него так, словно меж ее лопаток был всажен нож – качнется сейчас и упадет навзничь. Данилов взял ее за руку и повел к двум креслам у окна.

– Может, они тебя на полпути встретили? Нет, такое тоже невозможно… Ева, милая, скажи, ты ведь не сбежала из больницы?

– Я ее забрал. – В дверях возникла темная фигура в плаще и объемной шляпе. При звуках знакомого голоса Данилов ощутил, как сознание собирается трусливо бежать, бросив бренное тело на растерзание монстру, но прежде чем успел бы повалиться в обморок, он поднял глаза на отцовскую саблю.

«Дик Сэнд смог, и я смогу. Я смогу побороть Гарриса».

Одним лихим прыжком он оказался на столе, встал на носки, упершись одной рукой о край книжного шкафа, и стянул саблю с гвоздя. Он развернулся и в тот же миг отбросил ножны. Ева смотрела на него снизу вверх, в глазах застыло восхищение.

– Тобин, да? – спрыгивая на ковер, прорычал Данилов, принимая боевую стойку. Ну наконец-то его бесконечные поединки с перевернутой фигурой дивана принесут пользу.

Человек в черном плаще и черной шляпе издал тихий не то смешок, не то вздох. Но было в этом звуке столько горечи и сожаления, что Гриша заколебался.

Пришелец медленно стянул шляпу, обнажая плохо стриженые клочки седых волос.

– Нет, сынок, Тобин – это только имя. Исидор Тобин – лишь пустой звук. Я пришел сказать, кто я на самом деле, – молвил он тихим грудным голосом, столь диссонирующим с его ужасным лицом, напоминающим маску. Данилов уже видел его в больнице, слышал его речи. Он был величайший лжец. И о как он похож на Джона Сильвера! Неуместное сравнение придало Данилову уверенности. Он сегодня готов победить всех злодеев: Гарриса, Айротона, Червонную Королеву, Сильвера – всех!

– Зачем вы здесь?

– Мальчик мой. – Данилова передернуло, ведь тот и говорил как Сильвер. – Я не желаю вам зла. Я никому и никогда не желал зла, мальчик мой, но болезнь иногда будто живет своей жизнью. А я просыпаюсь и обнаруживаю себя уже не тем, кем засыпал.

Данилов левой рукой потянулся к стоящей между ними Еве и увел ее за спину.

– Уходите, – выдавил он. Как назло, патетические слова все повылетали из головы. Ева вцепилась тонкими пальчиками в локоть Гриши и дрожала.

– Я знал твоего настоящего отца, Гриша. Я мог бы… тебе о нем многое рассказать. Мы были большими друзьями, он называл меня братом… совсем не зная, что так оно было в самом деле. Как же ты на него похож!

Данилов стиснул челюсти, рот скривила гримаса отвращения. Нет, не похож! Гриша будет биться, будет сражаться саблей, зубами, когтями. Он не такой, как Марк, он умрет, если будет побежден.

– Я и так все знаю.

– О нет… Никто не может знать того, через что я прошел. Я был отвержен собственной матерью, оставлен на кормление волкам в горах Швейцарии, больной лепрой ребенок. Мальчик мой, опусти же свою саблю, сядь. Я тот, на могиле которого начертаны лживые 1856–1861. Я не умер, я сражался за свою жизнь, как мог, и приехал с миром, я привез тебе твою сестру. Я не желаю никому зла.

Данилов в недоумении послушался и опустил саблю, воззрившись на застывшее в дверях черное чудовище, с мольбой протягивающее руки. Сознание пронзила мысль, что перед ним сам дьявол.

– Эвелин, – обратился тот к девочке по-английски, – скажи же своему брату, что меня нечего бояться. Скажи ему, что твой дядя никого не тронет, – а потом продолжил по-русски: – Сегодня я поведал ей правду. Чтобы спасти ее мать от позора, под вымышленным именем Тобина я вступил с той в формальный брак, а ее саму удочерил. Во спасение, ибо Марк не ведал, что творил.

Девочка задрожала. Данилов, протрезвев от ошеломляющей новости, доказывающей, что Бриедис в своих умозаключениях оказался прав, взял ее руку и обнажил запястье.

– Кто это сделал?

– Марк! Марк, не я, клянусь всем сердцем. Лепра – ужасная гидра, поселяющаяся в жилах, под кожей, в мозгу, она сама ведет руку заболевшего. Марк был истинным рыцарем, преисполненным высоких идеалов, но стал убивать и калечить, ведомый демонами недуга.

– Значит, вы и за собой признаете, что убивали и калечили?

– Я болен уже много лет и не всегда был в ответе за то, что делал. Но я выживал как мог. Я знал о своей двуличной сущности. Я старался нанимать честных людей, которые помогали бы мне вести сношение с внешним миром, – врачи, полицейские чиновники, которых командировали следить за моим домом. После случившегося Сосны были объектом пристального внимания полиции. С этой Болгарией… я даже добился аудиенции императрицы. – Тобин опять вздохнул, будто переводил дыхание. – Это величайшей души женщина, истинная государыня – искренняя и бескорыстная – проявила такое живое участие к Марку. А он хотел видеть ее лицо, пораженное язвами проказы…

Гриша наблюдал его сокрушенное выражение лица и молча ждал продолжения, не замечая, как попадает под влияние его тона каявшегося грешника. С одной стороны, открылась страшная правда о выжившем первенце, с другой – имелись дневники Марка, в которых освещались иные грани этой странной, страшной и запутанной истории.

– Я им доверял больше, чем себе, они были здоровы, я – нет. Но алчность людей, почуявших большое состояние, не знает границ. Меня обкрадывали. Я понимал это, когда пошел на сделку и продал кое-что из приданого Евы. Я должен был поступить так, я не видел смысла, почему рабочие заводов должны были терять места, голодать, пока производство стоит, только потому, что я не в силах заниматься делами. Я в этом полный профан. Простите меня, Гриша, не уберег этой части наследства вашего и Эв. Я пытался что-то сделать, но что может старый больной человек? Я поздно выяснил, каким отчаянным негодяем был Гурко, он творил зло под маской Ворона, которую я носил только дома, чтобы не напугать маленькую Эв своим уродством. Клюв в маске нужен вовсе не для устрашения, а чтобы можно было дышать… Знал бы ты, как непросто все время ее носить.

– Гурко творил зло по вашему распоряжению, – тихо парировал Гриша.

– Зачем вы так думаете, мальчик мой? Ну посмотри на меня, посмотри. Перед тобой калека, который не способен пройти и версты, не запыхавшись. Мои руки и ноги слабы. Я забыл свои обиды и столько сделал ради твоего отца, я жил лишь его биением сердца. И пришел просить племянников о простой человеческой заботе. Нас трое осталось – последних в роду Даниловых. Гриша, ты жил в одиночестве два года, больше? Неужели ты не понял, что худшее, на что можно обречь человека, – это оставить его умирать одного? Поедемте с вами куда-нибудь в далекие края, в Австралию… Я мечтаю увидеть, какими бывают восходы и закаты на той половине полушария. Приобретем землю, денег хватит, чтобы скупить полконтинента. И никто не помешает нашему общему счастью.

На мгновение задумавшись, Гриша допустил мысль, что версия с выжившим первенцем была для этого чудовища прекрасной легендой, делавшей его не только наследником состояния, но и жертвой обстоятельств, которую оправдает какой угодно суд, любые присяжные. Он врал мастерски, великолепно. Но врал, не зная ничего о дневниках отца.

– Ваши слова заставляют меня в душе смеяться. – Данилов поднял саблю. – Я смеюсь над вашей ложью, Тобин. Вы говорите так, словно вы – ангел небесный, а я – распоследний на земле идиот. Мы читали дневники Марка, вы его изничтожили, вы убили мою мать.

Тобин изменился в лице.

– Мой отец все же, пусть и сквозь время и собственную смерть, нанес вам удар. Он сумел сохранить хронику своей жизни в подвале на тетрадных листках, исписанных единственным карандашом, грифель которого прослужил ему шестнадцать лет. Семьдесят страниц правды! И она сейчас уже прибыла в Ригу, может, уже лежит на столе начальника Рижской полиции.

– Какие… о господь бог мой, дневники? – проронил тот, совершенно сбитый с толку, голосом, в котором напрочь исчезло прежнее надрывное страдание.

Гриша перенес саблю из одной руки в другую, принявшись разминать отекшее запястье. И это движение не осталось незамеченным Тобином. В его глазах проскользнул быстрый, как молния, математический расчет, он мерил в уме комнату, представляя, сколько времени займет добраться до вооруженного саблей Данилова, прикидывал угол удара. Гриша видел это так ясно, словно Тобин произносил свои будущие действия вслух.

– Боже мой… Гурко со своим начальником, который уничтожил все свидетельства венчания ваших родителей, он это сделал? Но когда? Ох, Гриша, вы не понимаете всего коварства русских чиновников, такого неприкрытого цинизма я не видел прежде нигде. Они готовы уничтожать документы и фабриковать новые. Никаких дневников нет и не может быть…

Арсений говорил ведь, что рукопись могут посчитать фальшивкой. Тогда Грише эти слова показались нелепицей. Кому придет на ум дневник, написанный с таким неподдельным отчаянием, назвать подделкой? И будто в подтверждение этих мыслей, Тобин продолжил:

– Бриедиса сын такой же, пешка в этой полицейской партии, он готов на все, чтобы выслужиться перед отцом. Верно, с его руки и были писаны эти какие-то дневники.

– Если бы вы пробыли в подвале пять лет, как утверждаете, то знать Арсения Бриедиса хорошенько никак не можете. Он в должности участкового пристава только два года.

– Ты что же… смеешь не верить мне! – С перекошенным ненавистью лицом разоблаченный негодяй подался вперед. – Верить каким-то тетрадным листкам, но не человеку, у которого ты украл имя, дом, любовь матери, опеку отца, сострадание близких. Не верить мне, больному и покинутому, выросшему на свалке, выброшенному, как старое поношенное пальто!

Данилов отшатнулся.

– Так слушай же, сучье дитя. Меня бросили в лечебнице, и даже не в ней, а на задворках, перепоручив какому-то негодяю, за деньги согласному кидать хлебные корки больному ребенку. Кому нужен прокаженный! Все из-за этих пятен, из-за того, что доктор сказал маменьке, что у ее дитя проказа. Но мои страдания были столь велики, что даже лепра – творение дьявола – отступила. Я жил как волчонок, как животное. Может, чистый воздух Альп совершил чудо. В двенадцать я был почти здоров, мои язвы легко можно было скрыть под одеждой. И я надеялся, что смогу уговорить маменьку принять меня обратно, отправился просить ее любви и тепла. Готов был жить в отдалении, но лишь изредка видеть ее лицо и улыбку. Представь себе, Гриша, прокаженные тоже нуждаются в тепле.

Меня и на порог не пустили, их не обрадовал мой здоровый и цветущий вид. Они отказались от сына и назад его не пожелали принять. Любовь мне дарила не мать, а шлюха, чье сердце было больше, чем у Богородицы. Братом мне был не твой Марк, благородный узник, а продажный полицейский чиновник. Отцом – не всесильный Лев Данилов, промышленник и меценат, а подслеповатый учитель словесности, который знал и о лепре, невинная душа, и о моих подложных документах, растивший меня с той же заботой, как если бы растил родного сына. Сколько у меня было имен! Мог себе позволить – за молчание мне неплохо платили. Платили, как грязному шантажисту, обещали даже Мертон, лишь бы я уехал, отвязался наконец. Я прибыл в Англию одновременно с Марком, наблюдая за ним издали, радовался его поступлению в Оксфорд как собственному. Я видел его входящим и выходящим из ворот колледжа, я ждал, когда же решится и мой вопрос. Работал в библиотеке и все ждал. Но меня удобным образом забыли. Тогда-то во мне и иссякло все человеческое. Григорий Данилов умер во второй раз. И родился демон, имя ему Исидор Тобин. И будь проклят этот мир, если не сам Дьявол сыграл моими руками эту сюиту мести, в которой не хватает лишь двух сцен. Сцен погибели последних отпрысков проклятой семейки.

С перекошенным лицом он тотчас был подле Гриши. Такой скорости передвижения от больного проказой тот и не ожидал. Данилов всего-то и успел, что оттолкнуть Еву назад и крикнуть ей по-английски, чтобы забиралась под стол. С ужасом понимая, что с саблей управляться не одно и то же, что с рапирой, он заметался. Сабля оказалась тяжелой, баланс лезвия находился ближе к эфесу. Ему захотелось обхватить ее обеими руками, как меч, но это было бы нелепо. Запястье начинало уставать, застарелый перелом запульсировал болью.

Тобин принялся вырывать у него саблю, но так вышло, что запястье Данилова застряло в эфесе. Клинок был внушительный, а кости Данилова тонкими с рождения. Он продел руку под украшенную серебром и золотом рукоять и не ожидал, что не сможет ее вынуть.

С диким криком боли Гриша повалился на ковер, услышав, как ломаются кости в месте старого перелома, но сдаваться он не собирался. Тобин повалил его на бок и уже схватился за лезвие, когда Данилов, оглушенный лишь на миг, двинул плечом и выбил саблю из рук прокаженного, порезав ему ладонь. У Данилова было небольшое преимущество: увечные пальцы противника не могли крепко ухватить эфес. Овладев саблей, он сжал рукоятку обеими руками и нанес рубящий удар, метясь прямо в лицо стоящего на одном колене Тобина. Промахнулся лишь самую малость: лезвие упало на ключицу прокаженного, вошло в плоть и смочило изувеченное лицо кровью.

Под плащом Тобин был одет во все черное: в черную тройку, черную сорочку, шею обхватывал черный галстук. И Данилов с ужасом спросил себя, как же так вышло, что он не только смог выйти из больницы, но и успел сменить больничную пижаму на одежду, которую, скорее всего, сшили для него. Неужели, пока ничего не подозревающий Гриша читал про Дика, где-то в доме Тобин перед зеркалом повязывал себе галстук, готовясь к схватке с последним своим противником, а после и к побегу?

Сабля Данилова сотворила глубокую рану у шеи Тобина, но тот поднялся и принялся зло хохотать, точно оперный Мефистофель.

– Я ничего не чувствую, глупец! Лепра лишает тело чувствительности.

Тобин вырвал у замешкавшегося Гриши оружие и уже был готов ответить ударом на удар, метил в лицо, но Данилов присел, следуя внутреннему механизму рефлексов и навыков. Он отрабатывал удары и прыжки по книжным рисункам, стоя против неподвижной горы дивана, но воображение всегда рисовало умело двигающегося противника. Он присел, отпрянув в сторону, и сабля лязгнула по подлокотнику кресла за спиной. Почти тотчас же Гриша ушел назад и попытался, схватившись за спинку, сдвинуть кресло в сторону противника.

Но кресло не сдвинулось с места ни на фут, а жалкие потуги лишь напомнили о переломанном запястье. Рефлексы потянули Гришу в сторону, он думал кинуться к книжным полкам и отстреливаться тяжелыми фолиантами, но встретился с расширившимися от ужаса глазами Евы, прятавшейся под столом как зверек. Почти тотчас он ощутил, как кончик сабли медленно проникает в его тело, а от стали идет сильная электрическая волна, отбрасывающая его куда-то назад.

Время вдруг встало. Тобин черной мрачной фигурой высился над ним, вытягивая саблю. А Данилов будто уже и лежал на полу, но продолжал падать, держась руками за живот. В сознании промелькнуло, что он получил ранение в то же самое место, что и его отец, он представил аккуратный надрез под ребрами, вообразил себя на каменном, холодном столе в морге, увидел лица, склонившиеся над ним. Лицо Сони, целовавшей его сегодняшним утром, лицо Бриедиса, клявшегося сыскать правду, Даши, которая уже обнажила скальпель, чтобы препарировать его тело. По книжным правилам, в этот самый миг должен был ворваться в комнату Бриедис и расстрелять удирающего Тобина.

Но этого не случилось.

Первые чувства настигли Гришу, будто голоса из длинного, темного и сырого тоннеля, он слышал зов, хотел подняться, идти. Но потом понял, что это боль, она пела и плясала где-то рядом. Какое-то время он не мог понять, где мелькает ее пульсирующий танец, справа, слева или где-то в глубинах утробы.

Заставив себя открыть глаза, он не увидел ничего и подумал, что все еще спит. Но боль отчетливо пульсировала в запястье у самого лица. Он лежал животом вниз на холодном камне, по-прежнему ничего не видел, но ощущал свои руки у глаз, а себя – расчлененной на куски куклой. Медленно подняв голову, он перенес ее с виска на висок и услышал странный шорох в углу, а потом писк, подумал, что это, видно, крысы. Потом цепочка умозаключений от крыс дернулась в сторону места их обитания. Он в подвале! Запах знакомый – вчера они провели здесь весь день в поисках свидетельств невиновности отца. А ныне сын с колотой раной в животе, с переломанной рукой лежал в этом злосчастном месте и ожидал смерти.

В голове тотчас же воцарилась ясность. Он ощущал свой бок мокрым и пылающим, но холод камня остужал жар и боль. Он приготовился подняться, но прежде прислушался. Писк расщепился на другие звуки.

– Кто здесь? – Гриша с трудом разлепил сухие губы.

Ему ответил тихий надрывный плач.

– Больно, больно, – плакала Ева, и ей вторил металлический скрежет. – У меня швы разошлись, Гриша… Кровь горячая, рукава мокрые, я теряю кровь.

Гриша собрал все силы, приподнялся на четвереньки, прижав больную руку к животу, пополз на голос Евы. Это была она, без сомнения, хоть Гриша не видел ничего, но слышал ее английскую речь.

Щупая руками пол, он наткнулся на стену, потом протянул руку в сторону, пальцы уперлись во что-то мягкое и тотчас отозвавшееся на прикосновение дрожью. Он ощутил юбку тонкой шерсти, нащупал твердость спины, стал искать руку, но не нашел ее, потянулся выше и понял, что рука Евы поднята, наконец достал мокрые рукава, а следом и кольца на тонких запястьях.

– Нет, нет, только не это. – Тотчас обретя силы, он встал на ноги и принялся ощупывать железяки. Кольца, в которых умерла их мать, имели продетые сквозь ушки болты, ими регулировалась ширина оков. Тобин, верно, приволокший их сюда и заперший одних, вбил болты так плотно, что кисти Евы уже успели одеревенеть от недостатка крови. Данилов попробовал извлечь болты из отверстий, но в скользких пальцах не было силы. Напряженные от натуги сосуды девушки стали давить на швы, нитки истерлись из-за трения о железо. Рукава Евы были горячими, мокрыми и источали дурманящий запах крови. Он чувствовал, как горячая, густая жижа стекает по кисти к его пальцам.

– Не двигайся. – Гриша стал снимать жилетку, хотел ее разорвать, с рычанием растягивал во все стороны, но ничего не вышло, ткань была слишком плотной, а пальцы его – слабыми. Тогда он принялся за пуговицы рубашки. В сознание врывались картины из рассказа отца. Сейчас со всей ясностью Гриша представил, каково это – видеть дорогое существо погибающим, как приколотый к картонке мотылек. С какой надеждой узник верил, что все вот-вот кончится, его сестру подержат здесь недолго и отпустят, придет конец его испытаниям, и он выйдет на волю. Какая вера и какое упование были в первых его строках и сколько безысходности в последнем дневнике…

Что, если Грише тоже суждено питать напрасные чаяния, и часы их сочтены? Что, если пройдет много дней, а его не бросятся искать? Никому не придет в голову, что бежавший из больницы Тобин повезет приемную дочь в Синие сосны. Сколько дней пройдет, прежде чем находчивая Соня задумается, отчего учитель истории задерживается в своем поместье, а Бриедис прикинет возможный маршрут прокаженного? Он ведь наверняка с помощью своих полицейских уже ищет беглеца.

Гриша разорвал рубашку на куски и бережно перевязал руки Евы. Двигаясь, он чувствовал, как пульсирующими толчками вытекает из его раны на животе кровь.

– Я не могу достать коленями пола, – тихо пожаловалась она. – Повисла в воздухе, поэтому вес весь на руках. И подняться на ноги нет сил…

Гриша зажал рукой рану и двинулся на поиски опоры. Он остановился у плотно затворенной двери. Пальцами прощупал все щели и подумал, что нужно бы колотить в нее что есть мочи, звать на помощь, но в доме не было ни единой живой души, даже пинчеров. В сознании загорелся свет надежды – с той стороны лабиринта тюремных камер была еще одна дверь, но померк – она ведь никуда не вела… И чтобы покинуть темницу, надо было прежде сыскать способ выбить из колец болты и освободить Еву.

Ими в подвале было оставлено множество предметов: стремянка из библиотеки, один ацетиленовый фонарь, из стен они вынули по меньшей мере четыре увесистых камня.

Фонарь был первым, на что наткнулся Гриша. В нем еще оставалось достаточно газа. Слава богу, спички еще лежали в кармане брюк. Коробок намок от крови, но после долгих стараний Гриша все же зажег огонек.

Было сложно в первую минуту привыкнуть к свету, Данилов насилу попал огоньком в окошко светильника, тотчас заковылял к Еве, щурясь и хлопая глазами. И от жалости он чуть не выронил драгоценную ручку фонаря. Сестра успела потерять сознание, голова ее свесилась к плечу, волосы упали на лицо. Воздетые руки посинели в пальцах, их повело судорогой, на пол капала кровь. Под длинной юбкой не было видно, имеет ли пленница прочную опору, но по растянутым связкам и вывернутым плечам, которые причиняли, наверное, не меньшую боль, чем разошедшиеся швы, было понятно, что она свисает всей тяжестью вниз.

Времени на стенания нет, Данилов взял себя в руки, отправился на поиски камня, чтобы подставить под ее колени. Один лежал в ответвлении коридора справа. Гриша оставил фонарь на середине пути, чтобы свет доходил в оба конца их тюремной камеры. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, нагнулся, обнял камень и, приподняв, понес, низко скрючившись над землей. Сопя и высвистывая выдохи и вдохи меж сжатых зубов, донес к ногам девушки ношу, подтолкнул ее к коленям и понял – одного камня мало.

Двинулся обратно. Фонарь теперь казался совершенно неподъемным, он поволок его по камням пола. Лязг железного корпуса отражался эхом отовсюду, а собственная тень напоминала ему Симона де Кентервиля, мрачно ступающего вдоль стен своего замка.

Когда второй камень был установлен на первый, Данилов смог приподнять тело Евы и уместить ее колени на опоре, но те соскользнули, пирамида рухнула, и руки девушки издали устрашающий треск рвущихся связок.

Данилов был готов разрыдаться, но внутренний стоицизм не позволил ему отдаться отчаянию. Он привалился боком к стене, обхватил Еву за пояс и приподнял. Руки ее тотчас избавились от опасного натяжения. При этом его собственная рана стала расходиться в краях, запылала кожа. Он замер, держа сестру в руках, всем телом привалившись к стене, щекой коснувшись ее макушки и ощущая, как бок заливает горячая кровь.

И долго он так простоит?

– Бриедис, Сонечка, – всхлипнул Гриша, дав наконец волю тихим слезам.

Сколько он сможет выдержать? Час, два? Сутки? Здесь время двигалось со скоростью, которую невозможно было ни ощутить, ни понять. Сколько они здесь находятся? Может, час, а может, и день.

Нет, не день, с ужасом осознал Гриша, они здесь совсем недавно, иначе бы оба истекли кровью и были мертвы. Бриедис ничего пока не знает ни о месте пребывания Тобина, ни о его побеге. Ему не успеть.

Вскоре руки его стали слабеть, а Ева так и не пришла в себя. Он подумал, что нужно бы ее привести в чувство, чтобы она сама могла стоять на пирамиде.

– Ева, – тихо позвал он, дыша ей в ухо. – Ева, сестренка, очнись, пожалуйста.

Та не двигалась.

– Ева, – с испугом выдохнул Гриша, ощущая, как сердце от черного предчувствия падает камнем к желудку.

Он перенес ее вес на одну руку, почувствовав, что сестра стала невозможно тяжелой, грузной, деревянной, будто некая энергия, дававшая ей силы держаться, покинула ее, нащупал пальцами другой руки венку под скулой. Наверное, он не умеет искать пульса, но биения в жилах не нащупал. Он перенес взгляд на кисти девушки. Пропитанное кровью полотно сорочки, которым были обернуты ее запястья, перестало источать капли крови.

Свет фонаря, чуть подрагивая, плясал отсветами на ее вытянутом, посеревшем лице, на тяжелых сомкнутых веках, на синих, чуть приоткрытых губах. Он пытался прислушаться к ее дыханию, но слышал только свое.

Глава 22. По следам рижского дьявола

– Ну что ж, – вздохнула Даша, протянув руку сначала Соне, потом Бриедису, – из нас вышла неплохая сыскная команда.

– «Д. К. Б. Ф.», – подхватила Соня, перестав беспричинно дуться на подругу. Они стояли на перроне Двинского вокзала. Арсений крепко пожал руку Даши. Пожалуй, из нее выйдет толковый прозектор.

Финкельштейн спешила к отцу, чтобы увериться, что тот не был настигнут маньяком Тобином, и едва из вагона выбрался Каплан, несколько замешкавшийся с саквояжем, она попрощалась и ушла.

Соня с отцом и Бриедис молча двинулись с привокзальной площади к Полицейскому управлению. Бриедис сверлил взглядом носки своих ботинок, ему было стыдно, что он повел себя как глупый мальчишка. Кажется, все, включая самого Каплана, поняли, что он собирался просить руки Сони, выбрав для этого совершенно неподходящий момент. Какой он все-таки избалованный эгоист. Решался вопрос виновности родителя Данилова, все находились под тяжелым впечатлением от пережитого ночью. Рассказ Марка был стократ страшнее истории, написанной Брэмом Стокером. Но Тобин оказался куда хуже Дракулы. Троих удерживал в заложниках, убивал, пил кровь, носил несколько личин, одна из которых была личиной в самом буквальном смысле слова – маска Ворона.

На углу, где Мариинская улица поворачивала к Театральному бульвару, у самых ступеней крыльца Полицейского управления, Бриедис остановился, смущенно перенеся папку с дневником из одной руки в другую. В обеденные часы улица отдыхала от толп гуляк, но все же народу было достаточно, ввиду близости Северной гостиницы, стоящей напротив.

– Теперь и мне придется попрощаться, – тихо сказал Арсений, кинув на Соню полный самого искреннего сожаления взгляд. Та поджала губы и отвернулась, давя слезы, – знала, что при отце зайти в Управление не выйдет. Бриедис вдруг сжалился, ощутив ее досаду сердцем. Между ними теперь было нечто большее, чем нежное чувство детской дружбы. Между ними была смерть Камиллы, подвал Синих сосен, дневник Марка и будущее Гриши. Преисполненный неведомыми прежде чувствами, Бриедис опять забылся, как сегодня в столовой поместья, стоял, глядя на папку в руках. Эти неведомые силы толкали его на что-то, чего он не мог в полной мере осознать.

– Пойду к начальству, – выдавил он, чтобы прекратить эту неловкость. – Авось меня его высокородие примет сегодня.

– Что ж, ваш отец так и работает по воскресным дням? – спросил Каплан, чуть сторонясь к крыльцу от катящегося мимо фаэтона.

– После смерти матушки он не может оставаться дома больше чем на шесть часов, которые обычно отведены на ночной сон. Даже завтракает в присутствии.

– Еще раз примите мои соболезнования, Арсений, это горе, которое трудно забыть.

Арсений, по-прежнему терзаемый внутренними противоречиями, не глядя на Каплана, а обращаясь к земле, пробормотал слова благодарности.

– Вы, я погляжу, нашли что-то ценное в подвалах у Тобина. – Книготорговец многозначительно посмотрел на папку, которую нервно трепал Бриедис, он переносил ее из руки в руку десяток раз, пальцами успев развязать, завязать тесемки, распустить на тесемках нитки и уже оторвать картонный уголок.

– Да, – с неуверенностью отозвался Бриедис. А потом вскинул голову, ощутив, как холодный поток ветра ударил в лицо, и пылко добавил: – Соня очень помогла! Восхищаюсь ее находчивостью. Все это, верно, потому что выросла среди книг, напитала мудрости с тысячи тысяч страниц.

Соня, не ожидавшая, что Арсений пустится в похвалы, вздернула в непонимании бровями. Наверное, она думала, что тот смеется над ней.

Нет-нет, нельзя, чтобы она так сейчас думала!

– Поэтому начальнику полиции снести этот документ, – решившись, он передал ей в руки папку, будто та была раскалена докрасна, – по справедливости должна она. Чтоб отец не думал, что это я такой умный, до всего додумался. Нас было четверо.

Каплан улыбнулся словам пристава доброй старческой улыбкой.

– Как мушкетеров, – сказал он. – Ну тогда, мадемуазель Д’Артаньян, вас нынче ожидают в резиденции кардинала Ришелье. Идите, вручайте находку Эдгару Кристаповичу. Мой привет отцу, Арсений.

Книготорговец преспокойно развернулся и двинулся обратно к Мариинской улице.

Бриедис и Соня стояли, молча глядя, как он удаляется, и не могли поверить своим глазам.

– Сдается мне, ваш отец больше знает, чем мы предполагаем.

– Так и есть, Сеня. Это была плохая идея – приглашать его с собой в Синие сосны.

– А мне кажется, наоборот. – Он перевел восхищенный взгляд с удаляющегося силуэта книготорговца на его дочь. И так вдруг стало хорошо и легко. Арсений понял, что все это время напрасно изводил себя мучительными раздумьями. С ее отцом – таким мудрым, понимающим, преисполненным спокойствия и здравого смысла – он еще успеет поговорить. Но вот дочь… дочь заслуживала услышать его признание первой.

– Соня! – воскликнул он, упав на одно колено, одновременно подхватив ее руку. – Простите меня за поспешность, агонию, сомнения. Теперь я, заручившись уверенностью, что Николай Ефимович не держит на меня зла, я… Прошу вас стать моей женой!

Соня побелела, прижав папку к груди, непонимающе глядя на приклонившего колено пристава, будто тот был с его торжественным лицом по меньшей мере рыцарем Тевтонского ордена перед архиепископом. Она на секунду открыла рот, проронила что-то неразборчивое. Арсений тотчас с отчаянием подумал, что она отказывает, сердце больно ударило в ребра, сигнализируя об опасности, руки, державшие пальцы Сони, нервно сжались. Какой же он идиот! Он делает предложение на ступенях крыльца Полицейского управления, барышни ждут чего-то совершенно иного.

– Ах, Арсений, зачем вы это делаете?

– Потому что я это решил еще в семь лет.

– Какой вы, однако. – Соня продолжала смотреть на него взглядом, в котором мешались смятение и ужас. – То есть я вам в жены должна отдаться, потому что вы все сами заранее запланировали? С семи лет?

– Д-да. – Арсений мучительно искал правильный ответ, но уже трижды все попадал не туда. Он чувствовал себя у ног египетского Сфинкса, перед Дельфийским Оракулом или каким-нибудь древним идолом, от ответов на вопросы которого зависели его жизнь и судьба. Но не смог совладать с великой его силой. И идол этот готов его прикончить, прихлопнуть, мокрого места на земле не оставив.

– Н-нет, – спасался он. – Потому что я вас люблю!

Глаз Сони коснулась эта ее знакомая усмешка: смесь доброго лукавства и нежности. Но Арсений уже не ждал ничего от нее, ни доброго, ни нежного. Сейчас она откажет, и придется вернуться в Казань, потому что никто не смог бы жить в одном городе с барышней, отвергнувшей предложение руки и сердца. Отцу не удалось заставить его уехать, Тобину, которого так долго изматывали допросами, – тоже, а этому хрупкому и нежному цветку – запросто.

– И я вас люблю, Сеня, – услышал он будто сквозь плотную вату в ушах. – Но замуж не пойду!

Арсений в огне вскочил на ноги.

– Почему? Почему? – вскричал он. Вокруг них уже собралась пара-тройка зевак, вскоре соберется толпа, и начальнику полиции донесут, что сын его учудил делать барышне предложение на крыльце здания Полицейского управления. Но ему было совершенно на все наплевать. Он едва не вцепился в ее локти, чтобы встряхнуть как следует. Едва остановил себя.

– Потому что вы против моей будущей профессии.

– Какой?

– Писателя и частного сыщика.

– Против! Этому не бывать. То есть писателя – пожалуйста, пишите сколько угодно, но не сыщика.

– И свадьбе тогда тоже не бывать. – Она подхватила юбку кончиками пальцев, повернулась и зашагала по ступеням крыльца к дверям. Бриедис последовал за ней, как жалкая тень.

– Почему вы такая… – слова из него вырывались сами. Он понимал, что выглядит капризным ребенком, которому отказано в конфете, но продолжал биться лбом об стену, топать ногами и голосить. Он не мог себя остановить, все напряжение, опасения, ожидание самого худшего вырвалось из него прямо сейчас. И знал, что будет сожалеть о минутной слабости, но не мог больше держаться.

– Какая? Упрямая? – Она сделала книксен перед вахтенным, который вышел посмотреть, отчего шумят на улице, и преспокойно прошла мимо него в двери.

Управление в воскресный день было пусто. Ни присутственных часов, ни толп, ни чинов, исправляющих свои обязанности. Только где-то в морге сидел, попивая кофе, прозектор, а на втором этаже читал газеты статский советник Бриедис.

– Да, упрямая и… – Арсений осекся, с отчаянием понимая, что разум его не поспевает за языком.

– Глупая, – подсказала Соня. Она гордо пересекала вестибюль, шла к лестнице, выбивая торжественный такт каблучками, казавшийся Бриедису барабанным боем перед казнью.

Она добралась до первого пролета и остановилась, резко став в позу. Руки ее упирались в бока, под мышкой – папка, о которой Бриедис успел позабыть, равно как и о деле Данилова и обо всем на свете.

– Если любите, то принимайте меня такою, какая я есть. Если хотите союза, приготовьтесь видеть во мне союзника, ратника и товарища. Я вовсе не слабая женщина, я человек, готовый действовать и приносить пользу обществу. А если вы того не признаете во мне, тогда прощайте, нам не по пути.

– Соня!

– Я разве не помогла вам? Разве не внесла толику усилий в успех? Ведь вроде признаете, что мы были хорошей командой, но дела мне доверить не желаете, по какому-то необъяснимому, противному законам логики, собственному упрямству.

– Не из-за упрямства! Из-за тревоги за вас.

– Тревога никого никогда не спасала. Не будете же вы меня вечно держать под колпаком? Я могу умереть от болезни, от лепры, к примеру, или мне на голову сбросят рояль, когда буду проходить мимо здания Латышского общества. Мы все когда-нибудь умрем. Не лишайте меня счастья успеть сделать что-то хорошее.

– Соня, ну что за фатализм? Какой, к дьяволу, рояль?

Бросаясь друг в друга отчаянными словами, они поднялись на второй этаж, завернули в коридор и тотчас же столкнулись лоб в лоб с Эдгаром Кристаповичем.

Арсений тотчас замолчал, вытянув руки по швам, подчиняясь давно выработанным рефлексам. Соня, широко и обезоруживающе улыбаясь, присела в книксене.

– Чего вы тут расшумелись? – грозно воззрился начальник рижской полиции.

– Софья Николаевна, первая дама-сыщик, желает предоставить вам, ваше высокородие, доказательства, касающиеся дела Данилова, – вырвалось горькое у Арсения. Говорил он резко, чеканя каждое слово, и «первая дама-сыщик» прозвучали как насмешка. И он готов был убить себя за несдержанность.

Соня пропустила мимо ушей колкость и протянула папку отцу Бриедиса.

– Мы все выходные дни провели в подвалах поместья Синие сосны… – начала она, но начальник полиции ее прервал, вскинув руку:

– Тише, не в коридорах же. Идемте.

Арсений не верил тому, что с ним происходит.

Вот он опять сидит в кабинете отца, но тот не собирается его отчитывать, наказывать или отделать латунным подносом, а рядом – Соня, с любопытством разглядывающая скромную обстановку кабинета начальника. Выкрашенные простой эмалевой краской стены украшали лишь портреты государя и губернатора города. Большой стол, стеллаж с папками, в которых хранилось неисчислимое количество протоколов, формуляров, бланков, у стены деревянные стулья, покрытые десятым слоем лака, тонкий, истоптанный ковер на полу – ничего здесь особенного не имелось. Но Соня водила туда-сюда свое любопытное веснушчатое лицо, не уставая дивиться виденному.

Бриедис-старший восседал за столом, нацепил на кончик носа очки, делающие его забавным, и читал дневник Марка Данилова. Лицо его нисколько не изменилось, имело обыкновенное, всегдашнее его выражение. Арсению порой казалось, он родился с насупленными бровями и крепко сжатым ртом, так что уголкам губ вечно не хватало места на лице, и они норовили отползти вниз, повторяя линию седых подусников.

Читать пришлось начальнику много, поэтому Арсений начал потихоньку возвращать прежнее душевное равновесие. Он уже клял себя, сожалея, что предался самой настоящей истерике, поторопился, не подумав, что извечный этот конфликт интересов встанет между ним и Соней бездонной пропастью. Он понимал, что не властен над ее решением, ему не склонить ее к браку силой, не удержать от цели, он видел, как принимал ее характер собственный отец – он смирился и позволял ей все! Эта девушка с веснушчатым лицом победила. Также он с отчаянием понимал и то, что, если даст ей почувствовать свое девичье над ним превосходство, тотчас автоматом может зачислить себя в армию счастливых каблуков.

Он был готов рычать от этих противоречивых мыслей. Неужто лучше умереть холостым, чем вставать на этот зыбкий и полный опасности путь брака, где придется, хочет он того или нет, идти на уступки, компромиссы и умалчивать о собственном недовольстве в угоду вздорным выдумкам юной барышни?

– Эти британцы совсем одурели! – рявкнул начальник, не отрываясь от чтения. – Только им такое в голову могло прийти. И вот чуял же, что с этим лепрозорием не все ладно. Поведешься на мольбу, и потом лезет подобная дрянь. Тьфу!

Голос отца отвлек Арсения от закружившего в голове урагана раздумий, противоречий и ярости. Он опять посмотрел на Соню, та, уже уставшая восторженно оглядываться, посмотрела на него в ответ и приветливо улыбнулась.

Во всей этой суматохе и огне он позабыл самое важное: она ведь ответила на его признание. Она ведь сказала, что любит. Но заносчивый и непреклонный офицер услышал лишь «замуж не пойду». И это заглушило радость влюбленного, которому ответили взаимностью.

Некстати вспомнился Гурко, небрежно крутивший «смит-вессон» у виска. Арсений вспоминал его часто. Впервые – в вагоне поезда, несущегося в Кокенгаузен, когда вдруг появилась эта чудная девица с папиросой в зубах, мечтающая о карьере прозектора, под стать Соне, подружка. Воспользовавшись его нестерпимой головной болью, от которой он до сих пор не избавился, она отчитала его, как ребенка, унизила так, как не позволял унижать ни один полковой командир, ни один учитель ни в академии, ни в юнкерском училище. Арсений и ответил бы, но пришлось бы запачкать весь вагон, до того его мутило. Промолчал тогда, стараясь держать лицо, не подал вида, что Дашины слова задели его сердце.

«Твои увивания за гимназисткой – это не чувство, это желание завести собаку».

И чем бы тогда Арсений отличался от Тобина, посадившего на цепь детей Даниловых?

– Мне надо было лично проследить за тем, доставили ли Марка в лечебницу, – вывел опять Бриедис-старший из раздумий Арсения. – Но я это дело поручил Гурко. А Гурко оказался мразью последней… Пардон, Соня, в этих стенах редко бывают дамы.

Арсений выпрямился, вспыхнул от стыда, болезненно скривившись.

– Ничего, ничего, – встрепенулась Каплан. – Никаких церемоний.

И повернулась к Арсению. «Я ведь тоже одна из вас!» – застыло гордое в ее глазах в ответ на его краску в лице.

– За тринадцать тысяч продал целое семейство. – Эдгар Кристапович снял очки и провел рукой по лицу, как человек, только пробудившийся ото сна. – Что со всем этим теперь делать, а?

– Разрешите говорить, ваше высокородие, – поднялся Арсений, оттянув полы пиджака вниз, будто желал, чтобы те отросли до длины мундира, в котором он чувствовал себя привычнее.

– Ну?

– Этот человек имел много связей в Риге. Гурко – не единственный, кто ему пособлял за деньги и был заражен. Тобин растратил обе фабрики супруги, завод, – я смотрел конторские книги Даниловых. Боюсь, больше людей, чем мы думаем, имели с ним дело. Так и до эпидемии недалеко. Лепра – недуг опасный, инкубационный период длится долго. Если нас не застанут страшные дни, то застанут наших детей. Надо предотвратить эпидемию, надо выявить всех, кто имел с ним дело, и устроить им карантин. Один свидетель у нас уже есть. Доктор Финкельштейн.

– А что доктор Финкельштейн? – сузил глаза начальник полиции.

– Тобин случайно тому попался. Прикинувшись солидным клиентом, просил через Гурко консультации. Доктор Финкельштейн осмотрел – понял, что лепра, умыл руки.

– Должен был донести о случае проказы в «Комитет по призрению прокаженных».

– Все ее боятся как огня. Давайте не будем пороть горячки, обойдемся без наказаний, но только карантином.

– А давайте вы, участковый пристав, не будете начальству указы делать, – строго, но тихо парировал Эдгар Кристапович и отвернулся.

Тут в коридоре громко затопали. Помощник начальника не имел привычки проводить воскресные дни в присутственном месте, не было ни письмоводителя, никого из канцелярии, поэтому тот, кто мчался сейчас по коридору, а потом резко встал у запертых дверей кабинета, не увидел рядом никого, кто мог бы о нем доложить, и просто, без всяких чинов, постучался.

Эдгар Кристапович повелел войти. Вошел старший надзиратель Ратаев – все такой же встревоженный и суетливый.

– Там из больницы бежал пациент Тобин, – рапортовал он, насилу сдерживая сбитое бегом дыхание.

– Что? – привстал Арсений.

Бриедис-старший протянул в его сторону руку, останавливая бескомпромиссным жестом.

– Как сбежал, Ратаев? Поясни.

– Умудрился как-то санитара за рукав сцапать, когда он его в нужник водил, не отпускал, стал склонять к тому, чтобы ремни срезал, угрожал, что плюнет в лицо и тот станет таким же уродливым, – рассказывал надзиратель. – Воскресенье, ваше высокородие, дежурный врач один на всю больницу, санитаров и сестер милосердия мало. В общем, горе. Бежал проказный. И девочку… дочь свою с собой увез.

– Куда направился, проследили?

– Поздно спохватился санитар. Перепуган был, думал прежде скрыть. Кто хочет говорить о сбежавшем прокаженном, когда город празднует, столько гостей и приезжих. Но потом покаялся, боясь, что больной перезаражает весь город, а заодно и гостей. Врач донес в первый участок Петербургского форштадта, а тамошний пристав – сразу нам.

Начальник полиции встал, вышел из-за стола и направился к двери, на ходу махнув Арсению и Соне:

– Следуйте за мной.

Все быстро спустились в вестибюль. Навстречу уже шел вахтенный. Не задав ни единого вопроса, взял под козырек.

– Наряд полиции мне собрать человек из десяти, быстро, – отдал приказ Эдгар Кристапович. – Во всем слушаться пристава Бриедиса, – и, схватив сына за плечо, подтолкнул его, как куклу. – Все, что он сочтет нужным, то и делайте.

И, ничего более не добавив, отправился обратно.

Арсений, с трудом сдерживая тяжелое дыхание, посмотрел сначала умоляюще на Соню, не веря, что наконец-то операцией доверили заняться ему, потом на вахтенного.

– Десять человек наряду, не расслышали? – рявкнул он, придя в себя. – Собрать и отправить в городскую больницу.

И протянул руку Соне:

– А мы туда на извозчике домчим.

Усевшись в двухместный городской экипаж, Арсений взял обе руки девушки в свои и сказал:

– Я все решил, Соня. Хочу, чтобы вы стали моим товарищем и ратником, – задыхаясь от осознания, что должен успеть сделать важное признание сейчас, пока дело вновь не закрутилось в бешеный водоворот.

– Товарищем и ратником? – выдохнула она.

– Да, как оно есть, как вы считаете верным.

Она просияла такой чистой, очаровательной улыбкой, что Арсений мигом позабыл обо всех своих терзаниях в кабинете отца, о мыслях, что сочтет себя подкаблучником, если уступит будущей нареченной. И почувствовал большое облегчение и радость от собственных признаний.

– А не спросите ли, Арсений, хочу ли я видеть вас своим товарищем и ратником?

Растерявшись, Бриедис не ответил сразу, испугавшись, что не знает правильного ответа, но потом быстро сообразил и повторил ее вопрос как можно более торжественным тоном, встав опять на одно колено на пол экипажа, сколько позволяло пространство.

– Вот теперь я вижу, что вы меня действительно любите. – Соня мягко пожала пальцы Арсения.

– И вы пойдете за меня?

– Да, Сеня, пойду.

В городской больнице они потратили час, пока выясняли обстоятельства побега прокаженного, выслушивая оправдательные речи упустившего его врача. Мол, понадеялись, что пациент не опасен, ничего не сделает этими своими короткопалыми негнущимися руками. Ан нет. Тобин оказался настоящим зверем, сильным и на удивление хватким.

– Люди с увечными пальцами все же исхитряются довольно ловко пользоваться обрубками, – не останавливался заведующий инфекционным отделением, желавший отвести от себя и от больницы гнев полиции. – Некоторые, у кого такая травма, даже рисуют и играют на музыкальных инструментах. Множество ежедневных мелких обязанностей – они чистят зубы, пользуются ложкой, застегивают пуговицы – тренируют их моторику.

– Об этом раньше надо было думать! – рокотал Арсений. – Где теперь он? Где девочка? Я вас не раз предупреждал, что он не тот, за кого себя выдает. И наверняка задумал сделать что-то нехорошее с дочерью. Где он может скрываться?

– Квартира! – вспомнила вдруг Соня. – Даша говорила про квартиру на Известковой. Одиннадцатый дом, ателье мадам Карро, она шьет шляпки, ротонды и пальто.

В воскресный день экипаж найти было сложно, тем паче на краю города, да еще летним вечером, когда все устремлялись в Старую Ригу, в парки и сады, в театры и на концерты под открытым небом. Проклятая выставка втягивала в себя весь город, как большая губка. Не надо было отпускать извозчика. Время неумолимо утекало, день клонился к концу, солнце светило косыми золотисто-красными лучами, скользя по шпилям церквей, фасадам домов и окрашивая стены в веселое разноцветье, словно насмешливо шепча: «Догони, догони же!»

В помещение над ателье наряд прибыл к шести часам вечера, быстро взломали дверь, ввалились гурьбой с револьверами на изготовку. Арсений шел первый, сжимая в руках «смит-вессон», храбрая Соня и белый, сосредоточенный Ратаев по обе его стороны.

Квартира, как и рассказывала Даша, была занавешена темными шторами, еще снизу у подъезда поняли, какие окна относились к ней. Но если Финкельштейн описывала ее вычищенной и простерилизованной, то полицейскому наряду она предстала перевернутой вверх дном. Все шкафы и ящики были распахнуты, стулья разбросаны, перевернут стол, разбито зеркало. Но это был не разбой, не налет, а торопливые сборы. В шкафах почти не оставалось никакой одежды, ящики зияли пустотой.

Внизу швейцар поведал историю о странном квартиранте, который всегда являлся весь закутанный в плащ, а большая широкополая старомодная шляпа скрывала его лицо.

– Жилье над ателье снимал француз, некий Люсьени, – докладывал швейцар. – Он явился с девочкой лет четырнадцати на вид, болезненно бледной и хромой. Одета та была странно. И руки все шиты-перешиты, будто после операции. Они быстро собрались, заплатили с лихвой и уехали на большой черной карете с глухо занавешенными шторами.

– Он назвался именем врача, хотя знал, что тот задержан. Совершенно презрел страх. – Бриедис сжал кулаки, принявшись вышагивать по ковру.

Сумерки сгущались, фонарщики еще не зажигали фонарей, подгоняла темнота. Голова Арсения вспыхнула болью еще в больнице, еще не сошли все симптомы сотрясения, которым его наградил Гурко.

– Он мог отправиться только туда, – видя потерянный вид жениха, предположила Соня. – А там Гриша… один остался.

– Говорил я, не нужно оставаться, нет! – разразился приступом ярости Арсений, но сдержался, чтобы не дать волю языку и кулакам. Мрачным взглядом он окинул отряд полицейских, совершенно не представляя, что делать, ведь поезда им внерейсового не предоставят до Кокенгаузена, а отправившись в полицейской карете, они прибудут в Синие сосны в лучшем случае к следующему утру.

С тяжелым сердцем Арсений велел Ратаеву бежать в Управление, просить, чтобы запрягали транспорт, надо было перебросить через восемьдесят восемь верст полицейский наряд. Они даже не подумали спросить разрешения у Каплана, вспомнили о своем безрассудстве, только когда пересекли мост через реку Огре.

В Кокенгаузен снарядили два полицейских экипажа, мчали во весь опор, дважды делали остановку менять лошадей. Хорошо было бы уснуть, ведь дороги часов пять, но никто не мог сомкнуть глаз. Все знали, что придется брать прокаженного, и с тихой покорностью ожидали сложного предприятия. Соня молчаливо опустила голову, прическа ее растрепалась, она была так потеряна и убита, что совсем ничего не говорила. Арсений сжал зубы, подумав о Дашином лекарстве, так чудесно избавившем его от головокружения и тошноты. Предчувствие кошками скребло на душе. Он не надеялся найти в Соснах Гришу живым. И Соня, кажется, тоже.

Небо начало светлеть, когда впереди замаячили огни железнодорожной станции. Кареты промчали дорогой, огибающей парк Левенштернов, мимо лютеранской церкви, справа маякнули кресты церкви Св. Петра и Павла в слабом отсвете рассветного солнца. Потом пришлось покинуть транспорт и добираться пешком, ибо по тропинке, ведущей к воротам Синих сосен, не мог спуститься даже велосипед. Тринадцать человек быстрой шеренгой, с револьверами в руках, двигались вниз.

Ворота были слегка приоткрыты, выездная аллея еще тонула в сумерках. Арсений, знавший дорогу, шел в авангарде, за ним поспевала смертельно уставшая Соня. Казалось, от ожидания самого страшного – увидеть Гришу мертвым – она постарела лет на пять, под глаза легли тени бессонной ночи и долгой, утомительной погони. Вот знакомая беседка, лабиринт в сосновой аллее, вот музы, застывшие каждая кто с глобусом, кто со свирелью.

Зайдя в дом, они тотчас наткнулись на следы борьбы в библиотеке. Бросился в глаза смятый ковер, весь в потемневших пятнах, окровавленная сабля, разрубленный подлокотник кресла, сметенные со стола предметы для письма, брошенная на пол книга Жюля Верна.

– Un capitaine de quinze ans, – тихо прочитала Соня, поднимая томик. Лицо ее скривилось, она не смогла сдержать слез. – Он мечтал быть таким же храбрым, как Дик Сэнд…

Арсений стиснул челюсти, поднял «смит-вессон», двинулся дальше.

В коридорах его встретила черная бесформенная масса, облаченная в плащ. От нее уходили вниз в кухню дорожки крови. За спиной Бриедиса собралась толпа полицейских, все молчали. Арсений носком обуви приподнял лежащему голову, чтобы увидеть лицо. Из-под полы плаща, нелепо легшей на лоб, глядела слепая маска, будто слепленная из папье-маше, с закрытыми глазами и одеревеневшими чертами. Носком он развернул тело на спину.

Тобин был мертв сравнительно давно. Ключица оказалась разрубленной сильным ударом сабли, крови натекло порядочно. Тобин умер от ее потери.

– Теперь ищем Данилова и девочку, – бросил Арсений и поспешил в кухню.

Они быстро поняли, что некто очень сильный тащил по полу сначала одну тяжелую ношу, роняющую кровь, потом другую. Всюду были коричневые потеки, соединенные с другими пятнами, будто города на карте, полосами и линиями. Вся эта кровавая топография вела к подвалу и лестнице в подземелье.

У двери, за которой томился Марк Данилов, крови было еще больше, она отпечаталась и на стенах. Казалось, два неподвижных тела кулем лежали у стены рядом, а некто третий тут же переводил дух. Арсений с ужасом понял, что Тобин перед смертью запер Гришу и его сестру в подвале. Он был столь безумен, что не чувствовал боли от тяжелого ранения, которое нанес ему некий неведомый храбрец, он терял кровь, но все же не смог отказаться от задуманного преступления.

Агенты налегли на засов, потянули знакомую окованную железом дверь. Арсений протиснулся в тюремную камеру первый, следом поспешили остальные, обнаружив два безжизненных тела у дальней стены. Одно было распято и повисло всей тяжестью на хрупких запястьях, другое распростерлось под ним на полу. В воздухе стоял тяжелый запах жженого ацетилена, в трех-четырех шагах под светом нескольких спичек, зажженных в руках полицейских, блеснул металлический корпус фонаря. И все увидели, что внизу лежал голый по пояс Гриша, а распятой была Ева. Ее кисти, обмотанные белыми тряпками с красно-коричневыми пятнами, застыли в кольцах, как изуродованные птичьи лапы, голова свисала на грудь, длинные волосы касались пола.

Арсений отвел глаза. На миг он растерялся, чувствуя отчаянное бессилие. Соня застыла с непроницаемым белым лицом, глядя на два мертвых тела. Но, стиснув кулаки, поджала губы.

– Надо вынести их отсюда скорее, – металлическим голосом кинула она полицейским, – и убедиться, нельзя ли еще спасти. Кто-нибудь, принесите молоток, чтобы снять с Евы болты.

Каплан опередила его, сделала то, что должен был делать он – явить присутствие духа.

Эпилог

12 марта 1904 года на пустынном старом кладбище, расположенном в Торенсберге неподалеку от церкви Лютера, у могил Марка Данилова, Евы Даниловой и Эвелин Тобин стояли две фигуры в темных полицейских шинелях. А с ними – хрупкая фигурка в синем пальто и беретке с пучком перьев на черноволосой кудрявой женской головке.

Гриша Данилов до сих пор не мог простить себе, что не спас сестру.

Арсений Бриедис не мог понять, откуда в хрупком теле бывшего учителя нашлось столько силы для удара саблей, убившего Тобина.

А Соня Бриедис, в девичестве Каплан, ни о чем не думала. Изящно нагнувшись к могилам, она чуть поправила гортензии, приобретенные к годовщине смерти матери Гриши в цветочном магазине Рауске, который торговал любыми видами растений во всякое время года.

Тело Евы было перенесено с кладбища у Синих сосен на городское, похоронено рядом с дочерью и братом, являвшимся Грише отцом. На могильном камне, расположенном чуть поодаль, было начертано без изысков и эпитафий: Исидор Тобин 1856–1901. Гриша не стал хоронить его под именем, которое носил сам. А историю его жизни и смерти было решено предать забвению. Человек, пожелавший назваться чужим именем, не заслуживал правды, хоть был прежде отвергнут, предан собственной семьей. Его камень служил напоминанием, что, какие бы ни выпали на долю испытания, это не дает права причинять страдания другим.

По свойственной Бриедису и Соне детективной неугомонности оба отправились в свадебное путешествие в Швейцарию лишь затем, чтобы завершить дело Данилова. Они нашли и лечебницу, где содержали больного ребенка, и старого доктора, который принимал его и поставил страшный диагноз. Тот уже давно не практиковал, доживал остаток лет в Базеле.

Доктор принял молодую пару из Риги, выслушал их претензии, вздохнул, проронив, что если те соберутся вчинять ему иск, то не смогут найти ни одного доказательства, что он поставил диагноз первенцу Даниловых и что такой пациент у них имелся.

– В картотеке клиники есть запись о Григории Данилове, но рожденном в 1876 году. Вы найдете полную историю его болезни. Синдром Лорена. Девять лет вплоть до 1885 года всяческих процедур, длинные списки медикаментов, мои личные наблюдения и рекомендации.

Тогда Бриедис дал слово, что, кроме последнего из рода этого семейства – того самого Григория Данилова, которого здесь так старательно лечили от синдрома Лорена и который имеет право знать всю правду, никто ни о чем не узнает. Другого выбора узнать истинную историю Тобина у дознавателей не было.

– Он родился хворым, – начал старый немец. – Русское семейство недоумевало, упрекало нас, что мы ничего не делаем, чтобы поставить ребенка на ноги. Но дитя нуждалось во времени, а родители были нетерпеливы. Знаете, это такого свойства люди, которые привыкли ко всему идеальному, выверенному, самому лучшему. Они думали, что, построив идеальное семейное дело, идеальные дом и предприятия, идеальные семейные отношения – а пары более согласной я и не встречал, – они получат в дар от Господа идеального первенца, достойного продолжить их род.

Мальчик не пошел в год, не заговорил в два, оставался тяжелой ношей на их плечах. Тогда они тайком принялись посещать сомнительных знахарей и колдунов, не гнушались и консультациями с цыганами. Где-то ребенок и подхватил проказу. А узнав о страшном недуге, они принялись искать способ, как избавиться от собственного дитя, ведь лепра не вписывалась в их представления об идеальной, счастливой жизни.

Они перебрали множество больниц, пансионов и закрытых лечебниц, но никто не соглашался брать прокаженного инкогнито. Каждый главный врач каждой из лечебниц, в которую они приходили с прокаженным ребенком на руках, должен был тотчас же заявить о случае проказы в соответствующие органы, но никто, разумеется, никуда не бежал. Ведь это повлекло бы лишние хлопоты в клинике с санитарными комиссиями, ее пришлось бы надолго закрыть. А что делать с остальными пациентами? Случаи с заразными больными умалчиваются врачами гораздо чаще, чем хотелось бы, – столь часто, что лучше вам не знать точное их число. Спокойнее будет на душе.

Для больного ребенка они в конце концов нашли человека, готового взять его на воспитание за деньги. Известно, что на такое пошел бы либо святой, либо преступник, замысливший отделаться от ноши тотчас, как выплатившие мзду родители покинут страну. Они были ослеплены уверенностью, что так будет лучше, что воздух гор лучше лепрозория, а незнакомец, кидающий больному ребенку обглоданные кости, теплее сердцем тех, кто вынужден видеть тяжелую обузу в любимом прежде дитя.

Мальчика поселили в хижине высоко в горах, изредка присматривали за ним, оставляли скромный набор продуктов, ждали, когда он естественным образом умрет от голода или разобьется на скалах. Ему было пять. И он выживал, как Аверонский дикарь[11]. И да, я знал об этом и ничего не предпринял. Это был не мой ребенок. Родители, несшие за него социальную ответственность, приняли решение, и я не в силах был им противоречить. Но это не значит, что я не болел душой за него. Мне далеко за восемьдесят, но не проходило и дня, чтобы я не вспоминал о его участи.

Неведомо как, но когда мальчику исполнилось двенадцать, он спустился в лечебницу, пробрался в мой кабинет и, пристально, по-волчьи глядя мне в глаза, рассказал то, что от него пытались скрыть. Откуда он узнал все, неведомо. Он ударил меня скальпелем, прежде выкраденным у сестер, и убежал. Рана моя была неглубокой, хоть мальчишка метил в горло. Через какое-то время охотники нашли на скалах скелет человека, взявшегося его растить.

Когда это случилось, Даниловы прибыли в Швейцарию, поохали, заказали надгробный камень и провели символический ритуал погребения, думая, что сын уже никогда не найдется. На камне они велели высечь дату его рождения и смерти – день, когда видели того в последний раз. То есть семь лет назад.

Он все же добрался до них и жил шантажом, пока не уехал в Англию, где сменил имя. Кажется, он работал библиотекарем при колледже, в который метил поступить. Болезнь его не прогрессировала, мягкий британский климат пошел на пользу. С господином Даниловым мы вели переписку, в которой обменивались – тайно, иносказательно – информацией о нем. Но едва близнецы вернулись после учебы в родной город, русский промышленник перестал мне писать. И дальнейшая судьба юноши мне неизвестна.

Гриша с грустью выслушал отчет Бриедиса и Сони и только мотнул головой в знак признательности.

– Он сам мне это сказал, перед тем как убил Еву.

К тому времени в личных вещах учителя словесности Сильченко был найден его дневник с исповедью о воспитании сына Даниловых с 1869 по 1877 год. В нем Николай Петрович отзывался о питомце с большой любовью, хотя хранить черную тайну промышленников ему было непросто. Даниловы исправно переводили деньги, но ни разу не пожелали увидеть больного проказой отпрыска. Возможно, будь они чуть снисходительней, тому бы не удалось спустя столько лет женить на себе их дочь.

Даниловы так и не смогли отделаться от проказы. Как божья кара, болезнь вернулась в их семью с Марком, с Евой, похороненной в закрытом гробу, с внучкой, которую продержали семь долгих лет без света и движения. Отверженный исхитрился передать болезнь почти всем членам семьи. Обреченные на бессилие, преступные родители молча и беспомощно наблюдали гибель своих детей одного за другим.

Один лишь Гриша восстал против. Ценой, ставшей для него слишком высокой, он смог противостоять семейному проклятию и побороть монстра.

Оправившись от ранения, отсидев карантин по лепре, он не вернулся преподавать в гимназию, а поступил в школу обучения низших полицейских чинов, а следом – на службу надзирателем второго городского участка. Спустя какое-то время его перевели в помощники пристава. Такому быстрому скачку в карьерном росте поспособствовал чин титулярного советника, который тот имел, поскольку окончил высшее учебное заведение. Он продал особняк на Господской и остановился в квартире над полицейским участком, ранее занимаемой Бриедисом. А Арсению Эдгаровичу с супругой было разрешено переехать в отчий дом.

После смерти Евы Гриша сильно изменился, из щуплого мальчишки превратившись в крепкого полицейского. Никто бы в жизни не поверил, что три года назад он преподавал историю в женской гимназии и страшно боялся шалостей гимназисток.

Соня написала повесть «Рижский дьявол», осуществив первую свою мечту – стать писателем. Она по-прежнему работала в книжной лавке, но только теперь под магазинной вывеской висела еще одна, неприметная, деревянная табличка с надписью мелом: «Частный сыщик Соня Каплан, метод Дюпена: мы расследуем запутанные дела, не покидая кресла». Это была упорная попытка подобраться ко второй мечте – наконец стать сыщиком.

Примечания

1

Ridicule (фран.) – смешным, нелепым, глупым.

2

Зять (фран.).

3

Самый высокий балл, приравниваемый к пятерке. Четверку означала оценка «удовлетворительно».

4

«Фауст» И. В. Гёте, перевод Н. А. Холодковского, 1878 год.

5

Важная особа (фран.).

6

Алан Пинкертон (1819–1884) – американский сыщик, основатель «Национального детективного агентства Пинкертона».

7

Иван Дмитриевич Путилин (1830–1893) – первый начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга.

8

Шекспир «Макбет». Перевод А. И. Кронеберга.

9

Свод обычного права германского племени салических франков.

10

Пятнадцатилетний капитан (фран.).

11

Дикий мальчик из Аверона (1788–1828) – мальчик, живший вне цивилизации до двенадцатилетнего возраста в лесу департамента Тран.

Content

Юлия Ли
Дети рижского Дракулы

Глава 1. Соня пишет убийство

Глава 2. Как пророчество едва не сбылось

Глава 3. Старый альбом

Глава 4. На подоконнике Александровской гимназии

Глава 5. Штабс-капитан Бриедис

Глава 6. Пристав Бриедис расследует дело Данилова

Глава 7. Кипящее масло, зубной порошок и нож

Глава 8. Кокенгаузен, поместье Синие сосны

Глава 9. Сыскное агентство «Д. К. Б.»

Глава 10. Граф Дракула Рижского уезда

Глава 11. Тайна Камиллы Бошан

Глава 12. Пристав Бриедис ведет дознание, Данилов и Соня – фотоохоту

Глава 13. Слуга двух господ

Глава 14. Странный пассажир на станции Риго-Динабургской железной дороги

Глава 15. В морге

Глава 16. Конторские книги

Глава 17. Обитатели Синих сосен

Глава 18. История Исидора Тобина

Глава 19. История Марка Данилова

Глава 20. «Помогать – Защищать – Исцелять»

Глава 21. Правда Тобина

Глава 22. По следам рижского дьявола

Эпилог

Примечания