А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист

Сборник статей по материалам международной научной конференции, состоявшейся 14-17 апреля 2004 года в г. Москве в литературном институте им. А. М. Горького

Том I

В оформлении переплета использована фотография А. С. Хомякова и «Троица» А. Рублева.

На фронтисписе автопортрет А. С. Хомякова (2-я пол. 1830-х гг.).

Предисловие

В предлагаемом вниманию читателя двухтомнике публикуются доклады международной конференции, посвященной двухсотлетию А. С. Хомякова. 14–17 апреля 2004 года представители многих ведущих академических институтов и вузов, священники и философы, историки и социологи, политологи и экономисты, литературоведы и лингвисты, сотрудники музеев и библиотек из разных городов России, а также из Украины, Латвии, Литвы, Сербии, Хорватии, Франции, Италии, Германии, Финляндии собрались в Москве, в Литературном институте им. А. М. Горького, чтобы отдать дань памяти этому замечательному мыслителю, поэту и публицисту, по словам о. Павла Флоренского, «самому чистому и самому благородному из великих людей новой русской истории», рассмотреть разнообразные грани и подчеркнуть непреходящее актуальное значение его творчества. Проблемы глобализации и национального культурно-исторического самосознания в свете духовного опыта Хомякова и славянофильской традиции, соборность и текучая политика и геополитика, неославянофильство и неозападничество в сегодняшнем контексте, православное и протестантское отношение к хозяйству, воспитание книгой и образовательная концепция Хомякова, формирование под его влиянием тенденций изобразительного искусства, хомяковское наследие в идеях русских религиозных философов XX века и его восприятие на Западе, богословская и историософская полемика вокруг его сочинений, Хомяков и славянский мир, Хомяков и современная отечественная литература, новые разыскания о предках Хомякова и его окружении – с обсуждением этих и многих других вопросов на конференции теперь могут ознакомиться и читатели. Не все печатаемые материалы равноценны по своему содержанию, глубине и адекватности в истолковании многосторонней, сложной и объемной проблематики творчества Хомякова и ее противоречивых отражений. Мы не производили никакого отбора (предоставляя возможность высказаться как авторитетным, так и начинающим исследователям), специально не сокращали и не правили тексты, дабы читатель сам мог оценить теперешнюю панораму взглядов на его личность и деятельность. Эти взгляды порою не совпадают друг с другом, а иногда и не соответствуют духу и смыслу произведений Хомякова, страдают избыточным стремлением «осовременить» его мысль. В любом случае конференция подтвердила живую преемственность традиции, без которой невозможны подлинно плодотворное настоящее и будущее отечественной истории и культуры.

Б. Н. Тарасов

Раздел 1

А. С. Хомяков как личность и как мыслитель

Б. Н. Тарасов

А. С. Хомяков как личность и как мыслитель

Хомякова по праву можно считать главой, «гранитной скалой» и «камнем», по определению Н. А. Бердяева, славянофильства или «корифеем национальной школы», по определению П. Я. Чаадаева. И не только потому, что он стоит у истоков этого направления общественно-литературной мысли, зачастую неправомерно отождествляемой по терминологическому недоразумению с любовью к славянам. Само значение его личности и творчества наиболее раскрывается в постановке самых разных вопросов «о нашей умственной и нравственной самостоятельности» (А. Григорьев), понимаемой не только в этническом, но и – прежде всего – в самом широком историософском и антропологическом контексте. С Хомякова, по существу, начинается самобытная русская мысль, философское самосознание нации, основная и постоянная задача которой, с его точки зрения, заключается в поиске жизненного воплощения ее сокровенных возможностей, когда разумное развитие народа возводится до общечеловеческого значения того типа, который скрывается в самом корне народного бытия.

Религиозные, исторические, общественные, эстетические воззрения и предпочтения Хомякова складывались на основе энциклопедических познаний едва ли не всех областей человеческой деятельности и науки. Как и многие славянофилы, он был блестяще образованным человеком, знал множество языков, мировые религии, лингвистику, писал по-французски богословские трактаты. Хомяков хорошо разбирался в экономике, разрабатывал проекты освобождения крестьян и усовершенствования сельскохозяйственного производства, изобрел дальнобойное ружье и новую паровую машину, получившую патент в Англии, занимался винокурением, сахароварением и гомеопатическим лечением, успешными поисками полезных ископаемых в Тульской губернии, проектами улучшения благосостояния жителей Алеутских островов и созданием хитроумных артиллерийских снарядов в период Крымской войны. Одаренный художник, портретист и иконописец, известный поэт и драматург – таковы еще ипостаси личности Хомякова, о котором его единомышленник А. И. Кошелев писал: «Он не был специалистом ни по какой части, но все его интересовало, всем он занимался, все ему было более или менее известно и встречало искреннее сочувствие. Обширности его сведений особенно помогала, кроме необходимой живости ума, способность читать чрезвычайно быстро и сохранять в памяти навсегда им прочитанное»[1]. Об умении Хомякова с ходу впитывать новые знания и уместно пользоваться ими в полемических целях есть много свидетельств его современников. Например, известный юрист-западник Б. Н. Чичерин вспоминал, что Хомякову, глотавшему книги, «как пилюли», достаточно было одной ночи для усвоения самого глубокомысленного сочинения и точной передачи наутро его основной сути или, как отмечала А. Ф. Тютчева, его юмористической стороны.

Идейная страстность и дискуссионный талант заставляли неутомимого спорщика всегда быть наготове и вмешиваться во все спорные вопросы времени. А. И. Герцен называл его «бретером диалектики», который, подобно средневековым рыцарям, стерегущим храм Богородицы, «спал вооруженным».

И здесь следует подчеркнуть другую, в каком-то смысле противоположную и главную сторону естественного характера и умственного склада Хомякова, не растекавшегося мыслию в разных областях знания и в интеллектуальном остроумии. За многообразными проявлениями его живого искристого ума таилась глубокая духовная и нравственная сосредоточенность, нерасторжимое единство идей, чувств и воли, незамутненная ясность самых серьезных задач.

«Поэт, механик и филолог,

Врач, живописец и теолог,

Общины русской публицист,

Ты мудр, как змий, как голубь чист», —

писал о нем мемуарист Д. И. Свербеев.

Для понимания не только личности, но и всего духа и смысла творчества Хомякова уместно будет вспомнить роман И. А. Гончарова «Обрыв», где встречается рассуждение о гармонии умственного и нравственного развития, мощи ума и способности «иметь сердце и дорожить этой силой, если не выше силы ума, то хоть наравне с нею. А пока люди стыдятся этой силы, дорожа “змеиной мудростью” и краснея “голубиной простоты” <…> пока умственную высоту будут предпочитать нравственной, до тех пор и достижение этой высоты немыслимо, следовательно, немыслим и истинный, прочный, человеческий прогресс»[2].

Если мы обратимся к Хомякову, то и у него встретим сходное понимание прогресса, уяснение которого чрезвычайно актуально и в наши дни. Необходимо, подчеркивал он, задавать себе вопрос, «чей прогресс, прогресс чего именно… Может усовершенствоваться наука, а нравы могут упадать и страна опять-таки гибнуть. Где же тут прогресс страны? Прогресс есть слово, требующее субъекта. Без этого субъекта прогресс есть отвлеченность или, лучше сказать, чистая бессмыслица»[3].

Двадцатый век, а вслед за ним и XXI являются, несомненно, временем наибольшего разрыва между развитием научно-технической мощи человека и утратой нравственного «субъекта» прогресса. Становится все более очевидно, что если жизнь отдельного человека и целой нации ограничивается материальными интересами и диктуется сиюминутными претензиями, а не освящается абсолютными идеалами и не опирается на многовековые традиции, то она подвергается опасности загнивания и уничтожения.

В таком контексте личностный и творческий опыт Хомякова, «самого чистого и самого благородного из великих людей новой русской истории», по словам П. А. Флоренского, трудно переоценить. Именно соединение змеиной мудрости и голубиной простоты позволяло ему отличать мнимое просвещение от истинного, определять содержание подлинного прогресса.

Многие современники отмечали изначальную цельность мировоззрения Хомякова, отсутствие даже в юности сомнений и исканий. Ю. Ф. Самарин, испытавший в молодости его решающее воздействие, писал: «Для людей, сохранивших в себе чуткость неповрежденного религиозного смысла, но запутавшихся в противоречиях и раздвоившихся душою, Хомяков был своего рода эмансипатором; он выводил их на простор, на свет Божий, возвращал им цельность религиозного сознания»[4]. Главную причину такого состояния личности своего старшего друга, ее воздействия на окружающих Самарин видел в том, что тот с раннего детства до последней минуты «жил в Церкви», составлял ее живую частицу. Именно жизнь в Церкви придавала вселенский богословский и историософский масштаб и одновременно насущную мудрость и трезвость мысли Хомякова, что позволяло ему верно оценивать не только разные явления в окружающем мире, но и их возможные перспективы и судьбы.

Искреннему и последовательному воцерковлению Хомякова во многом способствовала его мать Мария Алексеевна, которой он, по собственным словам, был обязан «своим направлением и своей неуклонностью в этом направлении». Он говорил, что ее духовное существо не было ни разварено (от 1800 до 1825 года), ни придавлено (от 1825 до 1855 года). Мать воспитывала сына в строгой преданности основам Православной Церкви и национальным началам жизни. Она происходила из рода Киреевских. Отдаленные или близкие родственные отношения связывали между собой и весь круг будущих славянофилов. Кстати, сам Хомяков был женат на сестре славянофильского поэта Н. М. Языкова. Укорененность в гуще «семейственных» отношений культурной дворянской среды накладывала неповторимый отпечаток на быт и идеи славянофилов, что с легкой иронией отмечал П. А. Флоренский: «Они хотели бы и весь мир видеть устроенным по-родственному, как одно огромное чаепитие дружных родственников, собравшихся вечером поговорить о каком-нибудь хорошем вопросе»[5].

Верно отмечая «домашнее» влияние на формирование философских воззрений славянофилов, Флоренский, тем не менее, преувеличивает его значение. Да и выразительные факты биографии Хомякова показывают, что не только семейные ценности руководили его поведением. Когда в 1821 году началось восстание против турецкого ига в Греции, юный Хомяков, учившийся в Московском университете и получивший там степень кандидата математики, обзавелся фальшивым паспортом, накопил денег, купил нож и отправился на помощь угнетенным, однако был вскоре задержан и возвращен домой. Характерно, что через несколько лет чувство справедливости и высшей свободы заставило Хомякова поступать иначе, когда он оказался в самом центре декабристских замыслов и протестовал против революционного насилия, говоря о безнравственности всякого военного бунта. Один из современников вспоминал:

Рылеев являлся в этом обществе оракулом. Его проповеди слушались с жадностью и доверием. Тема была одна – необходимость конституции и переворота посредством войска. Посреди этих людей нередко являлся молодой офицер, необыкновенно живого ума. Он никак не хотел согласиться с мнениями, господствовавшими в этом обществе, и постоянно твердил, что из всех революций самая беззаконная есть революция военная. Однажды, поздним осенним вечером, по этому предмету у него был жаркий спор с Рылеевым. Смысл слов молодого офицера был таков: «Вы хотите военной революции. Но что такое войско? Это собрание людей, которых народ вооружал на свой счет и которым он поручил защищать себя. Какая же тут будет правда, если эти люди, в противность своему назначению, станут распоряжаться народом по произволу и сделаются выше его?» Рассерженный Рылеев убежал с вечера домой. Князю Одоевскому этот противник революции надоедал, уверяя его, что он вовсе не либерал и только хочет заменить единодержавие тиранством вооруженного меньшинства. Человек этот – А. C. Хомяков[6].

Из приведенных строк видно, что у молодого человека, к тому времени офицера лейб-гвардии Конного полка, уже созрело стойкое неприятие искусственных разрывов органического развития русской истории и ее насильственных преобразований «сверху», без учета соборного мнения народа, его коренных традиций и основных ценностей – будь то петровские реформы, декабристские планы или грядущие революционно-демократические теории. Что же касается конкретного контекста, то «живой ум» Хомякова не мог, конечно, переломить господствовавшего настроения. Его полк принял участие в восстании на Сенатской площади, а сам он в это время находился в двухгодичном путешествии за границей и внимательно изучал западную жизнь.

После русско-турецкой войны 1828–1829 годов, в которой он проявил геройство и мужество, Хомяков постепенно все больше погружается в философские раздумья и научные занятия. В них огромное место занимают вопросы соотношения и взаимодействия русской и европейской культур. Своеобразным толчком для кристаллизации его мыслей послужила публикация в 1836 году в журнале «Телескоп» первого философического письма П. Я. Чаадаева, резко критиковавшего историческое прошлое России и призывавшего к всецелому копированию европейского пути.

Для опровержения необходимости безусловной подражательности и обоснования возможности самостоятельного развития Хомяков написал оставшуюся неопубликованной статью, где возражал Чаадаеву и подчеркивал: «Мы принимали от умирающей Греции святое наследие, символ искупления, и учились слову; мы отстаивали его от нашествия Корана и не отдали во власть папы; сохраняли непорочную голубицу, перелетевшую из Византии на берега Днепра и припавшую на грудь Владимира»[7]. А через три года, в один из вечеров у А. П. Елагиной, матери братьев Киреевских, Хомяков огласил положения своей статьи «О старом и новом» (1839), ставшей первоначальным программным документом нарождавшегося славянофильства: «Если ничего доброго и плодотворного не существовало в прежней жизни России, то нам приходится все черпать из жизни других народов, из собственных теорий, из примеров и трудов племен просвещенных эпох и из стремлений современных»[8]. Но такова ли в действительности прежняя жизнь России? Да, рассуждал оратор, в ней есть много примеров неграмотности и взяток, вражды и междоусобиц. Но не меньше в ней и обратных примеров. В основании нашей истории, продолжал он свою мысль, нет пятен крови и завоевания, а в преданиях и традициях нет уроков неправедности и насилия. «Эти-то лучшие инстинкты души русской, образованной и облагороженной христианством, эти-то воспоминания древности неизвестной, но живущей в нас тайно, произвели все хорошее, чем мы можем гордиться»[9].

Хомяков призывал объективно разобраться в разных «плодах просвещения» и определить, нет ли в русском «старом» чего-либо такого, что утеряно в «новом» и что могло бы помочь сделать человеческие отношения более добрыми и разумными. В дальнейшем он посвятил немало страниц раскрытию нелепых и одновременно драматических страниц бездумного подражательства Европе, когда она сделалась для русских, как ни для какой другой большой нации, второй родиной, источником не только приемов и методов внешнего прогресса, но и жизненных целей и задач. При этом, подчеркивал Хомяков, безоглядно осваивались деизм, вольтерьянство, масонство, политический радикализм и другие модные идеи с иностранной этикеткой, а желанными наставниками и учителями становились подчас весьма далекие от духовной культуры люди.

Принимая все без разбора, – писал он, – добродушно признавая просвещением всякое явление западного мира, всякую новую моду и оттенок моды, всякий плод досуга немецких философов и французских портных, всякое изменение в мысли или в быте, мы еще не осмелились ни разу хоть вежливо, хоть робко, хоть в полусомнении спросить у Запада, все ли то правда, что он говорит? Все ли то прекрасно, что он делает? Ежедневно, в своем беспрестанном волнении, называет он свои мысли ложью, заменяя старую ложь, может быть, новою, и старое безобразие, может быть, новым, и при всякой перемене мы с ним вместе осуждаем прошедшее, хвалим настоящее и ждем от него нового приговора, чтобы снова переменить наши мысли[10].

Жадное и некритическое восприятие европейских уроков в отрыве от проникновения в сущность собственного национального опыта увеличивало, показывает Хомяков, разрыв между самобытной жизнью и заимствованным просвещением, усиливало отделение высших слоев общества от народа, приводило к забвению духовной сущности родной земли и ее истории. Редкая семья, пишет он, располагает какими-то знаниями о своем прапрадеде, думая, что «он был чем-то вроде дикаря в глазах своих образованных правнуков». При этом отрицание всего русского, от названий до обычаев, от мелочей одежды до существенных основ жизни доходило порою до нелепой страсти и комической восторженности.

Хомяков подчеркивает, что не является противником западного просвещения, признает неотразимое обаяние, весомость и нужность его многочисленных плодов, которыми и сам каждодневно с удовольствием пользуется. Речь идет лишь о том, чтобы различать пригодные для всех, универсальные научно-технические сведения и методы и гуманитарные знания и общественные идеалы, которые в России и Европе органически формировались в разных исторических условиях и заимствование которых, следовательно, не может проходить безболезненно. К тому же в основных идеях западного просвещения мыслитель обнаруживал определенные ограничения, которые не следовало бы переносить на русскую почву.

Рассматривая, в каком направлении и до каких пределов изменяется под воздействием основополагающих результатов и исходных начал европейской культуры логика внутреннего развития отдельной личности, определяющая своеобразие ее связи с другими такими же личностями, со всеми людьми, Хомяков обращается к идее права и юридического закона. Эта идея, организующая человеческие отношения в западном обществе, обнаруживает в его представлении свою односторонность и отвлеченность, когда внешняя формальность «съедает» внутреннюю справедливость. Ибо в букве закона человек покровительствует эгоистической выгоде, хотя и ограждаемой условным договором. С его точки зрения, абстрактное понимание права получает конкретное положительное содержание и подлинность лишь при зависимости от нравственных обязанностей, находящихся в прямой связи с «всечеловеческой или всемирной нравственной истиной».

Идеал свободы, если она не определена этой истиной, не имеет достаточно положительного внутреннего содержания и раскрывается Хомяковым как неразборчивая воля к недосознаваемой смене разных форм практической деятельности.

Отсюда презрение к бескорыстному поведению, накопление богатства как чувственного раздражителя для бесконечного материального потребления. Отсюда дух соперничества оригинальных индивидуальностей и партийных интересов, раздробляющих всякое желание общего блага в конкуренции частных достижений.

По логике Хомякова, внутренняя противоречивость и неполнота основных европейских достижений являются результатом исторического развития католичества, односторонне понявшего христианство как внешнее принудительное единство по государственному образу и вызвавшего столь же односторонний и опять-таки внешне определяемый пиетет перед отрицательной индивидуалистической свободой в протестантизме. По его убеждению, в этом раздвоении и установке на внешнее бессознательно сказался всеокрашивающий антропоцентризм античного элемента, подчинявший «небо» «земле» и безуспешно пытавшийся воплотить «христианскую истину» в знакомых исторических формах (юридических, политических, государственных).

Другими путями, в представлении Хомякова, просвещалось сознание и создавалась культура в России, где восточное христианство не смешивалось с древнеримским наследием и в чистоте святоотеческого предания воздействовало на национальные начала. Поэтому Православие, в котором христианство отразилось «в полноте, то есть в тождестве единства и свободы, проявляемом в законе духовной любви», он считал подлинным источником истинного просвещения. Такое просвещение не является только сводом общественных договоренностей или научных знаний, а «есть разумное просветление всего духовного состава в человеке или народе. Оно может соединяться с наукою, ибо наука есть одно из его явлений, но оно сильно и без наукообразного знания; наука же (одностороннее его развитие) бессильна и ничтожна без него… Разумное просветление духа человеческого есть тот живой корень, из которого развиваются и наукообразное знание, и так называемая цивилизация или образованность»[11].

Просвещение и просветление человеческого духа законом любви собирает все силы личности и направляет ее волю и разум к высокой простоте целостного знания, водворяющего в душе непосредственное и живое согласие с истинами веры и откровения. Такое знание и согласие поддерживают в свою очередь искреннюю любовь, которая, пишет Хомяков, есть «приобретение, и чем шире ее область, тем полнее она выносит человека из его пределов, тем богаче он становится внутри себя. В жертве, в самозабвении находит он преизбыток расширяющейся жизни, и в этом преизбытке сам светлеет, торжествует и радуется. Останавливается ли его стремление, он скудеет, все более сжимается в тесные пределы, в самого себя, как в гроб, который ему противен и из которого он выйти не может, потому что не хочет»[12]. Без преображения внутреннего мира человека подвигом жертвенного самоотречения нет и подлинной любви, а без подлинной любви нет ни истинного познания, ни настоящего облагораживания человеческих отношений, ни действительной свободы.

По мысли Хомякова, жизнь в Церкви и любви и есть свобода – свобода от поврежденных первородным грехом темных начал человеческой природы, от принудительно рассудочного позитивизма, прагматизма и утилитаризма в поведении людей. С другой стороны, человеку, выходящему из эгоистического «гроба», открывается «высшая правда вольного стремления», становятся доступными сверхлогические «тайны вещей божественных и человеческих», хотя окончательная конкретность их разрешения непостижима человеческому уму. «Выходя из себя» в любви, человек перестает рассматривать окружающий мир лишь как предмет своей пользы и выгоды, видит в других людях такие же уникальные личности.

Сравнивая оба типа европейско-католического и русско-православного просвещения, Хомяков не превозносил второе над первым. Не самодовольство в мнимом превосходстве, не важное похваливание русского народа, не щегольство знанием русского быта и духа, не выдумывание чувств и мыслей, которых не знал русский народ, не искусственное и натянутое возвращение к погибшим формам и случайностям старины, но искренний возврат к общительной любви, к принципам истинного просвещения, к корням православной культуры, хотя они в конкретно-исторических условиях и подвергались всевозможным искажениям.

В одном из писем Хомяков призывал отстранить «всякую мысль о том, будто возвращение к старине сделалось нашей мечтою… Но путь пройденный должен определять и будущее направление. Если с дороги сбились, первая задача – воротиться на дорогу»[13]. Глубинное течение мысли Хомякова определяется не самочинным поклонением старине, тем более не заимствованием любого «нового». «Старое», а точнее, вечное необходимо для сохранения серьезного душевного лада, лучших духовных традиций, той столбовой дороги, которая определяет нравственное состояние личности и общества. Ведь равнодушие к правде и нравственному добру способно «отравить целое поколение и погубить многие, за ним следующие», разложить государственную и общественную жизнь. Поэтому нравственное достоинство должно определять решение всяких гражданских вопросов. Макиавеллистскому политиканству Хомяков противопоставляет нравственный историзм, обеспечивающий жизнеспособность человеческого существования:

Безнаказанно нельзя смешивать общественную задачу с политикой… Со времен революции существует (хотя, разумеется, существует издавна) нелепое учение, смешивающее жизнь общества государственного с его формальным образом, это учение так глубоко пустило свои корни, что оно служит основанием самому протестантству политическому (коммунизму или социализму), разрастающему задачу общества только новою формою, враждебною прежним формам, но в сущности тождественное с ними… Перевоспитать общество, оторвать его совершенно от вопроса политического и заставить его заняться самим собой, понять свою пустоту, свой эгоизм и свою слабость – вот дело истинного просвещения[14].

В решении насущных задач такого просвещения Хомяков отводит большую роль мудрому консерватизму, устойчивым традициям, непреходящим национальным ценностям, на основе которых только и могут получить успешное развитие новые достижения и прогрессивные изменения. Для сопоставления животворного традиционализма и нигилистического новаторства он использовал значительно расширенное истолкование деятельности английских партий ториев и вигов как двух сил, по-разному ориентирующих общество. Вигизм для него есть «одностороннее развитие личного ума, отрешающегося от преданий и исторической жизни общества», от характерной для торизма опоры на религию, древние обычаи, семейное воспитание, классическое образование и берущего за основу эгоистические стимулы поведения, материальную выгоду, чисто внешний, технический прогресс. Между тем без гармонического сочетания «старого» и «нового», их органического врастания друг в друга невозможно подлинно нравственное и прочное преуспеяние народа:

Всякое государство или общество гражданское состоит из двух начал: из живого, исторического, в котором заключается вся жизненность общества, и из рассудочного, умозрительного, которое само по себе ничего создать не может, но мало-помалу приводит в порядок, иногда отстраняет, иногда развивает основное, то есть живое начало. Это англичане назвали, впрочем, без сознания, торизмом и вигизмом. Беда, когда земля делает из себя tabula rasa и выкидывает все корни и отпрыски своего исторического дерева[15].

По убеждению Хомякова, русские виги в лице Петра Великого и его последователей опрометчиво отбросили корневые ценности отечественного торизма – «Кремль, Киев, Саровскую пустынь, народный быт с его песнями и обрядами и по преимуществу общину сельскую»[16]. А это в перспективе грозило социальными напряжениями и кровавыми катастрофами, что и было подтверждено дальнейшей историей.

Философско-исторические и социально-нравственные выводы Хомякова органично сочетались с рассмотрением литературно-эстетической проблематики. Постоянное подавление самобытного начала в искусстве ведет, подчеркивается им, к своеобразному формализму – «подражанию чужеземным образцам, понятым в виде готового результата, независимо от умственного и нравственного движения, которым они произведены». Оторванность от животворных исторических корней, господство «полицейской симметрии» заимствований над «жизненной гармонией» естественного развития, заостряет он проблему, могут оказаться губительными для национальной культуры. Поэтому и вопрос о русской художественной школе «есть для нас вопрос жизни и смерти в смысле деятельности нравственной и духовной»[17].

Хомяков понимал свободу художественного творчества не как неразборчивый выбор готовых форм для отображения любых прихотливых движений человеческих чувств и ума, а как вольное выражение «идеалов красоты, таящихся в душе народной; ибо корень искусства есть любовь. Формальное же изучение его есть не что иное, как приобретение материальных средств для успешнейшего выражения любимого идеала, но без этого идеала и без любви к нему искусство есть только ремесло»[18]. В своих построениях Хомяков стремился дополнить индивидуалистическую «теорию о свободе художества теориею отношений художества к народу и самого художника к своим произведениям». Причем утверждаемая им в разных аспектах народность искусства заключалась не только и не столько в его тематической или функциональной связи с жизнью так называемых простых людей, хотя и это имело свое значение, сколько в расширении художественного мировоззрения, в осознанном освоении глубинных основ непреходящих ценностей народного бытия. Проникновение в нравственно-историческую глубину коренных традиций обогащает уникальное самовыражение писателя, живописца или музыканта «сокрытым» воспроизведением сущностных связей всех поколений. «Не из ума одного возникает искусство, – пишет Хомяков – Оно не есть произведение одинокой личности и ее эгоистической рассудочности, в нем сосредоточивается и выражается полнота человеческой жизни с ее просвещением, волею и верованием. Художник не творит собственною своею силою, духовная сила народа творит в художнике. Поэтому, очевидно, всякое художество должно быть и не может не быть народным»[19].

Открывая в своем внутреннем мире и в окружающей жизни духовную полноту, преображая индивидуальные черты своего творчества лучшими народными традициями и идеалами, художник может создать действительно общезначимое произведение искусства, ибо, чем он «полнее принадлежит своему народу, тем более доступен он и дорог всему человечеству».

Образцовым примером такого всечеловеческого искусства, как бы «растворившего» личность своего творца, являются для Хомякова иконы и церковная музыка: «Произведения одного лица, они не служат его выражением – они выражают всех людей, живущих одним духовным началом, это художество в высшем его значении». Икона представляет собой вершину собирательности и сосредоточенности художественного образа, ибо она «есть выражение чувства общинного, а не личного» и органично воплощает единство со всем бытовым и художественным строем народа и народного сознания.

Поставленные Хомяковым вопросы о сверхиндивидуалистических основах творчества, национальном своеобразии и объединяющем значении искусства, о духовной связи художника и народа не потеряли своей актуальности и сегодня, равно как и многие другие его философско-исторические и социально-нравственные выводы. Мысли Хомякова о соборности как о «свободной и разумной любви», о любви как должном состоянии личности и высшем законе во взаимоотношениях людей, о нигилизме умственной жизни без нравственного основания, о юриспруденции без оживляющей ее совести, о противопоставленности зиждущегося на вере «цельного знания» («живознания», «зрячего разума») и разлагающе-раздробляющего позитивизма отвлеченного рассудка, об иранстве и кушитстве как двух противоположных принципах (духовного и вещественного) мировой истории, о росте «мерзости административности» при снижении роли соборного и земского начал и подобные им дают возможность задуматься над системным направлением разрешения кажущихся неразрешимыми проблем. Он сформулировал ряд законов духовной жизни вроде нижеследующих: «Высшее начало, искаженное, становится ниже низшего, выражающегося в целости и стройной последовательности»; «простота есть степень высшая в общественной жизни, чем искусственность и хитрость, и всякое начало, истекающее из духа и совести, далеко выше всякой формальности и бумажной административности. Одно живо и живит, другое мертво и мертвит»; «та частная польза, которую мог бы принести ум человека порочного в должности общественной, гораздо ниже того соблазна, который истекает из его возвышения»[20]. Реальное постижение и практическое осуществление хотя бы одного из таких законов нынешними властителями дум, почти с религиозным трепетом и неофитским усердием твердящими об общечеловеческих ценностях, цивилизованном обществе, правовом государстве, демократии или рынке, были бы способны просветлить и оздоровить их же собственные «святыни», без того неизбежно оказывающиеся, говоря словами Хомякова, в гробу сплошной материализации и эгоизации человеческой свободы.

В. Н. Катасонов

A. С. Хомяков: целая цивилизация

Читая и перечитывая многочисленные и многообразные труды А. С. Хомякова, невольно пытаешься найти принцип единства, некий общий знаменатель мысли этого замечательного русского человека. Гоголь сказал о Пушкине: «<…> это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет». Двести лет с того момента уже почти прошло, но русский человек, к сожалению, скорее, обманывает ожидания великого писателя. Однако Хомяков, друг Гоголя, в это же время уже показал, как православный русский человек может проявить себя, – как он должен проявлять себя! – в культуре. Постоянно чувствуется некий единый центр, из которого действует Хомяков, с которым соотносится все его творчество. Конечно, это пример православного христианского персонализма: все поверяется здесь личностью, всякая правда, всякое познание должны не просто коснуться ума, а «пройти через сердце», соотнестись с высшим идеалом личности, исповедуемым христианством. Все поверено у него христианской совестью: познание богословское, философское, научное, вся гамма социальных взаимоотношений, правовые нормы, отношения между народами. Все соотнесено с вертикалью человеческого бытия, открытой по направлению к Богу, все оценивается в свете встречи личности человеческой и божественной.

Однако не только иностранное слово «персонализм», примененное к Хомякову, вызывает чувство неудобства, но и недостаточная адекватность его смысла. В персонализме слишком много индивидуализма, чтобы применить его к Хомякову, и действительные примеры русского персонализма (например, творчество Н. А. Бердяева) показывают яркий контраст с образом Хомякова, этого философствующего «русского барина». В Хомякове, любящем муже и отце, отзывчивом и заботливом друге, по зову сердца отправляющемся на войну защищать свободу братьев-славян, человеке, не щадящем своей жизни ради спасения ближних во время эпидемии холеры и в конце концов потерявшем свою жизнь в борьбе с этой болезнью, было слишком много любви, чтобы покрыть все это словом «персонализм». Речь идет не о любви-восхищении, снизу вверх, от человека к Богу, от дольнего к горнему, к Святыне, а о любви к ближнему, любви-милосердии, любви, так сказать, «по горизонтали». Эти два тока любви, образующие крест, явно чувствуются в жизни русского мыслителя. Если вертикаль этого креста, свои отношения с Богом, Хомяков целомудренно прикрывал от чужих взоров, прятал за безличными философскими формулировками, за своей пресловутой веселостью, – и только редкие свидетельства намекают нам на всю глубину внутренней жизни русского мыслителя (например, рассказ Ю. Ф. Самарина о Хомякове, плачущем ночью перед иконой, или отдельные фрагменты хомяковской поэзии и переписки с друзьями), – то горизонталь этого креста – любовь к ближнему, он сделал одной из основных тем своего творчества. В богословии, философии, историософии, в понимании права, философии образования любовь становится для Хомякова термином познания и его самоконтроля. «Только любовью укрепляется само понимание, – пишет Хомяков в “Разговоре в Подмосковной”, – только в любви жизнь, огонь, энергия самого ума». Эта центрированность хомяковского мировоззрения на любви, может быть, в особенности важна и поучительна для нашего гнилого и смутного времени, когда, как кажется, сбывается пророчество о конце времен: «… и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Мф. 24: 12). Любовь становится в определенном смысле основным термином хомяковского богословия, философии, историософии. Рассмотрим это подробнее.

Богословие

Основной нерв полемических богословских сочинений Хомякова, критика рационализма в западном богословии, связан с его пониманием веры. Вера христианская, подчеркивал русский мыслитель, не сводится к умозрению, она связана с волей и представляет собой их определенный синтез. Вера есть «познание и жизнь» одновременно, но жизнь, как она актуализируется именно в Церкви Христовой, в которой воплотилась сама Божественная Жизнь. В связи с этим интересно хомяковское определение Церкви: «Церковь есть не множество лиц в их личной отдельности, но единство Божьей благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати». Церковь есть «единство Божьей благодати», но благодать Божия есть сам Бог, другими словами: Церковь есть сам Бог, воплотившийся на Земле в своей Церкви. Церковь есть богочеловеческий организм, а не просто человеческая организация. В полном сознании этого факта и начинаются оросы Вселенских соборов дерзновенными словами: «Изволися Духу Святому и нам…» Церковь осознает себя гласом Божиим и говорит от имени самого Бога!..

Чтобы быть Церковью, жизнь в ней должна быть организована по воле Божией, по Его заповедям. Без добродетелей христианских – веры, надежды, любви, смирения, терпения – невозможно войти в Церковь Божию. Хомяков не устает напоминать об онтологическом характере этих добродетелей, особенно любви: без них невозможно пребывание в теле Христовом. От этого зависят и возможности нашего познания: познание высших истин дается не отдельному человеку, a всей Церкви, именно потому, что оно неотделимо от любви. «Познание Божественных истин дано взаимной любви христиан и не имеет другого блюстителя, кроме этой любви». Конечно, эти знаменитые слова Хомякова не были каким-то его изобретением, да и сама идея подобных «новаций» чужда Православию. Русский богослов постоянно ссылается в своих полемических брошюрах на «Окружное послание восточных патриархов 1848 года», еще раз засвидетельствовавшее истину Православия перед всем христианским миром. Однако усилия Хомякова в этом вопросе были отнюдь не напрасными. В середине XIX века христианской истории, когда, казалось, заповедь о любви к ближнему уже давно стала общим местом христианской культуры, русский богослов вновь свидетельствовал об этой добродетели, но не нормативно, а позитивно, показав тем самым еще раз полноту христианской жизни в Православной Церкви: «Витии, мудрецы, испытатели закона Господня и проповедники Его учения говорили часто о законе любви, но никто не говорил о силе любви. Народы слышали проповедь о любви, как о долге; но они забыли о любви как о Божественном даре, которым обеспечивается за людьми познание безусловной истины. Чего не познала мудрость Запада, тому поучает ее юродство Востока». Любовь, помимо прочего, есть инструмент познания, и инструмент уникальный: любовь объединяет Церковь, и только любовь может «контролировать» построения богословского разума. Вся эта хомяковская гносеология в своей основе просто свидетельство истории Церкви, ее Духа.

Тезис о любви как основе церковного единства и одновременно основе христианского любомудрия был главным в богословии Хомякова, который неустанно возвращался к нему и показывал, что сама предпосылка церковной схизмы и рационалистического соблазна западного христианства есть как раз нарушение заповеди о любви. Понятна, конечно, связь нарушения заповеди о любви и разрыва отношений между западной и восточной частями прежде единой Церкви. Но Хомяков сумел показать, что и дальнейшая деформация христианской жизни и учения на Западе, в частности введение новых положений в Символ веры, есть прямое следствие нарушения этого догмата Церкви: заповеди о любви. Все происходит согласно законам жизни личности: тот, кто заявляет: «Или – по-моему, или – как хотите!», кто «хлопает за собой дверью» и отказывается от ведения диалога, от попытки понять другого и примириться с ним, тот сам выходит за пределы Истины. Истина требует любви, она соборна и не дается одному горделиво отмежевывающемуся сознанию, или сознанию отделившейся части – партии. Истина требует церковной полноты. В Церкви не может быть партий, и тот, кто пытается создать их, автоматически выводит себя за ее пределы. Характеризуя схизму, Хомяков произносит резкие слова: «Западный раскол есть произвольное, ничем не заслуженное отлучение всего Востока, захват монополии Божественного вдохновения – словом, нравственное братоубийство. Таков смысл великой ереси против вселенской Церкви, – ереси, отнимающей у веры ее нравственную основу и потому самому делающей веру невозможною». Русский богослов показывает логику развития рационализма из исходного злого и своевольного импульса. Нарушение единства в любви поражает прежде всего самого нарушителя: этой любви катастрофически не хватает как раз ему самому. То единство, которое держалось во вселенской Церкви христианской любовью, приходится теперь утверждать силой, силой «авторитета» Римского престола и голой логики. Вместе с насилием над совестью приходят ложь и подтасовки в богословии, утверждающие себя в качестве «доказательств», постоянное давление в умственной сфере, самая невыносимая из возможных несвобод. Поэтому и столь естественна была реакция на это насилие – протестантская Реформация: без свободы не может быть и веры. Однако эта свобода была завоевана ценой утраты единства. Само протестантство вскоре раскололось на множество толков, ожесточенно спорящих между собой. Если католицизм представлял собой, по формуле Хомякова, единство без свободы, то протестантство реализовало другую односторонность: свободу без единства. Но самое главное, не переставал подчеркивать Хомяков, оба течения западного христианства в богословии были одинаково поражены рационалистической ересью. Это была плата за своевольный разрыв со вселенской Церковью в XI столетии, и импульс к рационализму шел именно от папизма: «Рим разорвал всякую связь между познанием и внутренним совершенством духа; он пустил разум на волю, хотя, по-видимому, и попирал его ногами». Это была принципиальная духовная ошибка, о-грех, за которым скрывался грех настоящий – болезнь воли и ума… «Когда преступная гордость, разорвавшая единство Церкви, присвоила себе монополию Св. Духа и задумала низвести восточные Церкви в положение илотов, конечно, она не предугадывала, к чему придет сама; но таков Божественный закон: испорченность сердца порождает ослепление ума и нарушение первой из евангельских заповедей (т. е. заповеди о любви. – В. К.) не могло пройти безнаказанно».

Философия истории

Хомяков, создавший трехтомную «Семирамиду» («Записки по всемирной истории»), писавший специальные статьи по русской истории, имел, конечно, особый вкус к историческим исследованиям. Эта его склонность была и отражением общего духа времени, в которое он жил, влияния Гегеля, Шеллинга. «В философии Хомякова, – писал Н. А. Бердяев, – больше всего места отведено философии истории». Тем интереснее рефлексия Хомякова в этом вопросе, методология его подхода к истории. Основатель славянофильства был в этом, как и во всем другом, самостоятелен и оригинален. Исходная позиция Хомякова – критика самодостаточного научного педантизма в исторических исследованиях, т. е. по существу все того же рационализма, но уже в методологии истории. «Познания человека увеличились, книжная мудрость распространилась, с ними возросла самоуверенность ученых. Они начали презирать мысли, предания, догадки невежд; они стали верить безусловно своим догадкам, своим мыслям, своим знаниям. В бесконечном множестве подробностей пропало всякое единство. Глаз, привыкший всматриваться во все мелочи, утратил чувство общей гармонии. Картину разложили на линии и краски, симфонию на такты и ноты. Инстинкты глубоко человеческие, поэтическая способность угадывать истину исчезли под тяжестью учености односторонней и сухой. Из-под вольного неба, из жизни на Божьем мире, среди волнения братьев-людей, книжники гордо ушли в душное одиночество своих библиотек, окружая себя видениями собственного самолюбия и заграждая доступ великим урокам существенности и правды». Не книжная мудрость, конечно, и не профессионализм историка сами по себе страшны – страшно, что заграждается доступ к «великим урокам существенности и правды», что наука теряет свои высокие цели и становится институтом, обслуживающим самого себя… Необходимо вернуться к этой «жизни на Божьем мире, среди волнения братьев-людей». Отсюда первое методологическое требование: помимо особенностей политической и экономической жизни изучаемого периода, юридических форм, в которых эта жизнь мыслит себя, для историка «важнее <…> преданья и поверья самого народа». В них народ сохранил следы своей истории нередко лучше, чем в памятниках письменных и материальных. Порой и сама память о прошедших событиях уже стерлась, однако в своих преданиях, сказках, а то и предрассудках народ бессознательно сохраняет следы прежней жизни иногда вернее, чем любая писаная история.

Еще важнее для историка понимать сам дух.народа. Еще сложнее определить и выразить его. «Его можно чувствовать, угадывать, глубоко сознавать, но нельзя заключить в определения, нельзя доказать тому, кто не сочувствует. В нем можно иногда отыскать признаки отрицательные и даже назвать их; признаков положительных отыскать нельзя». Эти мысли Хомякова важны и для сегодняшнего дня. Характеристики особенностей национальных культур могут выражаться и количественно – в особенностях экономической деятельности, научной, – об особенностях религиозной жизни народа можно также говорить в определенной степени на языке цифр. Однако ничто из этого не передает то, что открыто нашему целостному восприятию духовной физиономии народа. Но как выразить это восприятие, на каком языке здесь говорить? Несмотря на всю сложность вопроса, Хомяков уверен, что наука должна продвинуться и в эту сферу. Хомякову тесно в тех рамках научной методологии, которые, возникнув в основном в Западной Европе, навязывают себя в качестве универсальных всему человечеству. Как раз общечеловеческий опыт постижения истины и свидетельствует, что есть и иные – не менее убедительные! – измерения человеческого познания, чем только рассудочно-принудительные.

Цивилизация столько же помогает человеку, сколько создает проблем, среди которых одна из главных – это отчуждение человека от самой реальности. Хомяков говорит об этой столь современной теме уже в середине XIX века. Сразу выдвигает особое методологическое требование к работе историка. Ученому-историку нужно не только обладать трудолюбием, тщательностью в описании фактов, беспристрастностью, «лейбницевской способностью сближать самые далекие предметы и происшествия», «гриммовым терпением в разборе самых мелких подробностей». Это все как бы само собой разумеется. Но для проникновения в тайны истории нужно еще обладать чувством поэта и художника. «Выше и полезнее всех этих достоинств (историка. – В. К.) – чувство поэта и художника. Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может». Как при встрече с произведением искусства, в истории истину, прежде чем доказывать, нужно сначала угадать. Ha самом деле это во многом верно и для естественных наук: исследования по философии и истории науки в XX столетии убедительно показали, что пафос индуктивизма в них имел во многом идеологическую природу, больше выражал желаемое, чем отражал суть дела. Тем более это относится к истории. Хомяков верит в то, что научный прогресс неизбежно приведет к легализации «эвристических» методов познания: «Всякая односторонность должна исчезнуть при дальнейшем развитии разума, и новые убеждения в исторической науке, убеждения, основанные на гармонии и объеме мысли, вытеснят дух тесных систем и мелочной критики». «Объем мысли», – говорит Хомяков. Другими словами, обычное использование мысли в исторических исследованиях, логика, доказательства слишком плоски, чтобы не сказать одномерны, для того чтобы отразить реальность. Но у мысли есть иные измерения, например, те, которые обычны для художника и поэта, и Хомяков призывает использовать этот полный объем мысли для познания в науке. Или чувство гармонии, которое несомненно для тренированного уха или глаза, но которое так трудно выразить логически. Идеи русского мыслителя в высшей степени интересны и сегодня. Несмотря на то что методология холистического познания часто обсуждалась в XX столетии, речь чаще велась о целостности предмета постижения, а не о новом языке науки. Хомяков же смело касается темы внутренней границы науки, зафиксированной в ее собственном языке, и предлагает новое направление развития научного знания.

Угадывание исторической истины, осознание ее во всем объеме ее существа невозможно без особого экзистенциального проникновения в души людей прошлых эпох, без угадывания глубинных движений духовной жизни изучаемого времени. Именно любовь к человеку, который во все времена остается одним и тем же и который преднаходит перед собой все те же «проклятые вопросы» жизни, смерти, спасения, – любовь, и только она, позволяет исследователю проникнуть в сердцевину изучаемой культуры: религиозную жизнь народа. В рамках своей историософии Хомяков сформулировал учение о кушитских и иранских культурах: яркий пример торжества его исторической методологии, вскрывающей самые глубокие слои изучаемой культуры, ставящей нас как бы лицом к лицу с человеком прошлого. Здесь не место подробно обсуждать это учение. Отметим только, что линия водораздела иранства и кушитства идет как раз через опыт любви: или подчинение безличному закону (эманации), как бы совершенен он ни был, или свободное подчинение сотворенной личности– Личности Творца.

Христианизация школы

Сегодня православной общественностью России активно обсуждается вопрос о христианизации образования. Вопрос этот и внутренний — для христиан, для православных школ и университетов, и общероссийский, так как невозможно понять ни русскую, ни мировую литературу, ни искусство, ни европейскую историю без элементарных представлений о христианстве. Как известно, споры вокруг курса «Основы православной культуры» привели к судебным разбирательствам… В связи с этим интересна точка зрения Хомякова на вопрос о соотношении вероучительного и общеобразовательного компонентов в школе и университете. Его работа «Об общественном воспитании в России» написана около 1858 года. Конечно, время тогда было другое, Православие было государственной религией России. Однако Хомяков все равно подчеркивал тот политический принцип, из которого следует исходить в этом вопросе: государство не имеет права изобретать какую-то свою особую политику в образовании, а должно руководствоваться голосом общества и земства. «Внутренняя задача Русской земли есть проявление общества Христианского, Православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства и стоящего на твердых основах общины и семьи. Этим определением определяется и самый характер воспитания; ибо воспитание, естественно даваемое поколением, предшествующим поколению последующему, по необходимости заключает и должно заключать в себе те начала, которыми живет и развивается историческое общество». Что же касается непосредственно христианского воспитания, то здесь основатель славянофильства настойчиво рекомендовал делать упор прежде всего на реальную церковную жизнь Православия, а во вторую очередь – на преподавание богословия. Основа веры есть именно жизнь в Церкви, а не выучивание богословских формул, которое само по себе нередко может даже и оттолкнуть от веры и Церкви. Школе следует больше опираться на православие семьи учащегося, а университет должен иметь свой храм и организовать участие студентов в богослужении, подчеркивал Хомяков. Студент должен сначала полюбить Православие – эту любовь внушает, дарует Сам Бог! Этого требует сама природа христианской истины, которая есть не просто богословская теория, а истинное бытие. Православный приобщается истинному бытию именно в Церкви, в ее культе, в ее таинствах. Сначала культ, а потом уже объяснения и богословские рассуждения. Говоря о преподавании богословия, Хомяков писал: «Оно необходимо, но не в нем заключается основа Христианского и Православного развития душевных способностей в юношестве. Эта основа заключается в чувствах сердца, укрепленных постоянной привычкою к внешнему обряду Православия». Подобную мысль прекрасно выразил в ХХ веке священник Павел Флоренский: «Если культ должен говорить и чему-то научать (типично протестантское воззрение на культ как на сплошную проповедь-лекцию, а не как на тайнодействие!) и сам по себе, без толмача, не может научать, то все дело тогда в толмаче, а не в культе. Зачем же этот паллиатив? Если же культ воистину нужен и незаменим никаким разговором о нем, если воистину необходимо именно жить в культе (но отнюдь не просто глазеть — “созерцать” по Тиле – обряды), то, очевидно, самое толмачество есть тогда уже лишь момент культа же, но отнюдь не главное и не первое». Любопытно, что о. Павел Флоренский много критиковал Хомякова, порой достаточно несправедливо. Однако в понимании христианской жизни он идет здесь тем же путем, что и основатель славянофильства.

* * *

Тайна мысли Хомякова, по нашему разумению, есть исполненность любовью, – неважно, превозносит ли он то, что любит, или укоряет, как, например, в стихотворении «Не говорите, то былое…» Мысль Хомякова крещена любовью, сходящей к нам со сфер небесных, хранимой в Церкви Христовой и расходящейся через верных христиан, таких, например, каким был Хомяков, по всему миру. Но вспомним еще раз: «Только в любви жизнь, огонь, энергия самого ума. Она дает ему побуждения к деятельности и труду, крепость в преодолении препон, проницательность и объем его взглядам, она созидает человека». В любви тайна мысли и жизни Хомякова, его продуктивности и столь ощутимого влияния на всю русскую культуру, тайна дела Хомякова. Можно произнести только имя «Алексей Степанович Хомяков» – и сразу же расширяется душа, становится радостно и светло!

На любви же Хомяков хотел строить и Россию. Все его творчество есть как бы один большой набросок нового направления русской жизни, новой цивилизации, не сочиненной, не выдуманной Хомяковым, а найденной, «вычитанной» в душе русского народа и артикулированной им, основанной на науке, трезво осознающей условность своих методов, таящихся в них опасностей, свои границы, цивилизации без экологических кризисов, строящей себя в равновесии с природой, постоянно учащейся у природы, берущей из нее бесчисленные и поражающие своей хитроумностью примеры самоорганизации и саморегуляции, цивилизации с крепким семейным бытом и развитой структурой общественных организаций, активно участвующих в решении всех общественных вопросов («община» – только символ!), цивилизации, укорененной в духовном опыте православия, построенной по законам совести, видящей свою цель в хождении перед Богом и рассматривающей природу как воплощение божественных логосов. Над всей русской культурой реет этот идеал другой цивилизации, Града Китежа, устроенного по Божьей воле преображенным человеком. У некоторых мыслителей, и прежде всего у Хомякова, контуры этого идеала проступают яснее и рельефнее. Вся русская мысль, в особенности русская религиозная философия, пыталась уяснить программу построения цивилизации на христианских началах, ориентировалась на этот идеал и российская общественно-политическая действительность, пока не произошла великая трагедия XX столетия. Однако идеал хомяковский, народный не поблек для тех, кто сохранил силы верить и трудиться. Сегодня он остается единственной легитимной «русской идеей» среди множества соблазнов, подделок и обманов. В 1858 году в статье «О юридических вопросах», опубликованной в «Русской беседе», Хомяков писал:

Для России возможна одна только задача: сделаться самым христианским из человеческих обществ. <…> Эта цель ею сознана и высказана сначала; она высказывалась всегда, даже в самые дикие эпохи ее исторических смут. <…> Задача, издревле нам определенная, не легка: историческая судьба налагает труд по мере почести. Путь нам должен был быть тяжелым. Легко размножение инфузорий и зоофитов: болезненно рождение человека. Но отрекаться от своей задачи мы не можем, потому что такое отречение не обошлось бы без наказания. Вздумали бы мы быть самым могучим, самым материально-сильным обществом!? Испробовано. Или самым богатым, или самым грамотным, или даже самым умственно-развитым обществом? Все равно: успеха бы не было ни в чем. Почему? Тут нет мистицизма, скажу я тем, которым, по некоторой слабости понимания, всюду мерещится мистицизм, – просто потому, что никакая низшая задача не получит всенародного сознания и не привлечет всенародного сочувствия, а без того успех невозможен. Нечего делать: России надобно быть или самым нравственным, т. е. самым христианским из всех человеческих обществ, или ничем, но ей легче вовсе не быть, чем быть ничем. Итак всяк да приложит свой частный труд к разрешению общей задачи. Братолюбия не забывайте.

На этой длинной цитате, содержащей целую историософию России, следует и закончить мое сообщение.

Ю. П. Буданцев

Парадигма А. С. Хомякова

В отечественном социознании, прежде всего в социологии, четко прослеживается тенденция недооценки научного творчества А. С. Хомякова, его исследовательской методологии, категориально-понятийного аппарата – словом, всего того, что называется «научной парадигмой». Во всех академических энциклопедических социологических изданиях А. С. Хомяков упоминается либо как «спутник» неких «крупных фигурантов» (в том числе и довольно сомнительных), либо как масштабная, но опять же сопутствующая величина из далекого прошлого, в настоящем представляющая лишь исторический интерес и в эволюции науки перекрытая другими масштабными величинами (зачастую также довольно сомнительными).

В «Энциклопедическом социологическом словаре» 1995 года, как и в двух томах изданной в 2003 году «Социологической энциклопедии», А. С. Хомякову самодостаточного места совсем не отведено, зато Огюсту Конту, его современнику, или Питириму Сорокину, «амер. социологу рус. происхождения», нашлось. Есть «места» у Н. Я. Данилевского и Н. А. Бердяева, а гениальный А. С. Хомяков, как говорится, не удосужился.

Недооценка связана с тем, что парадигма А. С. Хомякова полностью неприемлема как для западного социознания, так и почти полностью для отечественного, которое в основе своей остается прозападным.

Это во многом объясняет, почему социознание, как и наука в целом, переживает кризис. По общему мнению ведущих представителей социознания, оно оказалось несостоятельным в прогностических оценках, не смогло предвидеть ряд мощных общественных движений, изменивших ход человеческой истории в ХХ веке, в частности кризисные явления 1960–1970-х годов в Европе и США, экономический взлет Японии и новых индустриальных восточно-азиатских стран, возрождение религиозных движений, таких как исламский и протестантский фундаментализм, шоковые изменения в СССР, развал Югославии. В этот перечень нужно включить и трагическое начало нового тысячелетия в США, Ираке. Основой прогностической несостоятельности является то, что социознание рассматривало историю человечества только как социальный, а не целостный социально-природный процесс. По А. С. Хомякову, в научном познании категорически неверно отрывать законы общественного развития от законов развития природы, дробить соразвитие общества и природы.

Сравнительный анализ научной парадигмы А. С. Хомякова и самого известного представителя западного социознания М. Вебера («буржуазного Макса», сменившего «пролетарского Маркса», западника на западника) как раз показывает не только их крайнюю степень расхождения, но и исследовательское превосходство парадигмы А. С. Хомякова. Сравнивались образы парадигм, состоящих из системообразующих элементов (методы изучения, главные и основные понятия) и ядер (вера, догматы, отношения «религия и история», «религия и политика»), а также работающих в пределах парадигм «картин мира», то есть наиболее общих представлений о действительности. Количество всех позиций сравнения (их сорок две) в отношении к общим (их пять) свидетельствует об отрицательном коэффициенте образов парадигм. Совпадают позиции «Христианство», «Религия – главный фактор исторического развития», «Социознание – подсобное средство истории», «Человечество», «Государство». Но качество содержания ниш, связанных с этими позициями, разное: у А. С. Хомякова «отрицательная оценка раскола христианской Церкви», а у М. Вебера «положительная оценка раскола христианской Церкви»; противоположности прослеживаются далее: «осужение Реформации» – «одобрение Реформации», «утверждение православия» – «утверждение протестантизма (кальвинизма)»; «Православная Церковь как хранительница Божественного откровения» – «протестантская церковь – формальная хранительница библейских текстов»; «постоянное общение небесной и земной Церкви как соборной целостности» – «противопоставление абсолютно запредельного Бога и “безбожного” мира»; «Святая праведная жизнь во всем как идеал бескорыстной любви к Богу, миру небесному и земному» – «Рациональный труд и вознаграждение за него как свидетельство избранности и будущего спасения»; «последовательная критика и отрицание протестантизма как положительной тенденции в развитии человечества» – «последовательная апология протестантизма как положительной тенденции в развитии человечества»; «размежевание Церкви и политики» – «союз Церкви и политики»; «духовный смысл и народная вера как одно великое начало истории» – «потребность в спасении, культивируемая в качестве содержания религиозности, как великое начало истории»; «борьба религий нравственной свободы с религиями вещественной необходимости как содержание всемирно-исторического развития» – «систематическая рационализация социальных действий как ведущая тенденция всемирно-исторического развития»; «постоянное взаимодействие (от мира до войны) между “земледельческими” и “завоевательными” народами, воплощающими разные культурно-религиозные архетипы» – «спорадическое взаимодействие между “западным” и “восточным” обществами, воплощающими разные культурно-религиозные архетипы»; «неопределенность конечного результата исторического развития как взаимодействия между народами» – «определенность конечного результата исторического развития как результата рационализации»; «отрицательная оценка процесса отождествления западного христианства со всей системой рационализма» – «положительная оценка процесса отождествления западного христианства со всей системой рационализма»; «историческое неприятие капитализма как соответствующего протестантизму явления»; «будущее православной России как самого христианского из всех человеческих обществ» – «будущее протестантской Германии как самой богатой и могущественной страны».

Парадигмы А. С. Хомякова и М. Вебера принципиально несовместимы. Если сравнить их с царствами-государствами, то их границы будут между «Белым царством» и «Черным царством»: по ту сторону все наоборот, хотя и о том же. Когда рассматриваются парадигмы таких ученых, как А. С. Хомяков и М. Вебер, то в конечном счете сопоставляются две личности, разные по своей сути, прежде всего из-за несовпадения их «смыслов жизни».

Многие параметры А. С. Хомякова были пионерскими и по меркам западной науки. Современник «отца социологии» О. Конта, «отец живознания» А. C. Хомяков намного раньше М. Вебера плодотворно разрабатывал положение о том, что религия является решающим фактором общественного развития и что протестантство оказывает соответствующее влияние на развитие именно западного общества.

Все научное творчество А. С. Хомякова на живознании основано и пронизано им, а также «чувствознанием», «внутренним знанием», «разумной зрячестью», «цельным знанием». Именно «живознание» – антипод рационализма, «безмерной страсти» западной науки «к отвлеченностям, перед которой все сущее, все живое теряет значение и важность и мало-помалу иссушается до мертвого логического закона»[21]. Не ученым людям с их «мертвыми логическими законами», не науке, порвавшей с нравственной основой, с религией, а «простому воззрению на предмет» народа обязано, по подсчетам В. И. Вернадского, большинство важных открытий и изобретений.

У А. С. Хомякова общечеловеческие ценности имеют конкретную предметно-бытовую основу. Человек, придумавший коромысло и ведра, чувствует и понимает изначальную гармонию мира. Такая же неразрывная связь между образом топора, витающим над землей (у Ф. М. Достоевского), и космической, глобалистской смертельной дисгармонией сегодняшнего дня.

Познавательные образы, соответствующие живознанию, имеют определяющее целостное значение в равной мере как в научной, так и в педагогической и практической поведенческой сферах. Сама парадигма А. С. Хомякова имеет свою предметно-бытовую основу. Это «колодец», где верхняя часть устоя «сруба» – «Православная вера», нижняя – «язык», правая – наши «традиции», левая – «Родина», Россия-матушка. Светится, сияет в глубочайшей низине – высочайшей высоте наша соборность. Вся «Семирамида» А. С. Хомякова выстояна на этом образе. Следуя парадигме А. С. Хомякова, среди ойкумены познавательных образов следует остановиться на образе «колодца».

А. С. Хомяков первым в истории науки, на полвека раньше М. Вебера, назвал подлинный базис мирового исторического процесса – религию. Именно она помогла ему «раскрыть историческое значение народов»[22]. У него история показана как история всего человечества, что позже, уже у другого конца соборной научной мысли выразил В. И. Вернадский. В своем взгляде на все человечество и на каждого человека А. С. Хомяков восстанавливает нравственную меру как главный критерий оценки и всего человечества, и «личности народа», и каждой индивидуальной личности, и самого ученого.

А. С. Хомяков считает оправданными только такое историческое движение и такую деятельность отдельного человека, которые являются выражением высокой духовности, нравственной стойкости, их проявлением. «Нравственное усовершенствование или искажение» важно и как «изменение законов общественных», и как «расширение или стеснение круга знаний положительных», и как «увеличение или упадок сил физических»[23]. Нарушение «устава вечной правды» привели и к Хиросиме, и к Чернобылю, и к прозападно ориентированной «катастройке», по выражению А. А. Зиновьева.

Методологические особенности анализа истории А. С. Хомяковым являются новаторскими по сей день. Дело, конечно же, не в том, что он противопоставляет свою методологию принципам изучения истории Н. М. Карамзиным, начиная исследовать прошлое… с современности. А. С. Хомяков внимательно, основательно оглядывает прежде всего нынешнюю жизнь, отсюда, с грешной земли, заглядывает в прошлое. Это особенная «география», когда изучается не просто поверхность земли, ее ландшафты, климатические особенности, но и народы с их верами и культурами. «Видимым настоящим» при таком подходе является язык – второй устой хомяковского колодца после религии.

Язык – «живой памятник», хранилище исторического опыта. «География» A. С. Хомякова – это в первую очередь сравнительное языкознание. Он делает важный вывод: «…племена славянские и санскритские не только ветви одного корня, но отделились из одного узла, в одном и том же возрасте великого древа»[24]. Разве не эти проблемы волновали выдающегося представителя сравнительно-исторического языкознания О. Н. Трубачева?

Как обращение к господам космополитам и националистам всех славянских стран звучат слова А. C. Хомякова: «<…> из всех славянских наречий самым славянским считаю я русское». Основание – оценка «полногласия», «гармонии», «роскоши» и «мягкости», «музыкальности» и «певучести»[25].

«Подсчитывая» слова «по их этимологиям», «обороты по их коренному началу синтаксическому и мысли по их характеристическим источникам», то есть применяя контент-анализ, А. С. Хомяков сравнивает разные исторические эпохи и определяет ведущее влияние одного народа на другой[26].

Даже «мысль приложить к истории человечества ход геологический» чудесным образом нашла воплощение в создании биосферно-ноосферной концепции B. И. Вернадского: от геологии к геохимии, от геохимии к биогеохимии и, наконец, к самой концепции с ее органичной связью с религией, культурой в целом, «научной мыслию как планетным явлением», «полем жизни», «вселенскостью» к самой ноосфере как суперсистеме, созданной человечеством, куда входит человечество и каждый народ, вся эта новая мощная геологическая сила земли, с ее добром и злом. Конечно же, такие парадигмы не могут устраивать «космополитических патриотов» (словесная «находка» постыдно известного «гласа народа»). Космополитические патриоты по тому и узнаются, что, выступая в обличии патриотов, на самом деле являются глобалистами, утверждающими постулаты известных манифестов М. С. Горбачева и Э. А. Шеварднадзе об «общечеловеческих ценностях», «ради всего человечества, а значит, и России». Расчет простой: объявив себя первопроходцами в утверждении общечеловеческих ценностей, можно подменить реально существующие общечеловеческие ценности надуманными, искусственными ценностями североамериканского образца из США.

Однако раньше космополитических патриотов А. С. Хомяков решал проблему единства человечества и общечеловеческих ценностей. По его мнению, единство человечества – единство разнообразия, а общечеловеческие ценности – национальные традиции, культура каждого народа.

В. К. Егоров

А. С. Хомяков – русский европеец

Как это ни парадоксально, но в обширной литературе, посвященной творчеству выдающихся отечественных мыслителей, пожалуй, прежде всего о взглядах Хомякова на российский культурно-цивилизационный процесс, на судьбы страны, перспективы ее развития, сложилось одностороннее видение. Речь идет не о недостаточном внимании, а именно об отсутствии многомерного толкования его наследия. Мы, кажется, попали в какие-то капканы, в том числе творческие, расставленные нашими предшественниками: чуть ли не вся идейная борьба в русской философии, историографии, культурологии так или иначе сводится к противостоянию славянофилов и западников, неославянофилов и неозападников, можно сказать, постоянно модернизирующихся западников и славянофилов. Жертвой этой традиции и подобных «научно»-идеологических клише стал, к сожалению, и Алексей Степанович Хомяков. Если же посмотреть на его творчество через призму всего, что пережила Россия после ухода мыслителя в мир иной, внимательно всмотреться в то, что происходит с нами сегодня, мне представляется, что мы просто обязаны в чем-то и по-новому прочесть хомяковское наследие.

А. С. Хомякову принадлежит, на мой взгляд, удивительно глубокая мысль о том, что «всякий путь ведет дальше цели». Казалось бы, за этой формулой трудно найти что-то конкретно сплетающееся с культурно-цивилизационным процессом. Вроде бы это общефилософское, отвлеченное и даже расхожее прочтение. Однако это далеко не так. Если посмотреть на судьбы того же славянофильства, одним из вождей и теоретиков которого был Хомяков, если посмотреть на судьбы оппонентов славянофилов и в XIX, и в ХХ, и в нынешнем веке, то становится понятно, что цели и задачи, которые ставят теоретики различных идейно-политических течений, а особенно политики, действительно меркнут перед тем, что называется исторической дорогой нации, страны. При этом хочу подчеркнуть – отнюдь не только России, но и любой страны, любого народа.

Именно не детерминированность, а задетерминированность формирует вседовлеющую логику: формулирование цели, определение пути к ней и затем последовательное настойчивое продвижение к ее достижению приводят в конечном счете к тому, что каждый раз, то ли достигая цели, то ли якобы достигая ее и затем разочаровываясь, мы вновь оказываемся на перепутье. Часто наступает даже общенациональная растерянность. Хомяков же призывал к тому, чтобы историческая судьба народа рассматривалась в контексте действительно беспрерывного всемирно-исторического и национального культурно-исторического процесса, не замыкаясь на какой-то отдельной цели. Здесь можно говорить о целях разных, и о том, к чему стремились лучшие умы России в XIX веке, и о том, чего хотели русские марксисты, и о том, что мы ищем сегодня. Действительно, всякий путь дальше цели, и из этого следует исходить.

Достаточно хорошо известно противостояние Хомякова многим идеям Гегеля. Причем в этом противостоянии выделяется хомяковская критика не столько гегелевских, сколько в целом европейских взглядов на роль государства в исторической жизни, на преувеличенную его роль в жизни народа. То, что было для Гегеля безусловным (этатизм), было неприемлемым для Хомякова, который, отнюдь не будучи анархистом, видел в государстве в значительной мере, а может быть, и прежде всего неизбежное зло, которое ведет к разъединению народа.

При этом не следует и незачем преувеличивать степень свободы Хомякова от философско-исторических идей Европы. Сегодня мы, возможно, лучше, чем когда бы то ни было, понимаем значение его утверждений того, что абсолютно равные права на историю, на свое место в культурно-историческом процессе человечества имеют все народы – и азиатские, и африканские, и любые иные. Европоцентризм уже сыграл и продолжает играть над цивилизацией злые шутки.

У А. С. Хомякова идея того, что все народы – без исключения – исторические, является, по сути, одним из стержней всех его историософских построений. Не об этом ли мы сегодня спорим, не это ли ныне является одним из самых сложных поворотов разнообразных дискуссий вокруг многочисленных проблем современной глобализации?

А. С. Хомяков, может быть, одним из первых не только в российской, но и в европейской философии и историографии, пусть не прямо, но все-таки поставил вопрос о том, что мы, как правило, пишем политическую историю народов. Собственно история народа, его культуры, развитие его психики, психологии хозяйствования, быта и т. д., в конце концов, изменения, которые происходят в менталитете нации, остаются как бы за скобками, отодвигаются на задний план. И получается, что мы имеем не историю народов и культур, а историю государственного строительства, столкновения между странами и народами, историю монархов и президентов. А это, в конечном итоге, отнюдь не история развития человека.

В основании философии истории (как ее понимал А. С. Хомяков) лежит немало неустаревших идей, из которых следовало бы выделить две. Это прежде всего идея того, что историю любого народа пронизывает борьба свободы и необходимости. Существенны отнюдь не политизированные и не идеологизированные формулы и теории, а именно такие фундаментальные человеческие ценности, как свобода и необходимость.

Вторая идея – в культуре и психологии, в исторической жизни каждого народа особое значение имеет Вера. Хомяков прекрасно понимал, что, несмотря на единство Веры, скажем, христианских народов, у них самобытные и отличающиеся друг от друга исторические судьбы. Подчеркну, что это было сказано намного раньше Н. Я. Данилевского, О. Шпенглера и Хантингтона – и о противостоянии миров и культур, и о противостоянии локальных цивилизаций во всемирной истории, и о назревшем или грядущем столкновении цивилизаций. Важно подчеркнуть, что А. С. Хомяков не был болен историческим, культурно-историческим нигилизмом, хотя боли Истории чувствовал хорошо.

На мой взгляд, требуется корректировка и всего того, что стоит за вольными или невольными обвинениями, которые звучали, особенно в советские годы, в адрес Хомякова, якобы преувеличенно комплиментарно смотревшего на историю русского народа, на его культуру как таковую. Вместе с тем Хомякова нельзя отнести даже к образованным националистам. Он бросал, возможно, самый большой упрек в адрес своего народа, утверждая, что народ сохранил «истину», но пока мало что сделал для доказательства своей истинности в истории, для проповеди ее, для приобщения к открывшейся именно русскому народу истине других народов.

Констатация того, что именно русский народ открыл своей историей и культурой некую сокрытую для других народов истину, с одновременным утверждением, что в реальной практике наш – любимый Хомяковым – народ мало что сделал для того, чтобы эта истина стала привлекательной для других и была бы ими принята, – это, возможно, самый большой упрек исторического порядка, который может быть брошен своему народу. Впрочем, и сам Хомяков в письме английскому богослову Вильяму Пальмеру писал о том, что это и для него горький упрек. Признание говорит само за себя.

Конечно, все прекрасно знают о том, как Хомяков серьезно критиковал римско-католическую церковь, что он яростно говорил о «материалистических» недостатках протестантизма и талантливо – не только в философских сочинениях, письмах, но и в произведениях поэтических – утверждал величие православия. Но нельзя забывать о том, что это был мыслитель, предельно трезво и требовательно оценивавший русскую историю и культуру, а также вклад России в мировую цивилизацию. В этом сомневаться не приходится.

Как истинный патриот Хомяков любил Россию, но его отличает от многих прошлых и нынешних «патриотов» одновременная приверженность как пророссийским, так и европейским ценностям. Это был один из самых образованных, эрудированных людей своего времени. Он получил блестящее европейское образование и страстно любил Европу. Что не мешало ему видеть в Европе, в судьбах Запада недостатки, своеобразно оценивать различные национальные истории и культуры и утверждать, что западные историки увлеклись политической историей народов и встали на путь европейского эгоизма, не замечая вклада народов других стран и континентов в общечеловеческую культуру.

Хомяков много внимания уделял взаимоотношению славянских стран с германскими народами, с англосаксами, французами. Достаточно почитать все, что было им написано об Англии и английской культуре, чтобы сказать: величие фигуры Хомякова в том, что, будучи последовательно русским философом и литератором, он был пронзительно европейского склада мыслителем. Может быть, этого и недостает нам, когда мы спорим о судьбах России и Европы, размышляем над темами «Россия и Запад», «Россия и Восток». «Да будет наш пример уроком для вас, – писал Хомяков обращаясь к сербам, – учитесь у западных народов, это необходимо; но не подражайте им, не веруйте в них, как мы в своей слепоте им подражали и веровали. Да избавит вас Бог от такой страшной напасти… Никто не может петь чужим голосом или красиво ходить чужою походкою».

Прекрасно понимая, сколь пагубны могут быть неразумное заимствование зарубежных стандартов жизни и забвение национальных традиций, А. С. Хомяков знал, что никакие охранительные, запретительные меры не могут защитить культуру, ее национальное своеобразие. Для него, в отличие от некоторых наших современных идеологов, а тем более от советских государственных политиков, запрет на чтение иностранных книг, ограничение или отказ в выезде за рубеж представлялся просто диким. Он был убежден, что национальная культура может развиваться только в русле общечеловеческой и европейской культуры. Только достигнув высот в национальном культурном творчестве, можно на равных разговаривать с другими народами и претендовать на утверждение высокого значения культуры своего народа для культуры всего человечества.

При этом А. С. Хомяков мыслил, действительно, очень широко. Желание не подражать, а учиться у других народов проходит у него не только через то, что касается национально-культурных ценностей в общепринятом понимании. Это же он утверждал, обращаясь к вопросам юриспруденции, судопроизводства, писал, что «издавна у нас на земле Русской смертная казнь была отменена, и теперь она нам всем противна и в общем ходе уголовного дела не допускается. Такое милосердие есть слава… От татар да ученых немцев появилась у нас жестокость в наказаниях». Именно главенство государства, пренебрежение человеческой личностью, примат политических интересов над интересами культуры и быта Хомяков считал тем сомнительным даром, который можно принять от современной ему Европы.

У А. С. Хомякова можно отыскать немало иных утверждений об особой роли России, русских и русской культуры. Иногда, как показала история, и не без перебора. Но чего у него нет, так это некритичного самолюбования русскостью, неуважения к истории и культуре любого другого народа, пусть даже самого малого.

И. А. Воронин

Личность и мировоззрение А. С. Хомякова в отечественной и зарубежной историографии

Научная литература о славянофильстве поистине огромна, и, видимо, нет ни одной посвященной «московскому направлению» работы, где бы не уделялось должного внимания личности и мировоззрению А. С. Хомякова. Вокруг незаурядной фигуры этого человека еще при его жизни постоянно велись ожесточенные споры. Продолжаются они в научной литературе и поныне. Осветить все проблемы, связанные с личностью и мировоззрением Хомякова, в довольно коротком сообщении представляется делом чрезвычайно сложным и даже малореальным, поэтому постараюсь рассмотреть заявленную тему в узком смысле: проанализировать оценки личности и взглядов Хомякова в контексте его взаимоотношений с другими членами славянофильского кружка.

Первая и, пожалуй, основная проблема, которая при этом возникает, – руководство и идейное влияние Хомякова внутри «московского направления». С одной стороны, большинство исследователей традиционно считали именно его наиболее авторитетным и влиятельным членом славянофильского течения, идейным лидером, воздействие которого на формирование и развитие учения «московского направления» было преобладающим. С другой – именно Хомяков воспринимался как наиболее репрезентативная, характерная для славянофильства фигура, целостно воплотившая в своем мировоззрении все стороны идейной концепции течения. Подобной точки зрения придерживались Н. А. Бердяев, В. З. Завитневич, Аф. Васильев, Ф. Таубе, Г. А. Максимович, Л. Е. Васильев. Однако существуют и иные точки зрения. Одна из них была высказана А. Яновым в работе «Русская идея и 2000 год», где к характерным представителям славянофильства отнесен К. Аксаков, взгляды которого фактически были приписаны другим членам московского кружка. Работы А. Янова, посвященные славянофильству, всегда были остро полемичны и политически заострены. Многочисленные передержки и сознательные искажения делают их не всегда научными. Может быть, и не стоило бы специально останавливаться на них, однако широкое их распространение в нашей стране делает критику их необходимой. К тому же далеко не один Янов подвергает сомнению устоявшуюся в науке точку зрения на место и роль Хомякова в славянофильском кружке. Еще в начале ХХ века известный исследователь славянофильства М. О. Гершензон утверждал, что ведущую идейную роль в нем играл не Хомяков, а И. В. Киреевский. В работе «Исторические записки» он утверждал: «Вся метафизика и историческая философия славянофильства представляют собой лишь дальнейшее развитие идей, формулированных Киреевским»[27]. Точку зрения Гершензона разделяли Масарик и Койре. Особенно активно ее отстаивал польский исследователь Анджей Валицкий, заявлявший в работе «В кругу консервативной утопии», что «первое и решающее слово славянофильства было сказано не Хомяковым, но Киреевским». А. Валицкий утверждал также, «что в области философии и историософии Хомяков лишь развивал взгляды Киреевского, считал себя его учеником»[28]. Чтобы понять, какие выводы стоят за данным утверждением, необходимо сказать несколько слов в целом об интерпретации славянофильства, которую предлагает польский исследователь. Согласно А. Валицкому, учение «московского направления» является русской разновидностью немецкого консервативного романтизма. Сопоставляя взгляды славянофилов, в первую очередь И. В. Киреевского, и немецких консервативных романтиков, таких как Якоби, Баадер, Шлегель, польский исследователь приходит к выводу о том, что основные его идеи были целиком заимствованы из западноевропейской философии. То есть фактически отказывает славянофильству в философской оригинальности. Не касаясь в настоящий момент идеологической составляющей подобного вывода (она, кажется, и так вполне понятна и определенна), хотелось бы сделать несколько замечаний по поводу концепции польского историка. А. Валицкий не учел в своей работе степень идейных расхождений, существовавших между двумя ведущими членами славянофильского кружка – Киреевским и Хомяковым: в вопросах богопознания (соборное у Хомякова и индивидуально-мистическое у Киреевского[29]), в интерпретации древнерусской истории и конструировании социального идеала, в рассуждениях о месте и роли крестьянской общины для русской цивилизации[30], в подходе к крепостному праву в России. То, что по многим вопросам взгляды Киреевского отличаются от взглядов не только Хомякова, но и других членов славянофильского кружка, отмечали и некоторые современники «великого спора» 1840-х годов. А. И. Кошелев, близко знавший обоих славянофильских мыслителей, утверждал в своих записках: «С Хомяковым у Киреевского были всегдашние нескончаемые споры: сперва Киреевский находил, что Хомяков чересчур церковен, что он недостаточно ценил европейскую цивилизацию и что он хотел нас нарядить в зипуны и обуть в лапти; впоследствии Киреевский упрекал Хомякова в излишнем рационализме и в недостатке чувства в делах веры», при этом «они оба друг друга высоко ценили, глубоко уважали и горячо любили»[31]. Особое положение, которое занимал И. В. Киреевский в славянофильском кружке, отмечал и А. И. Герцен в своем дневнике[32] и в «Былом и думах»[33]. Наконец, сам Иван Васильевич неоднократно говорил о несогласии с рядом идей славянофильского круга[34]. Особенно явственно противоречия внутри «московского направления» отразились в послании И. В. Киреевского московским друзьям, написанном в марте-апреле 1847 года. В нем славянофильский мыслитель констатировал наличие существенных идейных разногласий внутри кружка своих единомышленников и призывал к усиленному обмену мнениями в целях изживания этих противоречий. Киреевский выделял три основных пункта, по которым, с его точки зрения, славянофилы не могли выработать единой позиции: толкование «славянизма», народности, и «понятие об отношении народа к государственности»[35]. Как явствует из контекста письма, главными своими «оппонентами» Киреевский видел А. С. Хомякова и К. С. Аксакова.

Все это свидетельствует о достаточно существенных разногласиях внутри «московского направления» и об особом положении И. В. Киреевского, являвшегося своего рода внутренним оппонентом большинства членов кружка. Между тем А. Валицкий, сопоставив мировоззрение И. В. Киреевского со взглядами немецких консервативных романтиков, приходит к достаточно обоснованному выводу об их сходстве. Поскольку в концепции польского ученого Киреевскому отведено место ведущего мыслителя славянофильства, вывод о его заимствовании идей у немцев переносится и на представления других членов кружка.

Действительно, Киреевский был хорошо знаком с немецкой романтической философией. Еще в 1830-х годах, будучи в Германии, он слушал лекции Ф. Шлегеля, Шлейермахера, а в Мюнхене – позднего Шеллинга. Затем читал много западной философской литературы, многочисленные ссылки на которую встречаются в его работах. Значительное влияние иностранной философии на славянофильского мыслителя подтверждают и его современники. «Он был очень умен и даровит, – пишет о Киреевском в своих записках А. И. Кошелев, – но самобытности и самостоятельности было в нем мало, и он легко увлекался то в ту, то в другую сторону. Он пребывал локкистом, спинозистом, кантистом, шеллингистом, даже гегельянцем; он доходил в своем неверии даже до отрицания необходимости существования Бога; а впоследствии он сделался не только православным, но даже приверженцем “Добротолюбия”»[36].

Ошибка А. Валицкого заключается, на мой взгляд, в том, что доказанный в случае Киреевского вывод он пытается автоматически перенести и на других славянофилов. Между тем в отношении Хомякова, Аксакова, Самарина это обобщение представляется неверным. А. С. Хомяков неизменно скептически относился к европейской романтической философии. В его текстах неоднократно критикуются взгляды де Местра и других романтиков. Сходство историософских взглядов Хомякова и Ф. Шлегеля, на которое указывает в своей монографии А. Валицкий[37], по ближайшем рассмотрении оказывается весьма туманным, да и влияние на него позднего Шеллинга далеко не так определенно и однозначно, как кажется некоторым современным исследователям. При этом более четко прослеживается влияние Гегеля, но, так сказать, «от противного». Всю свою философскую концепцию Алексей Степанович строил как опровержение гегельянства, но в то же время испытывал и воздействие последнего. Влияния консервативного романтизма не заметно в работах К. Аксакова и Ю. Самарина, традиционно считавших себя именно учениками Хомякова, однако Гегель на них повлиял гораздо сильнее, чем на учителя. Не случайно в свое время их называли «православными гегельянцами».

Показателен в этом отношении конспект Ю. Ф. Самариным книги Баадера, составленный в начале 1840-х годов. «Эта книга, – скептически отмечал Юрий Федорович, – представляет самую нестройную массу фактов и мыслей разнородных, произвольно связанных или лучше вовсе не связанных, а как-то цепляющихся одна за другую <…> Только некоторые точки освещены автором, – пиcал далее славянофильский идеолог, – остальное остается в глубоком мраке»[38]. Далее Самарин упрекает Баадера в схоластичности, в том, что он создал «нечто среднее между религией и философией, отрицание той и другой в их особенностях»[39]. Философские построения Хомякова, Самарина и Аксакова были более независимы от иностранных влияний, нежели взгляды Киреевского. Используя главным образом диалектический метод немецкой классической философии для анализа российской истории и действительности, они приходили к совершенно оригинальным выводам, создавали, по сути дела, новую философскую интерпретацию цивилизационного пути России. При этом именно Хомяков воспринимался ими как лидер и идейный вождь славянофильского направления. По объему и значимости написанного, по широте охвата проблем, наконец, по глубине их осмысления Хомяков всегда занимал в славянофильском кружке ведущие позиции.

А. Валицкий доказывает идейное первенство И. В. Киреевского, ссылаясь на то, что именно он первым сформулировал антитезу «Россия – Запад». Однако польский исследователь не пишет о том, что противопоставление России и Запада было далеко не самым главным в учении славянофилов. Да и тому факту, что историософские взгляды Хомякова (его концепция противоборства иранского и кушитского начал во всемирной истории) были неизмеримо масштабнее и глубже, чем построения Киреевского, не уделяется должного внимания. Между тем если и можно говорить о репрезентативности идей кого-либо из славянофилов, о приятии большинства его суждений всеми членами кружка, то это можно сказать только о взглядах Хомякова.

Попытка А. Янова показать взгляды К. Аксакова в качестве образца классического славянофильства является абсолютно неверной с научной точки зрения. К. Аксаков – один из наиболее популярных и радикальных славянофилов, но он был представителем младшего поколения кружка, воспитанного Хомяковым и Киреевским. При этом большинство его идей сформировались под непосредственным влиянием А. С. Хомякова. Сам Алексей Степанович очень уважал и горячо любил своего ученика и единомышленника. Однако он далеко не всегда одобрял мировоззренческие крайности К. Аксакова. Например, в письме к славянофилу А. Н. Попову от 28 июля 1846 года Хомяков отмечал: «Важнее и досаднее то, что строгость цензуры, вероятно, будет пробуждена статьями Аксакова. Его неосторожность, которую можно уважать потому, что она отчасти происходит от его смелой откровенности, приобретает ему бесконечные похвалы наших западников. Если бы было в нем побольше рассуждения, он понял бы, что его хвалят особенно за тот вред, который он нам делает и сделать может, и за то, что он действует в смысле современности страстной, разумеется, почти бессознательно, а не в смысле бесстрастной истины и доброго нашего дела»[40]. Не одобряли аксаковских крайностей и другие славянофилы. Вот почему его радикальные взгляды никак не могут рассматриваться в качестве характерных для «московского направления» в целом.

Рассматривая проблему места и роли А. С. Хомякова в славянофильском кружке и ее освещение в историографии, можно сделать следующие выводы. Наряду с преобладающей точкой зрения о приоритетной роли Хомякова в кругу славянофилов существуют и альтернативные трактовки, которые по ближайшем рассмотрении представляются малообоснованными. Алексей Степанович Хомяков играл роль не только признанного лидера, но и главного идейного вдохновителя славянофильского кружка. Большая часть «московского направления» считала себя его учениками и солидаризировалась именно с его взглядами.

Попытка принизить роль А. С. Хомякова представляется следствием не только научных ошибок, но и сознательного стремления доказать несамостоятельность и невысокую ценность славянофильства как направления русской общественной мысли. Каждую такую точку зрения необходимо тщательно рассматривать, анализировать и критиковать, что будет способствовать подлинно научному осмыслению идей московских славянофилов, в том числе и А. С. Хомякова.

Е. А. Солодкая

Русское западничество славянофила А. С. Хомякова: дискурсивный парадокс национальной традиции

Философское наследие А. С. Хомякова, вероятно, одного из самых значительных религиозных философов России, по утверждению Ф. А. Степуна[41], – явление сложное и многоплановое, как следствие, представляющее собой пластичный материал для построения различных интерпретационных стратегий, вплоть до альтернативных. Принимая во внимание возможность таких альтернатив, трудно не согласиться с тем обстоятельством, что независимо от выбранной линии интерпретации рассмотрение творческого наследия А. С. Хомякова вряд ли видится возможным вне истории не только религиозного вопроса в России, но и вопроса о российском национальном самоопределении, самоуважении, как сказал бы Хомяков. Более того, именно вопрос национального самоопределения и выступает, по нашему мнению, той точкой отсчета, той общей системой координат, что делает возможным прочтение разрозненных текстов, писем, заметок, стихотворений А. С. Хомякова как одного вполне продуманного и достаточно последовательно реализованного целого. Это касается как великого множества тем, которые затрагивал Хомяков, так и общего стиля его высказываний, способа выражения, особого строя хомяковской мысли и речи, вызвавшего к жизни разноречивые оценки его наследия, вплоть до известных сетований на отсутствие системы в его воззрениях, внутреннюю незаконченность и даже некоторого рода дилетантизм многоохватных его рассуждений.

Словом, вопрос этот позволит несколько иначе взглянуть на некоторого рода «вторичность» и даже «риторичность» текстуального наследия Хомякова. Как известно, многие его работы написаны по преимуществу «вослед» и «по поводу» других текстов, скажем, в продолжение и развитие уже появившихся статей И. В. Киреевского. Как осторожно отмечает В. В. Зеньковский, подчеркивая «яркую индивидуальность» старших славянофилов, Хомяков обладал особого рода умом, «склонным к диалектике», потому он в известном смысле, скорее, вдохновлялся диалектическим противопоставлением своих взглядов чужим[42]. Однако не будучи профессиональным ученым ни в области богословия, ни в области философии, ни в области литературы или истории, Хомяков оказался не только одним из самых значительных религиозных философов России, но и остался в воспоминаниях современников человеком исключительно образованным, с огромной эрудицией в самых различных областях, универсально начитанным и наделенным даром слова.

Сам Хомяков, судя по его высказываниям, не считал системосозидающий разум идеалом ясности мысли, а страсть – ее препятствием. Если разумом все управляется, то страстью все живет, говорил он, а потому беда не в страстях, а в утрате «внутренней устроенности» в разуме и здоровой цельности в духе. Если наличие системы во взглядах А. С. Хомякова часто ставилось под сомнение, то в здоровой цельности духа ему не могли отказать даже самые ярые его оппоненты. «Внутренняя устроенность» его собственного разума, безусловно, укорененная в целостности самой его личности, глубоко верующего православного человека, определялась вместе с тем и целостностью задачи, которую эта личность перед собой ставила. Для «рыцаря церкви» и «светского богослова» Хомякова задача эта имела «духовную» природу. Вопрос о церкви, бесспорно, исходный, она не разделяла с вопросом о национальном самоопределении России. Последний же для Хомякова носил по преимуществу не политический, но духовный характер. В этом понимании данный вопрос и задавал некую вполне определенную форму всей его мыслительной деятельности, собирая воедино страстное и рациональное, поэта и мыслителя, полемиста и богослова, рыцаря и разумного хозяйственника. Потому он может быть рассмотрен сегодня вполне и как стилизующее начало философских исканий А. С. Хомякова, их основной пафос, и как начало логически собирающее, такой их риторический модус, который в то же время является и модусом логическим.

По замечанию известного «русского неокантианца» Ф. Степуна, национальное самоопределение России началось с выяснения ее отношения к Западу. Причем, как он полагает со всей вытекающей отсюда осторожностью в оценке самобытной русской мысли, началось оно не с «влияния» Запада, естественно предполагавшего весомый перечень заимствованных формул мышления и программ действия, но имело своим истоком «живое общение между Западом и Россией». Общение это дало о себе знать «сразу же после раскрытия Петром окна в закрытый до тех пор заморский мир»[43]. Из этого «общения», пожалуй, только и можно понять, почему в России с течением времени появилась не только «проевропейская атеистическая революционная интеллигенция», на которую сетовали в сердцах Н. Трубецкой и евразийцы, но и «русские европейцы», определившие тот особый горизонт действий российской интеллигенции, который был далеко не тождественен столь неприятным для Трубецкого проевропейским феноменам атеистичности и революционности.

Вследствие «общения» процесс самоопределения осуществлялся не просто через противопоставление России Западу, но и через последовательно проводимую в рамках этого самоопределения «диалектическую» критику Запада, начатую «русскими европейцами». Критика эта была не сводима к неприятию западной цивилизации и порожденного ею абстрактного парламентаризма, неприятию католицизма и порожденного им рационалистического богословия, а впоследствии и реформационного движения, неприятию отвлеченных начал западноевропейской философии и порожденного ими механистического, страдающего редукционизмом типа науки. Скорее, ее можно отнести к тому критическому типу мышления, который был порожден самим Западом и с легкой руки И. Канта вошел в определение европейского Просвещения: «Просвещаться – значит мыслить самому!» Иначе говоря, «диалектическая» критика Запада выражала волю к самостоятельности российского мышления и была во многом следствием опыта, почерпнутого в «общении» с Европой, залогом возможности русских европейцев в том числе.

В процессе критического общения с Западом в России, как известно, образовались две партии: славянофилы и западники. Но расстановка этих сил до сих пор составляет предмет оживленных дискуссий. То, что западники были европейцами, пишет Ф. Степун, доказывать не приходится, однако «не всеми еще освоено то, что в сущности и славянофилы были ими»[44].

В самом деле пафос «критичности» выпал по преимуществу на долю славянофильства. Во всяком случае, именно славянофилы публично продемонстрировали критический настрой, напомнив России о ее самобытности, о «Московии», о допетровской Руси, о ее особой религиозной миссии – словом, о том, что история России не исчерпывается историей салонов. Однако история самого славянофильства мало чем напоминала процесс самобытного движения русского народа к национальному самосознанию. Тем более что нечто подобное в недавнем прошлом пережил и пресловутый Запад, открывший – независимо от России – в глубинах своей истории и мистическую драму Востока и Запада, и критические национальные самоопределения. Как настаивает Ф. Степун, скорее, «славянофильство совершенно тождественно духовному и бытовому патриотизму западных народов», тогда как «западническое отрицание Руси, начатое Петром и законченное Лениным, неизвестное Западу, типично русское явление»[45]. Во всяком случае, типично русским явлением оказалось занятое у Запада, по едкому замечанию Хомякова в адрес автора «Философического письма», неуважение к себе.

Русские европейцы не могли не знать опыта критического превращения «европейцев» в «англичан», «французов», «немцев», «американцев», которому предшествовало не только превращение европейцев в католиков и протестантов, самого Запада в Старый и Новый свет, но и нарастающий пафос просветительской критики западного разума. Кантовская критика разума, как и его формула «Просвещаться – значит мыслить самому!», органично дополняла национальные превращения европейцев. В этом контексте требование мыслить «по-русски», то есть «самостоятельно» и «критично», было столь же естественным, как требование мыслить, скажем, «по-немецки» или «по-французски». Западная критика разума в свою очередь сопровождалась не только последовательной критикой самой западной цивилизации с известной немецкой спецификой противопоставления французскому Civilisation немецкого Kultur-Bildung, но и критикой католицизма как основы западной цивилизации, с последующей легитимацией не просто национально-религиозного своеобразия, но особого народного духа нации. Наконец, западноевропейская критика разума была не только конструированием, но и в некотором роде деконструкцией отвлеченных начал философии, которая подтолкнула западную философию к небезызвестному антропологическому повороту. Не только перечень новых проблем антропологического толка, но и национальный облик западноевропейской философии по праву может быть назван существенной составляющей такого поворота.

В этом контексте оценка славянофильства как «наиболее оригинального философского направления в России, которое сознательно стремилось к созданию русской философии»[46], и в особенности оценка А. С. Хомякова как «одного из самых значительных религиозных философов России», вполне позволяет настаивать на национальном своеобразии, сохраняя при этом пространство «общения» с Западом. Действительно можно сказать, что славянофилы «произошли из того романтического движения, в котором немецкий народ осознал самого себя, они взяли на вооружение органический и исторический методы как необходимые методы всякой философии, особенно национальной»[47], что дух философии Шеллинга и Гегеля неотступно сопровождал тех, кто «первыми выразил внутренний синтез русского народного духа и религиозного опыта восточной ортодоксии»[48]. Добавим к этому, что отсылка к такого рода истокам может быть принята лишь с некоторыми оговорками. Рекомендации В. В. Зеньковского, что надо всячески избегать той или иной стилизации славянофильства, в особенности когда речь идет о «старших» славянофилах – Хомякове, Киреевском, К. Аксакове, Самарине, на наш взгляд, вполне оправданны и в вопросах о западных влияниях, когда говорится об институционально не пережитом Россией кантианстве или о глубоко пережитом шеллингианстве. Теснейшее духовное общение с Западом русских европейцев, как и наличие влияний, отрицать бессмысленно, но при этом заслуживают куда большего внимания индивидуальность российской мысли и особенности истории ее формирования.

На наш взгляд, важно рассмотреть диалектические пристрастия Хомякова как адекватный способ разрешения тех задач, которые делали его полемический талант органичным и востребованным. Вряд ли можно найти лучшее объяснение тому удивительному факту, что именно Хомяков, многие идеи которого, по замечанию Зеньковского, скорее, «кристаллизовались при разборе и критике чужих идей», а «почти все философские (и богословские) статьи и этюды написаны “по поводу” чьих-либо чужих статей или книг», стал органично и востребованно русским философом.

Характеризуя А. С. Хомякова как одного из самых значительных религиозных философов России, необходимо обратить внимание на то, что способность к различению прикладных вопросов религии составляет, на наш взгляд, существо той российской религиозно-философской мысли, перспективы развития которой были им намечены.

Не секрет, что со времен классической античности задачи «апологетические и полемические» относились к тому спорному пространству «свободы слова», в котором философия встречалась с риторическим дискурсом и в котором формировалось предметное поле западной философской традиции. Сократический диалог как одна из возможных точек отсчета западной философии, по сути, впервые демонстрирует опыт различения и рассмотрения «прикладных вопросов» религии. Возможно, потому, вопреки всей неоплатонической традиции, В. С. Соловьев пишет «Жизненную драму Платона» именно так, что блестящий полемист и апологет зрячей веры Сократ выглядит куда более близким ему, нежели философ и человек Платон. Философия и наука рассматриваются при этом не как отвлеченное знание, а как образ и стиль жизни, за которыми стоит зрячая вера Сократа. Последняя и открывает сферу прикладных вопросов.

Трудно не заметить, что дилемма эта в толковании существа философии широко рассматривается и А. С. Хомяковым. Его критический настрой по отношению к западному рационализму подпитывался еще и тем, что иные вопросы выдавались за религиозные. «Религия в борениях Запада была только маской иных человеческих усилий», – замечает он в ответ на «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева[49]. Фигура самого Хомякова – «рыцаря церкви» и «бретера диалектики» – действительно выглядит, почти по Соловьеву, сократовской. Полемический талант Хомякова – подобно сократовскому – нацелен на резонирование в социальном пространстве России, которое не может быть отвлеченной абстракцией богословских экскурсов или ученых штудий, но всегда только вполне определенным, живым, публичным и адресным, а именно российским. Российская адресность русского европейца А. С. Хомякова и обозначила интенции его религиозно-философских размышлений. Мы имеем в виду ироничный парафраз Хомякова «тайна русского умолчания», который создает особую точку отсчета его дискурсивной практики.

Как известно, чаадаевское определение «тайна русского молчания» стало формулой отсутствия «свободы слова», соотносимого с исторической судьбой русского православия, обусловленной отличием апофатического и катафатического богословия, не пережитым опытом схоластики. «Тайна русского молчания» восходила к истокам апофатической традиции греческой патристики, доставшейся Руси в наследство от Византии, «священнобезмолвие» нарекалось существом православной культуры, православным роком России. Отсылка к апофатике, в свою очередь, создавала прецедент, обозначенный противостоянием «Хомяков – Чаадаев», «славянофильство – западничество». Не случайно различие между славянофилами и западниками почти официально проводилось по вопросам религии и понимания веры. Выход из состояния «молчания» потенциально имел своим следствием возможный отказ и от самой традиции, во всяком случае, он зачастую выглядел как ее попирание, как западничество.

Путь различения прикладных вопросов, которым шел, на наш взгляд, А. С. Хомяков, и был альтернативой этому драматическому разрыву, альтернативой апофатическому року, якобы довлевшему над православием. Не случайно Хомяков напоминал о вечных истинах, переданных на славянском языке. То, каким образом византийское наследие было усвоено, какие формы «священнобезмолвие» обрело в русском сознании и русской культуре, каковы особенности преломления апофатики в русском православии, аутентично ли русское апофатическое сознание его византийским истокам, превращалось в вопрос совершенно отдельный. Нельзя отрицать, что вопрос этот и сегодня сохраняет свою исследовательскую значимость[50]. Плодотворной, знаковой для судьбы русской мысли оказалась сама постановка этого вопроса. Она вызвала к жизни ту область «прикладных вопросов», которая спровоцировала рождение русской общественной мысли, и открыла перспективу для особого свойства богословия, не чуждого этой общественной мысли.

Показательной в этом отношении может быть характеристика, данная А. С. Хомякову: «светский богослов». Элемент «светской» иронии проскальзывает у Хомякова уже в определении русской традиции как «тайны русского умолчания». Ирония религиозного мыслителя тем примечательна, что намеченный им «богословский» проект явно не ставит под сомнение ценности апофатической традиции. Тут нет чаадаевских сетований на отсутствие в православии схоластики, как нет и слов о «жалкой Византии». Без сомнения, религиозная мысль Хомякова разворачивается в иной плоскости.

«Светское богословие» Хомякова сродни безусловно религиозной точке зрения, и как таковое оно отсылает нас не к чистому, «беспримесному», по выражению А. Я. Гуревича, богословию, но к некоему смешанному жанру. К такому жанру, например, принадлежала западноевропейская практика проповеди. Последняя, как известно, предполагала и широкую аудиторию, и мирской язык, и отчетливо выраженную социальную ангажированность. Интересно, что в качестве адресата эта практика вычленяет особый тип так называемого «среднего человека» эпохи, тип не богослова и не простеца, но интеллектуала[51].

Разумеется, что словесная культура «светского богословия» в России XIX века не могла быть похожа на западноевропейскую средневековую культуру проповеди, соответствовать ее литературным образцам, исследование которых в самой российской культуре стало достоянием более позднего времени[52]. «Несколько слов о Философическом письме», адресованных г-же Н., мало чем напоминают литературу Exempla или проповедь Бертольда Регенсбургского. Но их роднит артикуляция проблем так называемой «низовой» религиозности, преодоление пропасти между богословами и простецами, установка, близкая традициям западноевропейской христианской антропологии, прежде всего позиции Б. Паскаля[53], что к сути истины принадлежит и искусство убеждения. В этом контексте трудно обойти вниманием «неслучайность» формы «случайного светского разговора», которая так же может принадлежать пространству богословия, как история и культура принадлежат, согласно Хомякову, пространству церкви. На наш взгляд, вслед за Ф. А. Степуном можно называть такой принцип церкви «своеобразной антропологией» и «культурфилософией» именно потому, что у Хомякова этот принцип не ограничивается теоретической выкладкой, но превращается в основу его диалектического бретерства, его постоянного диалогизирования.

Дело не только в личных склонностях Хомякова к полемическому стилю. Традиции сократического диалога далеко не определяются его личными симпатиями. Повышенное внимание к сократической философии здесь некий фигуральный ход, сравнимый с известным поворотом к проблемам диалога в советской философии 1970-x годов. В «Жизненной драме Платона» Соловьева проблема диалога-разговора скорее родственна не античной маевтике, но проекту «общего дела», собирающего воедино всю российскую философию. Даже там, где речь идет непосредственно о «спасении» и «воскресении», «общее дело» – как следствие проективности догмата, на котором настаивал непосредственный автор «Философии общего дела» Н. Ф. Федоров, – требует такого условия своего осуществления, как свободное публичное слово, роль которого и берет на себя российская религиозная философия. Это «слово» и не может быть писательством как личным творчеством, отсутствие склонности к которому отмечал Н. А. Бердяев, например, у Н. Ф. Федорова[54], но именно «общим делом», «братским состоянием», особенным проявлением того, что у А. С. Хомякова получило название «соборности». «Соборность», как и «общее дело», в этом смысле не только предмет рассмотрения, некая идея, но, способ и стиль философствования, нечто, осуществляемое в философском действии.

Из «общего дела» и для Соловьева, и для Федорова, и для Хомякова происходят и вопросы, которые «затрагивают всякого», и способ их разрешения. В свете «общего дела» перестраивается и образ России, русского народа, русского государства, перестраивается как «общее дело» национального самоопределения. Это «общее дело» провоцирует переход и богословского, и научно-исследовательского дискурса в публичное пространство с его особыми артикулятивными законами, которые зачастую кажутся посягательством на строгий понятийный строй мысли. Не случайно вопрос этот с трудом укладывается в последовательно выстраиваемую систему понятий, оставаясь «русской идеей», русской «духовной» идентичностью, загадочной русской душой или даже «русским характером», а не строгой научной формулой. Впрочем, такого рода конфигурации при «решении» вопроса о национальном самоопределении опять-таки трудно назвать сугубо русским явлением.

М. М. Рябий

Алексей Степанович Хомяков в кругу Киреевских-Елагиных

Николай Бердяев на заре минувшего века не случайно подчеркнул в своем труде о творческой личности А. С. Хомякова, что некоторые стороны его славянофильского учения были захвачены нечистыми руками и от прикосновения их были загублены мессианские мечты о высоком призвании русского народа[55].

С другой стороны, отечественные историография и литературоведение не имели возможности для беспристрастного изучения личности такого масштаба, как А. С. Хомяков: безрелигиозное и денационализированное сознание не в силах было это сделать – и не только Хомяков, но и братья Киреевские, Аксаковы, Юрий Самарин, да и все славянофильское учение выпали из поля зрения исследователей, над которыми дамокловым мечом тяготела тогдашняя идеология. Лишь религиозное и национальное возрождение в силах понять славянофильство и оценить его, а вместе с ним и Хомякова. В последнее время к личности Алексея Степановича Хомякова проявляется особый интерес, сбываются его пророческие слова, сказанные по поводу кончины близкого друга и единомышленника И. В. Киреевского, которые в полной мере можно отнести к нему самому: «Конечно, немногие еще оценят вполне И. В. Киреевского, но придет время, когда наука, очищенная строгим анализом и просветленная верою, оценит его достоинство и определит не только его место в поворотном движении Русского просвещения, но еще и заслугу его перед жизнью и мыслью человеческой вообще»[56].

Вот почему сегодня так важны свидетельства современников Хомякова – и особенно из самого близкого круга – Киреевских-Елагиных, знакомство с которыми у Алексея Степановича началось в 1821–1823 годах[57]. Вероятнее всего, с Хомяковым Киреевский познакомился именно в момент посещения занятий в Московском университете. Затем их пути разошлись: Алексей Степанович сдал в Московском университете экзамен на степень кандидата математических наук и с 1823 года поступил служить в кавалерию, а Иван Васильевич выбрал статскую службу, сдав в августе 1823 года экзамен «на случай удачной служебной карьеры» в Московском архиве коллегии иностранных дел[58].

У студентов-вольнослушателей Московского университета Киреевского и Хомякова были возможности познакомиться по нескольким причинам. Первая из них: оба являлись родовитыми дворянами и гордились своими славными предками, которые на протяжении нескольких веков служили российским великим князьям и царям. Один из биографов Хомякова подчеркивал: «Все его предки были коренные русские люди, и история не знает, чтобы Хомяковы когда-нибудь роднились с иноземцами»[59]. В одном из писем к К. С. Аксакову Хомяков рассказывает историю родового гнезда села Богучарова: «Богучарово досталось моему прадеду древнему в начале царствования Елизаветы. Прежний вотчинник Кирилл Иванович Хомяков был современник Петру. Отец моего прадеда Степан Елисеевич был еще стольником. Крестьяне помнят существование церкви, выстроенной будто бы Дмитрием Донским во имя Св. Дмитрия Солунского. Церковь эта разрушена или упразднена прежде Петра»[60].

В половине XVIII века жил под Тулою помещик Кирилл Иванович Хомяков. Схоронив жену и единственную дочь, он под старость остался одиноким владельцем большого состояния: кроме села Богучарова с деревнями в Тульском уезде, было у Кирилла Ивановича еще имение в Рязанской губернии и дом в Петербурге. Все это родовое богатство должно было после него пойти неведомо куда; и вот старик стал думать, кого бы наградить им. Не хотелось ему, чтобы вотчины его вышли из хомяковского рода; не хотелось и крестьян своих оставить во власть плохого человека. И собрал Кирилл Иванович в Богучарове мирскую сходку, и отдал крестьянам на их волю – выбрать себе помещика, какого хотят, только бы он был из рода Хомяковых, а кого изберет мир, тому он обещал отказать по себе все деревни. И вот крестьяне послали ходоков по ближним и дальним местам, на какие указал им Кирилл Иванович, – искать достойного Хомякова. Когда вернулись ходоки, то опять собралась сходка и общим советом выбрала двоюродного племянника своего барина, молодого сержанта гвардии Федора Степановича Хомякова, человека небогатого. Кирилл Иванович пригласил его к себе и, узнав поближе, увидел, что прав был мирской выбор, что нареченный наследник его – добрый и разумный человек. Тогда старик завещал ему все имение и вскоре скончался вполне спокойным, что крестьяне его остаются в верных руках. Так скромный молодой помещик стал владельцем большого состояния. Скоро молва о его домовитости и о порядке, в который привел он свое имение, распространилась по всей губернии[61].

Новый владелец настолько прекрасно вел дела, что когда Екатерина II хотела учредить банк для дворян Тульской губернии, то последние отказались, заявив, что этого не требуется, ибо у них есть Феодор Степанович Хомяков. Когда дела у них плохо идут, они передают ему управление своим имением. Он приводит его в порядок и возвращает владельцу.

С отцом славянофила Ивана Киреевского – Василием Ивановичем произошел несколько иной, но все же похожий случай. Соседствовавшие с долбинским имением Киреевских[62] крестьяне деревни Ретюнь однажды узнали о том, что их владелец выставляет свое имение на продажу. «Выборные из Ретюни пришли к Василию Ивановичу: “Батюшка, купи нас, хотим быть твоими, а не иных чьих каких”»[63]. Василий Иванович отвечал, что, дескать, рад, да денег нет. Крестьяне сами собрали деньги и передали их своему будущему помещику. «По вводе во владение крестьяне пригласили его к себе с молодою барынею на угощение и сделали великолепное, на котором было даже мороженое; повар с посудою был нанят поблизости из г. Белева»[64].

Слава о добродетелях отца Киреевского разнеслась за пределы губернии: он вышел секунд-майором в отставку, знал пять европейских языков, имел свою лабораторию, в которой ставил химические и медицинские опыты, пытаясь найти лечебные средства от повальных болезней. П. И. Бартенев, один из основателей прославленного исторического журнала «Русский архив» и бессменный его редактор, знавший лично семейство Киреевских-Елагиных[65], в статье об Иване Васильевиче Киреевском заметил: «Кажется, что отец Киреевского был единомышленником Новикова по масонству. Он занимался химиею и, умирая, называл ее мальчику-сыну “божественною наукою”. (Слышано от самого И. В. Киреевского)»[66]. Василий Иванович Киреевский после себя оставил черновое прошение на имя императора Александра I, в котором предлагал ряд мер для охраны народного здоровья. Умер он смертью праведника, ставшей венцом его милосердной деятельности. «В 1812 году он приехал в Орел, близ которого у него была деревня, и оба свои дома – городской и деревенский – отдал под больницы для раненых, приютив кроме того многие семейства, бежавшие от неприятеля со смоленской дороги. Он сам ходил за больными, заразился тифом и умер в Орле 1 ноября 1812 года в день памяти бессеребренников, безмездных врачей Космы и Дамиана, исполнив до конца заповедь Христову»[67]. О барине, умершем скоропостижно в расцвете сил, горевали вместе с близкими – молодой женой Авдотьей Петровной, (оставшейся с двумя мальчиками на руках и почти годовалой девочкой), поэтом В. А. Жуковским, приходившимся ей по материнской линии дядей, многие, хорошо знавшие его. Особенно же крестьяне, любившие доброго и справедливого помещика: «Народу жилось весело, телесных наказаний никаких не было, ни батогов, ни розог. <…> Крестьяне были достаточны, многие зажиточны. <…> Но водочной продажи Василий Иванович не допускал у себя»[68]. По воспоминаниям современников, «мужеством и твердостью воли он подчинял себе всех, в том числе и городские власти»[69], мог в глаза высказать чиновнику любого ранга то, что о нем думал, если тот пытался злоупотреблять своим положением. При этом следует подчеркнуть, что отец сыновей-славянофилов не был самодуром, придерживаясь патриархальных правил в воспитании крестьян и своих домочадцев. Вместе с тем Киреевский-старший, будучи патриотом, образцовым христианином, не чуждался влияний западноевропейской культуры. В то время просвещенный помещик в деревенской глуши был редкостью, поскольку не у каждого хватало духа противостоять провинциальной среде и засасывающей суете. Нужна была твердость характера и крепкая духовная убежденность. Связь с Петербургом и Москвою резко обрывалась. Тому было немало причин, но, пожалуй, главная заключалась в следующем: «В эти времена, когда общественная жизнь была еще так слабо развита, когда и речи не было о публичных интересах, помещики, поселившиеся в своих имениях, имели мало сообщения с остальным миром. Газет не получал почти никто в провинциях. Что касается до частных известий, то почта приходила в уездные города лишь раз в неделю, и по неаккуратности почтмейстеров письма частенько пропадали или лежали у них по целым месяцам».

В имении Киреевских, как это часто случалось в родовых помещичьих гнездах, был организован своеобразный театральный кружок. Однако в нем не представляли пьесок и сценок иностранного или собственного сочинения. Артистами часто выступали крестьяне, преимущественно из числа дворовых, их репертуар был, скорее, народного происхождения, нежели авторского, что, впрочем, не исключало актерской импровизации, правда, не всегда успешной.

Рассказы современников донесли до нас черты помещичьего быта Киреевских начала 1810-х годов: «<…> дворовыми в Долбино оставались еще Арапка и гуслит. Гуслит настраивал фортепьяны и игрывал по святочным вечерам, на которые в барскую залу собирались наряженные из дворовых (кто петухом простым или индейским, журавлем, медведем с поводырем балагурным, всадником на коне, бабой-Ягой в ступе с пестом и помелом и пр.).<…> Однажды камердинер Киреевского явился Езопом и рассказывал наизусть басни Хемницера со своими прибаутками. Другой комнатный предстал в обличии архиерея и, поставив перед собою аналой, начал говорить проповедь с шутливым, хотя приличным тоном и содержанием. Но Василий Иванович его остановил и удалил из залы (он был набожным)»[70].

М. О. Гершензон в очерке о младшем брате Ивана Васильевича П. В. Киреевском не случайно подчеркивал роль дворянских родов и родовых гнезд в первоначальном воспитании основателей славянофильского учения:

Совершенно так, только переменив имена и названия, приходится начинать биографию любого из первых славянофилов. Они все вышли из старых и прочных, тепло насиженных гнезд. На тучной почве крепостного права привольно, как дубы, вырастали эти роды, корнями незримо коренясь в народной жизни и питаясь ее соками, вершиной достигая европейского просвещения, по крайней мере в лучших семьях. <…> Это важнейший факт в биографии славянофилов. Он во многом определял и их личный характер, и направление их мысли. Такая старая, уравновешенная, уверенная в себе культура обладает огромной воспитательной силой. <…>Нам, нынешним, трудно понять славянофильство, потому что мы вырастаем совершенно иначе – катастрофически[71].

Второй причиной возможного сближения Хомякова и Киреевского уже в Московском университете могло стать трепетно-почтительное отношение к своим матерям. Вот что Хомяков подчеркивал в облике самого близкого ему человека – Марии Алексеевны: «Она была благородным и чистым образчиком своего времени; и в силе ее характера было что-то, принадлежащее эпохе более крепкой и смелой, чем эпохи последовавшие. Что до меня касается, то знаю, что, во сколько я могу быть полезен, ей обязан я и своим направлением, и своей неуклончивостью в этом направлении, хотя она этого и не думала. Счастлив тот, у кого была такая мать и наставница в детстве, а в то же время какой урок смирения дает такое убеждение!

Как мало из того доброго, что есть в человеке, принадлежит ему? И мысли, по большей части, сборные, и направление мыслей, заимствованное от первоначального воспитания»[72]. Когда сыновья Марии Алексеевны пришли в соответствующий возраст, она призвала их к себе и высказала свой взгляд на то, что мужчина должен, как и девушка, сохранять свое целомудрие до женитьбы. Она взяла клятвы со своих сыновей, что они не вступят в связь ни с одной женщиной до брака. В случае нарушения клятвы она отказывала своим сыновьям в благословении. Клятва была дана и исполнена. Интересно воспоминание Александра Дмитриевича Свербеева, сына Дмитрия Николаевича и Екатерины Александровны Свербеевых. В своих записках, начатых в 1916 году, он, вспоминая детство и юность, немало теплых строк уделил Марии Алексеевне Хомяковой и ее сыну. Хомякова он называет «самым милым, самым увлекательным собеседником». «Я был, – отмечает мемуарист, – постоянным посетителем и поклонником его старушки матери, кот. (слово неразборчиво. – М. Р.) была современницей Екатерины II, что о встречах с ней говорила, будто это было вчера»[73].

С не меньшей теплотой вспоминает А. Д. Свербеев и о матери Киреевского: «Студентом и в более поздние годы я часто бывал у А. П. (Авдотьи Петровны Елагиной. – M. P.) <…> у “божественной старушки”, как назвал ее Вл. Павл. Титов…»[74]. О ней большую статью написал К. Д. Кавелин, подробно рассказывает в своих мемуарах А. И. Кошелев, в «Русском архиве» не раз упоминается в публикациях. Словом, в литературном мире А. П. Елагина (Киреевская – в первом браке) достаточно известна.

Третьей причиной, объединившей Хомякова и Киреевского, была, как это ни парадоксально, лень. Общий их приятель А. И. Кошелев писал в начале 1830-х годов С. П. Шевыреву: «Ты не забыл, надеюсь, любезный друг Шевырев, что мы основали в Женеве общество, коего главною целию долженствовало быть: противодействовать свойственной нам, русским, лености… Теперь мы оба возвратились на родину, оба намерены здесь поселиться и заниматься дельно. К тому же мы в Москве имеем друзей (подразумевались в первую очередь Алексей Хомяков и Иван Киреевский. – М. Р.), которые также желают быть, по мере сил своих, полезными своей отчизне, но которые также страдают терзающей нас болезнью. Если мы не примем решительных мер против… то в удовольствии быть друг с другом мы найдем сильное поощрение к празднолюбию, а потому более, нежели когда-нибудь, необходимо привести в исполнение мысль об обществе трудолюбия, которому мы бросили основание в Женеве»[75]. В письме из Женевы, отосланном Шевыревым и Кошелевым 10 декабря 1831 года в Москву Киреевскому, друзья недоумевали по поводу решимости их адресата издавать журнал европейского уровня. Шевырев: «Итак, ты журналист. Я сначала этому удивился, потом обрадовался. С Богом! Сделаться от лени журналистом – я узнал тебя в этом. Но, чур, быть твердым до конца»[76]; Кошелев: «Узнав, что ты сделался журналистом, я обрадовался за твоих читателей, но пожалел о тебе. Журнал издавать можно только обществом, и даже большим обществом, а одному взвалить на свою шею такую обузу – кажется мне, безрассудно. Если б я мог поверить, что ты можешь развестись со своею возлюбленною женою – ленью, и то бы не понял. Как ты вдруг решился отдать себя в кабалу»[77].

Действительно, основания для беспокойств были. Достаточно только вспомнить деятельность «часовщика» Д. А. Валуева, племянника Хомякова, аккуратно обходившего всех славянофилов в Москве и тем самым побуждавшего их к творчеству, благодаря которому появились на свет многие научные труды, в том числе и хомяковская «Семирамида». Сам Хомяков как-то признавался Киреевскому в письме: «С твоего отъезда не делал я ровно ничего и только читал всякий вздор, да всякий вечер каялся в утраченном дне. Я так часто исповедуюсь в лени без исправления, что готов с лютеранцами полагать, что лучше не исповедаться. Сохраняешь стыд и еще можно исправиться, а когда признался, отложил всякий стыд, того и смотришь, что в грехе погрязнешь»[78].

Однако, пожалуй, более всего сближала Хомякова и Киреевского их горячая любовь к стране, народу, традициям и наукам. Оба сходились в своей любви к Западу как центру сосредоточения научных знаний, но при этом всегда помнили (если перефразировать известные слова Киреевского) о том, что наша философия должна родиться прежде всего из нашей жизни. Киреевского по праву считают одним из основателей христианской отечественной философии, кроме того, он был признанным литературным критиком и в меньшей степени известен как стихотворец и прозаик. Хомяков прославился не только своим учением о Церкви как живом организме истины и любви. Хомяков-литератор – драматург и поэт – был не менее известен, чем Баратынский, Языков, Тютчев и другие его современники-собратья по перу. Обращаясь к западникам, предшественникам нигилистов, разоривших Россию, он в сущности, призывал вернуться назад – от чуждых России принципов в православный отчий дом, преодолеть чувство неуважительного отношения к своей Родине. При этом оба славянофильских мыслителя обрушивались на булгариных и гречей, а также москвофилов, которых П. Я. Чаадаев упрекал в том, что они гордятся теми реликвиями, гордиться которыми вообще-то и не следовало бы:

Царь-пушкой, которая так и не участвовала в сражениях, и Царь-колоколом, так ни разу и не зазвучавшим.

Но Ивану Киреевскому, блестящему публицисту, не повезло, так как ему было запрещено заниматься журналистской деятельностью. С каждым годом все сильнее давал себя знать правительственный курс, направленный на удушение русской печати и литературы. Мысли о соборности Хомякова не разделялись тогдашними иерархами русского православия. Однако неординарность этих двух личностей была такова, что они не могли затеряться в той эпохе.

Интересен первый публичный отзыв молодого критика И. В. Киреевского о своем товарище-поэте в «Обозрении русской словесности 1829 года»: «Между поэтами немецкой школы отличаются имена Шевырева, Хомякова и Тютчева. Последний, однако же, напечатал в прошедшем году только одно стихотворение. Хомяков, которого стихи всегда дышат мыслию и чувством, а иногда блестят докончанностью отделки, отдал на театр своего “Ермака”, но чтобы судить об этой трагедии, подождем ее явления в большой печатный свет; давно уже сказано, что типографский станок есть единственно верный пробный камень для звонкой монеты стихов»[79].

Уже в первых своих поэтических и драматических произведениях Хомяков поставил вопрос о том, что есть для нас Россия, в чем ее сущность, призвание и место в мире.

В деле православия Хомяков не испытывал сомнений и не метался, как Киреевский, от атеизма к религиозному аскетизму. Это дает ему право укорять Киреевского в излишнем пристрастии к православию, когда тот сблизился со старцами Оптиной пустыни: «Не грех предпочитать вино воде и слоеный пирог черствому хлебу, этому служит доказательством чудо в Канне Галилейской и слова Павла об еде и посте; но грех переносить требования и услаждения жизни земной (разумеется, своей, а не чужой) в молитву – Христос обратил воду в вино не для себя, а для других и тем научил нас стараться не только о сытости, но и о комфорте братий наших меньших <…> наперекор нашим псевдоаскетам и отчасти И. В. Киреевскому»[80]. «<…> Я не допускаю, или, лучше сказать, с досадою отвергаю в христианстве все эти периодические чудеса (яйцо Пасхальное, воду Богоявленную и пр.), до которых много охотников. Это все мало-помалу (неразборчиво: придает? – М. Р.) самому христианству характер идолопоклонничества, и как Вы говорите, немало было и есть еще моментов обращать Веру в магию… <…> К этому особенно склонны паписты»[81].

Тем не менее своим православным образом жизни и Хомяков, и Киреевский оказывали влияние на свое ближнее окружение. Вот как об этом вспоминал Кошелев:

В конце этого года (1835) я лишился нежно мною любимой матери, а в начале следующего я был обрадован рождением сына. Летнее и осеннее время мы проводили в деревне, а зимы – в Москве, куда мы приезжали в конце ноября или начале декабря; я же ежемесячно совершал поездки в деревню. В Москве мы мало ездили в так называемый grand monde* (большой свет. – М. Р.) – на балы и вечера; а преимущественно проводили время с добрыми приятелями Киреевскими, Елагиными, Хомяковыми, Свербеевыми, Шевыревыми, Погодиным, Баратынским и пр. По вечерам постоянно три раза в неделю мы собирались у Елагиных, Свербеевых и у нас; и, сверх того, довольно часто съезжались у других наших приятелей. Беседы наши были самые оживленные; тут выказывались первые начатки борьбы между нарождавшимся русским направлением и господствовавшим тогда западничеством. Почти единственным представителем первого был Хомяков. <…> я погрузился в чтение богословских книг. Зимние беседы с Хомяковым и Ив. Киреевским были главною побудительною причиною к этим занятиям. Мне совестно было, что, считавши себя христианином и просвещенным человеком, я всегда менее знал основания моих верований. Чтение святых отцов особенно меня к себе привлекло, и я в одно лето прочел почти все творения Иоанна Златоустого и много из сочинений Василия Великого и Григория Богослова. Эти занятия меня оживляли, поднимали, и я чувствовал себя как бы возрожденным. <…> Здесь считаю уместным поговорить обстоятельно о нашем кружке. Он составился не искусственно – не с предварительно определенною какою-либо целью, а естественно, сам собою, без всяких предвзятых мыслей и видов. Люди, одушевленные одинаковыми чувствами к науке и к своей стране, движимые потребностью не попугаями повторять, что говорится там – где-то на Западе, а мыслить и жить самобытно, и связанные взаимною дружбою и пребыванием в одном и том же городе – в древней столице – в сердце России, – эти люди видались ежедневно, обсуживали сообща возникшие вопросы, делили друг с другом и общественные радости (которых было очень мало), и общественное горе (которого было в избытке), и таким образом незаметно даже для самих участников составился кружок единодушный и единомысленный. Он составился так незаметно, что нельзя даже приблизительно определить года его нарождения. Он имел влияние сперва слабое, а потом все более и более действенное не только в литературе, но и в общественной, даже политической жизни России; а потому некоторые сведения о людях, его составлявших, и вообще о направлении этого кружка будут, думаю, не лишними, и тем более что эти люди, как отдельно, так и в совокупности подвергались разным упрекам, насмешкам, клеветам и обвинениям, которых они нимало не заслуживали и которые главнейше исходили из того, что вообще мало знали эти личности, не понимали или не хотели понять их убеждений и даже нередко умышленно представляли последние в извращенном виде.

Этот кружок, как и многие другие ему подобные, исчез бы бесследно с лица земли, если бы в числе его участников не было одного человека замечательного по своему уму и характеру, по своим разнородным способностям и знаниям, и в особенности по своей самобытности и устойчивости, т. е. если бы не было Хомякова. Он не был специалистом ни по какой части; но все его интересовало; всем он занимался; все было ему более или менее известно и встречало в нем искреннее сочувствие. Всякий специалист, беседуя с ним, мог думать, что его именно часть в особенности изучена Алексеем Степановичем. Хомяков мог с полною справедливостью о себе сказать: «Nihil humanum a me alienum puto» (Ничто человеческое мне не чуждо. – М. Р.). Обширности его сведений особенно помогали, кроме необыкновенной живости ума, способность читать чрезвычайно быстро и сохранять в памяти навсегда все им прочтенное. Весьма замечательное было в Хомякове свойство проникать в сокровенный смысл явлений, схватывать их взаимную связь и их отношения к целому, – к тому единому, которое проявляется в истории человечества; и при этом чрезвычайная последовательность и устойчивость в главных основных убеждениях. Не Хомяковым ли указано нашей интеллигенции действие Православия на развитие русского народа и на великую будущность, православием ему подготовленную? Не Хомяковым ли впервые прочувствованна и ясно осознана связь наша с остальным славянством? Не им ли угаданы в русской истории, в русском человеке и в особенности в нашем крестьянине те задатки или залоги самобытности, которых прежде никто в них не видал, даже не подозревал и которые, однако, должны возвратить нашу отчасти слишком высоко и отчасти слишком униженно о себе мыслящую интеллигенцию на настоящую родную почву? Все товарищи Хомякова проходили через эпоху сомнения маловерия, даже неверия и увлекались то французскою, то английскою, то немецкою философиею; все перебывали более или менее тем, что впоследствии называлось западниками. Хомяков, глубоко изучивший творения главных мировых любомудров, прочитавший почти всех св. отцов и не пренебрегший ни одним существенным произведением католической и протестантской апологетики, никогда не уклонялся в неверие, всегда держался по убеждению учения нашей православной церкви и строго исполнял возлагаемые ею обязанности. С юности и до самой кончины он неуклонно соблюдал церковные установления.

<…> Безусловная преданность Православию, конечно, не такому, каким оно с примесью византийства и католичества являлось у нас в лице и устах некоторых наших иерархов, но Православию св. отцов нашей церкви, основанному на вере с полною свободою разума, высокое о нем мнение и убеждение в том, что изучение его истории и настоящего быта одно может вести нас к самобытности в мышлении и жизни, – составляли главные и отличительные основы и свойства образа мыслей Хомякова. Эти мысли свои он проводил всего больше в наших беседах, где они находили почву самую благодарную, особенно вследствие того, что философия, даже немецкая, далеко не вполне нас удовлетворяла; что мы чувствовали потребность большой жизненности в науке и во всем нашем внутреннем быте и что все мы ощущали и сознавали необходимость прекращения разрыва интеллигенции с народом, – разрыва, вредного для обоих, равно их ослаблявшего и препятствовавшего самостоятельному развитию России. Усиливали влияние Хомякова на нас следующие обстоятельства: полнейшая простота и искренность во всех его словах и действиях, отсутствие в нем всякого самомнения и всякой гордости и снисхождение его к людям, доходившее до того, что он отрицал существование дураков, утверждавши, что в уме самого ограниченного человека есть уголок, в котором он умен и который нужно только отыскать. Еще помогало Хомякову в усилении его на нас влияния то, что он вовсе не был доктринером, безжизненным систематиком, требовавшим безусловного подчинения провозглашенным им догматам. Он охотно подвергал обсуждению самые коренные свои убеждения, вовсе не выдавал себя за непогрешимого или за проглотившего всю науку докторанта и любил вести споры по сократовской методе. Хотя Хомяков никогда не выдавал себя за либерала, но никогда не укорял кого-либо в либерализме. Он уважал и ценил его и сам был отменно либерален как в своих мнениях и действиях вообще, так и в отношениях к собеседникам и даже к противникам, старавшись им доказать несостоятельность их убеждений и не позволявши себе действовать ни на кого, хотя словом, насильственно. Он легко переносился на точку зрения своих противников; иногда даже нарочно защищал крайние мнения в противоположность другим крайним мнениям. Так, не раз случалось ему прикидываться даже скептиком в спорах с людьми формально суеверно-набожными; и напротив того, он выказывал себя чуть-чуть не формалистом или суеверною старухою в спорах с людьми отрицательного направления. Это заставляло некоторых, плохо его понимавших, говорить, что Хомяков любит только спорить и что у него нет твердых постоянных убеждений; кто же хорошо его знал, тот видел в этом только способ, вовсе не предосудительный, часто весьма удачный и Хомяковым особенно любимый, к уяснению и уничтожению заблуждений и утверждению того, что он считал истиною. Хомяков был столько же устойчив в своих основных убеждениях, сколько расположен к изменению второстепенных мнений по требованию обстоятельств и согласно полученным сведениям. В этих последних мнениях он вовсе не коснел: он постоянно развивался и очень охотно принимал все, что наука и жизнь доставляли нового.

<…> Знаю, что заслуги и достоинства Хомякова еще далеко не оценены как следует, что его богословские сочинения, приведшие в трепет и ожесточение иезуитов, заставившие призадуматься некоторых англичан и протестантов и возвратившие к Православию многих колебавшихся и блуждавших сынов нашей церкви, в России еще запрещены и провозятся только в виде контрабанды; и что его творения вообще, по большей части, покоятся на полках в библиотеках и книжных лавках. Думаю, однако, что недалеко то время, когда, наконец, великая польза деятельности Хомякова будет общесознана; и тогда нашему кружку будет поставлено в заслугу, что он содействовал к развитию мыслей Хомякова и что пшеничное зерно пало не на бесплодную землю[82].

С потерей Хомякова круг его единомышленников почувствовал пустоту. Особенно горевала «Республика у Красных ворот» – семейный круг Киреевских-Елагиных. Хомяков был принят здесь как сын старшими и как брат младшими. Вот лишь малая толика воспоминаний о нем Авдотьи Петровны Елагиной из письма С. М. Боратынской от 27 октября 1860 года: «Мы в Москве не собираемся, без моего милого Хомякова так пусто»[83]; из письма к Е. А. Свербеевой и Д. Н. Свербееву от 14 декабря 1860 года: «Мы многого лишились с Хомяковым, возьмем же из его гроба хотя одну из его добродетелей: эту любовь ко всем, которая так радушно никого не отталкивала»[84]; из письма С. М. Боратынской от 15 февраля 1861 года: «Везде только и слышны потери. Наш маленький кружок совсем распался: за Хомяковым ушел Конс. Аксаков»[85]; из письма Е. А. Свербеевой от 6 марта, очевидно, 1864 года: «Наш кружок, веселый, дружный, поэтический, изящный, теперь даже не мог бы понят быть денежным, расчетливым настоящим народом. Кто теперь ищет бескорыстно добра и пользы? Разве один Самарин; Самарин знал и любил моего Ивана Васильевича и Хомякова. – Нет, моя бесценная, будем беречь наши святые воспоминания; не стоят люди теперешние, чугунные, банковые, наших милых вечерних бесед. Бог с ними! Пусть их богатеют!»[86]; из письма Е. А. Свербеевой от 20 декабря, очевидно, 1868 года: «Однажды (1 мая) я дала кошельки моего вязания Хомякову и Кошелеву. Хомяков ласково принял, даже поцеловал, а Кошелев: “На что это? Портмоне гораздо ловчее. Вот открыл, вот закрыл! А это все вздор”. – “Да хоть на медные деньги”. – “И на медные деньги не годится, они у меня на столе” <…> Я не понимаю слишком отвлеченной любви к человечеству в простом смертном человеке. Человечество – удел Искупителя, а мы действовать должны для человека»[87].

И. П. Золотусский

А. С. Хомяков и Н. В. Гоголь

Их могилы на Новодевичьем кладбище в Москве разделяет посыпанная песком дорожка. Рядом с Хомяковым и Гоголем лежат отец и сын Аксаковы, жена Хомякова, поэты Языков и Веневитинов.

Их прах перенесли сюда из Свято-Данилова и Симонова монастырей. И как ни кощунственно это переселение, судьба посмертно соединила тех, кто был близок друг к другу, кто и в жизни и в творениях своих исповедовал одну веру.

Гоголь и Хомяков… Тема огромная, и можно лишь конспективно охватить ее.

Достаточно взять две статьи Хомякова «Мнение иностранцев о России» и «Мнение русских об иностранцах» и книгу Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», чтобы определить их духовное родство. Стоят рядом и их оценки злободневных событий того времени. Кстати, и во времени они так же близки: статьи Хомякова печатались в 1845 и 1846 годах, книга Гоголя вышла в 1847-м.

Что было за время? Уже отодвинулась в глубь истории Отечественная война 1812 года. И хотя со дня ее окончания минула треть века, последствия победы над Наполеоном продолжали ощущаться. Более того, к 1840-м годам они стали нарастать. А в конце сороковых разразились европейские революции, которые неузнаваемо изменили лицо Европы.

И это, конечно, тут же отразилось на отношениях России и Запада. Рухнул Тройственный (или Священный) Союз, созданный Россией, Пруссией и Австрией в 1815 году и много лет являвшийся опорой мира в Европе. Историки считали его искусственным, силой навязанным Россией Европе. Саму Россию при этом называли не иначе как «жандармом», подавлявшим любые проявления свободы.

Уже в начале 1840-х годов западная печать начала антирусскую кампанию, подготавливая обрушение послевоенного мира и устранение России из числа «мировых держав».

Начало этой кампании положила книга маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», вышедшая в свет в 1843 г. Кюстин подверг в ней критике русский образ правления, личность царя и сам русский народ. Про него в книге было сказано, что он «от мала до велика опьянен своим рабством до потери сознания».

Имя Кюстина не раз поминается в статьях Хомякова и книге Гоголя. Но они оспаривают не столько ее (как и частное мнение частного лица, ее написавшего), а стоящий за нею высокомерный взгляд Запада на русскую жизнь. Хомяков прямо пишет, что в этом взгляде мешаются чувство превосходства, ненависть и страх.

Что же более всего пугает западного человека? Конечно, русская военная мощь. Тиранический режим, употребляющий эту мощь по своему усмотрению. И, конечно, угроза свободе Запада, угроза «правам человека», которые в сознании западного человека всегда стояли выше обязанностей, выше долга.

Еще Гоголь писал о «чудовищном накоплении прав», которые освобождают человека от любви к ближнему, от необходимости делать добро в первую очередь не себе, а другим. В статьях Хомякова мы находим согласие с этим тезисом: «Для того, чтобы сила сделалась правом, надобно, чтобы она получила свои границы от закона, не от закона внешнего, который опять не что иное, как сила (как, например, завоевание), но от закона внутреннего, признанного самим человеком. Этот признанный закон есть признанная им нравственная обязанность. Она, и только она, дает силам человека значение права».

Стало быть, «…идея о праве не может разумно соединиться с идеей общества, основанного единственно на личной пользе… Личная польза имеет только значение силы, употребленной с расчетом на барыш. Она никогда не может взойти до понятия о праве, и употребление слова право в таком обществе есть не что иное, как злоупотребление и перенесение на торговую компанию понятия, принадлежащего только нравственному обществу».

Кажется, это написано в наши дни. Современная западная публицистика не знает другого оружия в борьбе с «несвободой» в России, как «права человека». Она упирается в них как в неизменный догмат, как в кумира, которому можно только поклоняться, но существо которого нельзя обсуждать.

Хомяков и Гоголь считают, что столь благоговейное отношение к абстракции, не требующей от человека никаких жертв, ничего не порождает, кроме опасной «гордости ума», способной излечить человека от сочувствия и сострадания. Западный эгоизм как нигде выразился в этом поклонении «правам» и «праву, освобождающим от простых человеческих чувств, от работы сердца, которая гораздо важней деятельности самовлюбленного ума».

«Духовное начало, – пишет Хомяков, – не вполне проникнутое человеческой любовью, имеет свою гордость, свою исключительность». И гордыня эта – неизменное следствие любви к себе, которой, между прочим, кичится Кюстин, свысока смотрящий на опутанную предрассудками русскую жизнь. А «предрассудки» эти – всего-навсего старые христианские заповеди, от которых мы никуда не уйдем. А если уйдем, то придется возвращаться обратно.

«Строй ума у ребенка, – замечает Хомяков, – которого первые слова были Бог, тятя, мама, – будет не таков, как у ребенка, которого первые слова были: деньги, наряд или выгода… Отец или мать, которые предаются восторгам радости при получении денег или житейских выгод, устраивают духовную жизнь своих детей иначе, чем те, которые при детях позволяют себе умиление и восторг при бескорыстном сочувствии с добром и правдой человеческою».

У Гоголя в главе «Просвещение» находим то же. «Нелепо даже и к мыслям нашим прививать какие бы то ни было европейские идеи, покуда» не окрестим их «светом Христовым». Само просвещение в устах автора «Переписки» Гоголя звучит так же, как у Хомякова. «Мы повторяем теперь, – говорит он, – еще бессмысленно слово “просвещение”. Даже не задумываясь над тем, откуда пришло это слово и что оно значит. Слова этого нет ни на каком языке, оно только у нас.

Просветить не значит научить или наставить, или образовать, или даже осветить, но всего насквозь высветлить человека во всех его силах, а не в одном уме, пронести всю природу его сквозь какой-то очистительный огонь».

А вот заключение Хомякова: «Просвещение не есть только свод и собрание положительных знаний: оно глубже и шире такого тесного определения. Истинное просвещение есть разумное просветление всего духовного состава в человеке».

Диалог с Западом не может не коснуться различия восточной и западной церквей. Секулярность католической церкви, ее желание «овладеть всем миром» на земных началах (с помощью вполне осязаемой земной власти) не согласуются с принципом святости. Не авторитет властных структур (государства Ватикан), а авторитет слова Божьего – краеугольный камень влияния церкви.

Столь же земная опора для западного человека – всемогущая наука. Но наука, говорит Хомяков, имеет дела с вещественностью и влияет лишь на вещественное. Собственно, есть две науки: «наука положительная или простое изучение законов видимой природы и наука догадочная, или изучение законов духа человеческого и его проявлений». «Прежде же всего надобно узнать, т. е. полюбить ту жизнь, которую хотим обогатить наукою, – поясняет он. – Эта жизнь, полная силы, предания и веры, создала громаду России прежде, чем иностранная наука пришла позолотить ее верхушки».

Положительная наука, конечно, имеет отношение к «просвещению», но к той области его, где скапливаются факты. «Догадочная» ее сестра идет дальше, проникая в невидимое, пророческое, во всеведение духа.

Мы знаем, что эти мысли о науке разовьет потом Достоевский, но предтечами его будут мыслители сороковых годов, в том числе Н. В. Гоголь и А. С. Хомяков.

Их спор с Западом продолжит, в свою очередь, Тютчев, и продолжит очень скоро, уже по завершении катастрофы, ввергнувшей Европу в эпоху революций, междоусобиц и дележа территорий, и сделает это как человек, знающий предмет изнутри, проживший в этой самой Европе треть жизни.

Т. Ф. Пирожкова

А. С. Хомяков и Д. А. Валуев

Алексей Степанович Хомяков и Дмитрий Александрович Валуев (1820–1845) – связь этих имен для современников была очевидной, но для потомков она распалась: исследователи наследия А. С. Хомякова, историки славянофильства порою обходятся без упоминания об этом деятеле, в лучшем случае его фамилия мелькает при перечислении участников славянофильского содружества (только B. А. Кошелев в своем «Жизнеописании» А. С. Хомякова посвятил ему отдельную главу «Митя»).

В этом нет какого-то преднамеренного умысла: Валуев очень рано в 1845 году умер, и 15 полнокровных лет жизнедеятельности славянофильского кружка – до смерти Хомякова в 1860 году – прошли без него, поэтому среди единомышленников Хомякова чаще всего называются фамилии братьев Киреевских, К. С. Аксакова, Ю. Ф. Самарина.

Даже ближайший друг Хомякова А. И. Кошелев в своих воспоминаниях о нем (Русский архив. 1879. № 11) только упомянул Валуева среди молодых людей, сгруппировавшихся около Хомякова, и ни словом не обмолвился о нем в автобиографических «Записках» (1884) при характеристике славянофильского кружка: Кошелев стал славянофилом в конце 1840-х годов, после смерти Валуева, и о его деятельности знал из вторых рук.

Через 15 лет после смерти Валуева, в 1860 году, известный санскритолог К. А. Коссович сокрушался о том, что о Валуеве так мало написано, что о нем «ныне никто не помнит и не вспоминает»[88].

Однако Хомяков никогда не забывал о Валуеве, в его сердце Валуев занимал особое место: он любил его отеческой любовью. Племянник по линии жены Екатерины Михайловны, Валуев был сиротой, в младенчестве лишившись матери Александры Михайловны, урожденной Языковой, от которой унаследовал необыкновенную красоту: в биографическом очерке, посвященном Валуеву (Библиотека для воспитания. 1846. Отд. 1. Ч. 6), Хомяков подробно описывал его внешность: высокий открытый лоб, светлые задумчивые глаза, «прекрасные черты» лица, на котором не было отпечатка дурной страсти, – все это в соединении с благородством и добродушной веселостью обеспечивало Валуеву всеобщее внимание в обществе.

В юности Валуев потерял отца Александра Дмитриевича, который являл прямую противоположность сыну: бывший морской офицер А. Д. Валуев, по отзыву хорошо знавшего его Д. Н. Свербеева, был человеком легкомысленным, болтуном и хвастуном[89], тогда как сына отличали невероятная целеустремленность, фанатичная преданность делу и трудолюбие. В 1845 году, когда возникла необходимость повторной поездки Дмитрия на лечение за границу, Хомяков писал его дяде – поэту Н. М. Языкову: «Валуев не только дорог; но нужен. Он менее всех говорит, он почти один делает»[90]. Хомяков заменил Валуеву отца – одно из писем Хомякова племяннику так и подписано: «Тебя любящий отец А. Хомяков»[91].

Симбирский уроженец, Валуев с двенадцати лет жил в Москве, но постоянного пристанища не имел, обитая то у Киреевских-Елагиных, то у Свербеевых (те и другие приходились ему родственниками), то у Хомяковых, когда в 1836 году Алексей Степанович женился на Екатерине Михайловне Языковой. Благодаря родственным связям с семействами Хомякова и Киреевских-Елагиных Валуев вошел в круг славянофилов значительно раньше К. С. Аксакова, Ю. Ф. Самарина, В. А. Черкасского, Ф. В. Чижова, А. И. Кошелева.

Воспитанник философского факультета Московского университета, окончивший его кандидатом (то есть в числе лучших выпускников), Валуев очень скоро стал авторитетом среди славянофилов в исторических вопросах. С его мнением считались. Осенью 1844 года Хомяков просил жившего в Петербурге Самарина: «Когда кончите свой Новгородский подвиг (статью о князе и вече. – Т. П.), не замедлите прислать и дайте позволение им воспользоваться (то есть напечатать. – Т. П.). Первая просьба моя, вторая Валуева». В начале 1845 года работа была отправлена в Москву, и Хомяков сообщил автору, что согласен с ним полностью, но Валуев – только наполовину[92].

Научные заслуги Валуева в истории нашли признание и за пределами славянофильского кружка: западник Т. Н. Грановский говорил о Валуеве «с умилением», ученик Грановского К. Д. Кавелин, друживший с Валуевым в университетские годы, отмечал его «огромную начитанность», горевал о том, как много потеряла наука с его смертью, А. Н. Пыпин, сотрудник журналов западнической ориентации – «Отечественных записок» и «Современника» – поставил Валуева в один ряд с выдающимися учеными К. Д. Кавелиным, Н. В. Калачевым, С. М. Соловьевым, стремившимися максимально расширить документальную основу исторических исследований[93].

Действительно, после окончания университета Валуев занялся сбором памятников прошлого, начиная с государственных учреждений и кончая домашними архивами. Составленный и отредактированный им «Синбирский сборник» (1845) целиком состоял из впервые публиковавшихся материалов о Древней Руси. Обнаруженную Валуевым Разрядную книгу 1559–1604 годов предваряло написанное им обширное исследование по истории местничества (распределение служебных должностей между высшими родами по наследству). Профессор М. П. Погодин, по словам Валуева, единственный специалист по данному вопросу «на всем пространстве Русского царства», одобрил труд своего ученика, после чего он и был напечатан.

Когда В. А. Панов выпустил «Московский литературный и ученый сборник на 1847 год» с посвященной памяти своего друга Валуева статьей С. М. Соловьева о местничестве, Хомяков сообщил славянофилу А. Н. Попову: «Соловьева статья очень хороша. Она, по правде, содержит только то (или почти только), что сказано было Валуевым; но в ней достоинство ясности, которой у Валуева не все могли доискаться, и для меня это важное достоинство, что Соловьев отдал полную справедливость труду Валуева, чего не сделали те, которым следовало это сделать» (по всей вероятности, намек на Погодина).

Хомяков значится среди издателей «Синбирского сборника» вместе с Валуевым и братьями Языковыми (Петром, Александром и Николаем Михайловичами. – Т. П.). Старший из братьев – П. М. Языков, геолог по специальности, в 1842 году помогал племяннику в сборе материалов: «<…> будем вместе рыться для Синб<ирского> сборника»[94], – писал Валуев Д. Н. Свербееву[95].

Этот сборник увидел свет еще при жизни Валуева, в отличие от «Сборника исторических и статистических сведений о России и народах ей единоверных и единоплеменных», который появился в том же 1845 году, но уже после его кончины (Самарин неизменно называл второй сборник «Славянским»). Имя издателя Валуева стоит на обложке, на титульном листе только его инициалы: «Издал Д. В.». Возможно, в какой-то мере печатание второго сборника субсидировал Н. М. Языков, который летом 1845 года в письме братьям несколько раздраженно характеризовал деятельность племянника как «археографическую машину», а себя – как лицо, постоянно живущее «в самом шуму маховых замашистых и размашистых ее крыльев», а потому принужденное вносить деньги аккуратно, а не «задумчиво»[96].

Хомяков также жил в центре действия этой «машины», поэтому принял участие во всех журнально-издательских предприятиях Валуева. Во втором сборнике Хомяков поместил свою статью «Вместо введения», в которой заявил о различии общественного и духовного путей России и Запада, а также пропагандировал идею славянского единения, прежде декларируемую им в стихотворениях начала 1830-х годов («Ода», «Орел»).

Валуев написал предисловие к сборнику, в котором в полном соответствии со статьей Хомякова высказал мысли о противоположности славянского и европейского миров, о преимуществах русской общины над немецким общественным устройством, славянской и особенно русской науки над западной. Ему принадлежали также статьи «Города немецкие и славянские», «Христианство в Абиссинии» (материалы для последней автор почерпнул в британских архивах и библиотеках). Таким образом, сборник явился одним из немногих периодических изданий (оба валуевских сборника имеют пометы «том I», он был намерен их продолжить), которые поднимали славянскую тему («Московский наблюдатель», «Москвитянин», «Библиотека для воспитания»).

Заслуги Валуева в славянском деле очень точно и высоко оценил Г. А. Коссович: «Это был если не самый первый в хронологическом порядке, то заодно, разумеется, с Хомяковым решительно первый подвижник и двигатель славянского дела… Его широкий, любящий взгляд единил всеславянство с всеправославием, о чем, кажется, теперь никто и не думает… И о таком человеке ныне никто не помнит и не вспоминает! Это непростительно особенно славистам, забывшим об одном из своих, так сказать, родоначальников»[97].

В 1842 году в письме Д. Н. Свербееву из Симбирской губернии Валуев сообщал о том, что узнал от матери своего друга Марии Александровны Пановой: ее сын вместе со славянофилом А. Н. Поповым отправились пешком по славянским странам. «Я им позавидовал, я, ни к чему не завидливый и особливо к чужекрайним поездкам <…> не все чужое, где дело для славян и слав<янских> убеждений, которых Панов тоже ревностный поборник. Буду писать к нему. – Он уже был в Праге и подружился со всеми учеными и неучеными чехами»[98].

В следующем, 1843 году Валуев тоже побывал в славянских странах, познакомился и подружился с выдающимися славянскими деятелями Яном Колларом, Павлом Шафариком, Вацлавом Ганкой.

В издаваемом вместе с профессором Московского университета П. Г. Редкиным журнале «Библиотека для воспитания» (1843–1845) Валуев охотно печатал материалы о славянах. Только у В. А. Панова там несколько статей: «Очерк черногорской истории», «История хорватов», «История Болгарского государства» и др.

Хомяков сотрудничал в этом журнале, напечал там статьи «Царь Феодор Иоаннович» (1844), «Тринадцать лет царствования Ивана Васильевича» (1845), некролог о своем друге Д. В. Веневитинове (1844), а также призывал своих друзей принять участие в нем.

Историки печати журнальный опыт Валуева не изучали: в справочнике «Русская периодическая печать (1702–1894)» (1959) изданные Валуевым «Синбирский» и «Славянский» сборники не упомянуты, допущены погрешности в изложении фактов его деятельности (он упомянут вместо Панова как один из редакторов «Московских сборников» 1846 и 1847 годов, хотя Валуев умер в 1845 году)[99]. В биобиблиографическом словаре «Славяноведение в дореволюционной России» (1979) вовсе нет статьи о Валуеве – издателе «Славянского сборника» и «Библиотеки для воспитания», где печатались славянские материалы и отчетливо выразилось сочувствие к славянскому делу.

Выпуском двух сборников и журнала для детей не исчерпывается многогранная деятельность Валуева: в 1843 году он издал анонимно в Лейпциге книгу Ф. Ф. Вигеля La Russie envahiée par les Allemands[100], открыл в этом городе склад, на который поступали присылаемые из России книги для распространения по европейским городам, в 1844 году составил и издал книгу избранных стихотворений Н. М. Языкова. По сведениям, приведенным С. П. Шевырем в воспоминаниях о Валуеве (Московские ведомости. 1845. 29 декабря), неутомимый труженик подготовил материалы еще на четыре сборника, остались ненапечатанными его переводы и последняя статья «О современном движении в церкви британской».

Следует помнить, что самостоятельная деятельность Валуева продолжалась всего четыре года: с лета 1841, когда он окончил университет, до ноября 1845 года, когда завершился его жизненный путь. Поскольку с 1842 года Валуева терзала чахотка и из-за почти не прекращающихся лихорадок он по нескольку месяцев принужден был не выходить из дома, Хомяков в некрологе отметил, что деятельность Валуева длилась около трех лет. Можно только удивляться значительности сделанного им за такое короткое время. Уйдя из жизни в двадцатипятилетнем возрасте, он успел состояться как ученый и журналист. По свидетельству Хомякова, «имя Валуева получило уже известность в литературе и науке, лицо его получило уже почетное место в общественном уважении»[101].

Валуеву удалось совершить так много потому, что каждый день его жизни был рассчитан буквально по минутам. К. Д. Кавелин, Н. А. Елагин, А. Ф. Гильфердинг, С. П. Шевырев – все в один голос утверждали, что смерть Валуева ускорила крайняя интенсивность его работы. Но с другой стороны, он прожил жизнь так, как хотел, в полном согласии с самим собой.

Валуев не только энергично работал сам, но и окружающих понуждал к труду, был, по словам Хомякова, «нравственным двигателем разрозненных сил». Что конкретно значило это для Хомяковых, мы узнаем из их писем и мемуарных свидетельств современников. Е. М. Хомякова жаловалась брату Н. М. Языкову, что племянник совершенно замучил ее переводами для «Библиотеки для воспитания», по три раза в день справляется, трудится ли она[102]. Хомякову Валуев пенял, что тот мало работает, что расточает в устных беседах сокровища ума, даже взял с него честное слово, что ежедневно будет записывать свои мысли. И для начала даже закрыл на ключ хозяина дома в его кабинете[103]. Именно по настоянию Валуева Хомяков начал писать «Записки о всемирной истории». Как знать, если бы Валуев прожил еще несколько лет, возможно, эта работа была бы завершена. Недаром Екатерина Михайловна выражала недовольство тем, что племянник совершенно оторвал мужа от поэзии.

Со стороны могло показаться, учитывая возрастную разницу (Хомяков был старше племянника на 16 лет), что Валуев как представитель младшего поколения славянофилов зависит в своих начинаниях от старшего друга, но последний заявил, что в характере Валуева было много «самодеятельности и инициативы»[104], что его влияние на него было исключительным и благотворным: «<…> никто не может вполне оценить, что я в Валуеве потерял и как много я ему обязан был во всех самых важных частях моей умственной деятельности. Во многом он был моею совестию, не позволяя мне ни слабеть, ни предаваться излишнему преобладанию сухого и логического анализа, к которому я по своей природе склонен. Если что-нибудь во мне ценят друзья, то я хотел бы, чтобы они знали, что в продолжение целых семи лет дружба Валуева постоянно работала над исправлением дурного и укреплением хорошего во мне»[105]. Это очень важное признание. Недаром время дружбы с Валуевым Хомяков считал «самым деятельным в своей жизни»[106]. Поэтому болезнь и смерть Валуева были огромным потрясением для него и для его жены. «Я так с ним сжился душою, что с трудом понимаю, как мне быть без него. Такие потери могут просто отучить от жизни», – сообщал Хомяков Н. М. Языкову[107].

Валуев заболел случайно, простудившись осенью 1842 года в деревне у Хомякова. Алексей Степанович лечил племянника гомеопатией; когда она не помогла, обратились за помощью к Ф. И. Иноземцеву, профессору практической хирургии Московского университета, имевшему в городе обширную практику. По его совету летом 1843 года Валуев отправился на лечение в Европу – именно Хомяков позаботился о билете на пароход для него, обратившись за помощью к жившему в Петербурге А. В. Веневитинову, брату своего умершего друга.

Из-за границы путешественник посылал письма Хомяковым. (Некоторые из них ошибочно попали в фонд Свербеевых в РГАЛИ). Валуев скучал, и его мысли в этих письмах – неизменно о России, о Москве, о печатаемых там сборниках и, конечно же, о Хомякове: «Ал<ексей> Ст<епанович> работает ли?»[108]. Даже во сне видит виновного в бездействии Хомякова, из-за чего друзья поссорились[109]. На корабле Валуев разговорился со своими «разноязычными сопутниками», встретился с понятиями «совершенно дикими, неуклюжими». «И тут я не раз пожалел, что нет Ал<ексея> Ст<епановича>, какую бы он кашу заварил и как бы мастерски раздразнил представителей всяких народов!»[110].

Казалось, что за границей Валуев выздоровел, но болезнь возобновилась летом 1844 года. Смертельно больной, он продолжал интенсивно работать. Иноземцев навещал его каждый день, но помочь не мог. Валуев безгранично доверял доктору, но Хомяков был недоволен, считая и лечение, и отправление (вторичное) на лечение за границу «постыдными». «Постыдным» отправление было потому, что Валуев уезжал в таком ужасном состоянии, что окружающие прощались с ним без уверенности, что увидят его живым.

Московский доктор Европеус сомневался в том, что петербургские врачи выпустят Валуева за границу[111]. Но Валуев не смог доехать до столицы – 23 ноября 1845 года он умер по дороге в новгородской гостинице.

Врача для сопровождения Валуева в поездке нашел Хомяков. Это был Михаил Гаврилович Своехотов – гомеопат, живописец-самоучка, поэт, человек, своими увлечениями близкий Хомякову, очень добрый и заботливый. Панов, выехавший в Новгород, как только узнал, что путешественники остановились, писал Хомякову: «Подивился я и Вам – как Вы умеете узнавать и оценивать людей»[112] (речь шла о Своехотове, преданно ухаживавшем за Валуевым).

Валуева не предавали земле до девятого дня, ожидая распоряжения родственников, мнения которых разошлись: московские родственники Свербеевы и Н. М. Языков дали согласие на захоронение Bалуева в Новгороде, но Своехотов дождался распоряжения Хомякова, который в это время находился в Богучарове Тульской губернии[113]: Валуева похоронили в Москве на кладбище Данилова монастыря рядом с Ю. И. Венелиным, первым в России историком болгар. Благодаря Самарина за хлопоты в Министерстве внутренних дел, где нужно было получить разрешение на перевозку тела в Москву, Хомяков писал: «Нам отрадно будет иметь его около себя, ибо все мы теперь рано или позже, а принадлежим Москве как месту нашей умственной деятельности»[114].

Когда в 1846 году умер Н. М. Языков, его положили рядом с племянником. Свою любимую жену Хомяков похоронил в январе 1852 года возле ее брата и племянника, а когда вслед за Екатериной Михайловной скончался Н. В. Гоголь, Алексей Степанович распорядился: «Ляжет он <…> рядом с Валуевым, Языковым и Катенькой и со временем со мною в Даниловом монастыре под славянскою колонною Венелина»[115].

Смерть Валуева – не только огромное личное горе Хомякова, это первая по времени и очень значительная утрата в славянофильском кружке, удар по его журнально-издательским планам. После ухода Валуева славянофилы остро ощутили нехватку этого «нравственного двигателя», соединявшего всех ради общей цели: издание валуевских сборников не было продолжено, местонахождение еще четырех сборников, подготовленных им, до сих пор неизвестно, в 1846 году перестал выходить журнал «Библиотека для воспитания».

Но Хомяков до конца 1852 года трудился над «Записками о Всемирной истории», выполняя наказ Валуева. Статья Хомякова «Церковь одна» также в известной степени была исполнением завета Валуева. Хомяков не сразу признался в авторстве, выдавая свою статью за греческую рукопись, якобы найденную покойным Валуевым.

Хомяков не уехал в заграничное путешествие, покуда не был установлен памятник на могиле Валуева: это произошло 9 мая 1847 года, в середине мая Хомяковы приехали в Петербург, а в конце месяца отправились за границу.

Биографический очерк о Валуеве, написанный Хомяковым сразу же после смерти молодого друга, пронизан глубокой скорбью о нем. Автор закончил его следующими словами: «Дай Бог всем быть так искренно любимыми в жизни и так горько оплаканными после смерти».

H. К. Гаврюшин

«Признак настоящей веры…»: А. С. Хомяков и Е. П. Ростопчина

«Странно наше, так сказать, островное положение в русском обществе. Чувствуешь, что мы более всех других люди русские и в то же время, что общество русское нисколько нам не сочувствует», – писал А. С. Хомяков на исходе 1859 года И. С. Аксакову[116].

Задумывался об этом он отнюдь не впервые, еще в 1845 году жаловался Ю. Ф. Самарину: «Досадно, когда видишь, что Загоскин (хоть он и славный человек) за нас, а Грановский против нас: чувствуешь, что с нами за одно только инстинкт (ибо Загоскин выражение инстинкта), а ум и мысль с нами мириться не хотят. Еще досаднее, когда видишь, что пробужденное в нас сознание нисколько не останавливает бессмыслицу»[117].

Подобное ощущение отчужденности не покидало славянофилов годами. Его обостряли внешние обстоятельства: то им запрещали печататься, то принуждали сбривать бороды, то разносили о них по салонам разные невероятные слухи… «Глинко-Коптевская фаланга меня так огласила безбожником, – рассказывал Хомяков, – что одна девица, встретившая меня случайно на вечере, говорила, уходя, хозяйке: Mais il n'a rien dit de si horrible[118]. Она воображала меня апокалипсическим драконом, разевающим пасть только для хулы. В Туле я прослыл развратником…»[119].

Одним из самых резких выпадов против А. С. Хомякова, которому, надо сразу признать, он дал заметный повод, явилось письмо графини Е. П. Ростопчиной к известному литературному критику А. В. Дружинину (1854). Оно стало своего рода кульминацией заочного противостояния двух поэтов, в мотивах и деталях которого небезынтересно разобраться.

Графиня Евдокия Петровна Ростопчина (1811–1858) была племянницей литератора Николая Васильевича Сушкова (1796–1871) – конфидента и биографа московского святителя Филарета (Дроздова); незадолго до своей кончины она через дядю испросила для себя у митрополита наперсный образок, прижимая который к груди, отошла ко Господу. Ф. И. Тютчев, приходившийся Сушкову деверем, посвятил Ростопчиной два стихотворения. Искренняя дружба связывала ее с В. А. Жуковским, который подарил ей пушкинский альбом для стихов. К Хомякову Жуковский относился с не меньшей теплотой и участием. Что же касается святителя Филарета, то, хотя первоначально Алексей Степанович встретил в нем «особенное сочувствие»[120], тот смотрел на труды светского богослова с известной настороженностью, упомянув в одном из писем к лаврскому архимандриту Антонию о его «суемудрии»[121]. Ф. И. Тютчев даже полагал, что именно Филарет препятствовал изданию богословских сочинений Хомякова в России[122].

Таким образом, у двух поэтов было немало общих друзей и знакомых в литературных и церковных кругах, и их противостояние – как двух ярких носителей «русской стихии» – на этом фоне представляется особенно контрастным. Взаимная враждебность их усиливалась, скорее всего, и некоторым сходством характеров.

Графиня считала Алексея Степановича Хомякова своим «личным врагом», а потому не упустила случая отплатить ему «зараз за все его глупости и наказать его, поймав на деле вражды и ненависти к отечеству».

Как известно, в 1854 году, во время Крымской кампании, в которой во главе дружины московского ополчения участвовал и брат Е. П. Ростопчиной Сергей Петрович Сушков (1816–1893)[123], Хомяков написал и распространил стихотворение «России», содержавшее такие строки:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!..[124]

Реакция на эти стихи была весьма разнообразной. Они были приняты «на ура» в стане либерально-демократическом, но большая часть интеллигенции была ими возмущена.

Хомяков признавался К. С. Аксакову: «Меня заваливают по городской почте безымянными пасквилями (даже с онёрами извозчичьей речи), а в клубе называли даже изменником, подкупленным англичанами»[125].

Князь П. А. Вяземский писал по поводу этих стихов: «Последний стих решительно неуместный и лишний. Таким укорительным и грозным языком могли говорить боговдохновенные пророки. Но в наше время простому смертному, хотя бы и поэту, подобает быть почтительнее и вежливее с матерью своею; добрый сын Ноя прикрыл плащом слабость и стыд своего отца»[126]. Согласно свидетельству О. М. Бодянского, большинству эти стихи показались неуместными: «Словом, – писал он, – певец сплошал: Россия не Неневия, а Хомяков не Еремия, — как-то пришлось мне выразиться в одном доме на вечере, когда зашла речь об этом: хоть и родился в день Еремии, — кто-то заметил мне тут из слушающих»[127]; П. И. Бартенев также отмечал, что стихотворение «пробудило негодование не только петербургских властей (в особенности наследника престола), но и многих москвичей»[128].

Надежда Васильевна Арсеньева, близкая знакомая Ростопчиной, написала к Хомякову послание, начинавшееся словами: «Стыдись, о сын неблагодарный, отчизну-матерь порицать»[129]. А сама Евдокия Петровна опубликовала стихотворную отповедь ему:

Сам Бог сказал: «Чти мать свою!».

И грех тебе, о сын лукавый,

Когда, враг материнской славы,

Позоришь бранию неправой

Ты мать родимую твою!

Когда, в лжемудрости надменной

И честь, и совесть погубя,

Разишь рукою дерзновенной

Грудь, воскормившую тебя!..[130]

В связи с этой публикацией Ростопчина обратилась к М. П. Погодину: «А читали ли вы мой ответ на Иеремиевское проклятие всей святой Руси вашего постника и славянофила Хомякова… Неужели вы разделяете мнение нового Иеремии[131] и довольны его гнусными клеветами против России и ее народа»[132].

Не прошло и десяти дней, как под мощным общественным давлением А. С. Хомяков вдруг почувствовал, что Россия уже раскаялась и ей уместно будет посвятить новое стихотворение, которое несколько смягчит впечатление от первого.

Он посылает 4 апреля А. Н. Попову вместе с письмом[133] завершенную накануне пьесу под названием «Раскаявшейся России»:

Не в пьянстве похвальбы безумной,

Не в пьянстве гордости слепой,

Не в буйстве смеха, песни шумной,

Не с звоном чаши круговой;

Но в силе трезвенной смиренья

И обновленной чистоты

На дело грозного служенья

В кровавый бой предстанешь ты.

……………………………………………

Иди! светла твоя дорога:

В душе любовь, в деснице гром,

Грозна, прекрасна, – Ангел Бога

С огнесверкающим челом!..[134]

Ростопчина тотчас отреагировала на это еще одним обращением к М. П. Погодину: «Дошли ли до Вас вторые стихи Хомякова, написанные под влиянием трусости? Хорош патриотизм!.. Долой маски, человек высказался весь. Прощайте, все это так гадко, что и говорить-то тошно. Христос с Вами»[135].

Но самым пространным и эмоциональным выражением ее негодования явилось письмо к А. В. Дружинину от 23 апреля 1854 года:

Вы уж, верно, знаете, – пишет здесь она, – что есть на свете знаменитый сикофант, фарисей, лицемер и славянофил – Хомяков, ходящий 25-ть лет в одной и той же грязной мурмолке, нечёсаный, немытый, как Мальбрук в старом русском переводе, гордый и таинственно резкий, как мавританский дервиш среди фанатиков-мусульман, играющий издавна в Москве роль какого-то пророка, мистика, блюстителя веры, Православия, заступника небывалой старины, порицателя всего современного, одним словом – любящего Россию лишь времен Рюрика и Игоря, как человек, который из вящщей семейственности выкопал бы скелет своего прадеда, возился б с ним и нянчился, а для него пренебрегал бы, ненавидел бы и презирал бы отца, мать, братьев, жену, детей и прочее. – Этот-то славянофил и русофоб целые 15-ть лет проповедует о восстаньи Востока, о его возрожденьи, о гниеньи Запада, о унижении Альбиона (а он страшный англоман в пище и питье!)[136], наконец, о каких-то неисповедимых путях России; а теперь, когда пришла пора народно-религиозной битвы, когда Восток отстаивает себя от Запада, а Россия с удивительным единодушием любви и веры защищает православных братьев, не щадя ни крови, ни земли, – теперь этому господину не по шерстке пришлось общее увлеченье, и он почел на нужное выступить на ходулях своей ячности, чтобы разругать Россию на повал и объявить ей, что он находит ее слишком преступною, чтоб воевать за дело Бога и креста. – Стихи его возбудили взрыв негодованья в образованной части общества, и я отвечала на них опроверженьем, вынужденным тем, что другая пиэса, в том же духе отрицанья, приписывалась мне и ходила под моим именем не только здесь и в столице, но даже и по губерниям и навлекла мне несколько упреков от безымянных, но приязненных и приличных, впрочем, корреспондентов. – Кроме того, г-н Хомяков, личный враг мой (потому что я некогда не захотела принять его немытой руки), давным-давно разглашает о мне разные небылицы, называет меня врагом Руси и Православия, западницей, Жорж-Зандисткой, приписывает мне низкие речи, мною никогда не говоренные. Стало быть, я имела полное женское право отплатить зараз за все его глупости и наказать его, поймав на деле вражды и ненависти к отечеству, столь нежно им прежде воспеваемого, имела право уличить лицемера и выставить его на справедливый суд общества, им долго обморочиваемого. <…> – К вам <…> обращаюсь я, как к джентльмену, скажите – можно ли воздержаться от негодованья при таких двуличневых поступках и можно ли подавить в себе голос правды, громко вопиющей против мнимого пророка и святителя целой шайки безмозглых восхвалителей какой-то небывалой старины, каких-то нравов, преданий, прав, которые существовали только в их нездравом, непросвещенном уме?.. <…>

Они сочинили нам какую-то мнимую древнюю Русь, к которой они хотят возвратить нас, несмотря на ход времени и просвещенья; они проповедуют напыщенно вздоры, от которых портятся и глупеют целые поколенья полувоспитанных и бессознательных мыслителей, которые, вместо того чтоб выполнять долг человека и трудиться, идя вперед к настоящему развитию и улучшению человека, озираются назад и жалеют о бараньей шкуре и пьяной браге предков-дикарей. И изобличает себя эта партия уже тем, что ее наружная неопрятность и запущенность служит как бы вывеской ее внутренному грязному застою?.. Наконец, эти люди убили нам Языкова во цвете лет, удушили его талант под изуверством; эти же люди уходили Гоголя, окормя его лампадным маслом, стеснив его в путах суеверных обрядов запоздалого фанатизма, который для них заменяет широкую благодать настоящей веры, коей признак есть терпимость и любовь, а не хула и анафема! Вот за что я спорю с этою шайкою московских мудрецов и постников, вот за что я презираю их лжедобродетель, как личину, скрывающую алчность, эгоизм, гордость, честолюбие и вражду к человечеству из любви к могилам и скелетам[137].

Столь резкие и эмоциональные высказывания графини в гротескной форме отражают реальное восприятие Хомякова и славянофилов немалой частью русской интеллигенции того времени. У М. А. Дмитриева не было никакого повода испытывать к поэту чувство личной обиды. Даже не затрагивая «антипатриотических» стихов Хомякова, он судил о нем весьма строго, противопоставляя ему И. В. Киреевского (который «всех скромнее и воздержаннее в речах, всех основательнее и рассудительнее в этом кружке»[138]):

Лучшее в нем было то, что он имел несомненный талант к поэзии. Он знал много иностранных языков и мог бы быть одним из просвещеннейших людей, если бы захотел употребить на дело свои сведения, которых у него было много. Но он нахватал их самоучкой, без всякой системы, и не был привязан основательно ни к одной части знания, а хотел быть всё: и поэт, и антикварий, и богослов, и гомеопат, и механик, и живописец, и философ, и агроном, и политик, и великий постник, и даже собачий охотник; говорил и спорил обо всем и со всеми и не успел сделать и написать почти ничего, а имение оставил в расстройстве. За беспрестанным движением языка ему некогда было остановиться, помолчать и подумать: легкомысленная погоня за эфемерною известностию не давала ему покоя и поглощала все его способности. Вся его цель была, кажется, прославление имени своего чем бы то ни было, одним словом, шарлатанство, которым всего скорее получишь у нас славу и уважение. Но этот второй способ дешевой известности допускается у нас, однако, под условием взаимного восхваления. Хомяков понимал это мастерски: он поддерживал своими неистощимыми спорами партию славянофилов, Аксакова с братиею, которые и не замечали в своей невинности, что они же становятся его орудием, и превозносили в нем универсального гения, маленького Pico della Mirandola![139]

С такой критической, но выраженной в иной тональности оценкой пишет о Хомякове Александр Васильевич Никитенко. В своем «Дневнике» 20 января 1856 года он записывает:

Познакомился на вечере у министра с одним из коноводов московских славянофилов, Хомяковым. Он явился в зало министра в армяке, без галстука, в красной рубашке с косым воротником и с шапкой-мурмулкой под мышкой. Говорил неумолкно и большей частью по-французски – как и следует представителю русской народности. Встреча его со мной была несколько натянута, ибо он не без основания подозревает во мне западника. Но я поспешил бросить себе и ему под ноги доску, на которой мы могли легко сойтись. Он приехал сюда хлопотать о разрешении ему издавать славянофильский журнал, и я обратился прямо к этому предмету, сказав, что ничего не может быть желательнее, как чтобы каждый имел возможность высказывать свои убеждения. Это тотчас развязало нам языки, и мы пустились рассуждать, не опасаясь где-нибудь столкнуться лбами. Он умен, но, кажется, не без того, что называется себе на уме[140].

Слегка ироничный отзыв Никитенко заставляет все же думать, что резкие высказывания гр. Е. П. Ростопчиной и М. А. Дмитриева были не совсем беспочвенны; в поведении Хомякова действительно наличествовали элементы эксцентричности, нарочитого фрондерства, а его мысли и формы их выражения не всегда представляли собой образец голубиной простоты.

Сам Хомяков подтверждает это предположение. В письме к графине Блудовой он признается: «Разумеется, если б можно было думать о печати, я сказал бы, что слова “И игом рабства клеймена” (слишком резко определяющие крепостное состояние) можно заменить “И двоедушьем клеймена”. Также поставить другое – на место “всякой мерзости полна”. <…> Во всяком случае надеюсь, что вы признаете, что я говорю не по духу эгоистического фрондерства»[141].

То, что от его стихов веет именно «духом эгоистического фрондерства» Хомяков, очевидно, догадывался. От Блудовой он ожидал слов, успокаивающих его встревоженную совесть.

Аналогичной поддержки ждала и Ростопчина от А. В. Дружинина («Скажите, скажите, ошибаюсь ли я? <…> Дайте мне голос правды в этой тревоге ума и сердца, слишком сильной для женской слабости!»).

Эксцентричность, фрондерство и эпатаж на самом деле были не совсем чужды обоим поэтам. О хомяковской мурмолке и «грязной руке» уже было говорено[142]. Различные письма Хомякова, в которых он разносит в пух и прах историков, филологов, медиков, дает советы в области политики и военной тактики, возможно, верные и бескорыстные, в своей совокупности способны оставить ощущение некоторого самолюбования[143]. Не приходится забывать и о его не лишенной амбициозности мистификации – намерении выдать свою статью «Церковь одна» за древний памятник, переведенный с греческого, едва ли не святоотеческое сочинение. «Покойный Д. А. Валуев, – пишет он Ю. Ф. Самарину, – нашел греческую рукопись (кем писанную, греком или другим каким православным, неизвестно), содержащую в себе изложение Православного учения, и вез ее в чужие края с намерением напечатать, находя ее весьма замечательною. К ней приделал он маленькое предисловие по-латыни, и вся рукопись составила бы около двух печатных листов. Мы, то есть здешние друзья Валуева, желали бы исполнить его намерение и напечатать рукопись, которая в России может встретить цензурные затруднения, а в Германии может или принести пользу, или по крайней мере обратить на себя внимание»[144].

Втянут был в эту мистификацию, сам того не ведая, и В. А. Жуковский[145], писавший Хомякову в 1847 году из Баден-Бадена: «Я только вчера получил от Вяземского, а он от Попова, рукопись, еще не принялся за чтение, начну его после Нового года. Но что же Вы будете с нею делать? Я все стою на том, что надо ее перевести на немецкий (а не на французский) язык и напечатать в Германии. Теперь именно та минута, в которую она здесь произведет великое действие»[146].

Нет сомнений, что задуманная А. С. Хомяковым мистификация, вскоре, разумеется, раскрывшаяся, явилась бы для А. В. Никитенко еще одним доводом в пользу мнения, что он «себе на уме». А если присмотреться к его богословским утверждениям, то можно заметить, что по отдельным принципиальным вопросам они порой не вполне согласуются между собой[147].

Что же касается графини, то при ее жизни Н. В. Сушков однажды посетовал на раздражительность и ожесточение своей племянницы, но позднее говорил совсем о другом: «В ней не было лукавства; откровенна и доверчива, как дитя, она не только прощала, но совершенно забывала обиды, которые в первую минуту сильно волновали женщину-поэта»[148].

Тем не менее графиня тоже не была чужда тяги к эксцентричности, хотя и безо всякой идеологической подоплеки, так сказать, из любви к искусству. Вот что пишет в своих воспоминаниях Николай Васильевич Берг (1823–1884), посетивший поэтессу в подмосковном Вороново:

В первый же день, как все обитатели дома и граф сошлись в обеденную залу и сели за стол, гостей поразило следующее зрелище: со двора, по широким каменным ступеням лестницы, поднимались две лошади, без всякой сбруи и уздечек, осторожно вошли в комнату и стали рядом позади графини, как бы два ее лакея. Несмотря на то, что все комнаты в доме были громадны, большие лошади, на полной свободе разгуливавшие там, не казались… собачками. Каждого, не привыкшего к таким явлениям, к таким затеям русских бар, брал невольный страх, как бы эти странные «лакеи» не разыгрались, не вздумали скакать, бегать, не поломали бы мебели, пола и еще чего-нибудь.

Графиня давала им хлеба, трепала и гладила их по голове и шее. После обеда, когда все встали, лошадям было поставлено на двух стульях какое-то кушанье в тарелках. Одна ухватила нечаянно за край, и он отлетел.

Потом лошади стали ходить по всему дому и, воротившись в обеденную залу, точно так же осторожно спустились с лестницы, как взошли. Только одна не выдержала характера: когда осталось всего две-три ступеньки, – прыгнула на двор и при этом вышибла задней ногой из лестницы половицу[149].

О другой затее графини, уже не столь невинной, рассказывает А. Д. Галахов со слов Н. Ф. Щербины, посещавшего ее литературные вечера: «Скука одолевала присутствующих, но не дождаться конца чтению было невежливо. Щербина решился прибегнуть к хитрости: он начал садиться у двери, ближайшей к выходу, чтобы, улучив добрый момент, скрыться незаметно. Раза три стратагема удавалась, но потом хозяйка заметила ее и приняла свои меры: она клала бульдогов у обеих половин выходной двери. Как только Щербина привставал, намереваясь дать тягу, так бульдоги начинали глухо рычать и усаживали его снова в кресло»[150].

Таким образом, «кафтан-святославку» и «шапку-мурмулку» Хомякова есть с чем сопоставить в арсенале графини Ростопчиной.

В своем отношении к Западу оба поэта тоже обнаруживают общие черты, одинаково склоняясь к резкому осуждению догматических новаций Рима. Хомяков не раз высказывался по поводу догмата о «непорочном зачатии» Девы Марии[151], а графиня Ростопчина этому посвятила стихотворение «С Востока на Запад! По поводу нового Латинского догмата: Dell’ Immaculata Concepzione» (1857):

Рим святотатственной рукою

Евангельских коснулся слов…

В разладе с истиной святою

Рим новый смысл ей дать готов.

Рим с дерзновением без меры

Апостолам перечить стал,

И символ христианской веры

Нововведеньем запятнал!

Ему уж мало откровенья

И догматов Отцов Святых, —

Он к страшной тайне воплощенья

Привил воззренье дум своих!

Благоговенье забывая,

Пытливым оком и умом

Дознался он, где грань прямая

Чудес Господних с естеством!..

Из царской правнуки Давида,

Из земнородной девы дев, —

Святым Писаниям в обиду

И слово Божие презрев, —

Рим призрак сотворил нетленный…

В нем отрицает плоть и кровь…

Убил в Мадонне искаженной

Смиренье, женственность, любовь!

В Марии, «без греха зачатой»,

След человечества пропал;

В ней горний гость, в ней дух крылатый

Лик Всескорбящия приял!..

Не может Римская Мария

Бесплотной грудию рыдать,

Как у Распятого Мессии

Рыдала Страстотерпца мать![152]

В том, что касалось политики России по отношению к католической Польше, у Хомякова и Ростопчиной также, как это на первый взгляд ни странно, можно заметить общие позиции. Во время своего пребывания в Италии Ростопчина написала балладу, в которой аллегорически отображено политическое угнетение Польши. Баллада была напечатана в «Северной пчеле», в результате чего Ростопчины были лишены доступа ко двору, а с 1849 года вынуждены были переселиться в Москву.

Хомяков же в 1848 году развивал свой мирный план решения Польского вопроса, предполагавший проведение референдума и восстановление независимости Польши. Он обосновывал его в оставшейся ненапечатанной статье и в письме к А. О. Смирновой-Россет (1848)[153]. Примечательно, что в своем понимании соотношения христианства и Империи Хомяков явно расходится с Ф. И. Тютчевым[154] и по сути близок к Ростопчиной.

Таким образом, основой их личного противостояния была все-таки не идеология. Даже то, что Ростопчина писала о смерти Гоголя, во многом совпадает с пониманием его драмы Хомяковым: «Он был в каком-то нервном расстройстве, – писал Хомяков в феврале 1852 года А. Н. Попову, – которое приняло характер религиозного помешательства. Он говел и стал морить себя голодом, попрекая себя в обжорстве! <…> Ночью с понедельника на вторник первой недели он сжег в минуту безумия все что написал. Ничего не осталось, даже ни одного чернового лоскута. Очевидно, судьба. Я бы мог написать об этом психологическую студию; да кто поймет или кто захочет понять? А сверх того и печатать будет нельзя»[155].

Графиня осуждала Хомякова, опираясь на признак настоящей веры, который, по ее словам, есть «терпимость и любовь, а не хула и анафема!» Хомяков, как видно по его знаменитому сочинению «Церковь одна», держался теоретически такого же понимания признака истинной веры: «Выше всего любовь и единение»[156].

Но во взаимных отношениях оба поэта, очевидно, об этом признаке порой забывали.

Л. В. Кузьмичева

А. С. Хомяков и сербский вопрос.

Хомяков и современная ему сербская история

Биографы Хомякова, начиная с П. И. Бартенева, утверждают, что «еще в детстве явилось в нем сознание славянского единства и зажглась горячая любовь к угнетенным братьям. Одиннадцатилетний Хомяков говорил своему старшему брату, что он станет бунтовать славян, а когда ему было семнадцать лет, он бежал было из дома, чтобы привести в исполнение свое заветное желание»[157]. Тот факт, что именно в эти годы юный Алексей Хомяков стремился принять непосредственное участие в освободительной борьбе славянских народов, имеет точное историческое обоснование.

По мистическому совпадению, А. С. Хомяков родился весной 1804 года, именно тогда, когда началось самое мощное по размаху и продолжительности славянское антитурецкое восстание – Первое сербское восстание 1804–1813 годов. Оно открывало ряд восстаний балканских народов в XIX веке и впервые было тесно связано с непосредственным русским участием. Достаточно сказать, что велись совместные боевые действия сербских повстанцев, возглавляемых Карагеоргием, и русской регулярной армии против войск султана в ходе русско-турецкой войны 1806–1812 годов. Ho Россия вынуждена была прекратить боевые действия на турецком театре и подписать мирный договор в Бухаресте, так как начиналась Отечественная война 1812 года. Султан нарушил восьмую статью договора, в которой гарантировалась амнистия сербским повстанцам. Вместо обещанной по русско-турецкому договору автономии Белградский пашалык подвергся опустошительной и кровавой карательной операции. Десятки тысяч сербов были убиты, больше сотни тысяч бежали в Австрию. Сербские события освещались русской печатью, эпические песни сербов переводились на русский язык, великий Пушкин посвятил сербам-повстанцам несколько своих замечательных творений. Сербы стали близки и знакомы русской общественности.

В одиннадцать лет Хомяков собирался бунтовать славян совсем не случайно. В 1815 году сербы начали Второе сербское восстание. Его возглавил Милош Обренович, которому в результате восстания удалось добиться некоторых льгот для Белградского пашалыка.

Семнадцатилетие Хомякова пришлось на начало подготовленного обществом «Филики Этерия» общебалканского антитурецкого восстания 1821 года, больше известного как «греческая революция». Восстание началось одновременно на юге Балканского полуострова и на севере – в Молдавии и Валахии. Сочувствие новому национальному движению широко распространилось в России, это нашло отражение в русской публицистике и в художественной литературе[158]. Не остался равнодушным, как вспоминают современники, и юный Хомяков, пытавшийся бежать из дома и принять участие в разгоревшейся борьбе.

Эти романтические юношеские порывы до определенной степени удалось воплотить Хомякову в жизнь во время очередной русско-турецкой войны 1828–1829 годов, в которой он принимал участие как раз на Дунайском театре войны. По итогам именно этой войны победившая Россия при заключении мирного договора в Адрианополе добилась от Турции предоставления полной независимости Греции и создания автономного княжества Сербии, которое стало первым государственным образованием у зарубежных славян, возродившимся после долгих столетий утраты. Ни у одного из западных и южных славянских народов – поляков, чехов, словаков, словенцев, болгар, хорватов – не существовало в начале XIX века своего государства. Сербия, таким образом, совершила при активном участии России первый прорыв в этом деле.

Можно сказать, что Хомяков, воевавший в 1828–1829 годах, был лично причастен к возрождению независимой Сербии.

Сербия – небольшое вассальное княжество с населением около миллиона человек, расположенное на границе между Австрией и Турцией, – стала важным знаменем в деле воссоздания государственности других славянских народов. В 1830–1833 годах xaтт-и-шерифы (личные, именные указы) турецкого султана признали не только автономные права сербского княжества, но и наследные права сербского князя. Им стал бывший пастух, до конца своей долгой восьмидесятилетней жизни так и не выучившийся грамоте, предводитель Второго сербского восстания Милош Обренович. Его наследники будут править Сербией с перерывами до 1903 года. Милош часто приезжал в Россию. Когда же ему пришлось на двадцать лет эмигрировать из своей страны в силу острой внутренней политической борьбы, то русское правительство помогало ему материально.

Сербия и ее проблемы были хорошо известны в России. Появилось множество очерков и путевых заметок, публиковались они и в славянофильских изданиях. По славянским землям с заездом в сербское княжество путешествовали Ф. И. Чижов, В. А. Панов, А. И. Тургенев – знакомые и близкие Хомякову люди. Анализ переписки и статей Хомякова свидетельствует, что Алексей Степанович был хорошо осведомлен о происходивших в Сербии событиях, этому способствовало и его личное знакомство с некоторыми сербскими интеллектуалами, среди которых был и выдающийся ученый-фольклорист Вук Караджич.

С 1842 по 1859 год в Сербии воцарилась соперничающая с Обреновичами династия Карагеоргиевичей. После изгнания Милоша и его семьи князем был избран Александр Карагеоргиевич, сын легендарного вождя Первого сербского восстания. Черный Георгий (Кара-Георгий) – сумрачный двухметровый исполин, убитый по приказу своего политического противника Милоша Обреновича в 1817 году, – стал героем нескольких стихотворений А. С. Пушкина. Его сын князь Александр полностью зависел от своего окружения, настроенного не слишком-то благожелательно к России.

Побывавшие в Сербии в 1840–1850-е годы путешественники из России с недоверием относились к новому режиму. Так, В. А. Панов, приехавший в столицу Белград в 1843 году, называл князя и его сподвижников «самозванцами» и выражал надежду, «что это скоро пройдет, что они получат заслуженное наказание и что после этого все обратится к лучшему; если б не эта надежда, говорю я, можно было бы почитать Сербию теперь пропащею»[159]. Настороженность и неприязнь к политическим реалиям в Сербии заставили юного Панова разочарованно воспринимать и обыденную сербскую жизнь. Если в нищей, но дружественной Черногории все его восхищало, то в Белграде все раздражает: «…дурно мощеные улицы, маленькие нечистые дома, открытые лавки, в которых купцы с чалмами сидят на подмостках, как портные на своих столах»[160]. Разочаровал молодого славянофила и наружный вид сербов, одетых на турецкий манер. Он полагал, что всему виной проавстрийский курс новых властей, и наивно думал, что при Обреновичах ситуация была гораздо более благоприятной для развития национального духа.

Неудивительно поэтому, что произошедший в Сербии в конце 1858 года переворот, изгнание князя Александра Карагеоргиевича и триумфальное возвращение старого Милоша с сыном Михаилом в Белград были восприняты в России с энтузиазмом прежде всего славянофилами. Событие это получило в историографии название Святоандреевской скупщины. На день святого Андрея (30 ноября 1858 года) была созвана не собиравшаяся уже 10 лет скупщина (собрание представителей сербского народа), на которой князю Александру были предъявлены обвинения в нарушении конституции и узурпации власти и предложено покинуть страну. Возглавляли скупщину молодые сербские интеллектуалы, члены либерального клуба. Это были юноши, вернувшиеся из Европы, где они за казенный счет получали образование по необходимым для молодого государства специальностям. Инженеры, землеустроители, врачи, юристы и военные – их было еще совсем немного, но у них было свое видение будущего своей страны. Молодые сербские интеллектуалы учились преимущественно во Франции, Австрии и Германии, все они были свидетелями революционных событий 1848–1849 годов и последующих поисков новых путей развития в европейских государствах. Намерения их были благими, но опыта государственного строительства никакого. Это хорошо понимали как в самой Сербии, так и в России.

История создания сочинения А. С. Хомякова «К сербам. Послание из Москвы»

В конце 1859 года, когда в Сербию вернулись Обреновичи и страна встала перед выбором – парламентаризм или диктатура, А. С. Хомяков у себя в деревне засел за аналитическую статью, которую впоследствии озаглавил «К сербам. Послание из Москвы». Увлечен этой работой он был чрезвычайно. «Когда глубокой осенью 1859 года Погодин вместе с Кошелевым решили навестить друга своего в тульском Богучарово, они застали его возбужденным и всецело погруженным в новую работу. Хомяков писал послание “К сербам”[161]. Письма Хомякова этого периода убедительно свидетельствуют, что свою работу он считал чрезвычайно важной для всего славянофильского дела»[162].

Завершив в довольно короткий срок важнейший труд, Хомяков сообщил об этом Аксаковым и Самарину. Он придавал документу чрезвычайное значение и настаивал, чтобы он был подписан коллективно: «Сербов вчера кончил; надеюсь, что вы все будете довольны и подпишите охотно. За одного подписчика даже ручаюсь – за Константина Сергеевича. Впрочем, и за всех почти ручаюсь: думаю, что согласитесь все, но буду просить строгого суда. Дело общее и серьезное»[163]. Однако в ходе обсуждения сочинения Хомякова возникли, по-видимому, и некоторые разногласия. Отправляя весной 1860 года «Послание» для перевода в Петербург А. Ф. Гильфердингу, Хомяков писал ему не без досады: «На днях послал я вам Сербов, которых Самарин должен был вам доставить уже с подписями. Ни слова не успел я написать по милости Погодина, который до ночи то подписывал, то нет. Просто надоел разным вздором. Должно быть, был не в духе по случаю своего неславного боя с Костомаровым»[164].

В результате под статьей подписались кроме Хомякова Ф. Чижов, Иван и Константин Аксаковы, Ю. Самарин, М. Погодин, И. Беляев, Н. Елагин, П. Безсонов, П. Бартенев, А. Кошелев – практически весь цвет русского славянофильского движения.

Послание «К сербам», пожалуй, один из самых спорных в литературе о Хомякове и славянофилах документов. История его создания, публикации и распространения, а главное – реакции на него в Сербии, обросла мифами и штампами, кочующими из издания в издание. Общий вывод современной историографии приблизительно такой: идея была благой, но преждевременной, нравоучительный тон старшего брата был негативно, с обидой и недоумением воспринят в Сербии и высмеян в русской демократической печати. Считается также, что творение Хомякова было с негодованием отвергнуто «братьями-сербами», а сам Хомяков как политический консультант стал у сербов крайне не популярен, в отличие от Хомякова-поэта, который был любим и часто переводим. Так ли это было на самом деле? С невероятной легкостью отечественная историография второй половины XX века подписала безжалостный приговор инициативе Хомякова: дилетантский ригоризм, вредный и смешной – вот сущность «Послания».

Подобные оценки не могут не вызвать желания разобраться в сущности проблемы. Действительно ли не произошло взаимопонимания, и если да, то в чем причины? Во всяком случае, причина не в русской неосведомленности о состоянии дел в Сербии, ведь Хомякова и остальных славянофилов трудно заподозрить в незнании предмета.

Итак, что они знали о сербской общественно-политической ситуации? Знали очень много, причем из первоисточника, получали известия из первых рук: от своих корреспондентов из Сербии, знакомились с аналитическими сводками из Азиатского департамента Министерства иностранных дел[165], состояли в дружественной переписке с настоятелем русской посольской церкви в Вене Михаилом Федоровичем Раевским, занимавшим этот пост с 1842 по 1884 год и владевшим как в силу порученной ему миссии, так и по личной инициативе колоссальной и первоклассной информацией о событиях на Балканах.

Достаточно сказать, что один из лучших ученых-славистов, занимавшихся Сербией, русский дипломат, первый русский консул в Сараево, объехавший все сербские земли в составе Турции, А. Ф. Гильфердинг (1831–1872) был ближайшим другом и младшим соратником, последователем идей Хомякова. Его отец, известный дипломат, ввел сына еще мальчиком в дом Аксаковых и Хомяковых[166].

Фундаментальный труд Гильфердинга «Письма из Боснии», печатавшийся в 1859–1860 годах, имеет подзаголовок «Письма к Хомякову». Именно Гильфердинг подготовил к печати после смерти Хомякова его «Исторические записки» и снабдил их собственным обширным предисловием. Публикуя это предисловие в четвертом издании сочинений Хомякова в 1903 году, составители отмечали: «Гильфердинг был в последние годы жизни Хомякова его ближайшим собеседником по вопросам истории и филологии»[167]. Нет сомнений, что Гильфердинг обстоятельно информировал Хомякова о ситуации на Балканах, о специфике сербской общественной и политической жизни.

Глубокие знания истории и современных событий в Сербии выразились в подборе публикаций по сербской проблематике в редактируемой Хомяковым и Аксаковым «Русской беседе» (1856–1860). Особый интерес представляют публикации в журнале периода подготовки и написания «Послания» – 1858–1859 годов. В это время сербское прошлое и настоящее анализируются практически в каждом номере. Южнославянскому вопросу на страницах «Русской беседы» посвятила свою работу Л. И. Ровнякова[168], она же составила и опубликовала библиографический перечень статей по славянской проблематике в журнале за весь период его существования[169]. Поэтому ограничимся лишь констатацией того, что сербская тема освещена была всесторонне: исторические сведения и очерки профессиональных историков, этнографические зарисовки, быт, нравы и обычаи, состояние церковных дел. Особого внимания заслуживают корреспонденции из Белграда сербского писателя и ученого М. Миличевича, ставшего в 1860 году редактором правительственной газеты «Србски новине». Его статьи «Семейная община по селам сербским, известная под именем задруги» (1858. Т. 3), «Сербская община» (1859. Т. 6) и особенно заметки участника Святоандреевской скупщины «Рассказ очевидца о Скупштине» (1859. Т. 1) и «Письмо из Белграда» (1859. T. 2) – несомненное свидетельство глубокого внимания редакции журнала к изменению политической ситуации в Сербском княжестве.

Хомяков не только хорошо знал сербские реалии, но и умело знакомил с ними русскую читающую публику. Недаром И. С. Аксаков в своем «Заключительном слове» по поводу запрещения издания «Русской беседы» дал такую оценку проделанной редакцией в 18 вышедших томах работы:

Давно ли славянский вопрос считался вопросом мертвым и теоретической бредней? Давно ли один из журналов насмешливо уступал г. Гильфердингу сочувствие всех славян от Балтики до Адриатического моря? Но обстоятельства изменились и, к счастью наших угнетенных братий, – они могут встретить теперь выражения сочувствия и не в одном только журнале. <…> Нам удалось возвести славянский вопрос из области археологического интереса в область живого деятельного сочувствия и оживить умственное движение в кругу наших литературных славянских собраний[170].

Что касается упреков Хомякову в крайнем романтизме, идеализации действительности, то и этот устоявшийся в современной историографии вывод представляется спорным. Все, близко знавшие Хомякова, отмечали, что высокая духовность не мешала ему трезво и реально оценивать политическую и экономическую ситуацию. Пожалуй, лучше других это поняла старшая дочь С. Т. Аксакова – Вера (1819–1864): «Хомяков, человек по преимуществу исключительно духовный, не в смысле только его возвышенной, разумной истинной веры, согретой самым искренним душевным убеждением, не только в смысле его строгой нравственности, но и по свойству его натуры, трезвый во всех своих впечатлениях и проявлениях. Необыкновенный человек!»[171] Серьезную и развернутую характеристику «цельности и сосредоточенности» в творчестве и жизни Хомякова, его высокому профессионализму в вопросах, о которых он судил, дал Ю. Ф. Самарин, убедительно опровергнувший обвинения друга в дилетантизме[172].

Так почему же Хомяков решил написать это письмо к сербам именно в конце 1859 года? Этот вопрос вызывает наибольшее недоумение у исследователей, не знакомых с сербской историей. Автор одной из последних объемных работ о Хомякове также задается этим вопросом: «По какому собственно поводу Хомяков засел за это послание, неясно. Может быть, ближайшим мотивом явилось какое-нибудь известие, полученное от знакомых ему сербов. Или просто раздумья над судьбой этого маленького королевства (на самом деле Сербия тогда была вассальным княжеством, а королевством она станет лишь в 1882 году. – Л. К.) на Балканах, населенного преимущественно православными славянами»[173]. Далее автор сообщает, что в Сербии произошел династический переворот, но резонно замечает: «Перемена государя, как мог судить Хомяков по собственному опыту, всегда приводила к перемене в сегодняшнем народном миросозерцании, – но что может сулить возвращение князя, некогда низвергнутого?»[174] Больших иллюзий в отношении князя Милоша славянофилы не питали, они рассчитывали на его сына князя Михаила и его соратников. Ситуация в Сербии виделась им критической, ибо речь шла не только о выборе пути политического развития маленького балканского княжества, но и о судьбах других славянских народов, для которых Сербия была опорой в деле их собственного освобождения от иноземного господства. За Белградом утвердилась слава «Пьемонта южных славян». В этот очень важный и для Сербии, и для славянства в целом момент Хомяков и обращается с «Посланием», в котором даются рекомендации строительства нового государства с учетом опыта, который прошла за последние 150 лет Россия. Собственно, эту работу Хомякова можно считать итоговой в его рассуждениях, прежде всего об историческом пути собственной страны.

Как «Послание» попало в Сербию

Хомяковский текст решено было перевести на сербский язык, отпечатать за границей и доставить в Сербию и в другие земли, где проживали сербы. Организацию всего этого дела взял на себя И. С. Аксаков, отправившийся весной 1860 года за границу на пять месяцев с целью ознакомиться со славянскими землями «и приобресть не ученое, но живое знание славянских наречий»[175]. Маршрут этого путешествия в части южнославянских земель, составленный «с Гильфердингом в Москве»[176], включал Словению, Далмацию, Черногорию, Гражданскую Хорватию, Военную Границу, Воеводину и княжество Сербию. Это в основном территории, населенные славянами сербско-хорватского языкового ареала. Направляясь туда, Аксаков уже имел переведенный на сербский язык текст «Послания». 10 мая 1860 года он писал из Вены: «Здесь, в канцелярии посольства нашел я только письмо от Гильфердинга с переводом известной статьи Хомякова и саму статью. Какие теперь интриги партий в Белграде, – просто горько слышать! – Я начал понемногу учиться по-сербски»[177]. И. С. Аксаков в ходе этой поездки знакомил славян с «Посланием» и сообщал Хомякову, что оно воспринимается с энтузиазмом.

Однако, когда в июле 1860 года И. С. Аксаков добрался до Белграда, его ждало серьезное разочарование. Политическая ситуация в стране была напряженной, находившийся при смерти старый князь Милош разогнал сербских либералов, приведших его к власти, и ввел в стране режим диктатуры. Аксаков из Белграда сообщал о проблемах с публикацией «Послания»:

Я в затруднении относительно известной Вам рукописи, писанной Хомяковым. С одной стороны, нет такого человека, которому это дело должно быть поручено; с другой стороны, настоящая минута такова, что слово наше канет в воду, не будучи замеченным. Мы воображали себе, что после последней скупщины Сербия вступила на путь самостоятельного развития, а потому и нуждается в совете. Увы, вышло не так. Люди скупщины, люди народной партии, люди европейски образованные, но в то же время горячо сочувствующие России, Москве, Русской Беседе и проч., удалены от правления, и дано место «швабам» (проавстрийским чиновникам. – Л. К.). Скупщина изъявила одно решительное желание: свободу слова <…> а теперь установлена цензура[178].

Аксаков воспользовался случаем и проехал в крестьянской телеге по всей Сербии, составив довольно четкое представление о его народе. Дал он и яркий портрет старому князю Милошу: «Свинопас, до сих пор не знающий грамоте, он создал целую державу, теперь князь: вокруг него обстроился целый большой красивый город, 400 школ в Сербии и 14 тысяч учеников»[179].

В своей очень активной деятельности в княжестве Иван Сергеевич не забывал и о данном ему Хомяковым поручении: «Что же касается до нашего Послания к сербам, приведшего в восторг всех, кому я читал его, то по совету митрополита и всех приятелей я напечатаю его в Лейпциге на русском и сербском языках, а здесь в Белграде печатать нельзя: и цензура не пропустит, и обоим князьям будет оно во многом неприятно, а печатать такую вещь без ведома типография не решится»[180]. Вот сколько хлопот и проблем вызвала эта инициатива Хомякова. А у Аксакова были и другие серьезные заботы – тяжело заболел его старший брат Константин, надо было срочно встречать его и везти лечиться на европейские курорты.

В сентябре И. С. Аксаков вернулся в Вену, и когда уже вовсю шла подготовка к печати рукописи «Послания», из России пришла страшная весть о смерти Хомякова. Аксаков сообщал А. Д. Блудовой в конце октября из Вены:

Я печатаю теперь в Лейпциге одно из последних произведений Хомякова, это «Послание к сербам» от нас всех, им и нами всеми подписанное. Оно печатается (с нашими подписями) на русском и сербском языке вместе. Политического тут ничего нет. Цель послания – передать заблаговременно сербам нашу горькую опытность, чтобы они не впали в наши ошибки, – оно не назначается собственно для продажи, но назначается для чтения сербам, которым и будет доставлено с честною явностью. Когда будет готово, я Вам пришлю. Оно имеет характер совершенно духовного послания[181].

В этот же день он писал А. И. Кошелеву о смерти Хомякова:

<…> для меня точно потемки легли на мир, точно угасло светило, дневным светом озарявшее нам путь. Он был нашею совестью, и даже совестью каждого из нас лично, он был нашей гордостью и в то же время истинною утехою; он всем нам был опора и вождь, и друг и центр, нас соединявший. <…> История нашего славянофильства как круга, как деятеля общественного замкнулась.

И добавлял:

А я печатаю здесь одно из последних его творений, послание к сербам. То есть печатаю в Лейпциге, а корректуру мне сюда присылают[182].

Сущность основных положений «Послания»

Вчитаемся в текст этого и по сей день рождающего дискуссии сочинения А. С. Хомякова. Очень аккуратная стостраничная книжечка – «билингва», страницы слева (четные) по-русски, справа (нечетные) – по-сербски[183]. На обложке название также на двух языках «Къ Сербам. Лейпцигъ. У Франца Вагнера» и «Србльима. Посланiе изъ Москве. У Лейпцигу кодъ Фране Вагнера». Перевод, надо заметить, изобилует русизмами, да и грамматика полурусская, полусербская – мягкие и твердые знаки на конце слов, в сербском языке не употреблявшиеся.

Что же такого крамольного было в сочинении Хомякова, что юная сербская цензура могла его не пропустить?

Представляется, что в первую очередь его не пропустила бы в печать цензура русская, потому что трактат этот в равной степени касается и сербов, и России. В сущности, это анализ трудного и сложного «врастания России в Европу», того, что сейчас называется европеизацией и модернизацией. Какова должна быть мера этой модернизации, какие сферы жизни не могут и не должны быть европеизированы, А. С. Хомяков истолковывает на русском примере своим сербским братьям – либералам. Основные положения его труда сводятся к следующему.

Во введении объясняются мотивы написания этого трактата. Воздав должное терпению и мужеству сербского народа, получившего с Божией помощью и при содействии «единокровного и единоверного вам народа русского свободу от нестерпимого ига народа дикого и неверного, самостоятельность и самобытность в делах общественных, возможность мирного и безмятежного жития», автор пишет о грозящих сербам испытаниях. Это, во-первых, испытание свободой, которая «величайшее благо для народов, налагает в то же время великие обязанности <…> удваивает для людей и для народов их ответственность перед людьми и перед Богом». Во-вторых, это искушение благополучием, поскольку «счастие и благоденствие преисполнено соблазнов и многие сохранившие достоинство в несчастиях предались искушениям, когда видимое несчастие от них удалилось».

Далее объясняется, по какому собственно праву взялись московские благожелатели давать советы сербам: «Поэтому да позволено будет нам, вашим братьям, любящим вас любовью глубокою и искреннею и болеющих душевно при всякой мысли о каком-нибудь зле, могущем вас постигнуть, обратиться к вам с некоторыми предостережениями и советами. Мы старше вас»[184].

Тематически эти предостережения выглядят следующим образом.

1. Прежде всего это предостережение от эксклюзивного национализма – «не возгордитесь перед другими славянами своими успехами в обретении независимости». Напоминание вполне уместное и своевременное, ибо и в самом деле такая угроза была. Уже начались первые, пока еще литературные споры с хорватами, а впереди были территориальные конфликты и войны с болгарами в 1878–1885 годы.

2. Идеологической основой государства, несмотря на либеральные доктрины его устройства, должно быть Православие, а не идеализм или материализм. Здесь как раз содержится и вызвавший острую полемику тезис, что при необходимости полной свободы в Вере и в исповедании ее не допускать все же «совратившихся с пути истинного» до управления государством. Именно Православие даст возможность сохранить локальное самоуправление – «земскую общину».

3. Необходимость сохранения существующего у сербов естественного равенства, не допуская деления на благородных и низших. Надо сказать, что сербы и сами прекрасно понимали необыкновенное преимущество «социальной однородности» своего общества, возникшей в общем-то при трагических обстоятельствах истребления или «потурчения» их родовой знати много веков назад. Все сербские законы и конституции, а их в ХIХ веке было немало, решительно запрещали любого рода сословное деление или введение каких-либо сословных отличий и званий. Сербия была страной, в которой проживало около миллиона свободных крестьян-собственников, владевших средними наделами земли. Класс чиновничества только зарождался, а политическая элита состояла из нескольких десятков грамотных людей.

4. Заимствуя технические достижения Запада, следует сохранять национальную самобытность, особенно в языке. В качестве негативного примера приводится эпоха Петра I в России, когда «вся земля русская обратилась как бы в корабль, на котором слышатся только слова немецкой команды». При этом сама эпоха преобразований Петра оценивается положительно. Это, кстати, подтверждает вывод известного ученого Анджея Валицкого, что А. С. Хомяков, в отличие от И. В. Киреевского, очень высоко оценивал деятельность Петра I, поскольку хотя он сделал много ошибок, но потомство вспомнит о нем с благодарностью, ибо за ним остается честь пробуждения России к силе и сознанию силы[185].

Предостережение от тотальной вестернизации: «Учитесь у западных народов, это необходимо, но не подражайте им, не веруйте в них, как мы в своей слепоте им подражали и веровали. Да избавит Вас Бог от такой страшной напасти!»

5. Не обойдена вниманием и специфически сербская проблема – распыленность сербского народа, наличие колоссальной сербской диаспоры. К тому времени уже больше двухсот лет проживали свыше миллиона сербов на территории Австрии, где имели церковно-школьную автономию, преуспевали, сформировали слой зажиточных и образованных людей и даже создали наряду со школами, гимназиями и типографиями свои научные учреждения в рамках «Матицы Сербской».

Опасаясь, что именно австрийские сербы и будут пропагандистами тотальной европеизации, Хомяков писал: «А их просим мы не слишком доверять своей мнимой мудрости и помнить, что они приступили к вашему союзу не как чистейшие и безусловно лучшие, но напротив того, как люди, несколько искаженные и требующие, так сказать, внутреннего омовения от иноземной проказы».

Эти предупреждения не могли не вызвать негативной реакции у «австрийских сербов», что и почувствовал Аксаков во время своего пребывания в Воеводине. Он был принят там чрезвычайно холодно, а иерархи Карловацкой православной патриархии и вовсе отказались с ним встречаться. Об обстоятельствах аксаковского посещения Воеводины оставил яркие воспоминания известный сербский политический и общественный деятель Яков Игнятович. Эти мемуары проанализировала в своей статье «Утраченные иллюзии» большой знаток русской и сербской общественной мысли сербская исследовательница Латинка Перович[186].

Обида, видимо, была очень велика, так как вообще-то воеводинские сербы остро нуждались в поддержке, ибо австрийский центр принял решение об упразднении административной единицы «Сербская Воеводина и Темишский Банат» и передавал их в состав венгерской короны[187], лишая последних черт самостоятельности.

6. Призыв сохранять национальные традиции – одежду, обычаи. «Не вдавайтесь в соблазн быть европейцами. <…> Не надевайте на свою умственную свободу щегольского ошейника с надписью “Европа”».

7. Хомяков призывает сербов не стремиться к роскоши, а богатство употреблять на просвещение. «Поистине, Сербы, та земля велика, в которой нет ни нищеты у бедных, ни роскоши у богатых и в которой все просто и без блеска, кроме Храма Божия. Такая страна действительно сильна: она угодна Богу и честна у людей».

8. Охранять и защищать нравственные идеалы и способствовать чистоте семейных отношений, стараясь не поддаваться разлагающему влиянию извне. «По свету ходит об вас великая похвала, которую, как думаем, вы заслуживаете: это похвала чистоте ваших нравов».

9. Реформу судопроизводства Хомяков рекомендует проводить на основании суда общинного. Непременным условием считает отмену смертной казни: «Не казните преступника смертью. Он уже не может защищаться, а мужественному народу стыдно убивать беззащитного».

10. Следует подчиняться власти, избранной народом, но одновременно и радеть о сохранении свободы мнений и свободы печати.

11. Уважать духовных пастырей, но не позволять, «чтобы они величали себя церковью, отдельно от народа».

12. Всячески печься o распространении знаний. Образование должно быть доступно для всех. «Любите и поощряйте науку не только ради прямой пользы, которую она приносит обществу и частным людям в жизни общественной, но гораздо более ради того, что ею расширяется и укрепляется разум, великий Божий Дар. Знайте и то, что там, где наука пользуется свободой и почетом ради самой себя, там она доброплодна и сильно содействует общественному благу; там же, где ее принимают как наемную работницу, там она бессильна и не приносит никаких плодов самому обществу. Это мы отчасти сами испытали и испытываем даже и теперь».

Общий вывод «Послания» следующий: «Мы же сочли своим долгом сказать вам то, что узнали из опыта, и предостеречь вас от ошибок, в которые легко может впасть народ, входя в неизведанную им область умственных сношений с другими европейскими народами».

Миф о негативной реакции на «Послание» в Сербии

В отечественной историографии сложилась традиция писать об исключительно негативном восприятии творения Хомякова в Сербии. Начало было положено Н. Г. Чернышевским в статье «Самозванные старейшины», опубликованной в «Современнике» (1862. № 3–4). Там содержалась уничижительная критика «Послания», издевка над ее авторами, каковыми могут быть «только люди до крайности скудные разумением обстоятельств и потребностей исторической жизни, да и всяким разумением чего бы то ни было». И. С. Аксаков был этим чрезвычайно возмущен. Обстоятельства возникшей полемики рассмотрел известный советский ученый С. А. Никитин[188]. Он полностью встал на сторону Чернышевского и его единомышленников и пришел к выводу, что основные идеи «Послания» «совершенно вне плана развития сербской жизни и без всякой связи с реальными интересами и стремлениями сербов»[189]. Авторитет академика С. А. Никитина, глубокого знатока российских архивов и периодики, исследователя деятельности славянских комитетов, аналитика русской внешней политики на Балканах, был так велик, что и его ученики в нашей стране, и ученые Югославии ссылались на утверждение о неприятии «Послания» как на очевидный факт, не давая себе труда искать какую-либо иную аргументацию[190].

Не отступая в целом от постулатов Никитина, все же некоторые из сербских ученых пытаются понять истинный отклик на творение Хомякова в Сербии. Особая роль принадлежит здесь выдающемуся сербскому ученому Милораду Экмечичу. Анализируя «Послание», он останавливает внимание на русском видении будущего Сербии. Прежде всего это касается вопроса о чистоте Православия в Сербии. Ученый пишет, что сербское Православие отличалось еще до наступления эры модернизации от русского и греческого, а русские славянофилы приложили немало энергии, чтобы выявить слабые места в сербском христианстве. Они говорили о чересчур самостоятельном характере церкви, у которой есть свои национальные святые, и о снисходительности пастырей к тому, что верующие не имеют привычки посещать храмы, удивляло их и чрезмерное подчинение церкви государству[191]. Экмечич видит в этом давление и дидактизм со стороны славянофилов, ратующих за «истинное Православие» в стране, где начинаются процессы секуляризации.

Русские славянофилы, согласно Экмечичу, еще до Крымской войны были настроены на решительную критику происходящего в Сербии сближения с католицизмом. Они критиковали и реформу Вука Караджича в этом же духе. Хомяков направил в 1853 году в Белград стихотворение-призыв: «Вставайте, оковы распались!»[192]. «Итогом этой критики сербского национального движения стала публикация славянофильского “Послания к сербам”, написанного А. С. Хомяковым. Она вышла в Лейпциге в 1860 г. в сербском, французском и немецком переводах»[193]. Здесь ученый ошибается в деталях, так как текст был только на русском и сербском (кириллица) языках, но прав по сути. Да, действительно наибольшее неприятие «Послание» вызвало не у сербов княжества и не у демократически настроенной молодежи, а в католических кругах. Два наиболее серьезных критика «Послания» в Сербии Джура Даничич и Матия Бан были с этими кругами тесно связаны.

О реакции на «Послание» в католической среде имеются сведения и в русских источниках. Об этом достаточно красноречиво писал митрополиту Михаилу Раевскому в Вену русский вице-консул в Риеке (Фиуме) Василий Федорович Кожевников, который в 1859–1860 годах был секретарем русского посольства в Белграде и общался с И. С. Аксаковым во время его пребывания в Сербии. Кожевников весьма критически отнесся к «Посланию», аргументируя это тем, что в нем были оскорблены чувства верующих католиков-славян. В письме к Раевскому от 27 ноября 1861 года он писал:

Не надо забывать, что славяне-католики были страшно обижены в «Послании из Москвы». Вспомните только, почтеннейший Михаил Федорович, что говорилось в «Послании» о католиках; выписываю здесь несколько строк (стр. 32): «<…> да будет он (т. е. славянин-католик) Вам все еще братом, хотя несчастным и ослепленным! Но да не будет уже он ни законодателем, ни правителем, ни судьею, ни членом общинного схода, ибо иная совесть у него, иная у Вас <…>»[194]. Кажется, этого одного достаточно, чтобы понять, что кроаты (хорваты. – Л. К.) должны были по всем законам здравого разума оскорбиться и поудержать несколько свою симпатию к единоплеменным братьям русским, которые так неосторожно – и даже неловко – бросили в них камень, да еще откуда – из Москвы! Как хотите, а промах сделан, и едва ли скоро можно будет изгладить неприятное впечатление, произведенное на хорватов «Московским посланием». Дай Бог, чтобы кроаты поскорее позабыли эту ошибку и извинили бы славянофилов, не думавших, быть может, их оскорбить. От души желаю, чтобы подобных приветствий славянам со стороны наших лучших и честных деятелей не возобновлялось.[195]

По-видимому, ответ М. Ф. Раевского был очень резким и направленным в оправдание и защиту хомяковского послания, ибо уже 19 декабря 1861 года Кожевников пишет обширное письмо из Рагузы, в котором объясняет причины своего неприятия «Послания»: «Да разве я писал Вам когда-нибудь, что восстаю против живых и спасительных истин “Московского послания”? Удивляюсь и искренно сожалею, что Вы дали такой превратный смысл словам моим. Я не защищал ни папизма, ни католической веры. Я сказал только, что католики (хорваты, разумеется) имели полное право обидеться, прочитав некоторые страницы “Московского послания”»[196]. Далее он объясняет свою позицию тем, что «появление этой книжки не вовремя наделало много вреда нам и, может быть, даже усилило в католиках-славянах недоверие к России».

Русский дипломат обращает внимание на реакцию, которую вызвало «Послание» среди православных сербов княжества. Он служил секретарем русского консульства в Белграде летом 1860 года, когда туда приезжал Аксаков с рукописным текстом «Послания»: «Сошлюсь прямо на слова любимого и уважаемого мною Ивана Сергеевича Аксакова. Читая эту рукопись в Белграде, он сказал: “Жаль, что не имею никакого права изменить что-либо в этом послании; поймут ли сербы все то, что здесь высказано и не слишком ли рано говорить им так откровенно о наших ошибках и старых грехах?”. Последствия показали, что Иван Сергеевич, действительно, не ошибся и что сербы не оценили или не умели оценить хорошую сторону этой душевной исповеди»[197].

Однако вернемся к аргументации Экмечича. Очень интересен его вывод, что «Послание» недооценено исследователями в контексте его значения для сербской и югославянской истории того времени. Ученый считает, что до сих пор нет глубокого научного исследования того влияния, которое оказало «Послание» на современную ему сербскую политику. Очень важно, что это послание было привезено в Белград, где часть сербской интеллигенции полностью согласилась с его выводами. Экмечич считает, что без анализа этого влияния непонятен исторический путь либеральной партии, почему в ней было так мало национальных жизненных соков. По мнению ученого, влияние идеологических наставлений (порука) «Послания к сербам» ощущалось до 1878 года, и именно они стали причиной исторической катастрофы сербской национальной идеи после начала Герцеговинского восстания 1875 года вплоть до Берлинского конгресса. В 1876 году сербское национальное движение целиком попадает в руки русских славянофилов. Экмечич утверждает, что славянофилы стремились к созданию славянского союза с центром в России и для этой цели собирались использовать сербов в качестве тарана, они финансировали сочинение И. Ткалаца 1853 года и использовали призыв Я. Игнятовича 1856 года, которые в той или иной степени пропагандировали сербо-русское сближение для противостояния западному миру.

Общее отношение Экмечича к инициативе славянофилов – негативное: они-де свернули сербов с истинно верного пути строительства национального сербского государства. Вывод ученого представляется спорным, поскольку именно в это время цели и славянофилов, и собственно сербской национальной программы «Начертание» во многом совпадали: это был план освобождения славянских народов балканского полуострова от турецкого господства. Не избежал Экмечич при этом и фактических ошибок, полагая, что в Белграде в 1860 году был Константин Аксаков, в то время как там был Иван. Тем не менее важно, что сербский ученый понял необходимость изучения того отклика, который получило «Послание» в Сербии. Эту мысль развивает и последователь Экмечича Милан Суботич. В своей монографии, посвященной либеральной идее и практике в Сербии, он уделил анализу «Послания» целую главу[198], а затем занялся анализом политических идей славянофильства[199]. Латинка Перович также считает, что влияние славянофилов в Сербии имело продолжение и заслуживает исследования.

О том, какую громадную роль сыграли труды А. С. Хомякова в формировании идеологии творца Югославии, выдающегося сербского политика Николы Пашича, написал А. Л. Шемякин[200]. Ученый доказал, что, именно базируясь на трудах Хомякова, Никола Пашич создавал идеологическую основу своего оригинального проекта нового сербского государства.

Сами же славянофилы и не подозревали, какого рода обвинения они получат за свою инициативу. О том, что «Послание» представлялось им вполне корректным по отношению к славянам документом, свидетельствуют слова И. С. Аксакова, сказанные в 1860 году: «Мы рады, что успели, кажется, рассеять ложные понятия, какие существовали у нас и у славян о русском панславизме, и убедили наших братий, что сочувствие наше чуждо посягательства на их самостоятельное развитие; признание прав на самобытность каждой славянской народности было всегда девизом русского славянофильства»[201].

Внимание Хомякова к проблемам сербской государственности, его вклад в исследование ситуации в сербском княжестве в первой половине XIX века оставили глубокий след в памяти сербского общества. Это выражается в постоянном обращении сербских интеллектуалов к творчеству русского мыслителя. Такое обращение сопровождается разными оттенками научного анализа – от открытой критики и полемики до глубокого осмысления идей Хомякова и применения их в общественно-политической практике (Пашич).

Эпилог

Странные бывают переплетения судеб идей с судьбами людей. Младший сын Хомякова Николай (1850–1925) – известный русский политический деятель, предводитель дворянства Смоленской губернии, член Государственного Совета, депутат II и IV Дум, председатель III Думы, октябрист – после революции нашел пристанище в Югославии, где и умер. Это тот самый мальчик, который был назван Хомяковым в честь Николая Языкова и крестным отцом которого был Николай Васильевич Гоголь, о нем Хомяков писал Веневитинову: «Если малый не будет литератором, не верь уж ни в какие приметы». В эмиграции, в Югославии, Николай Алексеевич Хомяков жил на пособие, которое получал от короля Александра Карагеоргиевича в знак уважения деятельности его отца на пользу Сербии[202].

Л. П. Лаптева

А. С. Хомяков и его связи с чешскими учеными

О связях А. С. Хомякова с западными славянами сведений сохранилось мало. Но во время своих путешествий за границу он установил контакты, например, с некоторыми деятелями чешского Возрождения, в частности с П. Й. Шафариком и В. Ганкой.

П. Й. Шафарик (1795–1861) – чешский филолог-славист, автор сочинений «Славянские древности» и «Славянская этнография», в которых впервые дал научное объяснение многих вопросов, касающихся расселения славян, классификации их языков, образа жизни и других сторон бытия древних славян, чем заложил основы глубокого изучения истории и этнографии славянства. В России сочинения Шафарика были не только известны всем лицам, интересующимся славянством, оба упомянутых труда (как и некоторые его менее крупные сочинения) были переведены на русский язык и использовались в качестве учебных пособий в преподавании славянских дисциплин в российских университетах первой половины XIX века.

Авторитет Шафарика как ученого был в России очень высок, и каждый русский исследователь, которого серьезно интересовали вопросы, связанные с изучением славянства, обращался к Шафарику за консультациями и вообще за научной помощью при посещении Праги. Его труды и контакты с ним русских славистов сыграли большую роль в развитии славяноведения в России в первой половине и в середине XIX века. Имеются сведения, что и Хомяков при своем посещении Чехии виделся с Шафариком, беседовал с ним на исторические темы, позитивно отзывался об эрудиции чешского ученого и считал общение с ним весьма полезным. Однако более тесные контакты у Хомякова с Шафариком не наладились. Оба ученых представляли, по существу, противоположные концепции в области мировоззрения, а также и во взглядах на прошлое, настоящее и будущее славянства. Православный мыслитель Хомяков не мог принять протестантского рационализма Шафарика.

Как известно, славянофилы считали протестантизм искаженным вариантом христианства, а истинной церковью провозглашали Православие. Решительным образом расходились взгляды Хомякова и Шафарика по вопросу о будущем славянского мира. Русский ученый видел путь спасения славян от германизации и других влияний в объединении их в форме федерации при единой православной религии и под духовным опекунством России как сильной и независимой славянской державы. Шафарик же был австрославистом, разделял теорию создания автономных и равноправных – как между собой, так и с господствующей нацией – славянских объединений в рамках Австрийской монархии. Более того, австрослависты считали, что существование этой монархии является гарантией против поглощения славян Россией – страной, где еще господствует крепостничество и самодержавие «хуже татарского».

Таким образом, Хомяков и Шафарик не имели общей духовной платформы для продолжительных контактов. Известно, что Шафарик не принимал и поэзию Хомякова, относился к ней пренебрежительно и даже с презрением. Правда, в его библиотеке обнаружены стихи русского поэта, но каким образом они туда попали, сведений нет. Скорее всего, они были подарены Шафарику кем-то из русских славистов, возможно, О. М. Бодянским.

Совершенно другим типом ученого и деятеля чешского Возрождения был Вацлав Ганка (1791–1861). Этот некритический русофил и сторонник славянской взаимности в ее колларовском варианте, т. е. в форме литературного и культурного единства без политического объединения славян под чьим-либо опекунством, представляет собой очень сложную фигуру. Хорошо образованный и очень даровитый, Ганка оставил след в различных областях чешской науки в эпоху ее становления, в период чешского национального возрождения. Он был хранителем в библиотеке Чешского Национального музея – учреждения, сыгравшего важнейшую роль в возрождении чешского языка, пришедшего в упадок в результате потери Чехией политической и государственной независимости в XVII веке и подвергшейся сильной германизации.

Библиотекарь В. Ганка разыскивал и издавал древние памятники чешского языка и истории, переводил на чешский язык и публиковал сочинения других славянских народов, например «Слово о полку Игореве» и народные сербские песни, собранные Вуком Караджичем. Он сам писал стихи и сочинял литературные произведения различных жанров. Великой заслугой Ганки было комплектование библиотеки Чешского Национального музея славянской литературой. Установив контакты практически со всеми славянскими деятелями культуры, Ганка путем обмена изданиями, покупкой и другими способами (например, благодаря получению в подарок целых библиотек) способствовал формированию в Праге центра славянских исследований.

Каждый, кто занимается изучением славянских языков, литературы, истории, обязательно должен работать с рукописями и книгами, сосредоточенными в библиотеке Национального музея в Праге.

Особые отношения сложились у Ганки с русской наукой о славянах. Он оказывал ей различные услуги: печатал свои работы в русских журналах, посылал русским ученым сообщения о состоянии литературы у славян – о новых изданиях, о том, кто из славянских ученых над чем трудится, обучал русских стажеров чешскому языку и преподавал русский язык чехам. Дважды Ганка приглашался министерством народного просвещения России на постоянную работу по организации славистических исследований и славянской библиотеки, но каждый раз уклонялся от принятия этих предложений под разными предлогами.

В общем, Ганка был в России самым знаменитым чехом, да и представителем вообще всех западных славян. В области организации межславянских научных связей, без которых наука о славянах в период ее зарождения обойтись никак не могла, Ганке принадлежит исключительная роль. Будучи не только русофилом, но и страстным чешским патриотом, Ганка сочинил несколько литературных произведений и выдал их за обнаруженные им древнечешские рукописи. Некоторые из этих подделок были разоблачены еще в середине XIX века, при жизни Ганки.

Но для доказательства подложности двух рукописей – Краледворской и Зеленогорской – потребовалось почти полтора века. Они появились на свет в период отчаянной борьбы чехов за восстановление прав чешского языка, за признание равноправия с представителями господствующей нации – немцами и были признаны чешскими патриотами в качестве исторического доказательства культурного равноправия. Хотя подделки нанесли ущерб развитию многих гуманитарных наук в Чехии, они были знаменем борьбы за культурное равноправие и национальную самобытность чехов и сыграли важную роль в формировании национального самосознания народа[203].

А. С. Хомяков посетил Ганку в Праге во время своей второй поездки за границу в 1847 году и оставил в его альбоме запись: «Когда-то я просил Бога об России и говорил:

Не дай ей рабского смиренья,

Не дай ей гордости слепой,

И дух мертвящий, дух сомненья

В ней духом жизни успокой.

Эта же молитва у меня для всех славян. Если не будет сомненья в нас, то будет успех. Сила в нас будет, только бы не забылось братство. Что я мог написать в книге Вашей, будет мне всегда помниться как истинное счастие.

Алексей Хомяков, 1847 год»[204].

Здесь уместно остановиться на взглядах Хомякова на славянство в целом, которые отражали мировоззрение ученого. Славянофильская доктрина как философское учение является, очевидно, плодом коллективного творчества. Соответствующий коллектив состоял из одаренных, европейски образованных индивидуумов, каждый из которых разрабатывал преимущественно одну сторону доктрины: А. С. Хомяков и И. Киреевский – религиозный аспект; К. С. Аксаков – исторический; другие изучали проблемы общины в русской жизни, и все это было слито воедино. Конкретно историей зарубежных славян никто в московском славянофильском кружке не занимался. Но в середине 1840-х годов в этом кружке появился А. Ф. Гильфердинг, тогда 14-летний подросток. Он впитал славянофильскую философскую идею и применил ее к изучению истории славян. Смысл этой идеи сводился к тому, что славяне принадлежат к единому народу, доказательством чего является язык, выработавший еще в эпоху Cредневековья литературную форму. Однако филология вносила коррективы в этот тезис и показывала, что развитие языков у славянских народов – совсем рано, еще до создания письменности – шло разными путями, так что в период появления славянофильской доктрины для освоения любого славянского языка требовалось специальное его изучение.

Вторым фактором, объединявшим славян, была, по мнению славянофилов, православная религия, этот тезис особенно подробно разрабатывался А. С. Хомяковым и был перенесен А. Ф. Гильфердингом в сочинения по истории западных и южных славян. Утверждалось, что Православие является единственной истинной религией славян, привнесенной им св. Кириллом и Мефодием, а остальные варианты христианства представляют собой его искажение. По мнению славянофилов, кирилло-мефодиевская традиция у западных славян сохранилась и время от времени «пробивается» через католический обряд.

Это романтическое отношение к религии западных славян не имеет исторической почвы. Греческие миссионеры Кирилл и Мефодий не могли принести православную веру, например, в Чехию, так как в период осуществления их миссии христианская церковь еще не была разделена на православную и католическую, разделение произошло позднее. Кроме того, организованная Мефодием церковь в Моравии и Паннонии подчинялась римскому папе, а не константинопольскому патриарху, а при переводе богослужебных книг с греческого на славянский Мефодий вносил в них коррективы с учетом местных обычаев и установлений, поскольку крещение западных славян этого региона частично было уже осуществлено западными миссионерами.

В качестве православных традиций славянофилы называют обряд причащения под двумя видами для мирян и богослужение на народном языке (вместо латинского). Но причащение под двумя видами практиковалось и в католической церкви до 1215 года, а в интересах расширения своего влияния католическая церковь допускала и богослужение на национальном языке. Таким образом, наличие кирилло-мефодиевских традиций у западных славян до времени гуситского движения в Чехии или позднее является плодом фантазии славянофильских историков. Поэтому тезис об общности религии для всех славян отпадает как несостоятельный, этот фактор не мог играть роли в славянском объединении.

На основании ложного положения об общности религии славянофилы выводили теорию об особенностях славянской души и психического склада народа по сравнению с представителями германо-романского мира. Возникло убеждение о противоположности миров – романо-германского (западного, католического) и греко-славянского (восточного, православного), находившихся в постоянной взаимной вражде. Романо-германская стихия, по мнению славянофилов, агрессивна, она стремилась подчинить себе славян, а историческая задача последних заключалась в отторжении всего чужеземного, в сохранении самобытности и развитии ее. Над всеми этими фантазиями много потрудились славянофильские мыслители, и А. С. Хомяков в первую очередь. Историки разыскали подтверждения этих философских рассуждений, и славянофильская трактовка истории западных славян стала господствующей в русской историографии вплоть до 1870-х годов.

Среди западных славян подобная оценка их истории не находила сторонников. Большинство патриотов, исповедовавших «всеславянство» и признававших желательность славянского объединения, искали опору в культурной и литературной общности, были сторонниками славянской взаимности на этой основе. Лишь отдельные деятели разделяли некоторые положения русских славянофилов, например об исконной враждебности немцев к славянам, мечтания о славянском братстве и любви.

Следует заметить, что романтические мечтания имели и некоторое позитивное значение. Сторонники славянской взаимности обменивались литературой, изучали славянские языки, способствовали ознакомлению славянских народов друг с другом, их деятельностью стимулировался интерес к прошлому своих народов и развитию науки о славянах. К числу таких романтиков принадлежал чех В. Ганка, в котором Хомяков нашел восторженного поклонника и пропагандиста своей поэзии среди славян. Хотя сохранившиеся письма русского мыслителя к Ганке и не содержат значительного числа новых данных для характеристики взглядов Хомякова на славянство, но все же они представляют собой еще одну яркую иллюстрацию его концепции о будущем славян. Первое из писем датировано 1847 годом, когда Хомяков, посетив Ганку в Праге, возвратился в Германию и писал из Берлина: «Из Обржишть (село Обржишть на Лабе под г. Мельник. – Л. Л.) послал я Вам стихи; писал также с берегов Рейна, и также послал стихи; не знаю, дошло ли это все до Вас. В этом сомнении повторяю то, что уже писал. Приехав из Обржишти, или, лучше сказать, на дороге, сочинил следующую пьесу; хороша ли, дурна ли – все-таки посылаю ее Вам». (Далее идет стихотворение «Не гордись перед Белградом…»[205]) «Написав и отправив эти стихи, – продолжает Хомяков, – я успокоился и лег спать. Но, видно, было что-то вредное в Вашем пражском воздухе; меня вместо сна звало к стихам, занятию, давно забытому мною; я вспомнил Ваши последние слова об единстве веры, без которого нет полного единства в народах, и не то во сне, не то наяву написал следующие стихи:

Беззвездная полночь дышала прохладой,

Катилася Лаба, гремя под окном,

О Праге я с грустною думал отрадой,

О Праге мечтал, забываяся сном.

Мне снилось – лечу я; орел сизокрылый

Давно – и давно бы в полете отстал,

А я, – увлекаем невиданной силой,

Все выше и выше взлетал.

И с неба картину я зрел величаву:

В убранстве и блеске весь Западный край,

Мораву и Лабу, и дальнюю Саву,

Гремящий и синий Дунай.

И Прагу я видел, и Прага сияла,

Сиял златоверхий на Петшине храм;

Молитва славянская громко звучала

В напевах, знакомых минувшим векам.

И в старой одежде Святого Кирилла

Епископ на Петшин всходил,

И следом валила народная сила,

И воздух был полон куреньем кадил.

И клир, воспевая небесную славу,

Звал милость Господню на Западный край,

На Лабу, Мораву и дальнюю Саву,

На шумный и синий Дунай».

«После нашего свидания, – продолжает письмо Хомяков, – проехал в короткое время много и много земель, наслушался и нагляделся довольно. Везде нашел я всесовершенное равнодушие к тем вопросам, с которыми срослася наша жизнь. Если бы мир славянский был каким-нибудь землетрясением поглощен, Европа и не охнула бы. Все сочувствие, ею нам изредка оказываемое, есть или чистое лицемерие, или следствие каких-нибудь своекорыстных видов. Безумны те из наших братьев, которые ищут сочувствие вне нас». Затем Хомяков развивает один из исторических тезисов славянофильской доктрины, а именно: об общинном быте русского народа. Подчеркнув факт равнодушия Европы к славянскому миру, ученый констатирует, что, «с другой стороны, наука постигает многие прекрасные стороны нашего быта и завидует нам, например, крестьянской общине в России и у южных славян. Это понимают немцы и даже французы. Общину славянскую изучают и пишут об ней, как я уже сказал, с завистью; но зависть – не любовь».

Также и главный тезис концепции Хомякова об объединении славянской церкви под эгидой Православия, к чему были равнодушны уже сами славяне, находит отражение в цитируемом письме: «Другое сочувствие, глубокое и сильное, нашел я в Англии, не к нам, но к нашей церкви. Трудно поверить, как часто и с каким жаром выражается у них любовь или, лучше сказать, жажда церковного единства. Неужели она не проснется в наших единокровных братьях?» Далее Хомяков подчеркивает: «Верьте мне, ни протестантство, ни романизм не отвечают ни требованиям времени, ни глубоким требованиям славянской души. Одно уходит в Фейербаха, другое – в грубую политику. Оба отжили. Мне кажется, мой сон будет когда-нибудь не сном»[206].

Вспоминая о своем пребывании в Праге, Хомяков заканчивает письмо следующими словами: «Покуда скажу я, что отраднейшим днем моего путешествия был день в Праге, и что Ваш привет и ласки почтенного Шафарика мне отогрели душу, как солнечным лучом. Я всегда буду от души благодарить Вас и благославлять за Вашу любовь к доброму делу».

Приведенный материал показывает, что Хомяков видел в Ганке своего единомышленника и развивал в письме к нему свои взгляды на славянское братство. Ганка в общем сочувствовал идее сохранения в чешском народе кирилло-мефодиевской традиции, проводил эту идею и в своих сочинениях[207]. В славянофильских кругах России Ганка слыл крупным ученым и борцом за единение славян.

Второе сохранившееся письмо Хомякова к Ганке относится к 1859 году, когда русский ученый и поэт являлся председателем Общества любителей российской словесности при Московском университете. В связи с этим следует сказать несколько слов об обстановке, царившей в этой организации. Ее работа возобновилась после 20-летнего перерыва в 1858 году и проходила под знаменем славянофильства. Заседания Общества сопровождались всегда блестящими по форме и языку и славянофильскими по содержанию речами Хомякова.

Не менее блестящий и остроумный русский поэт Ф. И. Тютчев, тоже представитель лагеря славянофилов, описал в одном из своих писем заседание общества, прошедшее 27 апреля 1859 года.

Вчера у нас было публичное заседание Литературного Общества, недавно воскресшего после перерыва в 30 с лишним лет (Тютчев здесь ошибается. – Л. Л.); вспоминаю, что я когда-то – увы! – принадлежал к этому обществу как член-соревнователь. Вчера я принужден был занять место действительного члена за длинным столом, покрытым красным сукном; там я, как и другие, восседал в кротком величии, предоставленный любопытству благосклонных взоров многочисленной публики. Председатель общества Хомяков, во фраке на этот раз, скорчившись в кресле, представлял из себя забавнейшего из председателей, какого когда-либо видели. Он открыл заседание очень умной речью, написанной прекрасным языком на вечную тему относительно значения Москвы и Петербурга. <…> Я сидел между Шевыревым и Погодиным; на всем лежал отпечаток спокойной торжественности. Решительно Москва – архилитературный город, где очень, очень серьезно относятся ко всем тем произведениям, которые пишутся и читаются, но, как и следовало ожидать, господствует и управляет партия, – конечно, литературная партия, самая несносная из всяких. Мне было бы совершенно невозможно жить здесь, в этой среде, которая столь полна сама собой и не желает слышать никаких отголосков извне; так, например, я не убежден, что такое детское занятие, как вчерашнее заседание, не увлекает их гораздо более, чем все страшные события, которые подготовляются[208].

Письмо Тютчева свидетельствует о том, что и среди славянофилов не было единства взглядов по некоторым вопросам доктрины. Но Хомяков именно в качестве председателя Общества снова дал о себе знать западным славянам. 16 февраля 1859 года он писал Вацлаву Ганке:

В Москве в конце прошлого года возобновилось Общество любителей русской словесности. Нынешнего года в заседании 11 февраля было предложено приступить к выборам почетных заграничных членов. Я протестовал против слова «заграничных», потому что не признаю политических границ в области душевных сочувствий, а еще менее внутри славянского мира. Общество согласилось со мною. Затем, секретарь общества Михаил Александрович Максимович похитил у меня удовольствие предложить в наши почетные члены Вячеслава Вячеславича Ганку; но я с радостью простил ему это похищение, а общество, разумеется, единогласно приняло его предложение. – Как председатель пользуюсь своим правом известить Вас об избрании. Как человек, не только вполне ценящий Ваши заслуги, но и преданный Вам всею душою, пользуюсь случаем выразить радость, с которою я вижу имя Ваше в списке наших почетных членов. Поверьте, что оно столько же любимо в Москве, сколько в Праге. Ни в каком случае не мог бы я согласиться внести Вас в список как заграничного. Я знаю, что Вы нам пожелаете успехов так же искренно, как мы Вам во всем успеха желаем.[209]

Приведенный материал свидетельствует о том, что идеи А. С. Хомякова об объединении славян на той основе, которую он проповедовал, т. е. на платформе Православия, не находили широкого отклика у чехов. Сочувствовали им только единицы, в частности Вацлав Ганка, да и тот не в полном объеме разделял убеждения русского философа и поэта. Чешские сторонники «всеславянства» видели возможность объединения славян в духе колларовской теории славянской взаимности – без религиозного и политического объединения. Поэтому контакты русского ученого и с чешскими деятелями были скромны.

Следует отметить, что поэтические произведения Хомякова имели в Чехии некоторое распространение среди интеллигенции, владевшей русским языком. Хомяков был более привлекателен как поэт, чем как славянофильский мыслитель. Что касается перевода его стихов, то при жизни автора на чешском языке вышло только стихотворение «Орел».

И. Н. Юркин

«Лет за двести в глубь старины» (из новых разысканий о предках А. С. Хомякова)

Предки исторического или культурного деятеля – объект научного исследования достаточно тривиальный. Разработанный далеко не исчерпывающе, он вызывает тем не менее довольно умеренный энтузиазм. Яркие открытия на этом пути заранее не просматриваются – напротив, результаты подобных штудий еще прежде их получения ощущаются как нечто для большой науки в известной мере второстепенное и, учитывая заведомую тщетность попыток охватить необъятное, не обладающее правом претендовать на приоритетное к себе внимание.

Применительно к А. С. Хомякову исследование вопросов, связанных с его генеалогией, является важной составляющей изучения его личности и творчества. А. С. Хомяков был человеком, отчетливо и остро ощущавшим и ценившим свою связь с историческими корнями вообще и фамильными в частности. Личное родоведческое знание составляло важную часть его культурной вселенной. Укорененное в нем кровно, сердечно, оно питало его на протяжении всей жизни, а с уходом из земного мира оставило след в творчестве, в рисунке и логике событийных коллизий его биографии, но след часто невидимый, скрытый.

В созданном В. А. Кошелевым жизнеописании А. С. Хомякова приведены высказывания П. И. Бартенева, М. П. Погодина, П. А. Флоренского и других его современников и потомков. Вот некоторые наблюдения, сделанные П. И. Бартеневым: «Прo Хомякова можно сказать, что он был вполне крепок земле русской… Он принадлежал к старинному русскому дворянству. B доме их сохранились родовые рассказы, старинные вещи и бумаги из времен Елизаветы, Петра и царя Алексея Михайловича. <…> [Он] знал наперечет своих дедов лет за двести в глубь старины; Древняя Русь была для него не одним предметом отвлеченного изучения; напротив, всеми лучшими сторонами своими, трезвою, искреннею верою, неподдельным чувством народного братства и здравым смыслом она вся жила в его доме»[210].

Выявление наполнения родовой памяти – необходимый элемент постижения творческого «я». Ища дорогу к личности писателя и мыслителя, интерпретируя его творчество, важно знать, что питало и возбуждало его гений и музу. Особое значение таких разысканий подчеркивал П. А. Флоренский: «Важный вообще вопрос о родне в данном случае, когда речь идет об А. C. Хомякове, приобретает своеобразную значимость»[211].

Полный круг тульских Хомяковых, каким он сложился в екатерининское время, был уже рассмотрен конкретно на момент генерального межевания (вторая половина 1770-х годов), он существовал некоторое время и после его завершения[212]. Настоящий текст, хотя и посвящен более ранней эпохе, не ограничивается территорией Тульского уезда. Охарактеризовать более полусотни представителей фамилии, относящихся к XVI – XVII векам, невозможно, да и не нужно. Коснемся лишь нескольких сведений, достаточных для обоснования и раскрытия следующих наиболее значимых положений.

Хомяковы – коренные тульские помещики. Не только происхождением, но и жизнью и деятельностью многие из них тесно связаны с Тульским краем в широком смысле этого слова – с землями южного пограничья русского государства (в ХVI – первой половине XVII века), географическим и военно-административным центром которых была Тула.

Характер этих связей, их содержательное наполнение сложились такими, что в них отразились едва ли не все знаковые для исторической физиономии этого края черты.

Несмотря на внешнюю неброскость, второе из этих положений не самоочевидно и автоматически из первого не вытекает. Тем интереснее убедиться в его истинности.

По нумерации, принятой в родословной росписи, включенной в печатный «Родословец» тульского дворянства, Алексей Степанович Хомяков принадлежал к 13-му колену рода дворян Хомяковых. Ему предшествовали 12 предков по прямой мужской линии плюс множество по боковым[213].

Хотя его официальная родословная восходит ко времени довольно давнему – великого князя Ивана III[214], первым, чью память мы потревожим, будет Никифор Иванович Хомяков (№ 8 в росписи) из 5-го колена, живший в конце XVI века и, по данным родословца, в 7102 (1593–1594) году служивший осадным головой на Епифани.

Существуют сравнительно ограниченные сведения о нем, что определяется в первую очередь невысоким его социальным положением. Головами называли глав городской администрации более низкого статуса, чем воеводы. В XVI веке их назначали, как правило, в сравнительно небольшие населенные пункты. При царе Федоре Иоанновиче Н. И. Хомяков первоначально (1591–1593) служил головой на Крапивне, a затем в том же качестве на Епифани.

О деятелях XVI – XVII веков, исключая представителей элиты, информация в росписях родословца часто отсутствует, а при ее наличии, как правило, скупа и нередко неточна. Таково положение дел и с Н. И. Хомяковым. Согласно родословцу должность головы на Епифани он исполнял в 1593–1594 году, в действительности же оставался там дольше.

Когда точно окончился срок его службы, не ясно. Н. К. Фомин в работе, специально посвященной епифанским головам и воеводам XVI – XVIII веков, в отношении Никифора Хомякова называет две верхние даты пребывания его на посту: в одном месте статьи – 1596–1597, в другом – 1598. Ссылаясь оба раза на один и тот же источник, автор не замечает возникшего в тексте противоречия. Но даже если принять более раннюю приводимую им дату, длительность епифанской службы Хомякова достигает трех лет, а может быть, и превышает этот срок.

Епифань в годы управления ею Никифором Хомяковым была городом сравнительно молодым. Первое ее писцовое описание относится к 1571–1572 году. Маленькая деревянная крепость с населением, состоявшим почти сплошь из служилых людей, посада (тяглого торгово-ремесленного населения) она в то время то ли не имела вообще, то ли имела самый незначительный по численности[215]. Следствием скромного места, которое занимала в эти годы Епифань в отношениях политическом и военно-стратегическом, являлось то, что в качестве голов сюда попадали «только служилые люди, стоящие на грани между высшими слоями дворянства и рядовой служилой массой, примыкая больше к провинциальному дворянству». Haзнaчeниe головами было, как правило, вершиной служебной их карьеры, они достигали ее лишь к концу жизни[216].

К этой среде принадлежал и Никифор Хомяков. Происходил он из дворян провинциальных местных. Во всяком случае, в 1588–1589 годах ему принадлежало поместье в Тульском уезде. Имел он двор (по-видимому, из числа так называемых осадных) и в самой Туле. К сожалению, единственный приправочный список писцовой книги города Тулы и уезда 1587–1589 годов (самой ранней из сохранившихся писцовых книг этого города) имеет множество лакун. Возможно, по этой причине описание хомяковского двора надежно выявить в нем не удается.

Но имеется косвенное упоминание о нем: на тульском торге в мясном ряду среди прочих торговых мест отмечена «скамья Федоса Клементьева Микифорова дворника Хомякова»[217]. Был дворник (так называли присматривавших за двором людей, как правило, наемных) – следовательно, существовал и двор. Не исключено, что упомянутый при описании «каменного города» Тулы (ее кремля), находившийся внутри его «от Одоевских ворот направе в переулке» «двор Микифора, да Булата, да Ратая Ивановых детей» (следовавшая далее в тексте фамилия утрачена) – это и есть состоявший в совместном владении осадный двор родственников (братьев) из фамилии Хомяковы. В пользу этого предположения говорит приведенное в тексте имя дворника, совпадающее с именем дворника Никифора Хомякова: «Федоска месник»[218].

Заметим, что Ратай Хомяков, упомянутый в другом месте писцовой книги рядом с Булатом Хомяковым, назван «соловленином», то есть жителем Соловского уезда. Такая его уездная «прописка», в принципе, допустима: Соловский стан – это как раз окрестности Крапивны, где перед назначением в Епифань служил Никифор Хомяков. Наличие же у родственных Хомяковых владений в соседних уездах не только допустимо, но и естественно.

Возвращаясь к писцовой книге Тулы конца XVI века, укажем для полноты картины и на находившийся в Пушкарской улице города «двор Никифора Хомкова, а в нем дворник Фомка Федоров»[219]. Не исключено (кстати, не исключают этого и составители указателя к книге), что перед нами искаженная форма фамилии Хомяков.

У Никифора Ивановича Хомякова было два сына (6-е колено рода) – Юрий (№ 12) и Александр (№ 13). Именно от них идут родовые ветви, о представителях которых пойдет далее речь. В ближайшем 7-м поколении это двоюродные братья Иван Юрьевич (№ 24) и Демид Александрович (№ 26), в следующем 8-м – сын последнего Елисей Демидович (№ 45). От него прямая дорога к славянофилу – Елисей был его прапрапрадедом. Объединяет же названную тройку поистине удивительное совпадение: в разное время все они назначались воеводами в город Дедилов (как будто мало было на Руси других городов для воеводства) и в этом качестве в 1650–1660-х годах, помимо прочего, занимались одним, государственной важности делом, несколько необычным для воеводы.

В 1636–1637 годах в десятке верст от Тулы на реке Тулице были пущены первые в России доменные и передельные заводы, именовавшиеся Тульскими или Городищенскими. В начале 1650-х годов к ним прибавились Каширские передельные заводы на реке Скниге. Строили их иностранные купцы, они же ими владели. Поскольку государство рассчитывало получать с этих заводов помимо дешевого и качественного железа еще и артиллерию, оно поддержало предпринимателей, предоставило им денежную ссуду, приписало к заводам крестьян ближайшей дворцовой волости (Соломенской). Железную руду для заводов добывали в расположенном поблизости Дедиловском уезде. Поскольку прожорливым доменным печам руды было нужно много, возникали опасения, что закупка ее у вольных «рудокопщиков» потребности в ней может не обеспечить. Заводовладельцам снова помогло государство, обязавшее заниматься рудодобычей служилых людей Дедиловской крепости, после сдвига границы к югу оказавшейся в не требовавшем прежней бдительности тылу. Организация горных работ была возложена на дедиловских воевод.

Первый из служивших в этом качестве Хомяковых – Иван Юрьевич (№ 24) представлен в родословце как московский дворянин, владелец вотчин в 7189–7191 (1680/81–1682/83) годах в Епифанском и Тульском уездах[220]. Сведения о его службах в издании отсутствуют. Между тем в 7164–7165 (1655/56–1656/57) годах был дедиловским воеводой, о чем свидетельствуют две адресованных ему грамоты 1656 года: одна от царя Алексея Михайловича, другая от царевича Алексея Алексеевича[221]. Положение дел, которое они рисуют, сохранится на долгие годы без принципиальных изменений.

В первой, от 14 февраля 1656 года, грамоте констатировано, что «истари де в Дедиловском уезде железную руду копали Дедилова города изо всяких чинов люди: из полковых, и из сторожевых казаков, и из стрельцов, и из пушкарей, и из затинщиков». По указу пятидесяти из них велено «нашу службу служить, и во рвах ходить, и железную руду к нашему железному делу копать». Именная роспись казенных рудокопов передана владельцам заводов П. Марселису и Ф. Акеме. Хомякову предложено взять у них эту роспись, разыскать перечисленных в ней лиц и велеть им «нашу службу служить на Дедилове», «быть им у нашего рудокопнова дела в ровщиках». О предпринятых действиях с приложением копии списка он должен сообщить в Москву в приказ Большой казны[222].

Вторая грамота точной датировки не имеет. Terminus post quem – 19 ноября того же 1656 года. B этот день в Москве было получено письмо Марселиса и Акемы, которые жаловались по поводу 50 человек, определенных в рудокопы с запретом отправлять их в «отъезжую службу» и вообще посылать куда бы то ни было. Хомяков, несмотря на указ, выслал 10 человек в разные города на житье да еще троих определил на Дедилов на кружечный двор. И у оставшихся 37 работа не заладилась. По указу, платить за нее должны были забиравшие руду заводчики. Но прибывшему в Дедилов их приказчику «з денгами з задатком против прежнего вольного договору» ровщики учинились «непослушны»: «…денег <…> не взяли и руды ломать не пошли». Заводчики просили как-то отрегулировать дело, для чего «учинить» соответствующий указ. Цитированный документ таким указом и является. Воеводе приказано восстановить комплектность бригады ровщиков, для чего вернуть в нее лиц, отправленных на кружечный двор, а посланных в другие города заменить на «дедиловцов других людей, которым рудное дело за обычай». Всем им велено (Хомяков должен это веление до них довести) «быть у того дела безпеременно». Использовать их на других работах запрещено, дабы «тульскому железному делу и всяким рудным запасом <…> мотчания не было». Поскольку воевода прежде уже на этот счет проштрафился – не выказал ретивости и буквализма в исполнении предыдущего указа, в новой грамоте перечислены санкции: «А будет ты ис тех ровщиков станешь выбирать и посылать в ыныя какия наши службы, впредь тебе быть от нас в большой опале». Наконец, Хомяков должен наказать 37 отказавшихся от работы ровщиков: их нужно «бить батоги, чтоб на то смотря, иным неповадно было впредь так воровать, от нашего дела ослушатца». О воссоздании полнокомплектной бригады (с фиксацией ее состава в новом списке) и о наказании отказников предписано сообщить все в тот же приказ Большой казны[223].

Как видим, задачи, ставившиеся перед дедиловскими воеводами, были отнюдь не просты. В полном объеме исполняя прочие должностные обязанности, в дополнение к ним они должны были управлять работой местного рудника, в то время ставшего фактически госпредприятием. Задачу усложняло то обстоятельство, что работало оно на единственного, причем частного, потребителя, и именно на него ложилась основная часть связанных с производством расходов: оплата труда ровщиков, обеспечение их инструментом и все перевозки. Заводчики, естественно, стремились минимизировать затраты, что провоцировало конфликты между ними и рудокопами. Не обладая экономическими рычагами, эффективно воздействовать на ситуацию воеводы не могли. На не желавших лезть в двадцати– и более метровой глубины ямы работников, тем более лезть в них за гроши, они воздействовали рычагами исключительно административно-полицейскими. Отсутствие заинтересованности компенсировали батогами.

Поскольку интересы заводовладельцев и дедиловской администрации во многом не совпадали, время от времени они друг с другом ссорились и друг на друга жаловались. Так было, когда Тульские и Каширские заводы принадлежали иноземцам, и в течение нескольких лет после частичной их «национализации», когда они оказались в государственном управлении[224]. Только на воеводу жаловались теперь не Марселис с Акемой, а менеджеры, присланные на заводы из Москвы. Ситуацию осложняла взаимная «недружба» действующих лиц. Именно такое положение сложилось при Хомяковых, служивших воеводами на Дедилове в 1660-х годах.

Первый из них – Демид Александрович Хомяков, двоюродный брат Ивана Юрьевича и представитель одного с ним 7-го колена. Внук упоминавшегося раньше им Никифора Ивановича, крапивенского и епифанского осадного головы, он также находился с А. С. Хомяковым в отношениях прямого родства. Обычно немногословный в отношении деятелей XVII века родословец сообщает о нем не так уж мало: «№ 26. Демид Ал-др., 7139 Тула новик, 7161 посл. в Крым, 7162 (1653/54. – И. Ю.) воев. Дедиловский, 7164 воев. Коротояк., 7179 – в Крыму, москов. дворянин». Итак, датированные ступени служебной биографии Д. А. Хомякова относятся к периоду 1630/31–1670/71 годов, времени первых царей династии Романовых Михаила Федоровича и Алексея Михайловича.

Сообщаемые в родословце сведения, возможно, не свободны от неточностей. По приведенным в нем данным, Демид Александрович воеводствовал на Дедилове в 1653/54 годах, т. е. несколько раньше, чем его двоюродный брат Иван Юрьевич. Ничего удивительного в такой последовательности назначений, конечно, нет, но проверить факт все же желательно. Тем более что имеющиеся в литературе, а также в документальных публикациях данные дают для дедиловского воеводства Д. А. Хомякова даты существенно более поздние – относящиеся уже к следующему десятилетию.

По сведениям Ю. Арсеньева, Д. А. Хомяков занимал пост дедиловского воеводы с 1660 по 1668 годы. Имеющиеся документальные публикации с этим интервалом согласуются, хотя и не покрывают его полностью. Имя Д. А. Хомякова в качестве дедиловского воеводы фигурирует, в частности, в наказной памяти, упомянутой в отказных книгах от 25 сентября 7173 (1664) года. Известны также две адресованные ему отписки, датированные ноябрем 7175 (1666) года.

В грамоте от 5–10 ноября 1666 года выполняющий функции государственного управляющего заводами стряпчий Никита Водов со ссылкой на полученную из Оружейной палаты грамоту требует от Хомякова сообщить, в каком состоянии находятся используемые ровщиками «железные снасти» – «матыки», «клинье» и прочее, и, если есть порченые, предлагает прислать их для починки. Более интересна отписка того же года (не позднее 23 ноября), начинающаяся с напоминания о распоряжении «накопать железные руды <…> против прошлого 7174-го (1665/66. – И. Ю.) году з большой прибавкою». Водов упрекает Хомякова, что тот не сообщил ему, сколько руды заготовлено и когда ему отправлять крестьян для ее перевозки. Он требует прислать к нему на Каширские заводы сведения о рудном запасе «старого и нового копанья порознь» и известить, когда ровщики приступили к работе, – он же, «по тому смотря», решит с посылкой транспорта и возчиков. В заключение он сообщает, что на Тульских заводах «руды ничего нет и доменной плавильной горн за тем стал», просит в дальнейшем о «рудокопном деле порадеть», «чтоб <…> нам великого государя гневу на себя не навесть»[225].

Последний пассаж особенно важен. Хомяков фактически обвинен в том, что за непоставкой руды остановилось сердце Тульского завода – его домна. Учитывая, что она работала на оба металлургических комплекса – нa Тулице и Скниге (на последнем своей домны не было), налицо событие достаточно неприятное, подразумевающее расследование и наказание виновных. Хотя в письме Хомякову Водов выдержал достаточно корректный тон, можно не сомневаться, что его донесение в Оружейную палату содержало вполне отчетливые инвективы.

О том, что отношения между Водовым и Д. А. Хомяковым, мягко говоря, не сложились, свидетельствует сын последнего Елисей, утверждавший, что Водов интриговал, «мстя отцу моему, Демиду Александровичю, и мне, холопу твоему» и объяснявший его «недружбу» тем, что «Офонасью Фанвисину (куратор заводов, назначенный из Оружейной палаты стольник. – И. Ю.) и ему, Миките, рудокопщиков судом и ни в каких делех ведать не велена, а велена, государь, тех рудокопщиков для твоего государева хлебнова заводу и рудокопнова дела ведать отцу моему и мне холопу твоему»[226].

Конфликт, о котором узнаем со слов Елисея Хомякова, продолжался многие годы. Еще в 7172 (1663/64) году, т. e. в середине воеводства Д. А. Хомякова, Фонвизин и Водов присылали на заводы пушечного мастера Максима Кузьмина, и тот, возвратившись, подал им «воровскую скаску про отца моего, Демида Александровича, в рудокопном же деле и про то, государь, ево Максимкина воровство сыскано и по твоему великого государя указу велено по грамоте ему Моксимки за то учинить наказанья тульскому воеводе Ивану Ивашкину». Наказания, однако, несмотря на указ, не последовало, а безнаказанность спровоцировала продолжение конфликта уже при новом воеводe[227].

Завершая характеристику деятельности Демида Александровича Хомякова, дополним ее одним важным фактом: именно он явился основателем нынешнего города Богородицка. Царским указом в конце зимы 1663 года к нему, дедиловскому воеводе, было велено выслать 70 человек стрельцов и казаков из Крапивны и Епифани. Им предстояло поставить крепость на реке Уперте и уже весной завести здесь пашню. Крепость была заложена, и с 1664 года новую царскую вотчину начинают заселять крестьянами – первоначально сысканными беглыми семьями.

Свое название (Богородицк)[228] новый населенный пункт получил при Хомякове в 1664, по другим данным – в 1665 году[229].

У Демида Александровича Хомякова было трое сыновей – Елисей (№ 45 по родословцу), Иван и Варфоломей (№ 47). О Елисее Демидовиче в росписи сообщено, что он имел чин стольника (1665/66) и служил воеводой в Богородицке. Но эти сведения не исчерпывают список назначений Елисея. Подобно отцу и двоюродному дяде, он служил на воеводстве также и в Дедилове, как и они, руководил работой здешнего рудника. О соответствующих его трудах рассказывают довольно многочисленные сохранившиеся документы.

Они же позволяют довольно точно датировать начало его пребывания на посту дедиловского воеводы. Первое упоминание о Елисее как воеводе относится к 25 декабря 1666 года. Но имеется ряд документов, в которых он, не названный воеводой, фигурирует уже явно в воеводском качестве. С их помощью начало его пребывания на посту дедиловского воеводы можно датировать временем между 5 и 23 ноября 1666 года. А вот время его замены преемником не удается пока уточнить даже до года – произведена ли она была в 1667 или в 1668 году.

Установление по документам приблизительных сроков воеводства Д. А. и Е. Д. Хомяковых объясняет необычно длительный, по данным Ю. Арсеньева, срок пребывания дедиловского воеводы у власти. В действительности указанный им 8-летний промежуток образован искусственно: сложением времени службы двух однофамильных лиц – Хомяковых Демида (отца) и Елисея (сына), пребывавших на этом посту друг за другом в 1664–1666 и в 1666–1667 годах (а может быть, также несколько раньше и позже). Хотя «к концу XVII в. уже вполне была апробирована практика назначения в один и тот же город близких родственников: старшего – начальником, младшего – тoвapищeм»[230], слyчaй определения на воеводскую должность в один город друг за другом отца и сына – случай, по-видимому, довольно редкий.

Передав воеводство сыну, Демид Александрович передал с ним и конфликт с администрацией заводов. После отмены тульским воеводой наказания, назначенного автору «воровской» сказки Кузьмину, «то смотря» (т. е. пользуясь безнаказанностью) на рудники был послан кузнец Любимко, очередной водовский эмиссар. Как поясняет в своей февральской 1667 года отписке в Оружейную палату Хомяков-младший, делал это Водов, «хотя меня, холопа твоего, видить от тебя, великого государя, в опале за то, что ему, Миките, рудокопшиков ведать не велена»[231]

Опустим разбор дальнейших коллизий. Заметим только, что Елисею обеспечивать нужный для бесперебойной работы домен ритм добычи руды было, как и его отцу, очень не просто, тем более в условиях продолжавшегося в это время строительства и заселения заложенной отцом Богородицкой крепости. Но в исходящей от Елисея переписке не прослеживается желание снять с себя ответственное поручение.

Впрочем, вкусить прелесть борьбы с заводскими чиновниками в полном объеме Елисею не пришлось. В начале февраля 1667 года Водова на посту сменил стряпчий Иван Помаской, а в мае того же года заводы возвратили в частное владение (передав П. Марселису), что означало еще одну смену администрации.

От Хомяковых XVII века перейдем к XVIII столетию и остановимся на фигуре Кирила Ивановича Хомякова (№ 79 в 9-м колене родословной росписи). Он был единственным сыном упоминавшегося Ивана Демидовича (№ 46) и племянником богородицкого воеводы Елисея Демидовича (8-е колено). Их отцу, дедиловскому воеводе Демиду Александровичу (от которого, собственно, разделяются родословные линии, ведущие к А. С. Хомякову и к Кириле Ивановичу), последний приходился внуком.

Личность К. И. Хомякова интересна связью его служебной деятельности с Тульским оружейным заводом.

Управление оружейным комплексом Тулы неоднократно изменялось. Не позднее 1713 года возникла Канцелярия оружейных дел (позднее Оружейная канцелярия). Она имела Тульское и Московское отделения, но после ликвидации последнего в 1722 году осталось только Тульское. С того же года руководившее в Туле Оружейной слободой и заводом учреждение стало именоваться не канцелярией, а конторой. Одним из управляющих слободой и конторой был Кирилл Иванович Хомяков, майор, занимавший эту должность четыре года (1727–1731).

К сожалению, в довольно большом фонде Тульского оружейного завода, находящемся в Государственном архиве Тульской области, сохранилось всего несколько относящихся к этому времени дел. Упоминаний в них о К. И. Хомякове сравнительно немного[232].

Точная дата вступления майора Кирилы Хомякова в должность и время оставления ее неизвестны. В документах самое раннее упоминание о нем относится к декабрю 1727 года[233]. Это свидетельство дает terminus ante quem для вступления в должность. В плане поиска даты, когда он ее покинул, представляет интерес объемное (более 200 листов) архивное дело, озаглавленное «О деле против присланной из Москвы казацкой ручницы для донских казаков». Его открывает текст, сообщающий, в частности, что 15 февраля 1731 года в Тульской оружейной конторе была «объявлена тульских оружейных дел <…> надзирателю <…> с нижеподписавшими присланная из Москвы при письме от подполковника господина Хомякова винтовка»[234].

Обратим внимание на указанный воинский чин Хомякова – подполковник. На пост он заступил в чине майора, который носил по меньшей мере с 1720 года.[235] Состоявшееся в течение службы в Туле или при последующем переводе на новое место производство в очередной чин свидетельствует, что он был на хорошем счету у начальства, что работа его в целом была оценена положительно[236].

Среди документов 1731 года, имеющихся в названном деле, других упоминаний о Хомякове обнаружить не удалось, не найдено их и о его преемнике – капитане артиллерии Макаре Половинкине. Не исключено, что в середине февраля 1731 года Хомяков все еще состоял в своей тульской должности, хотя, может быть, пребывал в это время в Москве (вспомним, что образцовая винтовка от него была прислана в Тулу именно оттуда).

Кирила Иванович не принадлежал к прямым предкам А. С. Хомякова. Но внимание к его фигуре обусловлено не только тесной связью его служебной биографии с Тулой и Тульским краем. Если верить семейному преданию, он самым непосредственным образом повлиял на будущее семейное благосостояние той линии рода, к которой принадлежал Алексей Степанович. Напомню эту историю. Кирила Иванович, богатый тульский помещик, владелец села Богучарово и окрестных деревень, умирал бездетным. Выбирая наследника, он вынес вопрос на суд крестьян, ограничив выбор только тем, что избранный должен принадлежать к роду Хомяковых. Те выбрали его двоюродного племянника, молодого сержанта гвардии Федора Степановича Хомякова. Преемник вышел в отставку и занялся хозяйством[237].

Насколько правдоподобно это? Источников, документирующих описанное семейным преданием неординарное событие, нет. Но некоторые детали этой истории проверить можно.

Можно, в частности, установить, была ли у Кирилы Ивановича недвижимая и крещеная собственность, достаточно значительная, чтобы в заботе о ее судьбе предпринимать столь необычные поступки. Решительно и определенно можно сказать, что была. Как и большинство Хомяковых, Кирила Иванович являлся владельцем земель и крестьян в Тульском и окрестном уездах. Не претендуя на полноту картины, можно констатировать наличие у него владений в Тульском (в станах Нюховском и Старое Городище), Крапивенском и Донковском уездах. Значительная часть недвижимости (в частности, село Митрофановское Тульского уезда) была благоприобретенной, что свидетельствует об относительном экономическом благополучии покупателя. Продавцами документы называют местных дворян из родов Арсеньевых, Федоровских, Ковалевых. Сохранились источники, фиксирующие имущественные споры Кирилы Ивановича со здешними помещиками (например, из-за пустоши Татариновой Тульского уезда с Василием Михайловичем Арсеньевым, тянувшийся с 1725 по 1734 год)[238].

Некоторое сомнение в справедливости истории, сохраненной семейным преданием, возникает в связи с упоминанием в родословной росписи сына Кирилы Ивановича Алексея (№ 114, поколение 10). Но поскольку даты смерти отца и сына отсутствуют, правдоподобие легенды от этого факта хотя и колеблется, но не рушится.

Федор Степанович Хомяков (№ 113, колено 10) был прадедом славянофила. В делах Тульской провинциальной канцелярии относящиеся к нему дела, связанные с земельной собственностью, начинают появляться с 1740-х годов (самое раннее относится к началу 1747 года)[239]. Похоже, что активность его в качестве хозяйствующего субъекта стала проявляться лишь после смерти Кирилы Ивановича, что вполне согласуется с семейным преданием. Любопытно, что первая выявленная нами сделка Ф. С. Хомякова касается покупки им у капитана Якова Арсеньева имения в сельце Митрофановское Тульского уезда. Если село Митрофановское и одноименное сельцо – это один и тот же пункт или два разных, но расположенных поблизости, то нельзя не вспомнить, что земли в этом селе К. И. Хомяков начинал скупать еще в 1720 году. Ф. С. Хомяков выглядит в данном случае как прямой продолжатель дела в рамках хозяйственного проекта, задуманного некогда Кирилой Ивановичем, частично им осуществленного, но не завершенного.

Приведенный материал со всей очевидностью свидетельствует, что предки А. С. Хомякова на протяжении многих поколений как местом своего проживания, так и деятельностью были связаны с Тульским краем. При этом они оказались причастными фактически ко всем основным событийным рядам, в которых выражалось своеобразие исторической судьбы Тульского края.

В конце XVI – XVII веков всю жизнь на этих землях определял пограничный их характер. Засечная черта, города-крепости на ней и перед нею, перекрывающие степные дороги, – вот предельно простая, но вполне адекватная ситуации схема описания обстановки на этой территории. Далеко не случайно, что несколько Хомяковых (Никифор, Иван, Демид, Елисей) являются воеводами этих крепостей (Епифань, Дедилов) и даже их строителями (Богородицк).

Но уже в XVII веке отчетливо проявляется наметившаяся ранее другая функция этих земель. Здешнее население не только защищает лежащие к северу старозаселенные территории – оно включается в экономическую жизнь, причем в одном отношении сразу на общероссийском уровне. Речь идет о Тульско-Каширском металлургическом районе, явившемся родиной российской доменной металлургии и по меньшей мере полстолетия определявшем ее развитие. Хомяковы в качестве дедиловских воевод обеспечивают работу главного рудника, питавшего сырьем первые домны России.

Параллельно с металлургией в самой Туле на протяжении XVII века растет Оружейная слобода – здесь развивается искусство металлообработки, в первую очередь оружейное дело. При Петре I строится Оружейный двор и вододействующие оружейные заводы, которые будут визитной карточкой Тулы два столетия и во многом определят ее развитие в ХХ веке. Одним из первых управляющих Оружейной конторой и заводами также был Хомяков[240].

Вот такие, несколько неожиданные картины открываются, если, размышляя над личностью, судьбой и наследием Алексея Степановича Хомякова, бросить взор этак лет на двести в глубь старины.

Раздел 2

Славянофильство в русской истории и культуре

М. Н. Громов

Славянофильство как мировоззрение, идеология и философия

О славянофильстве говорят, пишут, спорят предостаточно со времени его возникновения до сего дня. Между тем сам термин «славянофильство», первоначально возникший как ироническое обозначение данного течения, стал вполне признанным, оставаясь при этом не вполне адекватным. Он не означает приязнь ко всему славянству, но прежде всего выражает любовь к России, Древней Руси, православному славянскому миру. Поэтому корректнее всего с содержательной точки зрения было бы в качестве возможного варианта ввести термин «православное русофильство», однако у живого и могучего великорусского языка есть свои прихотливые законы развития, не всегда совместимые с логикой мышления и правилами субординации терминов. Например, термин «агностицизм», означающий невозможность познания бытия, казалось бы, должен иметь в качестве антонима термин «гностицизм», означающий познаваемость бытия. Но в нашем языке он имеет совсем иное значение, связанное с эзотерическим восточным учением, что и закрепилось не только в живом языке, но и в строгом научном лексиконе. В силу этого, рассуждая далее о «православном русофильстве», будем тем не менее пользоваться устоявшимся термином «славянофильство».

Если понимать последнее в самом широком и глубинном историческом контексте, то следует согласиться с мнением Н. И. Цимбаева, рассмотревшего перечень понятий, восходящих к нему как исходному, что термин «славянофильство» служит «для обозначения самых разных явлений русской политической и общественной жизни в хронологическом интервале от IX до XX вв.»[241] Добавим: теперь уже до XXI и, думается, далее, поскольку он означает вполне определенную, устойчивую и перманентную социо-культурную характеристику, связанную с самим существованием русского общества, государства и культуры.

А. И. Герцен писал о славянофильстве, пользуясь также терминами «славянизм» и «русицизм», как о подспудном народном чувстве, историческом самосознании, верном инстинкте, как способе «противодействия исключительно иностранному влиянию»[242]. То, что наш западник своим острым умом метко подметил со стороны, славянофилы выражали из глубины сознания со всей страстью души и силой своего таланта. В вестернизированной постпетровской России они, вдохновляясь патриотическим подъемом 1812 года, впервые не разрозненно, но солидарно, не на обыденном, а на высоком теоретическом, литературном, эстетическом уровне выразили автохтонное, коренное, почвенное мировоззрение русского народа, каким оно складывалось в течение многих веков, уходя своими истоками в давно минувшие времена Древней Руси.

В данном плане славянофильство этноцентрично, оно защищает насущные интересы русского народа, хранит его самобытность, доказывает его уникальность и, как это принято сейчас говорить, утверждает его идентичность. Сразу следует уточнить, что этноцентризм славянофильства опирается не на родство по крови, но на единство по духу, по вере, по традициям.

Еще во времена языческой Руси происходил сложный процесс складывания древнерусского этноса[243]. Восточнославянский субстрат, бывший основным, вобрал в себя тюркские, балтские, финно-угорские, норманнские и иные компоненты. Сложился обширный, занимающий значительную часть Восточной Европы, обладающий развитой материальной культурой и государственностью древнерусский суперэтнос. Попытки объединить его на основе разноплеменных языческих верований не увенчались успехом. Лишь после крещения Руси и принятия православия начинается постепенный процесс переплавливания разнородных частей в единое целостное образование, получившее позднее название Древней Руси, которую так боготворили, превозносили, восхваляли славянофилы. За их экзальтированной восторженностью, не всегда понятной трезвому европейскому уму, стояла глубоко верная фундаментальная идея о мире Древней Руси как исходном, материковом, базовом основании всей нашей последующей истории: культурной, политической и духовной. Нашей антикой, нашей античностью будут образно называть этот начальный многовековой период становления и развития основ национального бытия. И хочется порою назвать ту Русь не Древней, а Юной, полной сил и надежд на великое будущее, как отразилось это в прекрасном памятнике XI века – «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона, где христианский универсализм гармонично сочетается с утверждением достоинства и гордости русичей за свою Отчизну[244]. Эта интенция пройдет сквозь многие последующие эпохи и найдет ярких приверженцев в лице славянофилов.

Можно сказать, что славянофилы отразили не только реалии своего времени, они не единственно дети 1812 года и мужи XIX века, поддавшиеся увлечению европейским романтизмом и немецкой философией. За ними стоит мудрость прошедших веков, за ними – исторический опыт великого государства, оплаченный дорогой ценой, за ними – верный инстинкт самосохранения великого народа, не желающего терять свое лицо и свои ценности в угоду новомодным веяниям и чуждым интересам.

Себя славянофилы называли «московской партией», а оппонентов – «петербургской». Патриархальная Москва, запечатлевшая в своих памятниках и святынях весь многотрудный путь становления российской государственности и культуры, как нельзя лучше подходила на роль очага, центра, хранителя национального самосознания. Холодный чиновный Петербург, «который все знает, но ничему не сочувствует», как выражались их современники, был олицетворением иного образа исторического бытия бюрократизированной империи.

Рассказывают, что в детские годы Алеши Хомякова случился один многозначительный эпизод. Когда его с братом впервые привезли в Северную Пальмиру, ему показалось, что он попал в некое подобие пышного и величественного языческого имперского города, где стоят большие храмы, портиками и колоннадами напоминающие не православные церкви, а дохристианские святилища, города, где нет патриарха, но есть едва ли не обожествляемый император, которому, как римскому кесарю, поклоняются люди. И мальчик в своей искренней непримиримости решил, скорее, умереть здесь, подобно древним христианским мученикам, нежели поклоняться языческим кумирам.

Разумеется, потом, в зрелом возрасте, пришла переоценка ценностей. Алексей Степанович понял великое значение Санкт-Петербурга, увлекся европейской культурой и был, подобно иным славянофилам, великолепно, в лучших европейских традициях образованным человеком. Да и сам он в родовом имении Богучарово Тульской губернии построит по своему проекту Сретенскую церковь в стиле ампир с четырьмя симметричными фасадами, украшенными портиками со стройными колоннами. В конце XIX века возле храма появится совершенно не связанная с местной традицией стройная четырехугольная красно-белая звонница в неороманском стиле, похожая, скорее, на итальянскую кампанилу, нежели на русскую колокольню. Так за архитектурными причудами скрывается противоречивая эволюция славянофильства в одном из его родовых гнезд.

Однако тот искренний детский порыв Алексей Степанович Хомяков пронес в глубине души через всю жизнь. Здесь был главный импульс его активной деятельности – борьба за Древнюю Русь, за Святую Русь, за наследие предков. Он виртуозно сражался в идейных спорах, он атаковал супротивников разящими аргументами, подавлял их необычайной эрудицией, воспламенялся, когда вороги покушались на дорогие ему святыни. Он был великолепен, как боец, совершенно не похожий на спокойного и рассудочного кабинетного ученого, обильно цитирующего из вороха книг со своего стола нужные ему выкладки. Если обращаться к образам поэзии Гёте, он был неистовым творцом фаустовского типа, а не ученым педантом вагнеровского.

Что касается интерпретации славянофильства как идеологии, то необходимо отметить следующие особенности: православность, соборность, мессианизм. Православие понималось А. С. Хомяковым не просто как вероисповедание, конфессиональная особенность русского народа, сопоставимая со многими иными у разных этносов и наций. Православие духовно сформировало русский народ, вело и оберегало на сложном историческом пути, оно является стержнем всей культуры даже при попытках отторжения его. Таким образом, с одной стороны, православие раскрыло, реализовало и освятило исконные природные задатки русского народа, а с другой – ввело его в семью христианских народов, раскрыло широкий исторический горизонт, сделало вселенским его самосознание. При этом Хомяков истово верует, что христианская Церковь одна и православие – ее сердцевина[245].

Рассматривая в мистическом плане Церковь как «трансцендентный надысторический идеал» и «сверхъестественную первореальность»[246], Хомяков не отождествлял вселенскую духовную иерархию с реальной российской православной церковью, особенно синодального периода, находившейся в подчинении у огромной махины имперского государства. Вместе с тем он полагал, что народ, живущий не искаженной внешними воздействиями жизнью, сохранил в основах своего бытия первоначала подлинной христианской соборности, отражающиеся в том числе в общинной организации русской деревни, которая имеет отношение не только к экономической деятельности, но прежде всего социально-психологически, если выражаться современным языком, объединяет в нечто целое отдельных людей, не мешая их собственной индивидуальности. Эта форма коллективной самоорганизации, уходящая, с одной стороны, к архаичным правременам догосударственного бытия, а с другой – одухотворенная начальным апостольским периодом первохристианства, создала ту устойчивую структуру непринудительной организации русского общества снизу (в противовес жесткой принудительной государственной власти, организовывавшей общество сверху), которую, выражаясь опять же современным языком, можно считать опорой гражданского общества. Оно, вопреки распространенному заблуждению, всегда существовало в России, правда, в стихийно возникавших самообразованиях, легитимно не подтвержденных и конституционно не закрепленных, как, например, старообрядчество, в течение многих веков противостоявшее преследовавшему его государству. Именно на эту форму общинно-соборной организации народа, не являвшейся частью казенной бюрократической системы, хотели обратить внимание славянофилы в преддверии освобождения крестьянства от крепостной зависимости. Они справедливо полагали, что формы внешней принудительной регламентации, какими бы внушительными и грозными они ни казались, исторически ограниченны и неизбежно сменяют друг друга, непреходяща лишь жизненная энергия народа и устойчивы выработанные им самим формы самоорганизации. Задача же умных и дальновидных политиков состоит в том, чтобы дать простор, направить энергию народа в конструктивное русло, пока он не вступил в конфликт с формами внешней принудительной организации, ибо это может привести к социальному кризису, революции и краху существующего порядка, что в конечном счете и произошло.

С отмеченной выше коллизией связана и широко известная славянофильская идея о том, что будущее Европы принадлежит не воинственным германцам, силой подчинявшим народы, но миролюбивым славянам, безнасильственно объединявшим многие племена. При всей своей жесткой дихотономичности, идеализации славянской истории и демонизации германской высказанная еще в середине XIX столетия мысль оказалась верной и для следующего столетия, когда немецкий милитаризм два раза в результате кровопролитных мировых войн терпел сокрушительное поражение. Современная же Европа строится не насильственным, а равноуважительным партнерским путем, при всех издержках этого сложного процесса.

Следует также заметить, что германское воинственное начало является у славянофилов своего рода символом, олицетворением, воплощением принудительной силы государства вообще. И немцы действительно создали в Европе Нового времени (как римляне в античности) наиболее эффективную государственную и военную машины, наводившие ужас на соседние народы. Россия в имперский период в немалой степени использовала данный опыт, хотя и противостояла Германии в борьбе за гегемонию на континенте. Славянофилы предчувствовали опасность усиления автократии в России и превращения ее в бесчеловечное тоталитарное государство. Нет сомнений в том, что, доживи до нашего времени, они бы стали решительными противниками разорения крестьянства, подавления духовной свободы и преступлений режима против собственного народа (что сделают неославянофилы в лице Александра Солженицына и Валентина Распутина).

Все это говорит о непреходящей актуальности идей славянофилов в наше время. Будущее России они отнюдь не связывали с коммунистической утопией. В весьма содержательной статье «Мнение русских об иностранцах», напечатанной в «Московском сборнике» 1846 года, А. С. Хомяков размышляет о генезисе, псевдонаучности и непомерных амбициях завладевавшей многими умами идеологии: «Так, все социалистическое и коммунистическое движение с его гордыми притязаниями на логическую последовательность есть не что иное, как жалкая попытка слабых умов, желавших найти разумные формы для бессмысленного содержания, завещанного прежними веками». Он называет «нелепым» верование в нее и «возведение до общих человеческих начал»[247].

Мессианизм славянофильства проявился в утверждении особой роли России как лидера, братской любовью объединяющей славянские и неславянские народы, как места, где будет вершиться в будущем история человечества. Приходится констатировать, что чаяния славянофилов, равно как представителей иных конкурирующих идеологий, явились очередной утопией. «Нам не дано предугадать» – так выразился гениальный поэт. Было бы наивно думать, что один человек или группа людей могут предвидеть и тем более направлять ход мировой истории. Им под силу предвосхитить лишь отдельные тенденции развития и оказывать частичное воздействие на некоторые его стороны. Но мессианизм был одним из способов аргументации, убеждения и оправдания исповедуемой идеологии, которым пользовались не только славянофилы. В частности, Н. А. Бердяев анализирует и сравнивает еврейский, германский, польский и русский мессианизм. Он же отмечает, что мессианизм ранних славянофилов не был столь развит и обострен, как поздних, что «элемент профетический у них сравнительно слаб»[248]. В эпоху Николая I, по словам того же Бердяева, «вулканичность почвы еще не обнаруживалась»[249]. Ближе к революционной катастрофе возрастут и вулканичность, и профетичность. Что касается мессианизма славянофилов, то его не следует отрицать, но следует уточнить ретроспективный характер оного, ибо он строился не столько на предчувствиях будущего, сколько на романтизированных интерпретациях по поводу прошлого.

Значителен вклад славянофилов в целом и А. С. Хомякова в отдельности в развитие отечественной философии. Испытав сильное воздействие немецкой философии, в особенности Гегеля, пройдя хорошую выучку у систематизированного западного мышления, они не стали его эпигонами, а попытались найти собственную оригинальную составляющую, которая отражала бы духовный опыт русского народа. Речь шла не об игнорировании или отбрасывании европейского опыта, но о его преодолении и расширении философского знания на основе собственных традиций.

П. В. Анненков приводит высказывания А. И. Герцена по поводу споров последнего с А. С. Хомяковым касательно «стиля, духа и оснований немецкой философии». Укажем на столь важное свидетельство: «Из этих сообщений ясно оказывается, что главнейшим аргументом Хомякова против Гегелевой системы служило положение, что из разбора свойств и явлений одного разума, с исключением всех других, не менее важных нравственных сил человека, никакой философии, заслуживающей этого имени, выведено быть не может»[250].

Вместе с И. В. Киреевским, написавшим программное сочинение «О необходимости и возможности новых начал для философии», опубликованное в «Русской беседе» в 1856 году, он критикует ограниченность западного рационализма, носящего отвлеченный рассудочный характер. Латинский логицизм, идущий от перипатетической традиции и развитый схоластикой, удобен для конструирования внутренне непротиворечивых умозрительных систем, но он бессилен адекватно выразить всю полноту и антиномичность бытия. При этом подчеркивается, что философские основания западной мысли базируются на теологических и вероисповедных факторах. Как Фому Аквинского нельзя понять без обращения к католическому учению, так Гегель необъясним без осмысления протестантского.

В силу этого оба мыслителя подчеркивают важность религиозно-исповедного фактора в постижении национальной философии, который должен не элиминироваться, но, напротив, актуализироваться и конструктивно использоваться. Православие не есть помеха философии, но суть основа восточно-христианской в целом и русской в особенности философии – таков лейтмотив славянофильского учения о специфике отечественной мысли. Можно согласиться с тем, что «славянофилы выдвинули главные концептуальные положения русской религиозной философии, открыли источники ее вдохновения в наследии отцов Восточной Церкви, а также первыми начали обсуждение философских проблем с точки зрения православно-церковного сознания»[251]. Универсализм и конфессионализм необходимо присутствуют в реальном историческом мировом философском процессе.

«Ими вводятся понятия “цельного знания” и “живознания”, которые позднее получат развитие у многих русских философов и наиболее фундаментально будут обоснованы у Владимира Соловьева в его учении о Всеединстве»[252]. Критика ограниченности рационализма с его претензией на высшую форму философствования не есть явление чисто русское или славянское. В рамках самой европейской мысли рационализму традиционно противостоял иррационализм, даже в эпохи доминирования первого. После кризиса философии Просвещения, абсолютизировавшей рационально мыслящего субъекта, и полемики внутри немецкой классической философии, где Шеллинг выступил одним из выразителей «философии жизни», иррационалистические учения в лице Кьеркегора, Ницше, Бергсона, Ясперса, Сартра и многих других философов придают иррационализму больший вес и значимость, нежели это было ранее. В свете изложенного тенденция славянофилов выстроить философское учение, более глубокое, универсальное и адекватное быстротекущему и неисчерпаемому бытию, не только соответствовала национальной задаче создания оригинальной русской философии Нового времени, но вполне вписывалась в тенденции развития самой европейской мысли, начинавшей сознавать ограниченность рационализма, европоцентризма и других порождений западной цивилизации, претензии которой на мировое господство, на своеобразный культурный колониализм и мировую экспансию становились все более очевидными.

В заключение хочется обратиться к словам А. С. Хомякова, который в полемике с известным историком и западником С. М. Соловьевым высказал вполне здравую и чуждую национальной ограниченности идею: «Разумное развитие народа есть возведение до общечеловеческого значения того типа, который скрывается в самом корне народного быта»[253]. Что касается идеализации мира Древней Руси, которая, несомненно, отмечается у всех славянофилов, то ее можно расценить как мечту о гармоничном обществе и процветающей России, до которых нам так же далеко, как и во времена Алексея Степановича Хомякова. Эти мечтания по поводу будущего завершают его знаменитую статью «О старом и новом», где содержатся противоположные оценки былой русской действительности: «Тогда в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющее нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся между бытием и смертью»[254].

В. А. Викторович

«Выяснение» славянофильства: от Хомякова к Достоевскому

«Ведь не с неба же, в самом деле, свалилось к нам славянофильство, и хоть оно и сформировалось впоследствии в московскую затею, но ведь основание этой затеи пошире московской формулы и, может быть, гораздо глубже залегает в иных сердцах, чем оно кажется с первого взгляда. Да и у московских-то, может быть, пошире их формулы залегает. Уж как трудно с первого раза даже перед самим собой ясно высказаться. Иная живучая, сильная мысль в три поколения не выяснится, так что финал выходит иногда совсем не похож на начало» (V, 52)[255]. Так Достоевский писал в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863), обозначивших его собственное открытие «силы» славянофильской «мысли». Отныне Достоевский становится вполне сознательным «распространителем» «новых начал сознания, внесенных славянофилами», по точному выражению В. В. Розанова[256].

Автор «Зимних заметок…», говоря об истории восприятия славянофильских идей, как будто говорит и о себе. Он сам прошел этот непростой путь.

В фельетоне «Петербургская летопись» 1 июня 1847 года молодой писатель задел один из наиболее принципиальных моментов полемики западников и славянофилов. Я имею в виду следующее рассуждение «летописца» о направлении «современной мысли»: «Почти всякий начинает разбирать, анализировать и свет, и друг друга, и себя самого. <…> Люди рассказываются, выписываются, анализируют самих же себя перед светом, часто с болью и муками. <…> Иные думали, что нападки идут от людей безнравственных. <…> Другие говорили, что ведь есть же и без того добродетель, что она существует на свете, что существование ее уже подробно изложено и неоспоримо доказано во многих нравственных и назидательных сочинениях» (XVIII, 27). Кто эти «иные» и «другие», над кем иронизирует «летописец»? Очевидно, это враги натуральной школы, а среди них, несомненно, славянофилы как наиболее принципиальные противники нового направления в литературе (Ю. Ф. Самарин называл его «аналитическим направлением»).

Противопоставление «анализа» и «добродетели» – довольно характерная примета славянофильской критики и публицистики. Возможно, Достоевский метил конкретно в самого А. С. Хомякова, за год до того напавшего на «наше просвещение»: «Всеразлагающий анализ в науке, но анализ без глубины и важности, безнадежный скептицизм в жизни, холодная и жалкая ирония, смеющаяся над всем и над собою в обществе, – таковы единственные принадлежности той степени просвещения, которой мы покуда достигли»[257].

Достоевский в «Петербургской летописи» 1 июня 1847 года, оспаривая мнение Хомякова и защищая современный «дух анализа», возвращал читателя к позиции, выраженной В. Белинским и В. Майковым (например, в статье последнего «Анализ и синтез», напечатанной в «Карманном словаре иностранных слов», программном документе петрашевцев). Однако некоторый оттенок в рассуждениях Достоевского отличает его от западнических соратников – это нравственный, духовный смысл, который он придает слову «анализ». Для него анализ – необходимый этап в нравственном самоочищении личности и общества, недаром в общий семантический ряд ставится здесь же слово «исповедь» («Наступает какая-то всеобщая исповедь»). Любопытно, что в начале 1860-х годов, вернувшись к этой проблеме в один из самых критических моментов своей жизни (исповедальная дневниковая запись, сделанная у гроба жены), Достоевский примиряет западническую и славянофильскую точки зрения: «Человек, по великому результату науки, идет от многоразличия к Синтезу, от фактов к обобщению их и познанию. А натура Бога другая. Это полный синтез всего бытия, саморассматривающий себя в многоразличии, в Анализе» (XX, 174). Такова итоговая для Достоевского дихотомия познания. Полагаю, уже в 1847 году, защищая одну из сторон, западническую, Достоевский как бы предчувствует будущее свое решение, вводя нравственно-духовный аспект в понятие «анализ».

Спор об анализе и синтезе, будучи в целом гносеологическим, подразумевал глубокий онтологический подтекст. Его тогда же приоткрыл достаточно недвусмысленно Хомяков: «Но нам возможны, и возможнее даже, чем западным писателям <…>, обобщение вопросов, выводы из частных исследований». Кому это «нам»? Разумеется, Востоку, славянам, русским, той «земле, которой вся духовная жизнь ведет начало свое от византийских проповедников»[258].

Прошел ли ранний Достоевский мимо этого, в общем-то, самого существенного момента всего спора?

Обратим внимание на еще один полемический выпад в раннем фельетоне Достоевского: «Скажут: народ русский <…> религиозен и стекается со всех точек России лобызать мощи московских чудотворцев. Хорошо, но особенности тут нет никакой <…>. А знает ли он историю московских святителей, св<ятых> Петра и Филиппа? Конечно, нет – следственно, не имеет ни малейшего понятия о двух важнейших периодах русской истории» (XVIII, 25). Как видим, фельетонист уклонился от прямого ответа на вопрос о религиозности русского народа, но косвенно, логикой своего рассуждения давал понять: о какой истинной религиозности может идти речь, когда народ не знает существа предмета? Типичная логика позитивиста, хотя и отличающаяся от более радикального взгляда Белинского, через полтора месяца после фельетона Достоевского, заявившего в знаменитом Зальцбруннском письме к Гоголю: русский народ – «по натуре своей глубоко атеистический народ».

Любопытно, что поздний Достоевский почти слово на слово отвечает себе же, раннему (далеко не единственный у него случай самодиалога) в «Дневнике писателя» 1876 года: «Знает же народ Христа Бога своего, может быть, еще лучше нашего, хоть и не учился в школе <…>, слыхивал об этом Боге – Христе своем от святых своих <…>, которых чтит народ доселе, помнит имена их и у гробов их молится» (XXII, 113). Как видим, одна и та же картина: народ, стекающийся к мощам своих святых, вызывает у Достоевского в 1847 и в 1876 годах противоположные чувства и мысли. Финал действительно выходит не похожим на начало.

Достоевский-публицист в «Петербургской летописи» довольно отчетливо проявил западническую ориентацию. С его точки зрения, современная Россия, русский народ реализуют «идею Петра». Нетрудно отыскать ближайший источник этих воззрений. В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года», опубликованной в «Современнике» незадолго до фельетона Достоевского, Белинский утверждал: «Как и все, что ни есть в современной России живого, прекрасного и разумного, наша литература есть результат реформы Петра Великого». Знакомство с историософскими воззрениями славянофилов не прошло, однако, бесследно для молодого писателя, и здесь нас ожидает еще один случай полемики с самим собой, но теперь уже в границах 1840-х годов.

В объяснении для следственной комиссии по делу о петрашевцах (1849) Достоевский, излагая свои взгляды, опирается на тезис о различии исторических путей России и Запада: если там цивилизация складывалась через «завоевание, насилие», подчинение «авторитету», то у нас спасительной была «одна теплая, детская вера» в патриархальную власть (XVIII, 123). Достоевский таким образом повторил мысль, усиленно пропагандируемую славянофилами[259].

Неслучайность совпадения подтверждает следующая затем полемика с Белинским; причину своей размолвки с критиком подследственный объяснил расхождением взглядов на литературу: «Я именно возражал ему, что желчью не привлечешь никого» (XVIII, 127). Достоевский вновь – вольно или невольно – повторил одно из краеугольных положений славянофильской критики.

Удивительно, но два «славянофильских» показания Достоевского не вызывают недоверия, несмотря на то что сказаны под следствием. Во-первых, Достоевский ссылается на свидетелей, могущих подтвердить, что те же мысли он высказывал еще до ареста. Во-вторых – и главное – основательность, последовательность и продуманность этих показаний развеивают естественные сомнения в их достоверности. В данном случае подследственный говорил правду, отсюда столь уверенный тон искренности и убежденности. В публицистических статьях начала 1860-х годов Достоевский будет повторять те самые мысли, которые он сформулировал перед лицом следственной комиссии. Так что истоки его «почвенничества» следует искать именно здесь, в 1840-х годах. Во всяком случае, можно констатировать усиление в его сознании славянофильских начал к маю 1849 года сравнительно с маем 1847.

Начальным и пробным опытом в новом роде стала «Хозяйка» (Отечественные записки, 1847, № 10, 11). H. Н. Страхов первый отметил славянофильскую ее ориентацию. Повесть может быть прочитана как духовный дневник Достоевского, написанный в символическом ключе. Катерина – страдающая и слабая, податливая народная душа, Мурин – злой чародей, религиозный фанатик и эгоцентрик, соблазняющий эту душу. Спасителем народной души хотел бы стать петербургский интеллигент Ордынов, ищущий пути к «почве»: автор указывает, что этот «фланер» на улицах «любовно вслушивался в речь народную» (деталь, бесспорно, автобиографическая), а затем в Божьем Храме, молясь вместе с Катериной (мотив совместной молитвы – почти «хомяковский»), испытал таинственное потрясение духа, описание которого предвещает будущую «Кану Галилейскую» Алеши Карамазова. История Ордынова прописана неясно, однако имеющихся в повести намеков достаточно, чтобы читатель догадался: «дивно-отрадный образ идеи», волнующий героя, связан с задуманным им сочинением по истории церкви, в которое легли «самые теплые, горячие убеждения». Вряд ли случайным является тот факт, что в это время другой русский интеллигент – Алексей Хомяков – переосмысливает историю христианской церкви.

Пережив несчастную любовь к Катерине – народной душе, свое поражение в борьбе за нее, Ордынов отвергает прежний, очевидно, возвышенно-отвлеченный план сочинения о церкви, однако же «не построив ничего на развалинах». Описание творческого и духовного кризиса героя, как можно предположить, выразило состояние самого автора. «Несчастный <…> просил исцеления у Бога <…> по целым часам лежит он, словно бездыханный, на церковном помосте». Общая атмосфера повести трагедийна, это романтическое сказание о погибели души (народной и самого героя), однако символизм ведущих мотивов, намеченная возможность исцеления создают художественный пунктир в направлении, приближавшем автора к идеалам славянофильско-христианским.

Выход из кризисного состояния наметился в произведениях, последовавших за «Хозяйкою». Как тогда казалось самому писателю, кризис окончательно был изжит им в «Неточке Незвановой» (Ап. Григорьев считал, что это был «шаг к выходу» писателя из «сентиментального натурализма»). Действительно, наряду с героями всеобъемлющего эгоизма (скрипач Ефимов, Петр Александрович) здесь являются герои, источающие духовный свет: Александра Михайловна, Князь (первый набросок будущего Князя-Христа Мышкина, по наблюдению Л. П. Гроссмана), музыкант Б. В «Неточке Незвановой» Достоевский успел сказать, еще перед каторгой, не только о разрушительной экспансии амбиций, зависти (в продолжение темы «Двойника»), но и о собирательной энергии самоотвержения, смирения (об Александре Михайловне сказано, что душа Неточки «невольно стремилась к ней и, казалось, от нее же принимала и эту ясность, и это спокойствие духа, и примирение, и любовь» – так впоследствии Достоевский будет писать о Соне Мармеладовой, о брате Алеше). Один из таких безамбициозных героев, музыкант Б., высказывает идею соборного смирения: «Я был спокоен насчет себя самого. Я тоже страстно любил свое искусство, хотя знал <…>, что я буду <…> чернорабочий в искусстве». Позднее, в «Дневнике писателя» 1877 года, Достоевский разовьет эту мысль о независтливости как источнике «настоящего равенства» в человеческом обществе (XXV, 62–63). В «Неточке Незвановой», таким образом, есть уже зачатки того христианского (соборного) образа мышления, которое отличает зрелого художника.

Эпизод общей молитвы Неточки и Князя перед иконой Божией Матери, эта новая вариация мотива, заявленного в «Хозяйке», судя по намекам повествователя, должен был получить развитие в дальнейшем ходе романа, прерванного арестом автора (как была прервана в романе и сама молитва). Узник Петропавловской крепости читает путешествия по святым местам и сочинения святого Димитрия Ростовского, а вслед за тем просит брата прислать Библию (XXVIIIj, 157, 158).

Итог 1840-х годов был непростым и даже парадоксальным: оставаясь в основном западником и социалистом, Достоевский, вопреки рациональной логике, впитывал идеалы славянофильские, христианские.

По выходе из каторги, получив письмо А. Н. Майкова, с энтузиазмом описывавшего новое «русское» движение в литературе, семипалатинский ссыльный недоумевает: «Но, друг мой! Неужели Вы были когда-нибудь иначе? Я всегда разделял именно эти же самые чувства и убеждения, <…> я всегда был истинно русский <…>. Что же нового в том движении, обнаружившемся вокруг Вас, о котором Вы пишете как о каком-то новом направлении? Признаюсь Вам, я Вас не понял. <…> Да! я разделяю с Вами идею, что Европу и назначение ее окончит Россия. Для меня это давно было ясно» (XXVIIIj, 208).

«Давно», – говорит писатель, в западническом начале пути которого вряд ли можно сомневаться. В этом, впрочем, нет противоречия. Письмо Достоевского Майкову – еще одно подтверждение в ряду известных высказываний как западников Герцена, Анненкова, Боткина, Грановского, так и славянофилов И. Киреевского, Хомякова, К. Аксакова насчет особого характера их споров. По известному выражению Герцена, у них «сердце билось одно»[260]. (Достоевский, еще до Герцена, в письме Майкову: «Идеи меняются, сердце остается одно»). «Сердце» принадлежало национальной культуре. Само понятие «русская идея», впервые предложенное Достоевским здесь же, в письме Майкову, включало в себя искания и тех, и других.

В записной книжке писателя находятся характерные выписки из статьи Л. Оптухина (И. В. Павдова) «Восток и Запад в русской литературе», сделанные, очевидно, осенью 1859 года. Достоевский выписывает понравившееся ему определение спора «восточников» и «западников»: «Отчасти и то и другое направление похвальны. Лучшие люди обеих партий находятся недалеко от средней черты» (XVIII, 104). В начале 1860-х годов в журнале «Время» он будет проводить именно эту среднюю линию. Правда, западникам Достоевский тогда отдавал предпочтение, так как у них он находил сравнительно меньше «теоретизма» и более «жизни».

Следует, очевидно, верить Н. Н. Страхову, который утверждал в своих мемуарах, что в 1861 году, при начале «Времени», Достоевский «был почти вовсе незнаком со славянофилами». Выбор Достоевского в этот исторический для всей России момент был сделан, что называется, по зрелому размышлению. Весьма точным в связи с этим представляется наблюдение Страхова: «Он сознательно и прямо пошел навстречу сперва Ап. Григорьеву, а потом славянофилам. При быстроте и гибкости своего ума он легко понимал эти мнения в самых их основаниях; главное же тут было то, что он уже сам, по складу убеждений, воспитанных в нем сближением с народом и внутренним поворотом мысли, был бессознательным славянофилом. Славянофильство ведь не есть надуманная и оторванная от жизни теория: оно есть естественное явление»[261].

К 1861 году, когда Достоевский вновь, после каторги и ссылки, включился в борьбу идей в русской культуре, славянофильство понесло невосполнимые утраты: один за другим ушли из жизни основоположники учения И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков. Их уход многим, в том числе и Достоевскому, казался провиденциальным, как будто время славянофилов кончилось вместе с ними.

Примечателен эпизод, произошедший в 1864 году, когда после смерти А. А. Григорьева Н. Н. Страхов напечатал в «Эпохе» письма покойного критика, в том числе его сетования на редактора «Времени» М. М. Достоевского, вычеркивавшего из статей все упоминания о Хомякове и Киреевском как «великих мыслителях». Достоевский вступился за брата и в примечании к публикации Страхова обвинил самого Григорьева: «…он неумело упоминал об этих лицах», в то время как журнальная тактика требовала учесть тогдашнюю ситуацию. «Масса читателей тянула тогда совершенно в другую сторону: про Хомякова и Киреевского было известно ей только то, что они ретрограды, хотя, впрочем, эта масса их никогда и не читала» (XX, 134). Достоевский – чуткий барометр общественных настроений, но не совсем неправ был и Страхов, утверждая впоследствии в своих мемуарах, что и сам-то Достоевский в то время вряд ли читал славянофилов.

В 1861 году выходят собрания сочинений И. Киреевского, К. Аксакова, А. Хомякова. Некоторые из них перепечатывает и газета И. Аксакова «День». Достоевский, однако, не сразу оценил эти труды.

Первый шаг, возможно, был сделан в конце 1861 года, когда Достоевский больше симпатизировал «реализму» западников, чем «идеализму» славянофилов. В ноябрьском номере «Времени» он пишет о том, что никто из западников «не понял и не сказал ничего лучше о мире, об общине русской, как Константин Аксаков в одном из самых последних своих сочинений» (XIX, 59). Установлено, что речь шла о «Кратком историческом очерке Земских соборов», впервые напечатанном в 1861 году в первом томе собрания сочинений К. С. Аксакова. Что же так поразило Достоевского в этом труде?

Есть одно мемуарное свидетельство, достаточно авторитетное, что Достоевский принял взгляд славянофилов на общину еще в 1840-e годы[262]. Именно тогда развернулась полемика вокруг этого вопроса. Остро поставил его западник К. Д. Кавелин в нашумевшей статье «Взгляд на юридический быт древней России» (Современник. 1847. № 1). На новгородском вече, писал он, дела решались «как-то неопределенно, сообща», что, по мнению ученого, свидетельствовало о неразвитом юридическом строе. Вступив с ним в полемику, славянофил Ю. Ф. Самарин (О мнениях «Современника» исторических и литературных // Москвитянин. 1847. № 2) трактовал эту древнюю форму новгородской демократии как замечательное достижение «согласия» князя и вече. Белинскому такое объяснение показалось карикатурой на конституционную монархию с ее «идеалом» – согласием короля с парламентом (Ответ «Москвитянину» // Современник. 1847. № 11). Достоевский вспомнил этот спор (о чем свидетельствует фраза «…никто из западников не понял»), когда в 1861 году прочитал у К. Аксакова, что основополагающим установлением общинного демократизма является «единогласие», а не подчинение меньшинства большинству, как это сложилось в западных формах демократии. Остатки этого славянского общинного демократизма К. Аксаков наблюдал в «теперешних сходках нашего крестьянства», что давало право говорить о живучести некоторых традиций в национальном укладе жизни. Следует отметить, что Аксаков не предлагал механически перенести земскую соборность из Средневековья в Новое время, речь шла об определенной ориентации национального сознания. Он писал: «Мы согласны, что, с точки зрения государственности, строго развитой, начало единогласия является не практическим; но точно так же, как и любовь братская, самопожертвование, всякая добродетель и вообще вся нравственная сторона человека является непрактическою». Эти суждения не могли не поразить Достоевского: он сам в это время напряженно думал о том же. Позднее, в «Дневнике писателя» 1876 года, возвратясь к вопросу о «практичности» общинной идеи, Достоевский выделил в ней две плоскости – современного экономического интереса и долгосрочной духовной перспективы: «А что есть община? Да тяжелее крепостного права иной раз! Про общинное землевладение всяк толковал, всем известно, сколько в нем помехи экономическому хотя бы только развитию; но в то же время не лежит ли в нем зерно чего-то нового, лучшего, будущего, идеального, что всех ожидает» (XXIII, 99). Это новое, лучшее, по Достоевскому, явится не чем иным, как «великим и всеобщим согласием», спасительным не только для русских, для славян, но и для всего христианского мира.

Утопизм Достоевского-политика очевиден и даже наивен: он ждал если не немедленного, то очень скорого «всеобщего согласия всех русских людей, начиная с самого верху» (XXIII, 28), и на нем основывал радужные политические проекты, по-детски серчая на всякую заминку. Однако этот же самый пресловутый «утопизм», вера, что согласие и любовь, а не обособление и расчет составляют высшую закономерность русской и цель общечеловеческой истории, составили сердцевину художественного мира Достоевского и обрели потрясающую убедительность в его романах.

Мысли К. Аксакова о русской общине были первым импульсом к новому, завершающему повороту Достоевского в сторону славянофильства. 8 сентября 1863 года он пишет брату из Турина: «Скажи Страхову, что я с прилежанием славянофилов читаю и кое-что вычитал новое», – а 18 сентября уже самому Страхову из Рима: «Славянофилы, разумеется, сказали новое слово, даже такое, которое, может быть, и избранными-то не совсем еще разжевано». Так сложилось, что именно Достоевскому, более чем кому-либо другому, и предстояло «разжевать». Что именно читал Достоевский во время своего второго заграничного путешествия, с точностью установить затруднительно. Можно утверждать одно: в этот круг вошел Хомяков, к которому писатель уже прибегал в «Зимних заметках о летних впечатлениях». Первый том из собрания сочинений Хомякова, вышедший в 1861 году, был в библиотеке писателя. Комментаторами установлены некоторые следы чтения этого тома в записной книжке Достоевского 1863–1864 годов. Начинался диалог великого художника с великим мыслителем.

Важно было определить для себя некоторые исходные мотивы. «Социалисты хотят переродить человека, освободить его, представить его без Бога <…>. Но человек изменится не от внешних причин, а не иначе как от перемены нравственной» (XX, 171). Сформулировав таким образом свою историософскую позицию, Достоевский приблизился к идеям, особенно активно пропагандировавшимся до него славянофилами: «Человечество воспитывается религиею, но оно воспитывается медленно»[263].

По утверждению Ивана Киреевского, Запад в лучших своих умах уже ощутил исчерпанность рационализма и «потребность веры»[264]. Приговор Хомякова Западу был суровее, тем более что относился он не к западной философии, как у Киреевского, а к западным формам христианского вероисповедания.

В полемике с западными конфессиями формировалась в свое время концепция православия А. С. Хомякова. Судя по записным книжкам 1863–1864 годов, Достоевский в эти годы читал хомяковские брошюры под однотипным заглавием «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях». Они выходили в Париже в 1853, 1855 и 1858 годах на французском языке. Возможно, что Достоевский читал их в русском переводе, опубликованном в журнале «Православное обозрение» 1863 (октябрь и ноябрь) и 1864 годов (январь и февраль). В марте 1864 года там же было напечатано катехизическое сочинение Хомякова «О церкви» (авторское заглавие «Церковь одна»).

Как доказывал Хомяков, вина за раскол вселенской церкви целиком ложится на римскую ее ветвь, самовольно, без совета с восточными братьями изменившую символ веры в части догмата о Троице. Тем самым был нарушен принцип соборности, фундаментальный для церковного строения. Естественным образом последовала в жизни западной церкви подмена соборности авторитетом папы: «авторитет внутренний» уступил место «авторитету внешнему». Для укрепления последнего римская церковь вынуждена была искать опоры в светской власти (мысль, особенно часто повторявшаяся Достоевским).

Критика католицизма у Достоевского, впрочем, как и у Хомякова, не самоцель, и тот и другой не остаются на уровне догматического богословия.

«Сущность папства», – формулирует Достоевский один из главных тезисов политической статьи, над которой он работает в августе 1864 года. Далее он ставит перед собой задачу, выводящую богословские споры на улицы и площади европейской историософии: «Доказать, что папство гораздо глубже и полнее вошло во весь Запад, чем думают, что даже и бывшие реформации есть продукт папства, и Руссо, и французская революция – продукт западного христианства, и, наконец, социализм, со всей его формалистикой и лучиночками, – продукт католического христианства» (XX, 190).

Политическая статья так и не была написана Достоевским в 1864–1865 годы, однако концепция, сложившаяся в этих подготовительных записях, станет краеугольной в идейном репертуаре всего позднего Достоевского. Развитие ее можно наблюдать в «Дневнике писателя», в романах «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы». Вместе с тем есть возможность проследить родословную этой концепции, столь много значившей в философско-художественном сознании Достоевского.

По-видимому, она родилась в известном публицистическом диалоге А. С. Хомякова и И. В. Киреевского 1839 года, положившем начало славянофильской письменности. В статье «В ответ А. С. Хомякову» Киреевский заявил о смысле уклонения римской церкви от восточной, заключающемся в «торжестве рационализма над преданием, внешней разумности над внутренним духовным разумом». На этом Киреевский не остановился. «<…> самый протестантизм, – продолжал он, – <…> произошел прямо из рациональности католицизма. В этом последнем торжестве формального разума над верою и преданием проницательный ум мог уже наперед видеть в зародыше всю теперешнюю судьбу Европы как следствие вотще начатого начала, то есть и Штрауса, и новую философию со всеми ее видами <…>, и филантропию, основанную на рассчитанном своекорыстии»[265] (читай: социализм).

Достоевский вполне мог знать эту статью, впервые опубликованную в собрании сочинений И. В. Киреевского 1861 года. Однако, скорее всего, мысль о преемственности католицизма в Реформации и в новых социальных учениях он воспринял через Хомякова, который наиболее полно обосновал и усилил ее. Таким же образом – через Хомякова – восприняли эту мысль И. C. Аксаков и Ю. Ф. Самарин.

В лице Хомякова Достоевский встретил могучую духовную силу (Самарин не обинуясь называл его «учителем Церкви»), давшую толчок его творческому сознанию в определенном направлении. Несокрушимость, цельность верования, ничуть не боящегося, по определению И. С. Аксакова, «спускаться в самые глубочайшие глубины скепсиса»[266], были особенно привлекательны для Достоевского в период формирования сознательного религиозного мировоззрения в началe 1860-x годов. После общения с текучим, вечно становящимся Ап. Григорьевым этот «камень веры» (как называл Хомякова Н. А. Бердяев) был особенно кстати, хотя в плане личностном Достоевскому, вероятно, был ближе И. В. Киреевский (довольно тонкую характеристику его мировоззрения как искания веры писатель дал в подготовительных материалах к «Бесам»). Под воздействием и как бы при участии Хомякова (вкупе с Григорьевым) формируется у Достоевского глобальная концепция истории европейской цивилизации.

Первый сгусток концепции дает черновой набросок «Социализм и христианство» (1864). Социализм, по версии Достоевского, доводит до завершения процесс обособления личности, начатый католицизмом и продолженный протестантизмом. В противоположность им истинное (правильное) христианство предлагает личности иной путь: «…вполне осознать свое я – и отдать это все самовольно для всех» (XX, 192).

«Высший закон, которым должны определяться отношения человека к человеку», писал Хомяков, есть любовь, а любовь он определял как «самоотрицающийся эгоизм»[267]. Это диалектическое определение (подхваченное впоследствии и Вл. Соловьевым) Достоевский предпочел «разумному эгоизму» русских революционных демократов. Строя все отношения между людьми на строгом расчете и договоре, «разумный эгоизм», идущий от просветительской философии, пренебрег иррациональной природой добра, проявляющейся в любовном влечении человека к человеку, человека к природе, человека к Богу. Хомяков в свое время глубоко воспринял недостаточность рационализма. В поисках целостной философии он обратился к христианству, в учении Христа о любви Хомяков увидел не один только нравственный закон, но единственно возможный путь к истине. «Утверждение любви как категории познания, – справедливо писал Н. А. Бердяев, – составляет душу хомяковского богословия»[268].

Можно представить, каким откровением давно явленной людям, но еще не усвоенной ими правды прозвучали для Достоевского слова Хомякова: «<…> говорили часто о законе любви, но никто не говорил о силе любви. Народы слышали проповедь о любви как о долге, но они забыли о любви как о божественном даре, которым обеспечивается за людьми познание безусловной истины. Чего не познала мудрость Запада, тому поучает ее юродство Востока»[269].

Понимание любви как «силы», а не «закона», ведет от славянофильства Хомякова к самым сокровенным основам мировоззрения Достоевского: его философия познания есть философия целостной жизни, а та, в свою очередь, есть опыт, проявляющий, осязающий любовь как первооснову, первопричину бытия. Любовь как категория одновременно гносеологическая и онтологическая в мире Достоевского позволяла преодолеть извечную антиномию познания и бытия.

В «Братьях Карамазовых» поставлен «на пороге» вопрос мучительный для писателя – о существовании Бога. Уже в начале романа, тезисно, дается ответ, так что весь последующий роман есть лишь его развертывание, – имеется в виду ответ Зосимы на вопрос «маловерной дамы», есть ли жизнь вечная: «… доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно <…>. Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей» (XIV, 52).

В романе у каждого из героев свой путь и свой опыт. Кому-то дано познать истину деятельной любви, кого-то ожидает крушение собственной «обособленной» правды, испытание не по силам, новые заблуждения, рабство идеи или плоти, мрак или просветление, но вся эта многоликая, разноголосая громада, изображенная Достоевским, не способна дать иного пути к истине, чем тот, о котором говорит Зосима уже в самом начале.

«Братья Карамазовы» подытожили искания Достоевского, но в какой-то мере они вернули его к тому времени (1863–1864), когда он близко принял и пережил прочитанное у Хомякова. Мистериальная постройка романа, которым художник закончил свой путь, покоилась во многом на фундаменте, сложенном христианским мыслителем. Прежде всего это относится к главной идее романа – идее всечеловеческого единения.

«Недоступная для отдельного мышления истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью»[270]. Этот вывод был сделан Хомяковым в результате осмысления опыта вселенской соборной церкви: русский богослов был первым, кто возвел этот опыт в ранг идеи, сделал соборность, бывшую церковным установлением и преданием, категорией философского мировоззрения. Соборность – форма земного воплощения идеальной христианской любви, единственно адекватная этому началу организация единоверцев. Причем организация не внешнего характера (по этому пути пошла западная церковь, как полагал Хомяков), но сугубо внутреннего, духовного. «Духовное общение молитвы»[271] – вот что позволяет, по Хомякову, преодолеть одиночество человека, отлученность от братьев и от Бога. Сцены молитвенного единения, как мы уже видели, появляются в творчестве Достоевского еще в 1840-е годы («Хозяйка», «Неточка Незванова»), когда лишь намечалось сближение писателя со славянофильством. По свидетельству тогдашнего знакомца Достоевского С. Д. Яновского, «вернейшее лекарство у него всегда была молитва. Молился он не за одних невинных, но и за заведомых грешников»[272].

Мотив молитвенного братства настойчиво проходит через поздние романы писателя («Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток»), пока, наконец, явственно и мощно не воплощается в кульминационной сцене прозрения и духовного воскресения Алеши в «Братьях Карамазовых» (глава «Кана Галилейская»): «Простить хотелось ему всех и за все и просить прощения, о! не себе, а за всех, за все и за вся, а “за меня и другие просят”, – прозвенело опять в душе его» (XIV, 328).

Человек, как утверждал Хомяков, есть часть целого, и только в этом качестве он способен самоосуществиться как богоподобная личность. Хомяков не был исключительно богословом, его богословие стремилось охватить всю полноту земной жизни, и естественно, что принцип соборности он распространял за границы церковной организации: жизнь человека в обществе, в хозяйстве, в семье, по его мнению, устремлена к «живому единству» в не меньшей степени, чем жизнь в вере. В конечном счете эта устремленность проявляет себя в единстве национальном, народном. В черновиках Достоевского 1877 года читаем: «<…> связан и объединен наш народ пока так, что его трудно расшатать. Хомяков говаривал, говорят, смеясь, что русский народ на Страшном суде будет судиться не единицами, не по головам, а целыми деревнями, так что и в ад и в рай будет отсылаться деревнями. Шутка тонкая и чрезвычайно меткая и глубокая» (XXV, 305).

Сформированное в иных условиях жизни мировосприятие Хомякова не было эсхатологическим. Он, безусловно, ощущал собственную личность в гармоническом и несомненном единстве с народным «море-океаном», подчас до растворения в нем. «Отделенная (от народа. – В. В.) личность есть совершенное бессилие и внутренний непримиренный разлад»[273] – Хомяков писал об этом как бы со стороны, сохраняя душевное спокойствие. Его вера в русский народ, в его будущее была ничем не поколеблена. Достоевский утверждал то же самое (хотя и с оговорками, вроде «пока» в приведенном выше анекдоте о Страшном суде), но чем горячее, исступленнее он делал это, тем более выдавал гнездящееся в душе сомнение. Так, его Шатов («Бесы») во многом автобиографичен своим переходом от социализма к христианству, от западничества к славянофильству. Однако он, Шатов, весь в этом переходе, он только еще жаждет единения с народным целым.

Хомяков-мыслитель не мог не привлечь Достоевского как естественное продолжение того духовного мира и покоя, непоколебленной цельности, что источают книги Священного Писания и святоотеческая литература. Сам Достоевский был уже человеком иной эпохи, утратившим полноту соборного мироощущения и тоскующим об этой полноте. В нем заключался Зосима и в нем же – Иван Карамазов; что касается Хомякова, то, необыкновенно близкий «радостному» христианству первого, он духовно чужд оспариванию «мира Божьего» последним. Проблема теодицеи не была для него столь трагичной, как для Достоевского. Хомяков, очевидно, был явлением пограничным: самый переход соборности из бытия непосредственного в бытие осознанное, в категорию долженствования уже предвещал неизбежный переход в новое качество. Творческое сознание Достоевского – продолжение этого перехода: в него вошел Хомяков с его непоколебленным коллективизмом, но одновременно в него вошел и Ап. Григорьев с его обостренно-личностным стремлением к целостности бытия.

Европейская история представлялась Достоевскому так же не лишенной глубочайшего трагизма, как некое трудное и противоречивое становление «идеи всемирного единения людей», начала в форме «всемирной римской монархии» и лишь затем как «единение во Христе» (XXV, 151). Славянский, особенно русский мир, по Достоевскому, оказывался внутренне наиболее готовым к восприятию этой новой формы единения. Начиная «Дневник писателя» 1877 года, он заявляет: «Национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое единение» (XXV, 20).

Не лишним будет отметить одну особенность: в постановке «русской идеи» Достоевский чаще всего пользовался сослагательным наклонением и будущим временем. В предсмертном «Дневнике писателя» 1881 года он делает важное уточнение: «Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее <…> в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствует» (XXVII, 19). Здесь очевидна идея, идущая от Хомякова, но столь же очевидна и существенна поправка к ней: Церковь (православная), которую Хомяков активно выставлял в назидание западным братьям, по Достоевскому, «не созижделась еще вполне» (в ней не одни Зосимы, есть и Ферапонты).

Разграничению этого, впрочем, не чужд был и Хомяков, еще в 1839 году («О старом и новом») писавший о «порабощении церкви» государством на Руси и вычленявший в связи с этим «церковь возможную», «просвещенную», «торжествующую над земными началами»: «Она не была таковой ни в какое время и ни в какой земле». Позднее, в борьбе с католицизмом, Хомяков в полемическом увлечении отступил от собственного умозаключения: как выразился Н. А. Бердяев, он «реальной» западной церкви противопоставил «идеальную» восточную.

Хомяковская критика католичества (впрочем, как и критика его Достоевским, что замечал еще В. В. Розанов) могла быть перенесена во многом и на реальную православную церковь. Первым это сделал Ю. Ф. Самарин в предисловии к тому богословских сочинений Хомякова (1867), а затем И. С. Аксаков в своих обвинениях в адрес православных иерархов, не гнушавшихся «вещественной силой» полицейских мер[274]. По глубочайшему убеждению славянофилов, вера может существовать лишь вне насилия.

Мы подошли ко второму после соборности фундаментальному принципу христианского любомудрия Хомякова. «Закон Христов есть свобода» – таково самое краткое определение, им данное[275]. Христианство отнесено мыслителем к «иранскому» типу религиозного сознания (начавшегося с иудаизма), преодолевающего косную необходимость, вырывающегося на просторы творческой духовности, в отличие от «кушитства», религии необходимости (к этому типу Хомяков относил все формы язычества, буддизм, а также и «искаженное» христианство – католичество). В первом случае вера есть «акт свободы», во втором – исключительное подчинение «авторитету». Богословская концепция Хомякова уже сама по себе была таким «актом свободы», русский богослов смело ступил на путь религиозного творчества, покусился на толкование внутреннего смысла учения Христа, разумеется, опираясь на Священное Писание и традицию святоотеческой литературы. Ю. Ф. Самарин свидетельствовал, что «Хомяков представлял собою оригинальное, почти небывалое у нас явление полнейшей свободы в религиозном сознании»[276]. Еще сильнее выражался Н. А. Бердяев: «Если в традиционном учении Церкви нет такого учения о свободе и человеке, то это указывает на его неполноту и недостаточную раскрытость христианской истины. В этом была творческая задача русской религиозной мысли»[277]. Впрочем, эта «свобода» показалась уклонением и подверглась жесткой критике хранителей ортодоксии, резонно при этом указывавших на необходимость подчинения в церкви[278]. Что касается Достоевского, то он был на стороне Самарина и решительно двинулся по хомяковскому пути осмысления христианства как религии свободы.

В «Братьях Карамазовых» в главе «Великий инквизитор» Достоевский показал, насколько глубоко он освоил философско-богословские уроки Хомякова. «Чудо, тайна и авторитет», выставленные на знамени Инквизитора, – развитие идей, на которых, по Хомякову, построилось искаженное христианство, христианство без Христа, ибо и сам Христос, согласно Хомякову, «не авторитет, а истина»[279]. Эти слова вполне мог бы сказать молчащий Христос Достоевского. Достоевский сравнительно с Хомяковым укрупнил и усилил аргументацию противной стороны: защитник авторитарного начала, Великий инквизитор представлен своеобразным апостолом христианства без Христа, нарочитым гуманистом, жалеющим «слабого» человека, не готового к свободе. Такие жалельщики всегда умели склонить на свою сторону толпу, для которой свобода совсем уж не такая очевидная ценность.

Развитие, продолжение славянофильской мысли, недосказанной самими основоположниками, – христология Достоевского. Он говорил: сияющая личность Христа. Это сияние разливается во всех романах, начиная с «Преступления и наказания», и чем мрачнее описываемый автором современный мир, тем, кажется, ярче светит нездешний лик. Образ Христа в романной поэтике Достоевского, равно как и в поэтике «Дневника писателя», – высшая инстанция Истины и одновременно критерий Красоты. В мире Достоевского вначале был образ Его, и только потом – идея, мораль, поучение.

Очевидно, как хорошо Достоевский усвоил уроки Хомякова. Можно даже сказать: присвоил его философско-богословские открытия. Точно так же он поступил когда-то с интеллектуальной собственностью Аполлона Григорьева. Для гения нет чужой собственности в области духа, он в себе, в своей творческой личности воплощает соборность национальной и общечеловеческой культуры.

Достоевский не повторял зады воспринятого им учения, о чем говорит хотя бы то, что он соединил в себе вечно текучего Аполлона Григорьева с неколебимо последовательным Алексеем Хомяковым. Он проникся истиной славянофильствующих и додумал ее по-своему. Дискурс, устремленный к целостности человеческого духа, он облек плотью художественной реальности в романной пенталогии «русской идеи», сопровождаемой злободневным комментарием «Дневника писателя». Уже поэтому историю славянофильства недостаточно рассматривать как историю мысли – она, несомненно, входит в историю русской культуры. Мир Достоевского не существует вне этой связи.

Еще раз вернемся к словам, которые Достоевский мог прочесть в томе сочинений Хомякова 1861 года и которые, что не удивительно, совпали с его собственными выводами: «Отделенная личность есть совершенное бессилие и внутренний непримиренный разлад».

Поэтика раннего Достоевского зиждилась на законах расщепленного, «разорванного» сознания. В этом уже тогда виделась автору трагедия современного человека и казалось, что иное, целостное состояние им безвозвратно утрачено, как потеряно то Доброе Село, из которого происходила Варенька Доброселова. Любопытно, что именно славянофильская критика поставила тогда вопрос о тупиковости избранного молодым автором направления, колеблющегося между мечтательным и реальным. Но если история «Бедных людей» – это история трагической несостоятельности разъединенных людей, то «Неточка Незванова» (нет незваных!) находится уже на выходе из этого замкнутого на себе духовного пространства.

Начало новому этапу творчества Достоевского, несомненно, положили «Записки из подполья», трагедия духовного разложения уединенного сознания. Мерещится идеал, как говаривал сам автор, – это предполагаемый и зовущий к себе полюс антиэгоизма, открытость личности вовне, к другому, что на соседних журнальных страницах было выражено с открытой, какой-то даже простодушной прямотой:

«Сильно развитая личность, вполне уверенная в своем праве быть личностью, <…> ничего не может и сделать другого из своей личности <…> как отдать ее всю всем <…>. Это закон природы; к этому тянет нормального человека» (V, 79). Эта мысль имеет фундаментальное значение в художественной антропологии писателя. В начале ХХ века перед нею в недоумении остановился Андре Жид: примирение, то есть преодоление крайностей «индивидуализма и самоотречения», показалось даже нелепым «с точки зрения западного сознания», личностно ориентированного, но открылся наконец и ему, этому сознанию, источник, питавший Достоевского: «Это решение указано ему Христом: “Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради меня, тот сбережет ее”»[280].

Может быть, для того и явился в этот мир русский писатель Достоевский, чтобы растолковать данную задолго до него истину: «Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Евангелие от Иоанна – эпиграф к роману «Братья Карамазовы» – эпитафия на могиле Достоевского).

К 1864 году относится набросок статьи «Социализм и христианство», где соотношение «личного» и «общего» положено Достоевским в основу периодизации истории человечества. На первом этапе «человек живет массами», «непосредственно». На втором, «переходном», выделившаяся из массы личность становится во «враждебное, отрицательное отношение к авторитетному закону масс и всех». Наконец, третий исторический этап развития: «Человек возвращается в массу, в непосредственную жизнь <…>, но как? Не авторитетно, а, напротив, в высшей степени самовольно и сознательно» (XX, 191–194).

Историософия Достоевского, воплощенная затем в художественной форме в «Сне смешного человека», в целом следует славянофильству в общем понимании исторического развития как возвращения «я» ко «всем». Достоевский лишь уточняет, что средний, переходный момент этого процесса – отпочкование личности – не провал истории, не пустое время, но необходимость, пусть «болезненная» и трагическая. Человечество, по Достоевскому, как бы повторяет путь отдельного человека: от непосредственного, детского – через бездну сомнения, через утрату «веры и в Бога» – к зрелой и теперь уже свободной «непосредственности». Не растворение и утрата личности[281] смысл этого процесса, а качественно новое утверждение ее.

В. А. Никитин

Священник Павел Флоренский и А. С. Хомяков. Парадоксы и метаморфозы славянофильства

Творческое наследие А. С. Хомякова и священника Павла Флоренского имеет большое значение для анализа, осмысления идейной эволюции и метаморфоз славянофильства. Парадоксально, что, хотя Хомякова можно считать идейным предшественником Флоренского, именно о. Павел подверг некоторые идеи Хомякова довольно существенной критике. Оба мыслителя отличались энциклопедичностью познаний, синтетическим складом ума и глубокими интуициями, оба сделали открытия и изобретения в области естественнонаучной («удельный вес» Флоренского здесь гораздо значительнее), оба были самобытными поэтами (пальма первенства здесь за Хомяковым).

Со славянофилами, в частности с Хомяковым, Флоренского связывает прежде всего историческая память, неотделимая от пафоса почвенности: «Славянофильство, в его раннейших стадиях, – писал Флоренский Федору Дмитриевичу Самарину 1 августа 1912 года, – это anamnesis (припоминание) чего-то дорогого, давно знакомого, но позабытого, словно воспоминание детства… И то лучшее, что думается относительно русской культуры, всегда органически срастается со славянофильством. Вот почему славянофильские идеи как символ всегда являются в моем сознании центром кристаллизации всяких идейных движений» (НИОР РГБ, ф. 265, ед. хр. 205.29, л. 3–4).

Ф. Д. Самарин в своем ответе высказал знаменательные обобщения:

Не умею Вам передать, как меня радует то, что Вы пишете о славянофильстве и о Вашем отношении к нему. Вы совершенно верно, думается мне, определили значение славянофильства в умственной жизни нашего общества. Его сила, конечно, в том, что оно было первым ярким проявлением русского народного самосознания. Только теперь начинают это понимать, и потому только теперь настает пора для правильной оценки того, что высказано и сделано славянофилами. Однако и теперь, к сожалению, мало еще людей, способных, например, вполне освоиться с мыслью Хомякова и судить о ней самостоятельно. С этим не справился и Бердяев, несмотря на то, что он, видимо, исполнен сочувствием к Хомякову и посвятил немало труда на его изучение (Самарин подразумевает книгу Бердяева «А. С. Хомяков» – М., 1912. – Прим. авт.). А Гершензон при всем своем литературном таланте и при всем проявляемом им интересе к славянофильству, – родоначальника этого направления совсем знать не хочет, и если бы даже знал, то, видимо, и понять в нем ничего бы не мог (Памяти Ф. Д. Самарина. Сергиев Посад, 1917. С. 15).

Далее, обращаясь к Флоренскому, Самарин пишет:

Признавая свое духовное родство с Хомяковым и его ближайшими друзьями, Вы, конечно, ничуть не жертвуя своей самостоятельностью, примыкаете к тому умственному течению, которое оказалось наиболее здоровым и жизнеспособным из всех наших так называемых направлений. Казалось еще недавно (и многие в этом были искренно убеждены), что славянофильство давно умерло, погребено и не воскреснет. Теперь даже люди совсем другого склада мыслей не решаются это утверждать; напротив, у этих самых “отпетых” славянофилов ищут и находят многое такое, что оказывается пригодным для возрождения духовной жизни в наше время, исполненное всякого рода разочарований. Это оправдавшее себя, таким образом, могучее течение когда-нибудь вынесет нас, я твердо верю, из того круговорота, которым мы захвачены и который грозит нам духовной гибелью (Там же. С. 16).

Через шесть лет В. В. Розанов, как бы подтверждая характеристику Самарина, назвал Флоренского вождем всего молодого славянофильства, под воздействием которого находится множество умов и сердец в Москве, Сергиевом Посаде, Петербурге и всей России (см.: Спасовский М. В. В. Розанов в последние годы своей жизни. Берлин. 1923. С. 62). Именно эта репутация вождя славянофилов, поборника Православия и ревнителя церковности, убежденного монархиста и идейного вдохновителя «русской идеи», сторонника реставрации всего дореволюционного уклада жизни привели впоследствии к аресту, ссылкам и безвременной кончине отца Павла Флоренского, священномученика милостью Божией (расстрелян 8 декабря 1937 года).

Сам Флоренский глубоко чтил память Хомякова, считал его «величайшим идейным борцом за Святую Русь», подчеркивал благородство его личности и безупречную честность его мысли. «Хомяков, – писал Флоренский, – и как личность, и как мыслитель, величина настолько большая, даже исключительно большая, – что апологетический тон в отношении к нему и к его воззрениям представляется как будто излишним» (Вокруг Хомякова. С. 4).

В экклезиологии (то есть учении о Церкви) Хомякова и Флоренского, на наш взгляд, очень много общего. Мы имеем в виду сам пафос православной соборности, утверждение необходимости живого церковного опыта. Вне такого опыта, подчеркивал Хомяков, непостижимо ни Писание, ни Предание, ни дело. Приобщенному же к духу соборности единство их самоочевидно и явно по духу благодати, живущему и действующему прежде всего в Церкви (см.: «Церковь одна»). Именно эта мысль воодушевляет и пронизывает знаменитую книгу Флоренского «Столп и утверждение Истины». Но наиболее полно отношение Флоренского к Хомякову запечатлелось в его статье «Около Хомякова», опубликованной в журнале «Богословский вестник» (1916. № 7–8), а затем вышедшей отдельным изданием (Сергиев Посад, 1916).

Статья эта написана в форме развернутой рецензии на двухтомную монографию профессора В. В. Завитневича «Алексей Степанович Хомяков» (Т. 1. Киев, 1902; Т. 2. Киев, 1913). Но это не просто рецензия, а своеобразное подведение итога многолетнему изучению Хомякова Флоренским.

Отдавая дань уважения исследованию маститого профессора (Завитневич работал над своей монографией более 20 лет, ее объем превзошел 2000 страниц!), Флоренский тем не менее не может воздержаться от упреков в отсутствии самостоятельности, вследствие сугубо описательного метода Завитневича, в неумении взглянуть на исследуемый предмет со стороны, что невольно граничит с неизбежным эпигонством. Флоренский сравнивает труд Завитневича с уменьшенной копией, точно передающей рисунок оригинала, но не более того: «Рисунок проф. Завитневича, формально правильный и точный, походит на калькированную сводку ровными линиями без нажимов: все контуры – одинаковой толщины, рисунок без тени и красок… Ничто не задевает заживо в этих обширных томах, и по ним тащишься без оживления, радости и гнева, как по длинной-предлинной однообразной аллее» (с. 20).

Не вдаваясь в дальнейшую оценку упомянутой монографии, будем признательны ее автору хотя бы за то, что он дал творческий импульс для рецензии Флоренского, благодаря которой мы можем теперь с большой уверенностью судить об отношении отца Павла к Хомякову и славянофильству вообще.

Основной из тревожных вопросов, который, по мнению Флоренского, возбуждал Хомякова, – подозрение в протестантизме. Сущность протестантизма, как подчеркивал сам Хомяков, сводится к протесту против католицизма при сохранении, однако, основных предпосылок католицизма.

Так ли это? – вопрошает Флоренский, подвергая ретроспективному анализу концепцию Хомякова, и справедливо отмечает, что развитие протестантизма (уже после кончины Хомякова) обнаружило в его основе, как главного выразителя культуры нового времени, наличие возрожденческого гуманизма, сущность которого – человекоутверждение, человекобожие, то есть, прибегая к философским терминам, имманентизм. Флоренский же подчеркивает, что существо Православия есть онтологизм – «приятие реальности от Бога, как данной, а не человеком творимой, – смирение и благодарение» (с. 21).

Нельзя не согласиться с Флоренским, когда он высказывает глубокую мысль: критика (надо сказать, односторонняя) Хомяковым католицизма легко переносима и на Православие: «…выпалывая плевелы католицизма, не рискует ли такая полемика вырвать из почвы и пшеницу Православия?» (с. 15).

Занимаясь изучением другого гениального мыслителя – Н. Ф. Федорова (1829–1903), мы должны признать, что у него много общего с Хомяковым; можно с определенной долей уверенности говорить даже о влиянии Хомякова на Федорова: столь же резкая, весьма радикальная критика католицизма имеет место и у Федорова, который договаривается до следующего утверждения (цитируем по неизданной рукописи): «Католицизм есть религия ужаса, управление католической Церковью – терроризм (! – В. Н.). Причиною воскресения там является не любовь, восстанавливающая жизнь, а гнев, – гнев раскрывает могилы, гнев выбрасывает тела, которым жизнь возвращается под грозные звуки трубы: Христос – неумолимый Судия, даже Дева Мария не ходатаица, а все святые – обвинители» (НИОР РГБ, ф. 657). Между тем картину Страшного Суда и Православная Церковь представляет примерно так же, как Католическая. Эту обличительную тираду Федорова (и другие аналогичные высказывания Федорова и Хомякова) легко проецировать на Православие.

К сомнительным сторонам хомяковского богословия Флоренский относит также критику католического учения о церковных Таинствах, равно как и критику протестантского учения о Богодухновенности Библии. Он был убежден, что «замена чисто юридических понятий понятиями социологическими, на которых зиждется все построение Хомякова, вовсе не доказывает еще истинности его учения, а доказывает только, что право и принуждение, – стихию романских народов, – он хочет вытеснить общественностью и родственностью, – стихиею народов славянских» (с. 24). «Это, может быть, и хорошо, – продолжает Флоренский, – но замена одной земной силы другою не решает вопроса: община как таковая вовсе не есть, сама по себе, приближение к Церкви». Тут, думается, Флоренский не только глубоко прав, но и оказывается провидцем; мы можем судить об этом, учитывая весь трагический опыт коллективизации в 1930-е годы, разворачивавшейся на селе параллельно с деятельностью «Союза воинствующих безбожников». Об этом до сих пор безмолвно вопиют поруганные храмы…

Отмечая двойственность Хомякова, Флоренский задается вопросом, основал ли он в действительности новую школу подлинно православного (а не католического и не протестантского) богословия или же учение Хомякова является утонченным рационализмом, «гегельянством», как несколько наивно выражались в свое время противники Хомякова. Следует помнить, что Флоренский отрицательно относился к рационализму, считая его системой «гибких и ядовитых» формул, разъедающих сами основы церковности.

Далее Флоренский вопрошает: был ли в действительности Хомяков верным охранителем самодержавия или, наоборот, являлся творцом наиболее опасной формы эгалитарности, то есть уравнительности? И наконец, третье вопрошание Флоренского: был ли Хомяков охранителем и углубителем корней Святой Руси или, наоборот, фактическим искоренителем ее традиционных основ во имя некоего мечтательного образа «проектируемой России будущего»?

Вопросы эти, поставленные очень остро, и в настоящее время не утратили своей чрезвычайной актуальности.

Флоренский отмечает, что совсем не случайны притязания на творческое наследие Хомякова не только со стороны М. Н. Каткова и позднейших славянофилов-государственников, но и со стороны народников и эсеров. Флоренский обращает внимание на чрезмерную эластичность хомяковских формул, «удобопревратимых, когда ими пользуется человек партии» (с. 16–17). Однако тут же он делает многозначительную оговорку, что отнюдь не имеет права и основания считать, что эти вопросы должны разрешиться в сторону, неблагоприятную для Хомякова; но то,что они должны быть поставлены, и в настоящее время в особенности, – в этом Флоренский не сомневается.

Упрекая Хомякова в отсутствии подлинно православного онтологизма, Флоренский считает, что теориям Хомякова свойствен несомненный привкус имманентизма. Здесь он, безусловно, расходится с Н. А. Бердяевым, книгу которого о Хомякове (А. С. Хомяков. М., 1912) считает, по сравнению с монографией Завитневича, гораздо более интересной, актуальной, но не вполне церковной и недостаточно обстоятельной.

Заслуживает особого внимания тот факт, что Бердяев откликнулся на рецензию Флоренского статьей «Идеи и жизнь. Хомяков и священник П. А. Флоренский» (Русская мысль. 1917. № 2. С. 72–81), в которой выступил на защиту Хомякова от упреков Флоренского в недостаточной православности и, в частности, от упреков в имманентизме.

Работу Флоренского «Около Хомякова» Бердяев охарактеризовал в целом как «крупное событие» и в то же время «настоящий скандал» в право-православном, славянофильствующем лагере. Не без преувеличения, впадая временами в пафос оракула-обличителя, ставя точки над i по собственному произволу, Бердяев заклеймил статью Флоренского как акт отречения от Хомякова. Со свойственной ему блистательной диалектикой и изобретательностью мысли Бердяев противопоставил Флоренского и Хомякова, с одной стороны, как апологета официального Православия, принуждения и покорности, с другой – как поборника духовной свободы и общественно-церковного либерализма. Замечательно и глубоко поучительно писал Бердяев: «И Хомяков, и Достоевский хотели видеть в русском народе такую свободу духа, Христову свободу, которой они не находили у народов Западной Европы. Священник Флоренский разрывает не только с Хомяковым, но и с Достоевским, он принужден искать иных истоков – в епископе Феофане Затворнике, в митрополите Филарете (Дроздове), в православии официальном… Он, именно он, – восклицает с неподдельным возмущением Бердяев, – отщепенец, изменивший заветам религиозной души, ея духовным алканиям, ея взысканиям Града Грядущего» (Указ. соч. С. 74). Здесь, думается, Бердяев не только впадает в присущий ему максимализм, но и не прав по существу. Гораздо больше оснований рассматривать статью Флоренского «Около Хомякова» не как антиславянофильский манифест, но лишь как критику отдельных моментов, которая отнюдь не подрывает авторитета старших славянофилов.

Впоследствии, уже в эмиграции, Бердяев произвел некоторую «переоценку ценностей», в частности смягчил свое пристрастное отношение к Флоренскому, который олицетворял для него «стилизованное православие». В «Русской идее», одной из последних своих работ, Бердяев пишет, что консервативность и правость Флоренского носили не столько реалистический, сколько романтический характер, положительно оценивает его борьбу с рационализмом в богословии и философии, в защиту антиномичности, а также постановку проблемы о Софии Премудрости Божией, о соотношении космической жизни и тварного мира (см.: Русская идея. Париж, 1971. С. 238–240).

В известной мере пересмотрел Бердяев и свою точку зрения относительно Флоренского и Хомякова. В своей малоизвестной рецензии на книгу графа Ю. П. Граббе «Алексей Степанович Хомяков» (Варшава, 1929) Бердяев как будто соглашается с Флоренским, когда пишет: «Хомякову была чужда мистическая сторона христианства… Боязнь магии искажала его понимание Таинств» (Путь. Париж, 1939. № 17).

В заключение следует сказать, что в оценке Хомякова как гениального мыслителя, в учении которого русская национальная мысль осознала себя, выразила своеобразие своих духовных исканий, Бердяев и Флоренский были солидарны. В то же время их взгляды почти совпадали в оценке того, что религиозное сознание Хомякова было отмечено печатью конфессионализма, было именно восточное, а не вселенское, оставалось чуждым идее христианского единства, было слишком радикально направлено против католического Запада, которому Хомяков отказывал даже в принадлежности к Церкви Христовой. Именно на этой почве, указывал Бердяев, выросли все грехи славянофильства (и неославянофильства, добавим мы). В этом его ограниченность, но в этом и диалектическая неизбежность развития любого национально-мессианского самосознания. Остановка на этой стадии без перехода к идее вселенского единства чревата рецидивами квазиправославного национализма, с проявлениями которого мы сегодня нередко сталкиваемся. Увы. В этом, на мой взгляд, один из парадоксов (если не сказать – пароксизмов) в эволюции славянофильства.

Протоиерей Валентин Асмус

Критика А. С. Хомякова у П. А. Флоренского

Последние годы перед революцией – время напряженной догматической борьбы, которая некоторыми ее участниками воспринималась как судьбоносная для России. Так, один из главных участников спора об Имени Божием иеросхимонах Антоний Булатович еще 25 марта 1914 года предупреждал Государя Николая II о «великом гневе Божием и тяжких кapax» и «бедствиях», которые постигнут Россию, если Царь не остановит «отступление от истинных догматов» (копия письма, сохранившаяся в архиве свящ. Флоренского[282]). Сам Флоренский активно участвовал в споре об Имени Божием и был в большой степени единомыслен с Булатовичем. Прот. С. Булгаков пишет, что в любви к Царю, нежелании революции и неприятии «интеллигентской черни», которая ее хотела, с ним был солидарен единственно его друг П. А. Флоренский, который «делил» его «чувства в сознании неотвратимого и отдавался обычному у него amor fati»[283]. Можно только сомневаться в том, что два друга одинаково понимали глубинные причины надвигавшейся катастрофы. Булгаков был весь в политических страстях. Флоренский же, по своему философическому темпераменту, хотел видеть духовные основы событий. Действительно, было бы унижением для русских видеть Россию жертвой уголовников-большевиков, или масонов-думцев («лучших людей России», как назвал их в пароксизме самоослепления Родзянко), или «бездарных генералов и министров». Прозрение Булатовича – о том, что «время начаться суду с дома Божия» (1 Пет. 4, 17). Такое видение превращает революцию в высокую трагедию, где источник гибели не несчастный случай, но духовный грех самого героя, некая hybris – в данном случае догматическое отступление. Надо отдать должное Флоренскому – он не ставит себя в позу судьи, а только лишь ставит вопросы, выражает догадки, предположения и недоумения. Впрочем, и странно было бы ему надевать тогу непогрешимости, ибо почти одновременно с «Около Хомякова» (закончено 25 января 1916 г.) он вместе с тем же Булгаковым издал c полусочувственным предисловием хлыстовские откровения Шмидт[284].

Правда, издание было анонимно, без упоминания Флоренского, Булгакова и даже издательства «Путь», со склада которого оно продавалось.

При всем сочувствии Флоренского имяславию он понимал, что противники этого движения могут уже то поставить в свое оправдание, что защищают депозит веры от нового догмата, ибо афонские «имябожники» требовали не меньше как догматизации их учения.

В то же время неправота таких противников имяславия, как архиепископ Антоний (Храповицкий), явствовала для Флоренского не из их полемики с имяславцами, а из некоторых основных положений их мысли. «Около Хомякова» – работа не только и даже не столько о Хомякове, сколько о его последователях в русском богословии. «По плодам их познаете их», – говорит Флоренский oб этих последователях, называя имена не только двух Антониев (Вадковского и Храповицкого) и архиепископа Сергия (Старогородского), но и графа Л. Н. Толстого, а с другой стороны – М. А. Новоселова[285]. Мог бы он назвать и своего академического коллегу архимандрита Илариона (Троицкого), который в радикальном своем антиюридизме отрицал саму тайну Искупления и даже усматривал во Христе греховную человеческую волю[286].

Главная характеристика Хомякова у Флоренского – двойственность: «<…> удивительная эластичность хомяковских формул, в его блестящей диалектике и в его сочном и убежденном уме обладающих мощной убедительностью, но почти пустых и потому удобопревратимых, когда ими пользуется человек партии»[287]. Полемика с крайностями католичества, «выпалывая плевелы католичества, не рискует ли <…> вырвать из почвы и пшеницу православия <…> отрицанием авторитета в Церкви <…>, начала страха, начала власти и обязательности канонического строя»[288]. Флоренский видит в имманентизме протестантства и всей новоевропейской культуры диаметральную противоположность православному онтологизму. Хомяков с изобретенными им идеологемами иранства и кушитства оказывается на стороне имманентизма с его «протестантским самоутверждением человеческого Я», в то время как в кушитстве «карикатурно представлены многие черты онтологизма»[289]. Сама истина церковного вероучения истинна потому, что вся совокупность Церкви ее выразила – Бог как бы обязан открыть истину тем, кто пребывает в единении любви. Хомяков легко забывает, что само по себе человеческое единение, даже и в любви, не может гарантировать истины. Кто доказал, что любовь отсутствует у неправославных? Католическая Церковь не намного ли больше Православной по числу верующих? Не были ли большинством давным-давно отпавшие от Церкви монофизиты? Если, по Хомякову, Рим похищает право всей Церкви на формирование, то почему такое право принадлежало Константинополю, который в определенные моменты истории в лице императора и немногих членов патриаршей курии решал догматические вопросы, хотя бы с помощью механизма вселенских Соборов?

Длинный список сомнений Флоренского по поводу Хомякова был неполон без той замечательной защиты самодержавия, которую предлагает Флоренский перед лицом хомяковского учения о власти царя как результата общественного договора.

Высшее оправдание Флоренского – в той бешеной, непристойной реакции на его работу, какую выдал Бердяев. Бердяев показал, что ему и его единомышленникам нужна Церковь не только без царя, но и с принципом как основным конституирующим началом.

Революция позволила вылиться всему нецерковному, что было у Хомякова и его последователей, в формы обновленчества, после опыта которого все поставленные Флоренским вопросы должны быть внимательно изучены, и получить новые ответы.

С. Г. Семенова

Славянофилы и Николай Федоров: религиозно-философский диалог

Известно, что начала самобытной русской философии как философии религиозной, православной были заложены славянофилами, что суть русского логоса в его отличии от западноевропейского способа мышления была раскрыта ими же. Размышляя над особыми задатками России, которые и позволили родиться здесь проекту воскрешения, Николай Федоров (1829–1903), родоначальник активно-христианской мысли, автор двухтомной «Философии общего дела», отмечает многое из того, над чем размышляли славянофилы и что также было предметом их надежды на особый ее путь в истории: это и крестьянская основа хозяйствования страны, земледельческий быт, община, где русский мыслитель выделяет несколько особо важных для него черт, способных к проективному расширению: отсутствие вражды между отцами и детьми, «зародыш учения о, так сказать, круговой поруке в общем, а не личном только спасении»[290], стремление не к излишней мануфактурной роскоши, а к «прочному обеспечению существования», что «в последнем результате есть бессмертие» (I, 199), служилое государство, особое континентальное положение, собирание земель, народные идеалы родственности и братства в противоположность договорно-юридическим отношениям и институтам, правда. против отчужденного права… «Особенности нашего характера, – писал при этом Федоров, – доказывают лишь то, что и славянское племя не составляет исключения в среде народов, что и оно так же не похоже на другие народы, как евреи не были похожи на греков, а греки на римлян. Как романское племя резко отличается от немецкого, так и славянское племя решительно не имеет права претендовать на исключительное положение – оставаться всегда бесцветным, ничего не внести во всемирную историю, хотя такое положение было бы гораздо легче, несравненно покойнее» (I, 200).

Эту трудную работу национального самосознания, работу приведения в единство мысли, чувства и воли и начали представители первой волны славянофильства, так называемые старшие славянофилы, и прежде всего И. В. Киреевский и А. С. Хомяков, на мысль которых главным образом оглядывается Федоров. И как бы ни полемизировал философ всеобщего дела с высоты идеала активного христианства, уже вызревшего в его мысли, с рядом положений их доктрин, недаром же называет он свое учение «истинным, новым славянофильством» (II, 196).

Начнем с тех капитальных подходов и тем, что были явно продолжены – в новом конкретном раскрытии и углублении – в федоровской философии, таившейся для более-менее широкой огласки до начала следующего, XX века. В своих работах «В ответ А. С. Хомякову» (1839), «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России» (1852), «О необходимости и возможности новых начал для философии» (посмертно – 1856), «Отрывки» (посмертно – 1857) Киреевский провел, по определению В. В. Розанова, «самые общие разграничивающие черты между культурным сложением западноевропейского мира и мира восточнославянского, в частности русского»[291], уловив в первом преобладающее значение «чистого, голого разума, на себе самом основанного, выше себя и вне себя ничего не признающего и являющегося в двух свойственных ему видах – в виде формальной отвлеченности и отвлеченной чувственности»[292]. Тот же Розанов, оценивая мысль Киреевского, великолепно вместил основной принцип западного ума в формулу: «Истина есть то, что доказано», уловлено «сетью силлогизмов», чредой эмпирического наблюдения и опыта. Киреевский, на мой взгляд, среди других славянофилов[293] смотрится своего рода русским, православным Кантом: он тоже озабочен более всего вопросом гносеологии, в том же разрезе возможности истинного познания, его инструментов и границ. Правда, в отличие от Канта, русский мыслитель снимает эти границы, выдвигая в качестве органа познания не рационально-логический разум, а гиперлогический, верующее мышление, собравшее воедино все умственные, созерцательные, душевные, интуитивные силы проникновения и понимания. При этом главным условием истинного познания становится не «внешняя связь понятий», а «правильное внутреннее состояние мыслящего духа»[294], иначе говоря, верный строй целостного духовно-душевно-телесного состава человека познающего, полнота его живого восприятия и оценки себя и мира.

Киреевский констатирует закономерное уменьшение влияния западной философии, недавно царственной, но к концу 1830-х годов уступившей свое интеллектуальное лидерство политике, общественным вопросам. Да и могло ли быть иначе, когда в магистральной своей линии «рационального самомышления» она достигла (прежде всего в Гегеле) своего предела, «последнего всевмещаемого вывода», в котором «все бытие мира является ему (человеку. – С. С.) прозрачной диалектикой его собственного разума»[295]. Систематика отвлеченно-рационального мышления не работает перед лицом мощных исторических сдвигов, социальных, практических задач, наконец, запросов живой человеческой личности. В своей критике преобладающего типа западного мышления Федоров во многом совпадает с анализом Киреевского, и прежде всего с его обесцениванием теоретического разума, отделенного от других способностей человека (внутреннего созерцания, нравственного и эстетического чувства, душевного проникновения, воли к действию), которые в западной системе идей заперты каждая в свою рубрику и отдельную надобность[296]. В поисках новых начал философии, философии восточной, славянской, мысль Киреевского, как мы видим, движима пафосом синтеза всех сущностных сил человека, одушевляемых и как бы возглавляемых православной верой. Он практически первым в русской философии ставит проблему, чрезвычайно важную для учения всеобщего дела: о совместимости веры и знания, о согласовании их, что потерпело, по его мнению, фиаско на Западе. Там самостийный человеческий разум в своем победоносном (как тому казалось) философском полагании всего и вся из себя самого незаметно удаляет веру как лишнюю и ненужную, а стремление спасти веру у тех, кто этим озабочен, нередко ведет к ее разрыву с разумом (как стало ясно, чреватом безбожием), оставляя религию в благочестивой «слепоте», в отторжении от науки и знания. Для русского любомудра такой процесс взаимного расхождения огромных сфер человеческого духа (знания и веры) – «несчастное, но необходимое последствие внутреннего раздвоения самой веры» (296): образовавшийся вследствие отрыва римско-католической церкви от церкви вселенской[297] недостаток чистоты и цельности веры в ней ведет к поискам единства в отвлеченном мышлении, сначала в рассудочной средневековой схоластике, затем в рационалистической философии, в конце концов подложившей мину под родившее ее лоно. Это лоно, по Киреевскому, западное христианство, прежде всего в его опротестованной, лютеранской ипостаси, провозгласившей в вопросах веры «личное понимание каждого» (298).

При этом Киреевский точно схватывает неизбежные процессы секуляризации и материализации западной жизни, лишившейся живых основ религии. Ведь именно религия всегда несла в себе импульс онтологического восхождения. А тут этот импульс угас, и «человечество тем охотнее подчинялось влиянию рассудочной философии, что при отсутствии высших убеждений стремление к земному и благоразумно обыкновенному становится господствующим характером нравственного мира» (306–307)[298]. Логическая отвлеченность лежит у истоков не только сознания призрачности бытия (сомнения в самом существовании мира, как выражался Федоров об итоге западного философского развития), но и отвлеченности самосознания человека, для кого осталась одна безусловная реальность – физическая. сторона его личности. Ее-то и удовлетворяет, ублажает промышленно-мануфактурный строй жизни: «Промышленность управляет миром без веры и поэзии» (315). Таков у Киреевского диагноз фундаментального выбора и направления развития современной западной цивилизации, близкий Федорову.

Утвердив тонкую и ценную мысль о глубинной зависимости философии от первичных исповеданий веры того или иного народа и региона, Киреевский (как все славянофилы) настаивает на особом, определяющем значении Православия для типа и склада национального мышления. Мыслитель полагает, что явленное здесь в незыблемом церковном предании божественное откровение и человеческое мышление не пресекают и не давят друг друга: «неприкосновенность пределов» откровения оберегает его от «неправильных перетолкований естественного разума», с другой же стороны, «ограждает разум от неправильного вмешательства церковного авторитета» (317). Причем сама эта четкая отграненность двух областей рождает у верующего разума, то есть у людей православных и озабоченных философскими вопросами, сильное стремление согласовать свой разум с верой, с учением Церкви. Тем более что такой верующий разум не может не склоняться перед мнением великих отцов Церкви, ставивших философию на подчиненную ступень по отношению к вере. И тогда процесс согласования знания и веры будет заключаться не в том, чтобы отсекать в разуме все, идущее в кажущийся разрез с верой, а в том, чтобы возвысить сам разум, собрать «в живое общее средоточие» все способности человека, достичь такого «цельного зрения ума», которое наиболее глубоко схватывает все уровни бытия материального и духовного, добровольно соглашаясь на служебную роль философии в поле высших религиозных задач и целей. «Философия не есть одна из наук и не есть вера. Она общий итог и общее основание всех наук и проводник мысли между ними и верою» (321) – этот вывод Киреевского[299] в общем смысле родственен федоровскому деловому подходу к философии, которую он видел как проводника, конкретного разработчика религиозного идеала, раскладывающего его на все сущностные силы человека, находящие свое выражение в науках, технике, искусствах.

Высоко оценивая православную духовность, в свое время давшую свой высший цвет в патристике, Киреевский вовсе не ратует за простую и буквальную реставрацию учения святых отцов: да, оно должно быть для национальной философии «живительным зародышем и светлым указанием пути» (322), но нельзя не учитывать и разницу эпох развития образованности, тогдашней и сегодняшней. Тогда в окружении полуязыческой римской государственности, византийской власти, принадлежавшей «по большей части <…> еретикам и отступникам», пользовавшимся церковью «как средством для своей власти» (324), протест против враждебных начал мира сего выражался главным образом в уходе из этого мира во внутреннюю духовную свободу: «Чтобы спасти свои внутренние убеждения, христианин византийский мог только умереть для общественной жизни. <…> Пустыня и монастырь были не главным, но, можно сказать, единственным поприщем для христианского нравственного и умственного развития человека» (324–325). А нынешнее «развитие новых сторон наукообразной и общественной образованности требует и соответственного им развития философии» (322). Если прежде в вынужденно монастырско-аскетическом склонении жизни и деятельности патристическая философия ограничивалась «развитием внутренней, созерцательной жизни» (325), то теперь речь уже должна идти о религиозно-философских проекциях на современный мир, его семейно-гражданские, общественные, государственные отношения, на развитие наук и культуры.

Начатки «православно-христианского любомудрия» Киреевский, как и его идейные соратники, видит в древнерусской православной образованности. Общеизвестно, что религиозный и духовный мир Древней Руси был одной из точек отсчета той новой почвенно укорененной русской мысли, которую начали развивать славянофилы. Еще в статье «О старом и новом» (1839), заложившей первый камень в фундамент этой мысли, при всей явленной там трезвости взгляда на русскую старину, Хомяков утверждал необходимость воскрешения ее начал, однако на новом уровне образованности и самосознания, который позволит органическим, живым силам нации по-настоящему проявить себя. Тогда физическое и нравственное ее бытие, преодолев состояние бесконечного колебания между жизнью и смертью, присущее древней истории, обрело бы прочную устойчивость; набрало мощную инерцию возрастания жизнетворческих потенциалов. А учеба у Запада могла бы стать не пассивно подражательной, а творческой, подмечающей и раскрывающей потенции и смыслы европейских мыслительных, научных открытий, которые для самого Запада еще остались закрытыми и непонятыми. Соединить патриархальность местного, областного уклада жизни с государством и его миссией, и все это под путеводной звездой православной веры и Церкви – такой пока самый общий эскиз общественного идеала преподносился в начале славянофильского движения.

В своих работах начала 1850-х годов Киреевский уже выступает как пророк грядущего этапа развития православной философии, который как раз и открыл Федоров: этапа новой патристики[300], активного христианства, – а оно уже не просто, по чаянию славянофилов, обратилось к миру современных общественно-культурных проблем, но поставило богочеловеческое дело преображения мира задачей сынов и дочерей человеческих, наконец-то реально-практически усыновившихся Богу. Интересно, что новая православная философия, «проникнутая постоянной памятью об отношении всего временного к вечному и человеческого к божественному»[301], провозглашается Киреевским как коллективный результат «деятельности людей единомысленных», целой плеяды мыслителей нового склада, «разнообразно, но единомысленно стремящихся к одной цели» (423). Это в полной мере осуществилось в поразительном явлении русской религиозно-философской мысли последней трети XIX – первой трети XX века, первым и наиболее радикально-дерзновенным представителем которой и является Федоров.

По замыслу автора, статья «О необходимости и возможности новых начал для философии» представила преимущественно критическую часть (направленную против западных рационалистически-отвлеченных принципов философствования), за которой должна была последовать часть положительная с отрефлектированным явлением этих обещанных новых начал. Увы, и здесь отчасти проявился столь частый русский рок, сгущенно-гротескно запечатленный Гоголем в фигуре помещика Андрея Тентетникова, который все приступал к написанию грандиозного труда, долженствующего охватить Россию со всех сторон и углов, от хозяйства и политики до религии и философии, двинуть ее в захватывающее дух вперед, открыть «великую будущность», а кончал изгрызанием перьев, рисунками на бумаге и, возможно, какими-то набросками… Конечно, в истории русской мысли все было значительно плодотворнее: являлась критика, исторический обзор, а вот до целостной собственной системы творец дойти часто не успевал, оставляя разве что глубокомысленные черновые фрагменты. Так случилось и с Киреевским: вторая, главная, догматическая часть додумалась до стадии «Отрывков», опубликованных уже после смерти автора. На ряд положений этих отрывков специально и отреагировал Федоров в небольшой статье «О некоторых мыслях Киреевского».

При обычной своей строгости, даже некоторой предвзятости, особенно к явлениям, в чем-то ему близким, Федоров высказывает здесь вещи проницательные, прочерчивая разделительную линию между мыслью одного из родоначальников славянофильства и собственным активным христианством. Николай Федорович начинает с наброска: «Не для всех возможны, не для всех необходимы занятия богословские…», и протест его против этой мысли Киреевского сразу же взмывает к высотам идеала христианского дела: «Неправда! Для всех необходимы и для всех возможны! Во всяком случае, возможны для тех, кого, надо думать, преимущественно разумеет приведенное изречение – для так называемых “неученых”, “необразованных”. Новгородские мужики, созидая обыденный храм, в этот день в своем многоединстве на деле осуществляли тайну Триединства Божественного. Богословская мысль о Пресвятой Троице становилась у них богодейством, делом Божиим. И если бы новгородские мужики не ограничились храмовым делом, а могли бы перейти и к делу объединения уже не местного, а всеобщего, они достигли бы такой высоты мысли, о которой даже не снится ни западникам, ни славянофилам, хотя вторые спят больше западников» (II, 194). Так Федоров расширяет богословие, «одни слова о Боге и одни рассуждения о догматах» (II, 194) (что для него равнозначно употреблению Имени Божия всуе) до богодейства, условием чего становится уже известное нам превращение догматов в заповеди, заряжающие ум, сердце, волю всех для дела воистину всеобщего. И тогда богословие как богочеловекодействие. не просто может быть занятием всех, а должно для успеха Дела быть таковым.

Согласование «с коренными убеждениями веры» «главного занятия и каждого особого дела» всех, на чем настаивает Киреевский, кажется Федорову в нынешнем непотревоженном порядке природно-смертного бытия «пока еще ни для кого невозможным, если смотреть на него серьезно»: «Без планомерной же организации общего дела и при ведении “особых” (личных) дел врозь – какое может быть серьезное согласие дела и частного занятия с коренными убеждениями?» (II, 194).

Достоинством «целостного знания», выдвинутого Киреевским и Хомяковым, была – повторим – идея синтезирования всех воспринимающих, интеллектуальных, сердечных сил человека в акте познания, иначе говоря, настаивание на нравственно-душевных сторонах этого акта (к ним в своей идее соборности Хомяков отчетливо добавлял еще и любовь). Правильное познание предполагало для Киреевского правильное, соответственное внутренним убеждениям поведение и правильную жизнь, хотя и мыслимые в православных и национальных традициях, но еще не достигавших, на взгляд Федорова, требований делового вселенского христианства. Именно традиционный уклон Киреевского во внутренний труд личного благочестия, характерный вообще для пассивной веры с ее отсутствием заботы о всеобщем спасении, как раз требующего объединения и Дела, вызывал наиболее язвительные замечания Федорова: «У Киреевского благодаря вольности дворянства никакого занятия, кроме мысленного, никакого “особого” дела не было, и потому он трудную задачу всю жизнь обратить в одно дело уже очень легко решил! Занимался он, правда, с оптинскими старцами спасением своей собственной душеньки. Но это дело – внутреннее, исключительно личное и даже предполагающее гибель большинства… Для такого спасения нужно отказаться от всякого дела и проповедовать неделание. Для общего же спасения нужно всякое дело обратить в орудие общего спасения» (II, 194). Отметим, кстати, что подобная федоровская укоризна не может по-настоящему коснуться Хомякова: в статье «О старом и новом» он так описывал суть падения христианской идеи и дела еще в византийской церкви: «…христианин, забывая человечество, просил только личного душеспасения», – а церковь «уже не помнила, что ей поручено созидать здание всего человечества[302], отмечая, что именно такое христианство и было перенесено на Русь.

Особенно пристально Николай Федорович всмотрелся в два отрывка Киреевского: «О новом самосознании ума» и «Об определении веры», помещенные в книге В. Лясковского о братьях Киреевских (на которую непосредственно откликнулся Федоров) рядом с примечанием автора, что они для него равноценны по значению двум томам сочинений Киреевского. Федоров не мог не сочувствовать выраженному здесь «стремлению к <…> новому и живительному мышлению, долженствующему согласить веру и разум», как и потребности верующего мышления «собрать все отдельные части души в одну силу, отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство, и совесть, и прекрасное, и истинное, и удивительное, и желанное, и справедливое, и милосердное, и весь объем ума сливается в одно живое единство»[303]. Только в таком единстве встает в своей полноте человеческая личность, чувствующая, сознающая свою связь с Божественной личностью, что составляет, по Киреевскому, сущность веры. Этот собранный воедино ум «создан для стремления к Единому Богу»[304]. Однако Федоров высказывает сомнение в том, что Киреевский действительно сумел преодолеть (хотя бы и в мысли своей) разрыв теоретического и практического разума, отъединение веры от знания, ибо не нашел у него среди всех совокупляемых человеческих сил «разума о хлебе насущном», насущном «в самом строгом смысле» обеспечения прочного и, следовательно, в пределе – неподвластного смертному разрушению существования. «Он (Киреевский. – С. С.) не задумывался над задачею, что всю природу надо сделать предметом (объектом) разума, чтобы не умереть с голода по мере увеличения населения на земле» (II, 195). И отсутствие мысли о такой всеобъемлюще практической науке и о таком преобразовательном направлении деятельности людей Федоров связывает с ущербом философии русского любомудра как представителя «сословия отживающего», которому «задумываться над вопросом о хлебе насущном было не нужно», – тогда как, утверждает в противовес ему философ общего дела, «не одним хлебом жив будет человек, но и не “одним умом”, хотя и “стремящимся к Единому Богу”» (II, 195).

В итоге само богомыслие одного из духовных отцов славянофильства таит, на взгляд Федорова, существенный изъян, который и не позволяет ему выйти на богочеловеческие перспективы, открывшиеся только философии активного христианства. Так, если в хомяковской соборности уже вызревает понимание сверхиндивидуальной, соборной природы сознания, благодатного органически-любовного единства членов Церкви, то Киреевский все же больше восчувствовал и утверждал персоналистическую связь каждого отдельного человека с Богом. Здесь самое существенное возражение Федорова: «Холод чувствуется <…> в определении Киреевским веры, не заключающем в себе ничего евангельского, детски-простого и чистого. “Сознание об отношении живой Божественной Личности к личности человеческой”, вместо сынов и дочерей человеческих в их совокупности или братстве и в их отношении к Богу отцов – вот его определение веры. <…> Это одиночное отношение человеческой личности к также одиночной Личности Божественной равнозначуще ли и равномощно ли оно отношению сынов человеческих, взятых в их братской совокупности, к Триединому Богу отцов, не мертвых, а живых? Конечно, нет! А между тем только это второе отношение к Богу прямо указывало бы, каковы должны быть должные отношения и людей друг к другу в их уподоблении Божественному Существу. Равным образом только здесь может быть ясна и цель совокупной, общей деятельности, направляемой верою, совмещающею в себе все догматы, не отделяя их от заповедей» (II, 195–196).

Не совсем точно Федоров приводит одну цитату из отрывка «О новом самосознании ума», кстати, не вошедшую в книгу Лясковского. Высказанное здесь сдвигает федоровскую аналитику в тему достаточно общественно-злободневную, хотя сама по себе мысль Киреевского касается обычной для него контроверзы западных и российских начал: «Своей науки (как и философии), своего искусства Россия не создала, а в западных удовлетворения не нашла. Не вынеся в них раздвоения веры и знания, внутренней и внешней жизни, мысли и дела, она жаждала единства, предчувствовала его» (II, 195)[305]. Вряд ли Николаю Федоровичу могло понравиться такое «чаадаевское» отрицание всякой самобытной науки и искусства в России, где уже были и Ломоносов, и Пушкин, и Гоголь, не говоря уже о русской иконописи и церковном зодчестве, но он обращает внимание на другое: «Но почему же, выражая верно отношение русского самосознания к западному, сам Киреевский не в мышлении своем, а в жизни оказался столь равнодушным к тому, что мешало во внутренней и внешней жизни родины осуществлению этого единства?» (II, 195). Федоров тут имеет в виду факт, констатируемый Лясковским: равнодушие Киреевского к вопросу об освобождении крестьян, поскольку главным и срочным для него оставалось «разрешение вопросов веры и нравственности»[306]. Николай Федорович резонно замечает: «Но если так, то приходится допустить, что вопрос об отношении господ к крестьянам находится вне нравственности. К сожалению, нравственность понималась так узко и ограниченно и не одними славянофилами… <…> С этой упрощенной точки зрения Киреевский мог не признавать блага в освобождении крестьян, но тогда он должен был бы признать зло в освобождении дворянства и поставить долг на место пустой свободы, заменить барщину государщиной» (II, 195).

Тут к месту остановиться на одном постоянном сюжете федоровской общественной мысли, так сказать, из области его историософских сожалений, принявших форму своего рода ретропроекта, упущенного русской историей. Роковой ее ошибкой Николай Федорович считал освобождение дворянства Екатериной II от обязательной службы государству с одновременным окончательным закабалением крестьян тому же освобожденному дворянству. Ко времени Крымской войны 1853–1856 годов (тяжелое поражение в которой стало поворотным пунктом в историческом движении России, уже почти неуклонно начавшей сползать ко все большей сословной, классовой, партийной вражде и борьбе и в итоге к революции) необходимо было, по мысли автора «Философии общего дела», восстановить служилый статус дворянства, вернувшись тем самым к старине, и освободить крестьян от крепостной зависимости от класса дворян-помещиков, чтобы и их поставить на службу государству (всеобщеобязательная воинская повинность, соединенная со всеобщеобязательным образованием, была не только необходима в тех чрезвычайных исторических обстоятельствах, но должна была в перспективе послужить делу реализации христианских чаяний преображения мира, общему делу регуляции разрушительных стихийных сил и победы над «последним врагом» – смертью). Царь-освободитель, конечно, совершил великое дело, полагал Федоров, но в духе начал европейских (в каком совершилось его прабабкой и освобождение дворян), ему не удалось найти самобытно-национального поворота реформ, с тем чтобы и дворяне, и крестьяне (то есть объединенное большинство русского народа) стали служить прямо царю, отечеству, отцам, Богу отцов, общехристианскому Делу. «Народ же всегда стоял крепко за самодержавие и требовал для себя не освобождения, а службы, но службы непосредственно царю и отечеству, такой службы, которую несло дворянство до своего освобождения при Екатерине II-й. <…> Влияние Запада, выразившееся не столько даже в западниках, сколько в славянофилах, исказило народное требование службы в освобождении от нее» (II, 23)[307].

Сама высота миссии дать органичное направление развитию русского ума и русского общества, которую возложили на себя славянофилы, побуждала Федорова предъявлять им (и в данном конкретном случае) наибольшие претензии. Так, он резко полемизирует с Юрием Самариным, одним из старших славянофилов, известным публицистом и общественным деятелем, точнее, с его мнением, высказанным в статье «Чему должны мы научиться?» (1856), запрещенной цензурой и ходившей в списках, где тот утверждал неизбежность поражения России в Крымской войне вследствие пороков николаевского режима: «Гордый славянофил, признающий самодержавие и говорящий конституционным языком, до того доводит свое поклонение Западу, что полагает, будто никакая сила не могла отвратить исторически законного исхода восточной войны. Другого исхода, по его мнению, быть не могло, и продолжение войны было бы безумным упорством… Но, искренно или неискренно, Европа объявляла войну рабовладельческой России; почему же Самарин и его собратья не предложили тогда же освобождение крестьян?![308] Не царь, а само дворянство должно было бы предложить и себя в службу, признав, что именно освобождение его, дворянства, от службы и обращение крестьян на службу ему, дворянству, и было причиною “исторически законного исхода войны”… Таким образом, на вопрос, поставленный Самариным в заглавии статьи, может быть один лишь ответ – должно было научиться винить себя, а не других» (II, 25).

Претензии и тон Федорова могут показаться чрезмерными для тех, кто не учитывает, что он выдвигал национально-объединительную нравственно-практическую, воодушевляющую альтернативу тому повороту исторических событий, который последовал за крымской катастрофой, унижением самодержавной России, торжеством демократического Запада, реформами, началом революционного брожения с его «восстанием молодого против старого, сынов против отцов» в студенческих кружках и забастовках, в нигилистическом направлении, в терроре (в чем Федоров видел «крайний нравственный упадок») – за всей этой еще относительно дальней прелюдией к революции… А ведь и интеллигенция, и та же молодежь, по точному чувству Николая Федоровича, хотела как раз того, что он предлагал: общего, самоотверженного служения цели благородной и высокой: «<…> все лучшее и особенно молодое в ней (в интеллигенции. – С. С.), требуя по недоразумению свободы, в сущности желало именно дела, службы и даже, можно сказать, ига, вследствие чего и делались орудием тех, которые указывали им дело, ведущее будто бы к свободе; благодаря такому настроению интеллигентной учащейся молодежи и образовалось в шестидесятых годах множество различных обществ, кружков, в которых была строгая дисциплина, подчиненность, не допускавшая никаких рассуждений. Требовалось, следовательно, не освобождение для того, чтобы было легче дышать, как это некоторые лицемерно или по недомыслию говорили тогда; дышать становилось невозможно именно вследствие отсутствия всякого дела, всякой обязанности, цели и смысла» (II, 26).

Учение всеобщего дела еще только формировалось в 1860–1870-е годы, в 1880–1890-е не смогло выйти в свет, в начале XX века, в предреволюционные годы, когда оно по меньшей мере дошло до крупнейших религиозных философов, почувствовавших его масштаб и вещую правду; те все же не сумели, по более позднему выражению С. Н. Булгакова, сказать ему ни «нет», ни решительного «да». Практический шанс для федоровского активного христианства как объединяющей идеологии был для России упущен, и разверзся кровавый галоп совсем другого братоубийственного опыта. В 1840-е – 1880-е годы авангардом выработки «православно-славянского» любомудрия, которое претендовало указать России ее истинный самобытный путь, были славянофилы, и Федорову надо было четко обозначить, что в их основоположениях не могло войти в «хлеб живой» богочеловеческого делового христианства.

И. М. Ивакин в своих «Воспоминаниях», составленных из его дневников, рассказывая о беседах с Федоровым, передает и его мнение о славянофилах, основное впечатление от их доктрин: «У славянофилов остается крайне неопределенно, что же такое православие. <…> У славянофилов все как-то неопределенно, все как-то нужно понимать внутренно, духовно… Штраус, описывая вход в Ерусалим, говорит, что, вероятно, в это время у Христа уже была мысль установить культ внутренний, духовный. <…> То же было у славянофилов, даже у Хомякова в его богословских трактатах. Относительно Троицы, напр<имер>, у него страшная неопределенность, мистичность. Славянофилы не умели прознавать за Троицей нравственного смысла, а между тем этим проникнуто все Евангелие, особенно Иоанна: “Я в Отце и Отец во Мне и тии едино суть” – вот Троица, хотя слова этого в Евангелиях и нет» (IV, 530). Как видим, ключевое здесь негативное определение – слово «неопределенность», которое варьируется во всех замечаниях и статьях Николая Федоровича о славянофилах: абрис настоящего онтологического христианского дела еще не прорисовывается в их построениях, особенно в конкретном, практическом смысле, как у самого Федорова: «Славянофилы много говорили о русской науке, но ничего определенного о свойствах и содержании этой науки сказать не могли, и это потому, что, воображая себя русскими, они были на самом деле иностранцами, и как иностранцы, они не понимали, какое важное значение в жизни народа имеет хлеб, обеспечение урожая, и даже не подумали, чтобы именно это сделать предметом науки, что именно в этом заключается предмет и содержание русской науки, как для Запада предмет науки заключается в мануфактурном производстве; точно так же никто из славянофилов не подумал о приложении способа, предложенного Карамзиным, самый же правоверный из славянофилов – Хомяков – выдумал какую-то паровую машину для несуществующей русской мануфактуры и отправил ее на выставку в Лондон» (III, 20). Иначе говоря, новую проективную русскую науку, совпадающую в данном случае с общечеловеческой[309], Федоров видит на путях существенного, субстанциального обеспечения жизни от голода, разрушительных стихий и смерти.

В заметке «Неопределенность мыслей славянофилов об единении» Федоров обращается к одной из центральных их идей, разработанной Хомяковым в экклезиологическом (церковном) смысле, но фактически примененной другими славянофилами уже в отражении на общественное бытие. Соборность являлась тогда в качестве гармонического принципа устроения, находимого ими в крестьянском мире: так было в учении К. С. Аксакова о земле[310], общине, стоящей на нравственно-христианских принципах, где личность утишена в своих эгоистически-самостных импульсах, свободно, «как в хоре», объединена и согласована с другими. Впрочем, сам Хомяков, невиданный до того в России тип светского богослова, впервые подключивший философское умозрение к вопросам христианско-православной веры, в упоминавшейся выше программной статье «О старом и новом» фактически формулировал принцип соборности именно в его проекции на социум: «<…> настало для нас время понимать, что человек достигает своей нравственной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому»[311].

Во взгляде на общинность как характерную черту русско-славянского народного жизненного уклада, на ее самобытные, плодотворные качества – родственность, уважение общих целей и задач, отсутствие духа юридизма – Федоров, по сути, чрезвычайно созвучен славянофильским взглядам. Да и Церковная соборность Хомякова как «единство во множестве»[312], свободное единение членов Церкви на основе и в духе Христовой любви и благодати (свобода, основанная «на силе взаимной любви», «смирении взаимной любви»)[313], где каждая личность утверждает себя в своей цельности, разумности, творческом потенциале, в неразрывности со всеми, во многом описывает то, что Федоров называл всехъединством, для коего образец находится в бытии трех Божественных ипостасей, нераздельных и неслиянных. Правда, у самого Хомякова, чьи идеи соборности разбросаны большей частью в полемических сочинениях и письмах на французском языке, публиковавшихся первоначально за границей, прямо не раскрыто то, что Федоров считал главным: уподобление соборного всехъединства Божественной Троице, раскрытие догмата Троичности как заповеди для организации человеческого общежития на новых бессмертно-преображенных началах. Концентрированно суть своих претензий к пониманию соборности славянофилами Федоров выразил так: «Соборность славянофильство видит и в мирском слое славянства (община, артель), и в церковном (соборы). Конечно, оно видит в этом строе не завершение, а только предзнаменование великой, хотя и совсем неопределенной будущности. Но славянофильство вовсе не думает, не дает себе даже и труда подумать: во-первых, для чего, для какого дела нужно такое соединение сил? Какой долг нужно исполнить? Какой цели нужно достигнуть? Во-вторых, не думает оно также и о том, как, какими способами можно произвести теснейшее соединение в целом и в частях? В-третьих, славянофильство не задает даже вопроса, во имя кого и по какому образцу должно происходить собирание? Одним словом, славянофильство относится к будущему не активно, а пассивно, суесловя о любви и правде и злоупотребляя этими словами, особенно последним» (II, 193). Мы видим, что в серии этих кардинальных вопросов, какие славянофилы, по мнению Федорова, не поставили себе, он, по существу, очерчивает круг того нового содержания богочеловеческого дела, что раскрыло уже только активное христианство Федорова и русских религиозных философов конца XIX – первой трети XX века.

Философ и публицист В. А. Кожевников, близкий друг Федорова и будущий издатель его трудов, полагал, что на «нерасположение» Николая Федоровича к славянофилам, вызывавшее его резкости в их адрес, не всегда справедливые, повлияла одна конкретная история, связанная с самой чувствительной для мыслителя темой. Речь идет о сцене умирания поэта Николая Михайловича Языкова (1803–1847), друга и единомышленника славянофилов, которую передал в своих «Воспоминаниях о Н. М. Языкове» Михаил Петрович Погодин[314] (на них и ссылается Федоров): «За два дня до кончины, среди горячки, в ясную минуту возвратившегося сознания, вдруг обратился он к людям, стоявшим около его смертного одра, и спросил твердым голосом, веруют ли они воскресению мертвых»[315]. В письме к матери Киреевский описывал этот же предсмертный эпизод так: «Накануне кончины он (Языков. – С. С.) собрал вокруг себя всех живущих у него и у каждого поодиночке спрашивал, верят ли они воскресению душ? Когда видел, что они молчат, то просил их достать какую-то книгу, которая совсем переменит их образ мысли, – но они забыли название этой книги!»[316] Было отчего горестно изумиться и вскипеть от негодования великому борцу со смертью и философу воскрешения! Тут и спиритуальная, явно личная версия Киреевского о «воскресении душ» вместо целостного «воскресения мертвых», и дружное молчание на вопрос умирающего, и даже поразительное невнимание к последним словам Языкова о книге, которая убедила бы их в возможности восстания из мертвых[317]. Сам Федоров предполагал, что это была, скорее всего, вышедшая за шесть лет до того в Париже книга Шарля Стоффеля «Воскрешение»[318]. «Языков, – пишет Федоров, – обладавший сильным словом и привыкший видеть внимательных слушателей, должен был пережить страшные минуты при смерти, видя, что окружившие его <…>, считавшиеся его друзьями, не удостоили даже ответить на его вопрос» (II, 192). Для Федорова с его конкретно-цепким восприятием вещей этот эпизод стал своего рода лакмусовой бумажкой, проверкой на центральный пункт, по которому он судил людей: отношение к смерти, к возможности радикальной победы над ней.

Кстати, Николай Федорович особенно теплел сердцем к тем, у кого встречал проблески глубинно-христианского неприятия основного зла – смерти: так было с его отношением к Николаю Михайловичу Карамзину (1766–1826) за драгоценнейшее для философа воскрешения чувство-мысль русского писателя и историка, когда тот – в отличие от Гёте и его героя – сумел единственно правильно обозначить воистину прекрасное, высшее мгновение, достойное того, чтобы приказать тогда потоку времени: «Остановись!» Федоров так передавал выраженную Карамзиным «великую истину <…> в слишком мало оцененных словах: “Я бы сказал времени: „остановись!“, если бы мог тогда воскликнуть: „Воскресните, мертвые!“”»[319].

В письме 1895 года, скорее всего, неотправленном, к генералу А. А. Кирееву (1833–1910), публицисту, общественному деятелю, позднему славянофилу, кого Николай Федорович внимательно читал, следя и за его полемикой с Вл. Соловьевым по вопросу возможного соединения церквей, Федоров высказывает упрек в отсутствии у славянофилов конкретного дела для соборного единения, долга, высшей цели, средств ее достижения и образца, по которому «должно происходить собирание» (IV, 291), объясняя, почему это происходит: «Не замечать такой непрерывно и повсеместно действующей силы, как смерть, значит ли это сознавать действительность?» (IV, 292). Вот это игнорирование онтологического смертно-природного, гиблого фундамента, на котором славянофилы, особенно поздние, выстраивали свои прекрасные, национально-достойные общественные и религиозные проекты, надеясь на их исторический успех, и представлялось ему очередной утопией.

Только в общехристианском деле преодоления смерти, разрушительных природно-космических сил, несовершенства физической и нравственной природы смертного человека, в деле, заповеданном Христом и касающемся всех и каждого, и возможно, по убеждению Федорова, постепенное – с залогом настоящей прочности – соединение инославных (для начала), а потом и иноверных. В работе «Проект соединения церквей» философ представляет воссоединение распавшегося христианства как процесс длительный и приходящий к успеху лишь в векторе и поле онтологически-христианского дела: «Очевидно, что примирению церквей, примирению не временному, а вечному, исключающему войны внутренние и внешние, <…> должно предшествовать примирение верующих с неверующими, примирение знания с верою, принятие наукою христианства и усвоение науки христианством. Терпимости для этого дела примирения веры и знания недостаточно; чтобы состоялось их соединение, нужно сокрушение о раздоре верующих с неверующими, т. е. нужно печалование об их разъединении» (I, 377–378).

Вопрос о веротерпимости был из тех, которые разводили Федорова и большинство славянофилов. Для И. С. Аксакова, одного из темпераментных защитников свободы совести, религиозная нетерпимость основывается на чувствах и побуждениях, противных христианскому духу: на насилии, страхе, лицемерии; он считал «принцип религиозной свободы» органически присущим вере, «ибо все здание церкви стоит на том свободном действии духа, которое называется верою»[320]. Федоров видел в веротерпимости другое: выражение отчаяния человечества найти общую истину и верный путь, право на бесконечное блуждание среди частичных и ложных правд, релятивистский принцип (относительность всего и вся), зацикливающий человека в его неизменно-несовершенной природе. Со своей максималистской позиции, позиции сугубой религиозной серьезности, нацеливающей род людской, сынов человеческих и сынов Божьих, на единственно верное опознание своей задачи в мире, пророк всеобщего богочеловеческого дела так обрушивался на относительную историческую правду тех, кто на деле был так или иначе среди предшественников активного христианства, пусть еще не осознавая в полном объеме всех его главным образом онтологических целей: «В деле нашего подчинения Западу, нашего обезличения дальше идти нельзя, если уже партия, считающая себя самобытною (славянофилы), определяет православие, в котором видит нашу отличительную черту от Запада, веротерпимостью, составляющею принадлежность именно Запада, и притом эпохи упадка, когда иссякла всякая вера, потеряна всякая надежда на истину и на такое благо, которое могло бы объединить всех, которое исключало бы рознь. <…> Определять православие веротерпимостью тем удивительнее, что православие само себя определило не терпимостью ко вражде и розни, а именно печалованием о всякой розни и вражде» (I, 451). Иными словами, на прискорбное и вполне реальное, слишком даже реальное время расхождения и споров, вытеснения и борьбы (заполняющих историю как факт) вместо терпимости, спокойно узаконивающей состояние духовного разброда человечества, Федоров выдвигает православное понятие, православную реакцию печалования, с одной стороны, душевно-мягкую, вовсе не предполагающую полицейских мер пресечения, и вместе твердую в своем горестном неприятии такого положения вещей («печалование о несогласии, требующее и ведущее к общему делу» – I, 378).

И вместе с тем из всех славянофилов ближе всего к федоровскому пониманию христианской задачи в мире подошел как раз Иван Аксаков. У него есть положения, дорогие философу общего дела, углубленно им развитые: это и критика фетиша линейного секулярного прогресса, когда в противовес ему признается за истинный прогресс «лишь то, что согласно с истиною христианства»[321]; это и развенчание западной демократической лозунговой триады «свобода, равенство, братство» с указанием «целой бездны», лежащей между ними, «оголенными от всякой веры», и, казалось бы, близкими евангельскими принципами, с таким утверждением, поразительно совпадающим с федоровским источным кредо: «Ибо братство предполагает сыновство и без сыновства, без понятия об общем отце, немыслимо»[322]; это и указание на утопичность «мечтателей и поэтов», социальных реформаторов, в своих проектах земного счастья забывающих о смертоносных натуральных бедах («…какое же внешнее материальное благополучие там, где царствует болезнь, смерть – холеры, дифтериты, свирепствующие пуще царя Ирода, избивавшего младенцев?»[323]); это и метафизический идеал Божественного совершенства, поставленный как цель роду людскому: «…будьте совершенни яко Отец ваш небесный совершен есть» (Мф. 5: 48).

Наконец, самое существенное: к пути «личного, индивидуального» совершенствования и спасения, открытому каждому независимо от любых внешних обстоятельств (как чаще всего и единственно так воспринимают христианство), Иван Аксаков добавляет еще одни путь – «общемировой, исторический», понимая под ним «воздействие христианской истины на историческую судьбу и бытовое развитие всего человечества, медленный процесс брожения, перерождения, преобразования на дрожжах, брошенных в мир Христом»[324]. Закваска Христова уже вошла в тело земного человечества и мировой процесс вскисания, брожения, вызревания в нем высшего сознания, «совершеннолетнего» (как выражался Федоров) пришедшего «в меру возраста исполнения Христа» (как определяет Аксаков, вспоминая слова ап. Павла), продолжается в истории, готовя залоги будущего Царствия Божия. Правда, у Аксакова это лишь в общем виде заявленная, но не раскрытая историософская интуиция об органически-эволюционном движении рода людского к исполнению христианских эсхатологических чаяний. И хотя он высказывает замечательную мысль, что слово Божие – это «сила, действующая в истории человечества – именно чрез каждого человека в отдельности», его выводы не распространяются дальше воспитания этой силой «внутреннего человека»[325]. Отказав Церкви в «задаче практического социального переустройства в данную минуту» (что верно, если имеются в виду прагматические текущие задачи), Аксаков все же не дерзает сделать ее возглавителем христианского онтологического дела, так традиционно ограничив призвание церкви: «…хранение догмы и проповедь Евангелия, призыв индивидуумов к подвигу личного совершенствования и спасения»[326].

Славянофильство так и не совершило решающего скачка в осознании миссии не только отдельного человека, но рода людского в целом – стать коллективным орудием осуществления Божьей воли в мире, орудием реализации онтологических обетований христианства в их полноте, что и открывает новую бессмертно-преображенную, вселенскую эру бытия и творчества сознательных обоженных существ. Однако именно мыслители этого направления в своих идеалах «целостного знания», соборности, нравственных начал родственности, любви, гармонического согласия части и целого (личности и общины), христианской политики, в своих отдельных историософских прозрениях готовили в России явление активного христианства, идей богочеловечества, истории как «работы спасения», творческой эсхатологии русской религиозной мысли.

В. Е. Воронин

Славянофильские идеи и «великие реформы»: общественные взгляды великого князя Константина Николаевича

Поэзия А. С. Хомякова, осененная «светлой мысли благодатью», была хорошо известна в кругах молодых столичных дворян николаевского времени. Многие из них заняли впоследствии высокие государственные посты, стали видными деятелями Эпохи освобождения крестьян. Сын знаменитого мореплавателя, выпускник Царскосельского лицея А. В. Головнин (позднее – министр народного просвещения) был с начала 1850-х годов личным секретарем великого князя Константина Николаевича – сына императора Николая I, генерал-адмирала русского флота. Весной 1853 года Головнин, общаясь с великим князем, припомнил наизусть «несколько стихотворений Хомякова». Эти строки, замечал Головнин в письме близкому к славянофилам профессору Московского университета С. П. Шевыреву, «очень поразили Его Высочество новостью мысли, прелестью стиха и чистым направлением, и Его Высочество выразил желание прочесть несколько ненапечатанных произведений нашего поэта». По поручению своего патрона Головнин просил Шевырева прислать великому князю «список тех стихотворений, которые признаются самыми удачными, хотя бы ценсура и не жаловала их»[327].

Интерес великого князя Константина Николаевича к полузапретным стихам знаменитого славянофила был, наверное, далек от простого любопытства. Юный «царевич» Константин являлся, по выражению П. П. Семенова-Тян-Шанского, «одним из первых лиц русской интеллигенции, сознавших необходимость обширных реформ в русском государственном и общественном строе»[328]. Умный и энергичный сановник, возглавивший морскую отрасль в последние годы царствования Николая Павловича, он отвергал крючкотворство и всякую рутину. В морском ведомстве увлеченно искали и охотно усваивали новые идеи. Генерал-адмирал постоянно знакомился с новыми лицами и назначал своим порученцем всякого «дельного» специалиста, невзирая на его возраст и чин. Критика формализма и бумаготворчества, стремление государственной пользы были вызваны к жизни высокими патриотическими побуждениями, а отнюдь не абстрактными доктринерскими фантазиями. «Самородком», чуждым «навеянного извне идеализма»[329], называл Константина Николаевича М. К. Любавский – историк начала XX века. Внимание великого князя к представителям «Московского направления» принесет свои практические плоды всего через несколько лет – славянофилы Ю. Ф. Самарин и князь В. А. Черкасский станут близкими сотрудниками Константина Николаевича в крестьянском деле, при подготовке отмены крепостного права.

Крепостники, представители «ретроградной партии», сурово отомстили ненавистному им брату царя-освободителя. Не скупясь на эпитеты, они как могли демонизировали образ великого князя. Одни изображали Константина Николаевича «герцогом Орлеанским» – честолюбцем, рвущимся к власти. Богатое воображение других рисовало «зловредного» царского брата покровителем «республиканского направления», «красных», «социалистов». Распускались даже слухи о его причастности к политическим покушениям, к цареубийству 1 марта 1881 года. «Я думаю, нет такого человека, на которого взводили бы столько клевет»[330], – писал о великом князе государственный секретарь Е. А. Перетц.

Оставив в стороне мифотворчество великосветских салонов того времени, обратимся к истории идейных и духовных исканий выдающегося русского государственного деятеля.

Мысль о высоком предназначении и величайшей ответственности за судьбу Отечества была внушена царевичу Константину еще в пору его отрочества и ранней юности. «Помни всегда, на что ты готовиться должен, превозмогай лень и взбалмошность и не теряй остаток драгоценного времени твоей молодости, дабы вовремя поступить на службу – зрелым духом, и сердцем, и умом»[331], – наставлял сына Николай I. А великий русский поэт В. А. Жуковский писал юному царскому сыну: «Вы обязаны скорее других сделаться зрелым человеком: обязаны пред Богом, ибо Он назначил для вас отборное место между людьми на земле, наложив за то на вас и ответственность отборную; обязаны пред своими современниками, ибо вы стоите на виду и вас уже судят, судят строго. <…> Пора! Великий князь, дорожите минутами и часами, из них творятся годы; а ваши годы должны быть радостью русского народа, его честию и пользою в настоящем и славною страницею в его истории»[332].

Мировоззрение юного сына Николая I заметно расходилось с нормами «высшего» общества. Воспитанник «настоящего морского волка» – мореплавателя и географа Ф. П. Литке – честного и прямолинейного, несколько грубоватого в обращении, но всегда искреннего, Константин был чужд замысловатых придворных манер, притворства, фальши, двуличия. Здесь – истоки будущего бунта Константина Николаевича против «официальной лжи» правящих кругов. Казенное, формальное отношение к православной вере в придворно-аристократической среде также претило великому князю. Наперекор официозному ханжеству, он, по воспоминаниям Головнина, «оказывал глубокое уважение святыне православной церкви»[333] – проявлял усердие в молитве, выстаивал многочасовые церковные службы, соблюдал посты, следовал народным обычаям, изучал русскую историю и культуру, приобретал русские древности, вел переписку по духовным вопросам с видными подвижниками русской церкви – митрополитом Филаретом Московским, архиепископом Иннокентием Херсонским и др.

При этом царевич загорался яростным неприятием чужеземного облика северной столицы. С любовью и благоговением он говорил о Москве – «Матушке Белокаменной», Первопрестольной. «У меня сердце дрожит, когда я об ней думаю, в ней вся Русь, вся святая Русь, а не здесь в басурманском немецком Петербурге»[334], – пишет великий князь В. А. Жуковскому в 1845 году. Восторги царского сына были адресованы природе и климату России: «… я люблю трескучие морозы и пушистый снег на святой Руси». Необъятность просторов родной земли, непостижимое чувство любви к ней волновали и вдохновляли царевича: «О Русь святая! Чем более тебя узнаешь, тем более поневоле тебя любишь». Покидая пределы Отчизны, он прощался с ней всякий раз задушевно, с неподдельной грустью и искренностью: «Увижу ль тебя? то в воле Божией, но будь уверена, что я тебя всюду ношу с собою и горжусь на чужбине быть чадом твоим»[335].

Юного великого князя интересовали поиск и публикация древнерусских летописей, этой теме посвящена его переписка с М. П. Погодиным. Летописи открывали современникам страницы истории далекой допетровской Руси, на которую «просвещенное» общество огульно наложило клеймо варварства и отсталости. 19-летний Константин смело высказал отцу несогласие с официозным возвеличиванием Петра I, традиционным для императорской России, и со столь же обыденно-казенным развенчанием допетровской Руси. В дневнике он записал: (16 января 1847 г.) «Был <…> длиннейший разговор с Папа о Петре Великом, к которому Папа имеет почтение и удивление неограниченное, а он узнал, что я не из числа его партизанов (единомышленников. – В. В.) и удивлялся тому. Но я принадлежу старой Руси, которую слишком забывают и чернят»[336].

Симпатии Константина Николаевича к славянофильскому направлению шли вразрез с царившими в сановном Петербурге настроениями низкопоклонства перед европейскими веяниями и отрицания русской самобытности. Великокняжеское «расположение ко всему народно-русскому», по словам А. В. Головнина, не нашли сочувствия в высшем свете, «над оным смеялись и явно показывали предпочтение к иностранному. Обстоятельство это только усилило в царевиче любовь ко всему, что русское». Из его уст, подобно герою А. С. Грибоедова, звучало страстное осуждение «пустого, рабского, слепого подражанья». Константин Николаевич, как свидетельствует Головнин, «высказывал неодобрение тому пристрастию к иностранному, коим заражено петербургское общество, и выражал сожаление, что просвещение России совершилось насильственным путем, которое воспрепятствовало самостоятельному развитию чисто русской природы, а покорило ее влиянию чужеземного». Столичная аристократия присвоила юному царевичу репутацию «отчаянного славянофила», «врага иностранцев», сторонника возвращения России к допетровским порядкам. Константина Николаевича начали подозревать в честолюбивом желании уничтожить Турцию ради вступления на византийский престол. Славянофилы, со своей стороны, увидели в нем «заступника», приверженца «истинно русского направления в просвещении и администрации»[337].

И хотя крайние высказывания юного царевича выглядели явным фрондерством, эпатируя европеизированного столичного обывателя, а августейший «свирепый славянин» умел изъясняться «очень вежливо на хорошем французском языке»[338], будущее оправдало многие надежды славянофилов. Благодаря августейшему «заступнику» удастся преодолеть цензурные препоны при издании произведений Н. В. Гоголя и богословских сочинений А. С. Хомякова, будут остановлены административные гонения против неистового И. С. Аксакова, частым посетителем Мраморного (Константиновского) дворца станет Ю. Ф. Самарин…

Европейские революции 1848 года вызвали у великого князя сильную тревогу за судьбу Отечества. Страх перед революцией владел умами придворных сановников, и Константин Николаевич не был исключением. Но его тревожные мысли были порождены вовсе не ожиданием кровавой социальной революции внутри страны. Угроза виделась великому князю в новом, впервые после 1812 года, приближении орд мятежной Европы к границам России. С начала 1847 года резко ухудшаются русско-прусские отношения. Король Пруссии готовился ввести конституцию. Большое политическое влияние приобретала либеральная, антирусски настроенная партия. Пруссия фактически покидала ряды Священного союза, прекращала союзнические отношения с Россией. «Поэтому наш союз Восточной Европы ослабел ровно на одну треть», – так резюмировал царевич перемены в европейских делах. В канун революционных событий он видел «два образа действий» России на европейской арене: (13 февраля 1848 г.) «Или не спросясь призыва, итти прямо в Германию и все задавить своим наводнением и, резюме, не давши ей развития революции, заставить все плясать по нашей дудке. Или вооруженными стоять на нашей границе и ждать, покуда это страшное чудовище, называемое революция, все опрокинув, доберется и вызовет нас на поединок!» 20 февраля на одном из великосветских вечеров грянула весть о революции во Франции, шокировавшая официальный Петербург. «Нас всех как громом поразило, у Нессельроде выпала бумага из рук. Что ж будет теперь, что один Бог знает, но для нас на горизонте видна одна кровь», – писал великий князь на следующий день. 3 марта Константин не скрывает своего негодования в отношении трусливого перехода наследника баварского престола на сторону революции: «…он радуется и удивляется поведению народа и находит, что это (волнение. – В. В.) было единственное законное средство к достижению тех уступок, которых он достиг. Вот голубчик! вот молодец. То есть его просто бы надобно было расстрелять». Наконец переворот настиг Австрию, и вся Восточная Европа оказалась во власти враждебных России сил. Константин глубоко переживал происходившее: (7 марта) «Итак, мы теперь стоим одни в целом мире и одна надежда на Бога!»[339].

13 марта грянул манифест Николая I, возвестивший о намерении России преградить путь европейскому мятежу и «в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших»[340]. В дневнике Константина Николаевича – его отклик на манифест. Мысли и чувства свои великий князь подытожил убежденностью в спасительном для человечества призвании православной России: «Многое, видно, нам еще придется пережить в этом горемычном 1848 году. Да сохранит Господь Бог Святую Нашу Русь, которая до сих пор одна стоит стоймя посреди всеобщего разрушения! Мы сильны упованием на Него, помня Его слова: “Претерпевый до конца, той спасен будет”»[341].

Мечтания о военной славе и ратных подвигах, близкие сердцу всех сыновей Николая I, конечно, не обошли стороной и юного Константина. Как зачарованный читал он стихи М. Ю. Лермонтова о Кавказе, куда неоднократно намеревался отправиться. А во время путешествия в Константинополь в июне 1845 года царевича глубоко тронули картины жизни греков, находившихся многие века под османским ярмом. Всюду царили запустение и нищета, видны были убогие и разоренные храмы.

Сын русского императора, носящий самое почитаемое в этом крае имя Константина – святого царя, был встречен угнетенным населением с небывалым восторгом. Умиленные греки ликовали, некоторые из них становились на колени и целовали стопы русского царевича. Никто не скрывал своих надежд увидеть в нем своего государя, его не стесняясь называли «василевсом» – повелителем. Так здесь именовали византийских императоров. Потрясенный Константин писал: «Бедный удрученный Народ. Как я понимаю, с каким чувством, с какими ожиданиями они встречали одноверного им православного князя, который еще сверх того носит самое дорогое для них имя, которое, так сказать, было залогом существования Царьграда. Как это понятно и как ужасно видеть все это так живо, так трогательно, и не быть в состоянии им помочь. Они меня иначе не называют, как Василевс, Царь. Это ужасно!»[342].

11 июня 1845 года Константин побывал в соборе св. Софии. Это посещение сопровождалось массовыми волнениями греков, у самого храма толпы народа сдерживались войсками. Великий князь был восхищен великолепием собора, но вид поруганной святыни оставлял тяжелое впечатление. Константин Николаевич так описывал увиденное: «Мы поскорей тогда вошли в Собор с дрожащими сердцами и я успел перекреститься так, что никто этого не видал. Боже мой, Боже мой! что я тут чувствовал и объяснить не могу, а у меня были слезы на глазах. Первый христианский храм, обращенный в мечеть, это ужасно, и вместо св. алтаря их косой михраб, обращенный к Мекке. А что за великолепная внутренность – это удивительно». В стенах собора сердцем царевича овладела мечта о возрождении православия в Царьграде: «Доживу ли я до той величественной минуты, когда восстановится тут святой крест и огласятся своды этого храма чудесным пением “Тебе Бога хвалим, Тебя Господа исповедуем!”. Мы ходили по хорам и видели сохранившиеся кресты <…> и это короткое время, что мы были в этом Святом Храме, останутся для меня незабвенными»[343].

Николай I был встревожен страстными откровениями сына, его мечтами о справедливом переустройстве края. Отцовская отповедь строилась на ясных рассудочных доводах. Выступление в защиту единоверцев рассматривалось в тот момент как несвоевременное, отец призвал сына к терпению: «Надеюсь, что ты не сообщаешь другим те впечатления, которые производить должно унижение христианства, но держи их про себя, сколь они не натуральны. Богу предоставить надо, когда кресту восторжествовать над луной… »[344] В. А. Жуковский, со своей стороны, предостерегал царского сына от пагубного порыва к завоеванию Константинополя – «рокового города», с которым и без того связана гибель двух христианских империй[345]. Но мысль о покорении Царьграда и избавлении православных греков от «басурманского» ига не оставляла Константина Николаевича. В 1849 году он составил дерзкий военный план взятия Константинополя силами Черноморского флота[346].

Бранные поля Европы, хранившие память о легендарных войнах Наполеона, также манили великого князя. Мечта царевича о военной славе сбылась наконец летом 1849 года, когда русская армия генерал-фельдмаршала И. Ф. Паскевича – князя Варшавского вступила в охваченную революцией Венгрию. Правда, «боевым крещением» Константина Николаевича стало не «упоение в бою», а, главным образом, умение четко выполнять распоряжения главнокомандующего. Вблизи боя («под ядрами и пулями») он побывал трижды – в сражениях под Вайценом, Тисса-Фюредом и Дебреценом. По окончании генерального Дебреценского сражения 21 июля (2 августа) 1849 года Константин Николаевич покорил сердца венгров тем, что своими руками оказывал помощь раненым венгерским воинам. Русские офицеры и солдаты подбирали их на поле боя, укладывали в фуры и отправляли на лечение в город. Через несколько дней великий князь встретился с командующим венгерскими войсками А. Гергеем. Перед лицом трусливых австрийцев, вернувших себе власть над Венгрией русской кровью, русский царевич не скрывал симпатий к мужественному венгерскому генералу. Об этом свидетельствует и лаконичная фраза в записной книжке Константина Николаевича: (1 (13) августа) «Видел вечером Гергея и люблю его»[347]. В письмах к отцу Константин заступался за Гергея и других умеренных деятелей Венгерской революции, пытаясь оградить их от австрийской мести и расправы. Гергей и другие вожди побежденной Венгрии, желая спасти свою страну от ига, открыто предлагали Константину Николаевичу венгерскую корону. Население Венгрии чествовало уезжавшего в Россию великого князя как своего будущего короля. Но Николай I остался верен союзническому долгу, на смену благородным и великодушным русским воинам пришли австрийские виселицы.

Кампания завершилась, сказка о молодецкой удали померкла перед суровыми военными буднями. Константин Николаевич вынес из Венгерского похода отвращение к войне как таковой – «величайшему несчастию», желать которое «есть грех», и убежденность в том, «что невозможно быть хорошим воином, не будучи добрым христианином». За участие в походе великий князь получил орден св. Георгия IV степени, Георгиевский крест вручил ему И. Ф. Паскевич. Константин принял награду со смирением, для царского сына не была секретом причина столь высокого почета. «Эта честь велика, слишком велика для меня, потому что я ее недостоин», – писал он В. А. Жуковскому, но выразил стремление своей «будущей жизнью» оправдать получение высшего военного ордена, «сделаться его достойным»[348].

В годы юности великий князь Константин Николаевич пережил искушение несколькими иностранными коронами. О приглашении русского великого князя на венгерский престол «мадьяры» помнили еще многие годы. А стихийные призывы константинопольских греков, желавших в 1845 году обрести независимость под скипетром русского царевича Константина, получили свое продолжение в начале Крымской войны. Об этой малоизвестной странице истории повествует А. В. Головнин: «Зимой 1854 года явились таинственно в С.-Петербурге посланцы греков с просьбой к государю императору восстановить царство Византийское и даровать им в императоры сына его Константина, которому они привезли голубое знамя византийское и чашу с эмблематическими изображениями новой империи»[349]. Последующие военные неудачи России, однако, исключили возможность исполнения этого замысла. Сам великий князь в числе тайно предлагавшихся ему корон упоминал, кроме перечисленных, датскую – в 1852 году[350]. В 1862–1863 годы «умеренные» общественные круги мятежной Польши высказывались за возведение на польский престол Константина Николаевича, бывшего в ту пору наместником в Царстве Польском. В июне 1862 года жители Варшавы встречали августейшего наместника возгласами: «Да здравствует король!»[351] Наконец, некоторые анонимные современники сообщали и о посягательствах великого князя Константина на отечественную – российскую корону. На рубеже царствований Николая I и Александра II в Петербурге и Москве распространялись тайные слухи о «честолюбивых» амбициях Константина Николаевича, о его желании стать русским императором, «разделить империю» с Александром и т. п. Права Константина на престол основывались якобы на том, что он рожден «сыном императора» (Александр родился в бытность Николая Павловича великим князем). Не получив никакого реального подтверждения, эти домыслы таковыми и остались.

Итак, великий князь Константин Николаевич не занял ни одного из престолов, которые ему прочили, предлагали, а иногда и пытались навязать. Невзирая на восторженные поэтические пророчества Е. П. Ростопчиной и С. Д. Нечаева – с одной стороны, и злые сплетни – с другой, он не сделался ни королем охваченных мятежом Венгрии и Польши, ни «василевсом» для единоверных греков, ни монархом маленькой и тихой европейской страны. Вопреки таинственным толкам и клеветническим наговорам, не изменил он и присяге на верность брату – царю-освободителю. Константин избрал себе иное поприще – служение русскому флоту и делу великого преобразования России.

Необходимость для России крупных социальных реформ Константин Николаевич начал сознавать еще в юности – после того, как в 1845 году он возглавил учрежденное по инициативе Ф. П. Литке Императорское Русское Географическое общество. В это время он знакомится со многими лучшими представителями дворянской интеллигенции – молодежи, неравнодушной к будущему страны. С большим интересом он читает ученые записки, дающие представление о многих областях русской жизни. Круг общения великого князя стремительно расширяется. Много лет спустя он вспоминал о том, как с молодых лет «старался сблизиться с людьми самых разнообразных слоев общества и потому узнал многое, о чем мы, великие князья, вообще не имеем понятия»[352].

В условиях канцелярской бюрократической рутины, господствовавшей в правительственных сферах Петербурга, поистине уникальный характер носила подготовка важнейшего закона для деятельности русского флота – Морского устава. Главный закон морской жизни создавался гласно и открыто, при активном участии самих моряков. Проект нового устава, составленный в комитете под председательством великого князя в 1850–1852 годах, был разослан для обсуждения адмиралам и офицерам Балтийского и Черноморского флотов, а также разным специалистам. Было получено несколько тысяч соображений и замечаний, на основании которых проект перерабатывался. В марте 1853 года новый устав был утвержден императором Николаем I. Константин Николаевич при этом особо подчеркивал, что данный закон создан стараниями «всего морского сословия», «работан всем флотом»[353]. Это – небывалый случай в истории «николаевской», «императорской» России, он вправе считаться близким по духу разве что земским соборам старой Московской Руси. Впоследствии – в середине 50-х – начале 60-х годов XIX века – подобным образом были подготовлены законы о преобразовании управления морским ведомством и морскими учебными заведениями, военного и морского судоустройства. При выработке правовых начал и решении практических вопросов жизни флота «высшее морское начальство» в лице августейшего генерал-адмирала неоднократно обращалось за советом к морякам, прибегало к силе общественного мнения и встречало широкую поддержку.

Одним из самых популярных в то время в России печатных изданий стал издававшийся морским ведомством журнал «Морской сборник». Его фактическими редакторами с начала 1850-х годов являлись А. В. Головнин и сам великий князь. Тираж издания вскоре достиг 6 тысяч экземпляров. Журнал открыто и гласно обсуждал насущные проблемы морской отрасли, но содержание многих публикаций выходило далеко за пределы морской специальности. Августейший генерал-адмирал смело помещал на страницах «Морского сборника» острые полемические статьи политического содержания. Примечательно, как отмечал позднее Константин Николаевич, что это торжество «широкой гласности» состоялось еще при жизни Николая I – в 1853–1854 годах[354]. Очевидно, что Великие реформы, состоявшиеся в России в царствование его преемника, во многом были предначертаны именно «высочайшей» волей самодержца, имя которого либеральная и советская историография связывали лишь с «реакцией» и «солдафонством»…

В знаменитой записке «Дума русского во второй половине 1855 года» П. А. Валуев, обрушившийся на «всеобщую официальную ложь», воздавал должное преобразованиям в морском ведомстве, которое благодаря «твердой руке генерал-адмирала» не испытывало, «подобно другим ведомствам, беспредельного равнодушия ко всему, что думает, чувствует или знает Россия»[355].

Эта записка Валуева, ставшая анонимным манифестом умеренно-либерального чиновничества, не сулила автору ни наград, ни повышения по службе, а могла, напротив, привести его к казенному взысканию. Но неожиданно для Валуева записка нашла восторженную поддержку Константина Николаевича. В циркуляре управляющему Морским министерством барону Ф. П. Врангелю 26 ноября 1855 года генерал-адмирал поместил цитату из нее и распорядился «сообщить эти правдивые слова всем лицам и местам морского ведомства». Он требовал сообщения в «отчетах не похвалы, а истины, и в особенности откровенного и глубоко обдуманного изложения недостатков каждой части управления, сделанных в ней ошибок, и что те отчеты, в которых нужно будет читать между строками, будут возвращены <…> с большою гласностью»[356]. Циркуляр великого князя «нечаянно» стал известен в обществе. Текст его распространялся в списках. Прочтя его, П. А. Валуев признался: «Если в наше время позволительно вспомнить о себе самом, отдельно от целого, то могу высказать, что мне нельзя было предоставить высшей награды»[357]. Либеральный цензор А. В. Никитенко писал в те дни: «Министрам и всем подающим отчеты приказ очень не нравится. В сущности же это прекрасное дело. Многим вообще не нравится, что начинают подумывать о гласности и об общественном мнении»[358].

Надо ли говорить о том, сколько недругов появилось у великого князя – защитника гласности и свободы печатного слова, одного из главных деятелей Эпохи освобождения крестьян?

Ближайший друг и сотрудник Константина Николаевича А. В. Головнин настаивал на необходимости вынести реформаторскую деятельность «высшего морского начальства» далеко за ведомственные рамки, проводить в морском ведомстве «преобразования, согласные с желаемою общею системою государственного управления, которые могли бы служить примером и руководством в других ведомствах»[359]. Великий князь внял совету Головнина и тем самым выступил инициатором проведения в России целого комплекса крупномасштабных преобразований – административных, экономических, социальных. Еще в апреле 1855 года он смело высказался за скорейшую отмену крепостного права, напомнив, что на этот счет Николай I перед смертью «взял слово с брата»[360], унаследовавшего престол.

Основой будущего устройства крестьян Константин Николаевич считал общинное землевладение и поэтому резко осуждал сторонников безземельного освобождения. «Освобождение многочисленных крестьянских общин без земли и без усадьбы нельзя даже назвать освобождением. Это есть, правильнее, изгнание общины с места, где жили отцы, деды и вообще предки нынешних крестьян, с места, которое дорого им по многим причинам, которое есть их родина и с которым расставаться всегда тяжело. Рассматривая этот предмет с юридической и исторической точки, подобное изгнание следует признать явною несправедливостью <…> это значило бы свершить самую явную несправедливость в отношении к 22-м миллионам подданных и подвергнуть государство всем вредным последствиям того, что люди эти потеряют всякую привязанность к местности»[361], – писал он осенью 1857 года. Защитником прав русской крестьянской общины, противником ее ломки великий князь оставался и в последующие десятилетия. Константина Николаевича воодушевлял высокий духовный смысл крестьянского дела. Многократно обвиненный оппонентами в «антидворянском настроении» и перенесении оного «в атмосферу государева кабинета»[362], Константин Николаевич объяснял свою ведущую роль в подготовке Крестьянской реформы глубоким сочувствием «делу, которое считал святым»[363]. Требования крепостников урезать крестьянские наделы он считал замыслом, пагубнее которого «злейший враг России не мог бы придумать»[364].

Возглавив в 1861 году Главный комитет об устройстве сельского состояния, Константин Николаевич на протяжении 20 лет руководил проведением Крестьянской реформы в жизнь. Он отстоял закон 19 февраля 1861 года, защитил его от неоднократных попыток пересмотра в ущерб правам и интересам крестьянства. «Сколько ни было поползновений к тому, чтобы пошатнуть крестьянское дело и провести тайком, под сурдинку, противоположные тенденции, Главный комитет, под председательством вел. кн. Константина Николаевича, держался стойко на страже крестьянского положения и не допустил искажения его»[365], – писал Д. А. Милютин после отставки великого князя в 1881 году.

Активно участвуя в реформах 60–70-х годов XIX века, выступая за предоставление всем сословиям широких гражданских прав, Константин Николаевич решительно противостоял нараставшим «конституционным» требованиям дворянской аристократии, которая добивалась перераспределения верховной власти в пользу олигархов от «благородного сословия». Риторический вопрос великого князя звучал здесь весьма недвусмысленно: «Кто при этом будет представлять крестьян?»[366] Ответом на властные стремления аристократии стала идея бессословного устройства российского общества и государства. Первым шагом в этом направлении Константин Николаевич считал Земскую реформу. В ее успехе он усматривал и ответ на волновавший общественные умы вопрос о возможности введения в России «представительного» образа правления. «После освобождения крестьян, это, по-моему, самая важная реформа в России, гораздо важнее судебной реформы, потому что от удачного образования земства зависит вся будущность политического строя и существования России. В тесной с ним связи и конституционный вопрос, который к нам навязывается так неотступно. Мы увидим, зрелы ли мы для самоуправления и как силен в нас дух правды. <…> Но зрелы ли мы для подобного представительства и не обратилось ли бы оно теперь в дворянскую олигархию, от которой обереги нас Господи. Лучший ответ на это даст именно земщина и она одна»[367], – писал великий князь Головнину в декабре 1863 года. Особые надежды он возлагал на становление политического самосознания общинного крестьянства, которое, по его словам, должно было в будущем обуздать притязания столичной аристократии на государственную власть. До завершения этого процесса великий князь считал неуместным торопить переход России к «конституционному» устройству: «…я все более убеждаюсь, что мы еще не зрелы для центрального представительства. Когда элемент крестьянский и общинный разовьется и воспитается посредством земщины, тогда только, а не раньше, можно будет к этому приступить, потому что тогда только будет равновесие и чрез то аристократическая олигархия сделается невозможною»[368]. В 1866 и 1880 годах он пытался добиться одобрения собственных довольно умеренных проектов создания центрального всесословного представительства, а в 1881 году, после гибели царя-освободителя, вынашивал идею созыва «Земского собора как единственного средства, которое может теперь спасти бедную нашу растерзанную Матушку Россию»[369]. После отставки – в начале 1880-х годов – он был солидарен с мыслью А. А. Абазы, «что невозможно более править Россиею ни армиею солдат, ни армиею чиновников. Вся задача состоит в том, чтоб она сама собою правила, т. е. обратиться к общественным силам, к земству»[370].

В годы опалы, после воцарения Александра III, суждения Константина Николаевича становятся особенно созвучны и близки давним высказываниям родоначальников славянофильства. Предвидение грядущего «переворота» и страшных общественных потрясений – все это не раз встречается на страницах откровенных писем великого князя к Головнину. Константин Николаевич противопоставлял русское общество «петербургскому правительству», которое «России не знает, России не понимает», «идет по фальшивой дороге, которая неминуемо приведет к ужасающим последствиям»[371]. Земство – начало «не заморское, а вполне русское»[372] – он рассматривал в качестве главной общественной силы, способной взять в свои руки будущую судьбу страны. Власть на местах, по мысли великого князя, должна быть отнята у своекорыстной бюрократии и передана деятельным представителям образованного общества – бессословной интеллигенции, хорошо знающей нужды своего уезда, губернии, города: «Благо, что мы имеем земство, которое заключает или должно заключать в себе всю местную интеллигенцию. К ней надо обратиться, к ее содействию. Единственно этим средством можно было бы обновить, оживить местную администрацию и отделаться от всепожирающего чиновничества. В этом и исключительно в этом я вижу будущность России»[373].

Однако вера в спасительность «земщины» перемежалась у великого князя с мучительными сомнениями. М. Е. Салтыков-Щедрин, его любимый писатель, в своих «Письмах к тетеньке» с присущей ему злой иронией развенчивал подобные надежды. Земские воротилы представлялись наблюдательному литератору достойными продолжателями чинуш николаевского времени, Константина Николаевича охватывало отчаяние. «Великим реформам» и великим иллюзиям прошлого наступал конец, своего места в ожидавшем Россию будущем великий князь не находил. «Щедрин, – писал он из Парижа в конце 1881 года, – как будто угадывая, в чем мои мысли заключаются, выливает вдруг на них ушат холодной воды. Он делает параллель между старыми Сквозниками-Дмухановскими, Держимордами и будущими земскими деятелями или дельцами, и выходит, что из двух зол старое чуть ли не менее скверно – и горько и гадко! <…> Но если нельзя выезжать ни на чиновничестве, ни на дворянстве, ни на земстве, то где же искать те элементы, которые могут спасти Россию! Что же тогда остается делать? <…> Я вижу, что я увлекался несбыточными идеалами, другими словами, что я опять-таки человек, переживший свой век и в теперешние обстоятельства более уже не годящийся. Действительно, я лишний человек для России. Если б какая-либо неведомая сила меня бы вдруг перенесла назад, на берега Невы, – что бы я мог там делать, на что был бы годен и полезен, <…> коль скоро Держиморды даже лучше теперешних земцев, а идеалы мои распадаются как призраки». Но, вспылив, Константин Николаевич через некоторое время вновь возвращался к своей мечте о полноправном земстве – «среде бессословной или всесословной, заключающей в себе все жизненные силы России». В земстве опальному великому князю виделись «надежды лучшего будущего» и «вся будущность возрожденной России»[374].

С начала 1870-х годов великий князь являлся фактическим главой Петербургского отдела Общества любителей духовного просвещения. Вместе со своим адъютантом – видным славянофилом А. А. Киреевым, занимавшим должность секретаря правления, он многое сделал для установления связей между православной церковью России и старокатолическим движением Западной Европы. Целью Общества стало содействие переходу старокатоликов, осудивших папизм и его догматы, в лоно православия. Это должно было укрепить духовное влияние русской церкви на Западе, способствовать распространению там православия. В последние годы жизни Константина Николаевича его мировоззрение приобретает сильнейшее «религиозное, христианское направление»[375]. Претерпев многие семейные невзгоды, он посвятил оставшиеся у него жизненные силы, волю и энергию постройке церкви Покрова в своем крымском имении – Ореанде. Рассуждение о вере в устах пожилого человека звучало иначе, чем у вдохновенного юного царевича. Вот эти по-житейски простые слова: «Странное дело Вера!!! Ведь материально она ничего произвести не может. Совершившегося факта она не может изменить. <…> Покоряемся ли мы Воле Божией или не покоряемся, это все равно, Она все-таки совершается совершенно помимо нашей воли. И несмотря на то, в Вере, в молитве, в Причастии есть какая-то непонятная нам сила, действительно успокаивающая и утешающая, которую материально объяснить невозможно, но которая есть. И горе несется легче, и жизнь живется спокойнее и тише!»[376].

Итак, великий князь Константин Николаевич пережил многие учения, надежды и заблуждения людей своего поколения. Не склонный к скрупулезной разработке политических и нравственных доктрин, он основывался в своей деятельности на представлениях о здравом смысле и государственном интересе – с одной стороны; и о вере, справедливости и патриотизме – с другой. Эти представления были свойственны ему как сыну императора Николая I, брату царя-освободителя, христианину и человеку, любящему свою Отчизну. Мировоззрение великого князя, лишенное всякой ортодоксальности, можно назвать «либеральным» лишь при соответствующей трактовке «либерализма» как понятия – применительно к России времен «Великих реформ». Невозможно согласиться с В. В. Леонтовичем и другими исследователями русского либерализма, характеризовавшими его как течение западническое, лишенное каких-либо русских национальных корней. Анализ социальных и духовных начал в мировоззрении «либерального» великого князя наглядно свидетельствует о невозможности объяснить данный исторический феномен вне русской самобытности, вне «светлой мысли благодати» А. С. Хомякова и других славянофилов.

А. А. Попов

Влияние А. С. Хомякова на формирование философских воззрений Ю. Ф. Самарина

В биографии А. С. Хомякова заслуживает особого внимания период начала 40-х годов XIX века, когда начался процесс формирования учения славянофильства. Ему, как основателю этого течения русской мысли, необходимо было привлечь новых сторонников. Многие приходили к славянофильству в результате сложной внутренней борьбы, долгих дискуссий со своими оппонентами и постепенного отказа от прежних воззрений.

Проблема влияния Хомякова на своих будущих соратников актуальна и для понимания становления его собственных воззрений. Вопрос о том, как Хомяков «становился» славянофилом, может быть исследован именно после рассмотрения споров между ним и его будущими единомышленниками. Многие идейные положения, легшие в основу его аргументации в этих спорах, затем использовались им в своих философских и богословских сочинениях. Г. Флоровский писал о своеобразии формирования воззрений Хомякова, что «его мысль развивается и даже впервые становится всегда именно в разговоре, в споре ли или в наставлении, но всегда в каком-то обмене и размене мнений»[377]. В воспоминаниях современников и друзей Хомякова обращалось внимание на его пристрастие к различного рода спорам, которые велись в духе бесед Сократа. Его талант «прирожденного диалектика» – побеждать в спорах – считался непревзойденным. Даже такой искушенный полемист, как А. И. Герцен, видел в нем наиболее опасного оппонента.

Знакомство Хомякова с Ю. Ф. Самариным произошло в начале 40-х годов XIX века. Их дружба была основана не только на идейном единстве, но и на близких человеческих отношениях, постоянном интересе друг к другу.

Для Хомякова единственным человеком, с кем он мог поделиться такими сложными переживаниями своей жизни, как болезнь и смерть жены, был Самарин. Ко всему прочему он видел в нем человека, который может благодаря своей способности к практической деятельности в общественной жизни принести большую пользу славянофильству.

В начале 40-х годов XIX века для идейно-теоретического развития Самарина была характерна постепенная эволюция в направлении зарождающегося славянофильства. Он, как многие российские последователи Гегеля, постепенно отказывался от идейных построений немецкого философа, когда увидел чужеродность идей последнего для российской почвы. Одни нашли для себя новых учителей в лице Фейербаха и западноевропейских социалистов, другие обнаружили «пророка в своем Отечестве» в лице Хомякова. Авторитет Хомякова для Самарина был настолько велик, что он называл его учителем Церкви.

Важным моментом в жизни Самарина, который впоследствии повлиял на его идейную эволюцию и переход в лагерь славянофилов, были лекции М. П. Погодина, которые он слушал во время учебы в Московском университете. Известный русский историк сумел убедить своих студентов в том, что западные теории неприменимы к объяснению русской истории. В те годы Самарин был всецело увлечен философией Гегеля, и все, о чем он писал, имело в своей основе философские положения немецкого мыслителя.

В первой половине 40-х годов XIX века Самарин работал над магистерской диссертацией «Стефан Яворский и Феофан Прокопович». Этим объясняется его пристальное внимание к вопросам философии и богословия, однако в то время расхождения его взглядов с идеями зарождавшегося славянофильства были очевидными. Он не соглашался с Хомяковым, который стремился выявить полноту славянского духа на основе изучения всего многообразия культуры и исторического опыта славянских племен. Россия, по мнению Самарина, является целью и результатом развития всех славянских народов, только в ней можно найти сосредоточие и всю полноту славянского духа. Россия должна осознать себя только в себе самой.

Другое расхождение во взглядах Самарина и Хомякова в эти годы заключалось в том, что роль науки рассматривалась основателем славянофильства как второстепенная по отношению к вопросам общественной жизни. Самарин, в свою очередь, считал, что наука должна быть в особом положении и не может находиться в зависимости от религии и политики. В своих рассуждениях о науке он подразумевал главным образом философию, а под философией – учение Гегеля. Вопросы религии тогда для Самарина являлись второстепенными. «Я думаю, что если наука существует как отдельная от искусства и религии сфера духа, то она должна быть сферою высшею, последним моментом развития идеи»[378].

«Православие, – писал он в одном из своих писем в 1842 году, – явится тем, чем оно может быть, и восторжествует только тогда, когда его оправдает наука, что вопрос о Церкви зависит от вопроса философского и что участь Церкви тесно, неразрывно связана с участью Гегеля. Это для меня совершенно ясно, и потому с полным сознанием отлагаю занятия богословские и приступаю к философии»[379]. При всем уважительном отношении к взглядам Гегеля Самарина не устраивала его философия религии. Он стремился дополнить ее собственными положениями, где раскрывалось своеобразное положение Православия по сравнению с католичеством и протестантизмом. Спор между ними нельзя разрешить, оставаясь в сфере религии, – по его мнению, он должен быть перенесен в область философского знания. Православие, согласно воззрениям Самарина, является верой, где нет односторонностей, характерных для других религий. Так, католицизм стремится к исключительности, являясь одновременно и наукой, и государством. Протестантизм, признавая свободу науки и государства, отрицает не только исключительность Церкви, но и Церковь в целом. Сознавая себя только Церковью, Православие не является ни наукой и ни государством. Таким образом, одним из главных доказательств истинности Православия является, по Самарину, невмешательство веры в дела науки и государства. Если эта взаимосвязь претерпит изменение, то преимущество Православия перед католицизмом и протестантизмом будет потеряно.

Решая религиозные вопросы, Самарин стремился остаться в пределах философского исследования, способного провести границу между разумом и верой. Религия в свою очередь должна быть признана вечноприсущим моментом в развитии духа, тогда как высшим моментом его развития является философия. В философии религии Самарин старался соответствовать основным положениям гегелевской диалектики, выделяя два нераздельных аспекта церковности: таинства и догматику. В Церкви, как в школе таинств, не допускается никакое развитие, изменяются только догматы. Формирование стройной системы догматов является свидетельством развития Церкви. Данная сторона церковности, хотя и проявилась позднее, однако по сравнению с таинствами занимает более значительное место, поэтому Вселенский собор является высшей ступенью в развитии Церкви. Это развитие должно быть постоянным. Из него необходимо исключить лишь элемент личного произвола.

Несмотря на результаты собственных философских исканий, Самарин понимал всю их неубедительность и неопределенность. Внутренняя борьба, которая происходила в нем, требовала ясности в ответах на поставленные вопросы. Выходом из этого кризиса стали для него идеи, которые были сформулированы Хомяковым. Один из главных вопросов касался необходимости примирения жизни и науки. Хомяков считал, что человек не может отступиться от требований науки и для всякого развития выводы науки необходимо принимать во внимание. При существующем раздвоении между наукой (анализом) и жизнью (синтезом) необходимо обратиться к анализу, ибо синтез сам себя проверить не может. От этой проверки зависит возможность примирения между наукой и жизнью.

Другим важным аспектом системы аргументации Хомякова является положение о том, что ошибка науки заключается в смешении сознанного и признанного. Данный недостаток заметен, по его мнению, не только в философии Гегеля, но и у Шеллинга. В научном исследовании, рациональном по самой своей сути, главное место отводится формальной логике, которая не в состоянии оперировать такими понятиями, как «добро» и «зло». Преодолеть эту ограниченность может только религия, для которой «добро» и «зло» являются основополагающими принципами ее существования.

В вопросах веры Хомяков руководствовался тем положением, что она «есть крайний предел человеческого знания, в каком бы виде она не являлась: она определяет собой всю область мысли»[380]. В то же время он был далек от отрицания роли философии. «Никому в голову не приходит, – писал Хомяков, – что сама практическая жизнь есть только осуществление отвлеченных понятий (более или менее осознанных) и что самый практический вопрос содержит в себе отвлеченное зерно, доступное философскому определению, приводящему к правильному разрешению самого вопроса»[381]. В трактовке соотношения понятий «вера – философия – жизнь» Хомяков разделял мысль И. В. Киреевского, что «философия есть не что иное, как переходное движение разума человеческого из области веры в область многообразного приложения мысли бытовой»[382].

В отношении к вере у Самарина, по словам Хомякова, недоставало любви, без которой сущность христианства не может быть понята. Из-за этого в его диссертации нераскрытой осталась созидательная сторона веры, которая преобразила всю историю человечества с момента принятия христианства. Основное внимание в работе было уделено полемике с католичеством и протестантизмом. В диссертации Самарина, писал Хомяков, «нет любви откровенной к Православию. Тайник жизни и ее внутренние источники недоступны для науки и принадлежат только любви»[383]. Познание божественных истин дано лишь взаимной любви.

В своих богословских рассуждениях Хомяков всегда оставался верен древнейшей отеческой традиции. Из источников, способных повлиять на его религиозные воззрения, исследователи чаще всего выделяют работы западного богослова Меллера, в которых Хомяков вполне мог обратить внимание на такое определение кафоличности, как единство во множестве и непрерывность общей жизни.

На протяжении всей жизни Хомяков занимал последовательную позицию, согласно которой в богословии окончательная система не дана и невозможна. «To, что вся Церковь высказала, тому веровать безусловно. Знать, что она когда выскажет, будет безусловно истинно, но что она еще не высказала, того за нее не высказывать авторитетно, а стараться уразуметь со смирением и искренностью, не признавая, впрочем, над собою ничьего суда, покуда Церковь своего суда не изрекла»[384]. Благодатная действительность, по Хомякову, явлена и открыта в непогрешимом и непреложном опыте Церкви. Сама Церковь – это «не доктрина, не система и не учреждение. Церковь есть живой организм истины и любви, или точнее – истины и любви, как организм».

Хомяков был убежденным волюнтаристом, для которого понятие «волящего разума» в сознании человека значило чрезвычайно много. Он стремился повлиять на Самарина, которому, по его словам, необходимо принять систему славянофильских воззрений в целом, что приведет его к новому взгляду на историю, искусство, право. Хомяков писал Самарину, что в этом случае отдельные выводы «сольются для вас в одну общую гармонию, в один общий вывод освобожденной жизни»[385]. Однако главное изменение должно произойти в отношении к Православию, познание веры возможно только изнутри, жизнь духа подвластна только верующему члену Церкви.

Цель славянофильского учения, по мнению Хомякова, двояка: оно должно не только сформироваться в теории, но и реализоваться на практике. «Наша эпоха, может быть, по преимуществу зовет и требует к практическому приложению. Вопросы подняты, и так как это вопросы исторические, то они могут быть разрушены не иначе, как путем историческим, т. е. реальным проявлением в жизни»[386].

Влияние Хомякова на взгляды Самарина в середине 1840-х годов дало свои результаты. В письме к Н. В. Гоголю в 1846 году Самарин писал, что прошел весь круг философского отрицания благодаря новому для себя осознанию христианства, которое не только является одним из учений, но составляет начало всей его жизни и творчества. Христианство нельзя понять одним разумом, оно сознается существом человека во всей его полноте.

Эволюцию взглядов собственных Самарин рассматривал через призму развития мировой философии, которая пришла к отрицанию не только христианства, но и всякого бытия, независимого от знания. После такого крайнего предела уничтожения для человека наступает понимание необходимости воссоздания всего разрушенного. Однако, уничтожив бытие, мысль сама по себе не способна к сотворению живого начала. Тут в права вступает творчество как начало самобытное и независимое. Свое новое состояние Самарин рассматривал как начало новой жизни, где главное – признание существования живой истины и возможности ее постижения во всей полноте.

В письме к К. С. Аксакову в 1847 году Самарин признался, что его диссертация опоздала на 2–3 года: взгляды значительно изменились, произошел перелом в его отношении к Гегелю, русскую историю нельзя объяснить гегелевской философией, т. к. само начало логики немецкого мыслителя ложно. Закон двойного отрицания и гегелевская триада совершаются в замкнутом круге бытия Божественного, выход в мир конечных явлений есть акт не логической необходимости, а нравственной свободы, не развитие, а творчество. Закон двойного отрицания, когда он понят формально, не имеет никакой ценности для философии.

Положения, истинность которых доказывалась Хомяковым, повлияли не только на окончательный переход Самарина на позиции славянофильства, но и помогли ему самому более четко осознать свои богословские воззрения. В дальнейшем многие из этих аргументов были изложены в целом ряде его трудов, среди которых особое место занимает работа «Церковь одна».

В истории взаимоотношений Хомякова и Самарина был еще один эпизод, связанный с философией. В конце 1850-х годов Хомяков написал Самарину два письма, посвященных рассмотрению философских вопросов. Второе из них, к сожалению, не было закончено из-за внезапной смерти автора в 1860 году. Эти письма были рассчитаны на публичное прочтение, и их можно рассматривать как философское завещание.

Самарин стал одним из наиболее благодарных учеников Хомякова. Впоследствии он много сделал для популяризации идей своего учителя. После получения разрешения на издание его трудов он написал предисловие к богословским работам Хомякова, которое не потеряло своей значимости до настоящего времени.

Н. Г. Ястребова

Славянофильские идеи Ф. Н. Глинки

Любовь к своей славянской родине имеет у Ф. Н. Глинки глубокие корни. Славянофильские настроения возникли у него задолго до 1840-х годов (времени начала славянофильских выступлений Хомякова, Шевырева). Корни славянофильства Глинки уходят в 1810-е годы. Именно в этот период – в связи с Отечественной войной 1812 года и сопутствующими ей заграничными походами, в которых Глинка принимал непосредственное участие, – у него крайне обостряется чувство патриотизма.

В многообразном литературном наследии Глинки сохранилось множество высказываний поэта по поводу царящего на Западе нравственного беспредела, который вызывал у поэта самые негативные оценки.

Сравнивая две культуры – русскую и западную (в основном французскую), Глинка приходил к невольному выводу о превосходстве первой. Отдавая должное уровню просвещения, образования Европы, искренне восхищаясь достижениями западного искусства, Глинка тем не менее в нравственном, этическом смысле ставил Запад много ниже России.

Уже в «Письмах русского офицера», первом значительном печатном произведении, принесшим Глинке заслуженную славу, слышатся критические замечания в адрес Запада и соответственно хвалебные отзывы о русской культуре, т. е. те идеи, которые вполне правомерно назвать славянофильскими.

Любовь к русской культуре как одна из сторон любви к родине, к русским людям, помимо того что она была присуща Глинке уже потому, что он был русским дворянином, образованным, просвещенным человеком, явилась логическим следствием общественно-политических событий начала XIX века. Участие в Отечественной войне 1812 года убедило Глинку, что русский народ является носителем особой культуры, основу которой составляет православная вера. Мужество и героизм, проявленные в этой войне крестьянством, заставили весь мир говорить о той великой роли, которую сыграл русский мужик в победе России над Наполеоном. Глинка, непосредственный участник тех событий, имел удовольствие лично видеть лучшие стороны русской души. Он был свидетелем не только мужества, храбрости, героизма русских солдат, но и их великодушия, доброты, христианского милосердия, которые они проявляли к побежденным французам.

«Письма русского офицера» примечательны тем, что в них с максимальной полнотой отразилось отношение Глинки к французской культуре. Конечно, отношение это не лишено значительной доли субъективизма: не следует забывать, что после вторжения Наполеона в Россию французы стали восприниматься прямыми врагами, особенно это касалось мнений тех русских, которые сталкивались с французами на поле боя, а Ф. Н. Глинка относился именно к ним.

Процесс резкого перехода от галломании XVIII – начала XIX веков к категорическому неприятию всего французского с замечательной полнотой отобразил Л. Н. Толстой в романе-эпопее «Война и мир». Нечто сходное есть и у Глинки: «Вчера брат мой, Сергей Николаевич, выпроводил жену и своих детей. Сегодня жег и рвал он все французские книги из прекрасной своей библиотеки, в богатых переплетах, истребляя у себя все предметы роскоши и моды. Тому, кто семь лет пишет в пользу отечества против зараз французского воспитания, простительно доходить до такой степени огорчения в те минуты, когда злодеи ужу приближаются к самому сердцу России»[387]. В «Письмах русского офицера» указываются причины этого резкого перехода. Помимо того, что французы были врагами на поле боя, они, по мысли Ф. Н. Глинки, несли в себе моральное, нравственное разложение, царящее в Европе; конечно, Глинка не хотел, чтобы оно передалось России. Как истинный патриот, он представлял Россию носительницей всего самого прекрасного в духовно-нравственном отношении, Франция же была для него воплощением зла и порока.

В «Письмах русского офицера» с негодованием описываются нравы французов. Автор недоумевает, как могли русские на протяжении длительного времени допускать их к воспитанию своих детей: «Кстати, не надобно ль в вашу губернию учителей? Намедни один француз, у которого на коленях лежало конское мясо, взламывая череп недавно убитого своего товарища, говорил мне: “Возьми меня: я могу быть полезен России – могу воспитывать детей!” Кто знает, может быть, эти выморозки поправятся, и наши расхватают их по рукам – в учители, не дав им даже и очеловечиться…»[388] Здесь недавние завоеватели предстают уже в самом убогом виде, после поражения в войне они терпят всевозможные лишения, и Глинка говорит о самой низшей ступени их морального разложения – каннибализме.

То, что потерпевшие поражение французы испытывают голод и холод, не вызывает у него жалости, это воспринимается им как наказание Божие, настигшее вероломных иноземцев; и все же христианское милосердие заставляет русских оказывать бывшим врагам посильную помощь. Глинка одновременно негодует и иронизирует, описывая французов:

Каждый (француз. – Н. Я.) предлагал свои услуги. Один просился в повара; другой – в лекаря; третий – в учителя! Мы дали им по куску хлеба, и они поползли под печь. В самом деле, если вам уж очень надобны французы, то вместо того, чтоб выписывать их за дорогие деньги, присылайте сюда побольше подвод и забирайте даром. Их можно ловить легче раков. Покажи кусок хлеба – и целую колонну сманишь! Сколько годных в повара, в музыканты, в лекаря, особливо для госпож, которые наизусть перескажут им всего Монто; в друзья дома и – в учителя!!! За недостатком русских мужчин, сражающихся за отечество, они могут блистать и на балах ваших богатых помещиков, которые знают о разорении России только по слуху! И как ручаться, что эти же запечные французы, доползя до России, прихолясь и приосанясь, не вскружат голов прекрасным россиянкам, воспитанницам француженок!.. Некогда случалось в древней Скифии, что рабы отбили у господ своих, бывших на войне, жен и невест их. Чтоб не сыграли такой штуки и прелестные людоеды с героями русскими!..[389]

В другом письме Глинка задается гневным вопросом: «Долго ли русские будут поручать детей своих французам, а крестьян – полякам и прочим пришельцам?..»[390], имея в виду помещичьих управляющих, которые, действительно, часто были нерусскими. Вопрос же этот возникает у него в связи с тем, что он встречает вступивших в народное ополчение крестьян, которые «горько жаловались, что бывший управитель-поляк отобрал у них всякое оружие при приближении французов».

Но, несмотря на естественную в условиях войны ненависть к врагам, русские нередко проявляли по отношению к ним доброту и милосердие – черты, столь свойственные русскому национальному характеру. Глинка не без гордости за соотечественников описывает, например, такой случай:

Между сими злополучными жертвами честолюбия случился один заслуженный французский капитан, кавалер Почетного легиона. Он лежал без ноги под лавкой. Невозможно описать, как благодарил он за то, что ему перевязали рану и дали несколько ложек супу. Генерал Милорадович, не могший равнодушно видеть сиих беспримерных страдальцев, велел все, что можно было, сделать в их пользу. В Красном оправили дом для лазарета; все полковые лекари явились их перевязывать; больных оделили последними сухарями и водкою, а те, которые были поздоровее, выпросили себе несколько лошадей и тотчас их съели![391]

Подобных случаев было немало. В другом письме Глинка рассказывает:

Тогда же, в пылу самого жаркого боя, под сильным картечным огнем, двое маленьких детей, брат и сестра, как Павел и Виргиния, взявшись за руки, бежали по мертвым телам, сами не зная куда. Генерал Милорадович приказал их тотчас взять и отвести на свою квартиру. С того времени их возят в его коляске. Пьер и Лизавета, один 7, а другой 5 лет, очень милые и, по-видимому, благовоспитанные дети. Всякий вечер они, сами собой, молятся Богу, поминают своих родителей и потом подходят к генералу целовать его руку.

Теперь эти бедняжки не вовсе сироты. Вчера между несколькими тысячами пленных увидели они как-то одного и вдруг вместе закричали: «Вот наш батюшка!» В самом деле это был отец их, полковой слесарь. Генерал тотчас взял его к себе, и он плачет от радости, глядя на детей. Мать их – немка – убита. Рассказать ли тебе об ужасном состоянии людей, которые давно ль были нам так страшны?…[392]

Таким образом, Глинка и в «Письмах русского офицера» явно противопоставляет «чужую» – французскую – культуру «своей» – русской. Если первую за ее нравственное разложение он критикует, то второй он, безусловно, восхищается. Он с гордостью говорит о русском национальном характере, в котором в годы войны с Наполеоном проявились лучшие черты. Демонстрируя на поле боя чудеса мужества, храбрости, отваги, русские, в отличие от французов, сумели сохранить человечность. Испытывая к недавним врагам жалость, они, порой даже в ущерб себе, великодушно проявляли по отношению к ним заботу, доброту и милосердие.

Неудивительно, что Федор Николаевич всегда оставался патриотом, восхищающимся всем истинно русским. Причем эта любовь ко всему русскому была определена прежде всего его православной верой. Об этой обусловленности говорит и крупнейший современный глинковед В. П. Зверев: «Православные традиции русской литературы – это духовный источник и атмосфера, в которой вызрело сердцевинное зерно таланта, а затем и все обилие многоцветного художественного мира Федора Николаевича Глинки»[393]. Православная вера, по мысли Глинки, является стержнем русской культуры, и именно этот стержень, эта основа отсутствует в «чужой» культуре, в которой царит абсолютная безнравственность, определяемая безверием. Эти идеи и настроения позволяют считать Ф. Н. Глинку предтечей славянофилов.

В. П. Зверев

Общность духовно-эстетических взглядов Ф. Н. Глинки и А. С. Хомякова

В сознании современного образованного человека под влиянием многочисленных литературных источников сложился образ А. С. Хомякова в окружении нескольких постоянно повторяющихся из статьи в статью и из книги в книгу имен, среди которых вряд ли встретишь Ф. Н. Глинку. Однако этих двух русских поэтов и мыслителей связывало много общего как в области духовной, так и в эстетической.

Думается, что до сих пор с достаточной полнотой не уточнен круг деятелей русской литературы, а точнее – представителей нашей национальной культуры, которых можно отнести к такому существенному и во многом определяющему ее самобытность духовно-эстетическому пласту, обозначаемому термином «славянофильство». В этом есть свои трудности, на которые обратил внимание еще протоиерей А. М. Иванцов-Платонов в предисловии к пятому тому сочинений Ю. Ф. Самарина.

Как слагалось и развивалось славянофильское направление внутри кружка, – писал он, – какие стороны в нем вырабатывались по преимуществу тем или другим деятелем – это, конечно, могло быть известно лицам, принадлежавшим к направлению или имевшим к ним ближайшие отношения. Людям позднейших поколений, и вообще не имевшим непосредственного отношения к развитию славянофильского учения в сороковых и пятидесятых годах, можно было бы, кажется, составить понятие об этом развитии при помощи общих литературных приемов, т. е. главным образом на основании последовательного появления в печати тех или других статей и исследований, выражающих сущность славянофильского учения. Однако ж такой прием в данном случае оказался бы совершенно неприемлемым. Дело в том, что писатели славянофильского направления не принадлежали к таким литературным деятелям, у которых как скоро появится какая-нибудь мысль, так в то же время и развивается она в известной статье, предназначенной для печати. Изучение намеченных сторон для выработки общего воззрения шло в этом кругу безостановочно; мысли роились, в частных собраниях кружка подвергались горячему и разностороннему обсуждению; а в печати эти мысли развивались кем-нибудь из членов кружка гораздо позже и иногда, может быть, вовсе не тем, кому главным образом принадлежало начало мысли[394].

При последовательном анализе фактов, связанных с публичной деятельностью славянофильского «кружка», и при более подробной конкретизации реального его состава не может не привлечь внимания фигура Ф. Н. Глинки. К сожалению, в исследованиях о славянофильстве имя этого классика русской литературы, творчески и дружески связанного с его ведущими деятелями, почему-то обычно даже не упоминается. А между тем в 1840-е годы Федор Николаевич принимал заметное участие в «выработке общего воззрения», «разностороннем обсуждении» и распространении основных идей этого духовно-эстетического направления русской национальной культуры. Славянофильским духом проникнуто и более позднее его творчество.

В рецензии на выход первого номера журнала «Москвитянин», опубликованной 22 февраля 1841 года в газете «Московские ведомости», Ф. Н. Глинка дал высокую и подробную аналитическую оценку публикациям славянофильской ориентации: историческим рассуждениям М. П. Погодина, статье С. П. Шевырева «Взгляд русского на образование Европы», – и с восторгом, в частности, писал: «А под стихотворениями сколько имен, ручающихся за достоинство! Вы найдете здесь стихи Хомякова – соловья литературных бесед московских <…>»[395]. Впрочем, еще в «Обозрении русской словесности за 1829 год» И. В. Киреевский поставил в один ряд имена Ф. Н. Глинки и А. С. Хомякова. Он отмечал, что «любовь к литературе германской, которой мы обязаны Жуковскому, все более и более распространяясь в нашей словесности, была весьма заметна и в произведениях прошедшего года», и при этом «замечательнейшими» «подражателями Жуковского» называл И. И. Козлова и Ф. Н. Глинку, а к «немецкой школе» относил С. П. Шевырева, А. С. Хомякова и Ф. И. Тютчева. И. В. Киреевский характеризовал Хомякова как поэта, «которого стихи всегда дышат мыслию и чувством, а иногда блестят законченностью отделки»[396].

С В. А. Жуковским Ф. Н. Глинка и А. С. Хомяков находились в близких отношениях, и их человеческие и творческие судьбы были в поле его зрения. То, что они входили в тесный круг общения с ним, свидетельствует Н. П. Барсуков. «20 января, – рассказывал он о московских событиях 1841 года, – в честь Жуковского A. Д. Чертков дал обед, на который были приглашены Свербеев, Хомяков, Глинка, Шевырев, Орлов, Дмитриев и Погодин; а на другой день был “великолепный ужин у Хомякова”»[397]. Между прочим, в один литературно-событийный ряд ставит Ф. Н. Глинку и А. С. Хомякова князь П. А. Вяземский в письме к М. П. Погодину от 24 января 1844 года[398]. А 29 ноября (11 декабря) 1851 года В. А. Жуковский писал из Баден-Бадена А. И. Кошелеву: «Уведомьте меня о Киреевских, Иване и Петре, и об Авдотье Петровне, о которой давным-давно не имею никакого слуха. Обнимите за меня друга Хомякова и Глинку. Передайте мой дружеский поклон Шевыреву и Дмитриеву, Мельгунову и Свербеевым»[399].

Эстетическую и духовную общность поэтического творчества Ф. Н. Глинки и А. С. Хомякова подчеркивал и их постоянный оппонент А. И. Герцен. В 1845 году в критической статье о «Москвитянине» он не без иронии отмечал: «Светская часть начинается стихами; тут вы встречаете имена Жуковского, М. Дмитриева, Языкова (какое-то предчувствие говорит нам, что в следующей книжке будут стихи г. Ф. Глинки и г. А. Хомякова)»[400]. Оба поэта-мыслителя были в центре событий, связанных с противостоянием славянофилов и западников. При этом обычно указывают только на острую полемичность выступлений А. С. Хомякова, но забывают о том, что завязавшаяся в 1841 году перепалка между «Москвитянином» и «Отечественными записками», четко обозначившая духовные и эстетические размежевания в русской литературе и общественной жизни того времени, была спровоцирована именно выступлением Ф. Н. Глинки в «Московских ведомостях» с хвалебной статьей о первом номере погодинского журнала.

Известно, что как Ф. Н. Глинка, так и А. С. Хомяков внимательно следили в свое время за вызвавшими большой общественный интерес публичными лекциями Т. Н. Грановского и С. П. Шевырева. А. С. Хомяков в письме к Ю. Ф. Самарину отмечал: «Успех Грановского был успехом личным, успехом оратора; успех Шевырева – успех мысли, достояние общее, шаг вперед в науке. Это истинный успех профессора»[401]. Чтение лекций С. П. Шевыревым завершилось большими торжествами, на которых присутствовали и А. С. Хомяков, и Ф. Н. Глинка. Н. П. Барсуков в своей хронике приводит со ссылкой на воспоминания очевидцев описание событий, происшедших 29 апреля 1847 года: «Надо заметить, что известный нам публичный спор Хомякова с Грановским прекратился одновременно с окончанием публичного курса Шевырева, и на обеде в честь последнего, по свидетельству В. П. Боткина, К. С. Аксаков “сводил Грановского и Хомякова для их взаимного примирения, из приличия”. О самом же обеде Боткин писал Анненкову: “Что ж сказать мне вам, мой тысячу раз милый Павел Васильевич? Чем отплатить мне вам за ваше мастерское описание выставки? Разве рассказом обеда, данного Шевыреву, по случаю окончания его публичных лекций? Но он замечателен был только тем, что Шевырев предложил тост за поэзию и за представителя ее Ф. Н. Глинку в особенности”»[402].

Вероятно, все-таки не случайно профессор Киевской духовной академии В. З. Завитневич к первой книге первого тома своего фундаментального исследования «Алексей Степанович Хомяков» выбрал в качестве эпиграфа строки из популярного стихотворения Ф. Н. Глинки «Москва» («Город чудный, город древний…»): «Только пасынки России / Не поклонятся тебе»[403]. Это, правда, вызвало возражение у строгого рецензента А. И. Кирпичникова, написавшего подробный отзыв об этом труде: «<…> эпиграф, выбранный г. Завитневичем из Ф. Глинки <…> вполне идет к старой столице, но едва ли идет к литературному деятелю 30-х – 50-х годов»[404]. Конечно, приведенные из стихотворения Ф. Н. Глинки строки не имеют непосредственного отношения к А. С. Хомякову, но важно то, что духовный ученый усмотрел существенную связь, объединяющую двух замечательных русских поэтов-мыслителей.

Примечательно, что архиепископ Филарет (Гумилевский), выстраивая историю отечественной словесности в своем «Обзоре русской духовной литературы», поставил имена Ф. Н. Глинки и А. С. Хомякова рядом. О лучших произведениях первого преосвященный писал, что они – «плод религиозного вдохновения», и отмечал патриотическую направленность творчества Федора Николаевича, сочинения которого, в частности «Очерки Бородинского сражения», «занимают высокое место между опытами русской словесности, оттого собственно, что дышат любовию к св<ятой> отчизне»[405]. Об А. С. Хомякове архиепископ Филарет говорил прямо, что он – «поэт религиозный», и особо выделял его «глубоко христианскую песнь» «Подвиг есть и в сраженьи… » «Хомяков был патриотом, – пишет автор “Обзора русской духовной литературы”, – но в самом лучшем смысле слова, как потому, что желал обновления России по духу христианскому, так и потому, что побуждал русских не забывать страждущих братьев своих, южных и юго-западных славян»[406].

В научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки хранится список «Письма Русского Офицера к редактору “Narodne Novine” в Загребе», во многом по стилю и пафосу и даже по самому заголовку и по оформлению текста (многочисленные подчеркивания) дающий основания предположить, что его написал автор популярных «Писем русского офицера» – Ф. Н. Глинка, в 1840-е годы много и глубоко размышлявший о судьбах народов взбудораженной революционными волнениями Европы. Послание завершается на высокой патетической и в то же время духовно-лирической ноте:

Не в первый раз кровь русская лилась за целость и неприкосновенность прав Австрийского трона. – Правительство наше не в первый раз доказало, что не имеет никаких замыслов на присвоение какой бы ни было части Австрийской империи. – Кажется, можно нам и должно протянуть друг другу руку: как искренен союз нашего великого Государя с Вашим, столь много прекрасного обещающим молодым Государем; пусть будет так же искренна и наша любовь к Вашему народу и, забыв все распри и ненависти европейские, будем звать милость Господню на западный край – на Лабу, Мораву, на дальную Саву, на синий шумящий Дунай[407].

Любопытно, что завершение последней фразы «Письма Русского Офицера» почти дословно совпадает со словами заключительной строфы стихотворения А. С. Хомякова «Беззвездная полночь дышала прохладой…» (1847), опубликованного в Праге на чешском языке в 1852 году, а в России – только в 1856 (в № 1 «Русской беседы» и в № 9 «Москвитянина»):

И клир, воспевая небесную славу,

Звал милость Господню на Западный край,

На Лабу, Мораву, на дальнюю Саву,

На шумный и синий Дунай[408].

Значит, «Русским Офицером» был человек, внимательно следивший за творчеством А. С. Хомякова и близко знавший поэта. Судя по почерку списка письма, возможно даже предположить, что он сделан Авдотьей Павловной Глинкой. В крайнем случае письмо, к которому прилагалось послание «русского офицера», было адресовано П. Я. Чаадаеву не от одного лица, а от собирательного множественного, что характерно для многих писем супругов Глинок, относившихся, кстати, с большой духовной и просто человеческой симпатией как к П. Я. Чаадаеву, так и к А. С. Хомякову. «Не зная, где находится Алексей Степанович Хомяков, – писали знакомые адресату лица, – но зная короткие, кажется, даже дружественные связи его с почтеннейшим Петром Яковлевичем, почитатели обоих покорнейше просят последнего доставить ему копию с письма одного Гвардейского Офицера теперь в походе. Оно обоим, наверно, покажется любопытным. Здесь в Петербурге ходит оно по рукам»[409].

Ф. Н. Глинка высоко ценил не только поэтический дар А. С. Хомякова, но и его глубокий ум, блестящий талант публициста, мыслителя, способного проникновенно размышлять о сути вещей и общественных явлений, умеющего страстно и победно вести полемику с духовными противниками. Поэтому в 1840-е годы он пишет к нему поэтическое послание, характер заголовка которого – «Алексею Степановичу» – выдает близкие дружеские отношения автора и адресата. Пафос стихотворения подчеркивает то почетное и значительное место, которое занимал А. С. Хомяков в русской общественной и духовной жизни середины XIX столетия:

Когда ты выступишь в поход?

Когда пойдешь на гегелистов?

Пора! Ученый наш народ

Кружится в вихрях всяких истов!

Туда скорее, Хомяков!

Где спор сильней, где гуще пламя,

Развей меж западных умов

Широкое Востока знамя…

И, не пугаясь большинства,

Мы сдвинем и свои знамена;

И, с кликом ярким торжества,

Тебя подымем на рамена!

Развей мышленья их как пух

Или порви как нити шелка;

Не то – сверни их под обух

Российского прямого толка!..

И пусть себе, на длинный спор

У нас подчас не хватит слова,

Чтоб наш не сгаснул разговор,

Мы схватимся за Хомякова![410]

Такая оценка личности А. С. Хомякова во многом совпадает с характеристикой его как мыслителя, данной архиепископом Филаретом (Гумилевским), который справедливо отмечал: «Хомяков был твердым бойцом с заблуждениями Запада. Известны два письма его, где он обличает как папизм, так и реформацию, в рационализме. Нельзя сказать, что эти письма без ошибок: но сочинитель верно понял болезни Запада. <…> Философия была одним из любимых его занятий, и ничего он не любил столько, как бороться с Гегелем»[411].

Более подробную характеристику отношения А. С. Хомякова к немецкому философу приводит протоиерей А. М. Иванцов-Платонов:

Что касается до отношения Хомякова к гегелизму, оно было таково: Хомяков во время самого крайнего увлечения гегелизмом, бывшего у нас в конце тридцатых и начале сороковых годов, знал философию Гегеля и ценил лучшие стороны в ней едва ли менее кого другого. Но он уже и тогда понимал те слабые стороны гегелевской системы, на которые в самой Германии, кажется, было обращено внимание уже после (напр., что у Гегеля в логическом процессе совершенно исчезает самая жизнь, за актом сознания теряется акт воли и т. д.). Поэтому у Хомякова никогда не было и такого пристрастия к внешним формулам гегелизма, какое было тогда почти у всех увлекавшихся философиею – у Станкевича, Белинского, Герцена, Редкина и др. – и какое было, между прочим, у К. С. Аксакова и Ю. Ф. Самарина[412].

Может быть, поэтому Н. А. Бердяев отмечал, что «Хомяков – натура наиболее реалистическая в славянофильстве и вместе с тем воинственная, боевая, с сильной диалектикой, с талантом полемиста», что он «камень славянофильства, гранитная скала»[413]. Эти качества Алексея Степановича как мыслителя, стойкого и уверенного борца-полемиста побудили Ф. Н. Глинку обратиться к нему с призывом «выступить в поход» против гегелистов.

Свои обобщенные оценки философии «гегелистов» А. С. Хомяков сформулировал в письме к Ю. Ф. Самарину, опубликованном в первом томе «Русской беседы» за 1859 год и озаглавленном «О современных явлениях в области философии»:

Гегель – полнейший, и смело скажу, единственный рационалист в мире. <…> Корень же общей ошибки Гегеля лежал в ошибке всей школы, принявшей рассудок за целость духа. Вся школа не заметила, что, принимая понятие за единственную основу всего мышления, разрушаешь мир: ибо понятие обращает всякую, ему подлежащую, действительность в чистую, отвлеченную возможность. <…> У Фейербаха судьба человеческого развития является без всякой связи с общею мировою жизнию: это какое-то полудуховное пятнышко в бесконечной толкотне грубо-вещественного мира; – чистая случайность[414].

Здесь уместно вспомнить замечание, сделанное профессором Н. А. Котляревским в статье «А. С. Хомяков как поэт»:

Среди нас, русских, Хомяков в свое время был один из самых широко образованных и восторженных вопрошателей судеб всей мировой жизни и в частности жизни нашей, русской. Нам он хотел дать то, что нашим соседям дали Гердер, Шеллинг, Гегель, Гизо, Мишле, Кине и другие. Он хотел определить общий смысл всемирного процесса исторической жизни и указать точно, какая доля этого смысла приходится на нас, русских[415].

Личность А. С. Хомякова для современников раскрывалась во всех многообразных его дарованиях. 21 августа 1851 года Д. Н. Свербеев в дружеском послании «К А. С. Хомякову» писал:

Поэт, механик и теолог,

Врач, живописец и филолог,

Общины Русской публицист,

Ты мудр, как змей, как голубь, чист![416]

«И все-таки, – отмечал Н. А. Котляревский, – при всей остроте и глубине своей теоретической мысли, при иной раз железной логике, при большой любви к математическому методу (а Хомяков окончил курс университета по математическому факультету), он в сущности был поэт в самом возвышенном смысле этого слова»[417].

Ю. И. Венелин в письме, которым предварил свои «Мысли об изящном и критический разбор истории Н. Карамзина о Димитрии Самозванце», содержащие любопытные оценки художественного воплощения исторических событий в трагедии А. С. Хомякова «Димитрий Самозванец», сообщал ее автору: «Нынешним летом я имел случай находиться при чтении вашей трагедии у Сергея Тимофеевича Аксакова; кроме меня, слушали двое барышень да Глинка (Феодор). Скажу вам без лести, что впечатление, произведенное на меня сею трагедиею, было приятное и сильное <…>»[418].

Однако следует признать, что взаимоотношения А. С. Хомякова и Ф. Н. Глинки были не всегда безоблачными. Так, 10 октября 1844 года А. С. Хомяков в письме к Ю. Ф. Самарину жаловался: «Глинко-Коптевская фаланга меня так огласила безбожником, что одна девица, встретившая меня случайно на вечере, говорила, уходя, хозяйке: Mais il n’a rien dit de si horrible[419]. Она воображала меня апокалипсическим драконом, разевающим пасть только для хулы. В Туле я прослыл развратником. Удивительное счастие на репутацию домашнюю (...)»[420].

К сожалению, причины и подробности возникших между поэтами на религиозной почве разногласий, приведших к размолвке, которая, как видим, приобрела даже общественный характер, пока выяснить не удалось. Всего скорее, эту обиду, нанесенную А. С. Хомякову «фалангой», можно отнести к житейским случайностям, а не к глубоким духовным противоречиям или серьезным дружеским разногласиям. При этом необходимо вспомнить, что оба поэта были глубоко религиозными и воцерковленными и умели милосердно прощать друг другу обиды. В крайнем случае приведенные факты более поздних взаимоотношений А. С. Хомякова и Ф. Н. Глинки, их частого общения в одном и том же дружеском кружке подтверждают их близость и преимущественно единомыслие. Не случайно А. С. Хомяков, будучи с 27 мая 1858 года председателем Общества любителей российской словесности при Императорском Московском университете, направляет 11 февраля 1859 года Федору Николаевичу как действительному члену Общества письмо с просьбой прислать свои сочинения и «украсить каким-либо из Ваших новых произведений чтения и в случае желания Вашего издания Общества». А 9 мая того же года отправляет письмо Авдотье Павловне Глинке, в котором сообщает: «Общество любителей российской словесности, в заседании 6-го сего мая, в засвидетельствование уважения своего к отличным дарованиям Вашим и трудам на поприще отечественной литературы, единогласно избрало Вас в свои почетные члены»[421].

Примечательно, что Алексей Степанович и Федор Николаевич прожили отведенный им Богом земной срок на удивление благочестиво. Один из лучших биографов А. С. Хомякова В. Н. Лясковский писал о своем герое: «Умудренный жизнью, но сохранив всю цельность нетронутого чувства, он внес в брак истинное целомудрие. Вопреки тому, как бывает обыкновенно, этот тридцатидвухлетний жених был равен по нравственной чистоте своей восемнадцатилетней невесте»[422]. Алексей Степанович глубоко переживал последовавшую в январе 1852 года смерть своей жены Катерины Михайловны. Жизненные силы при этом обретал в глубокой вере. «Личная вера Хомякова была чужда всякого ханжества, – отмечал В. Н. Лясковский. – Далекий от того, чтобы считать себя праведником, он в самых задушевных разговорах с друзьями выражал им, что мучительно чувствует свое несовершенство. Строго исполняя все посты и установления церковные, дорожа этою теснейшею связью с народом, он избегал всего, что делается напоказ. Вообще простота была отличительною чертою его характера. Другою чертою его была веселость – здоровая, непритворная, ясная»[423].

Насколько глубоко верующим и истинно православным писателем был Ф. Н. Глинка, свидетельствуют слова протоирея В. Ф. Владиславлева, сказавшего 14 февраля 1880 года во Владимирской церкви города Твери в своем «Поучении при отпевании тела действительного статского советника Федора Николаевича Глинки»:

При гробе твоем, досточтимый усопший раб Божий, нам не учить, а учиться надобно, – учиться и как жить и как умирать истинно – по-христиански. Твои закрытые сном смерти очи почти сто лет смотрели на свет Божий, видели в нем много перемен всякого рода и в мире политическом, и в мире религиозном, и в мире общественном и семейном. Пред тобою сменилось много поколений с их разнообразными направлениями и интересами, с их многочисленными вопросами и задачами; и в течение всего этого почти столетнего твоего пребывания на земле, при всех этих многочисленных и разнообразных переменах ты умел сохранить в себе то, что составляет славу нашего земного бытия, нетленную красоту нашего бессмертного духа, сохранить истинную веру в Господа Иисуса Христа как Спасителя нашего и ходатая пред Отцем Небесным, сохранить глубокое благоговение к Св<ятым> Таинствам церкви и сердечное желание прибегать к Ним сколько возможно чаще, твердую и не лицемерную преданность возлюбленному Монарху нашему и всему Царствующему Дому, искреннюю христианскую любовь к ближним, всегда готовую помочь им в горе и нужде, и эту светлую, нисколько не стареющую, чистую, как бы небесную бодрость мысли и духа. Эти негиблющие сокровища ты умел сохранить до конца твоей долголетней жизни и понес их с собою в вечные обители Отца Небесного. Для нас же и для наших потомков они остались в многочисленных литературных твоих произведениях, исполненных веры, благочестия, искренней преданности Монарху, чистой и сердечной любви к ближним, остались в основанных тобою богоугодных учреждениях; их мы видели в твоих привычках, слышали в твоих всегда умных, серьезных и благочестивых речах, зрели во всех твоих поступках[424].

Православная направленность всего творчества Ф. Н. Глинки была очевидна и определялась его глубокой чистосердечной верой. На это обратил внимание и протоиерей В. Ф. Владиславлев: «Доживая почти столетие, он в последние, почти предсмертные минуты, сохранил столько свежести, силы и ясности мыслей, что нужно было дивиться и благоговеть пред ним; а в его творениях вы не найдете черты одной, которая могла бы кого-нибудь навести на соблазн или поселить в ком-нибудь сомнение в вере и благочестии, поколебать чистоту и твердость нравственных законов, внести нечистые помыслы в душу. Душа его, устремленная всегда горе – к Богу, кажется, только и дышала святым веянием небожителей и изливалась в чистых образах священной поэзии»[425].

2 мая 1904 года в Туле на торжествах, посвященных чествованию памяти А. С. Хомякова, ректор духовной семинарии архимандрит Георгий говорил о поэте:

<…> и представление Хомякова о церкви, как живом теле, и его действительные отношения ко всем явлениям церковной жизни, и характер постижения и разрешения церковных вопросов – все это ясно свидетельствует, что Хомяков жил жизнью церкви. <…> Жизнь жизнью церкви не стесняла его, да разве и может препятствовать широте и глубине познаний человека то, что он живет правдою, любовью и преклоняется пред Божественною истиною?.. Не только проникновение такою жизнью не стесняет человека, но наоборот побуждает его к приобретению разного рода знаний для блага ближних и для созерцания Высшей Истины в ее отблесках. Жизнь жизнью церкви лишь осветила чистым светом всю деятельность Хомякова: благодаря ей во всех своих проявлениях Хомяков одинаково чист и прекрасен!.. Его чистый и привлекательный образ возрос на церковной почве. Хомяков, как благоухающий цветок, распустился пышно, в благодатной и теплой атмосфере церкви. Сколько назидания и руководственных указаний можно вывести из этого для нас, часто удаляющихся от церкви и подозрительно думающих о ней, как об институте, стесняющем свободу мышления и исследования… Хомяков, этот истинный член церкви, ни за что так горячо не ратовал, как за свободу исследования[426].

Подвиг есть и в сраженьи,

Подвиг есть и в борьбе;

Высший подвиг – в терпеньи,

Любви и мольбе, —

патетически и в то же время благочестиво-смиренно писал поэт под конец своей жизни. (Здесь следует напомнить, что лучшим опытам «Священной поэзии» Ф. Н. Глинки были также свойственны мудрая спокойность нравоучительного тона и глубокая духовно-лирическая взволнованность авторского голоса.)

Если сердце заныло

Перед злобой людской

Иль насилье схватило

Тебя цепью стальной;

Если скорби земные

Жалом в душу впились, —

С верой бодрой и смелой

Ты за подвиг берись:

Есть у подвига крылья,

И взлетишь ты на них,

Без труда, без усилья,

Выше мраков земных, —

Выше крыши темницы,

Выше злобы слепой,

Выше воплей и криков

Гордой черни людской!

(1859)

Много общего можно найти у А. С. Хомякова и Ф. Н. Глинки в понимании природы поэтического творчества. Любопытно, что на это, например, обратил внимание их современник, близко знавший обоих поэтов, генерал-адъютант барон Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен (1789–1881). Вспоминая «начало самобытной жизни А. С. Хомякова», он отмечал прекрасное не только университетское, но и домашнее образование и воспитание своего подопечного, подчеркивал плодотворное влияние на него частных уроков профессора словесности А. Ф. Мерзлякова: «Какие прекрасные плоды принесло сторицею посеянное им семя! Какое возвышенное направление имела его поэзия! Он не увлекся направлением века к поэзии чувственной. У него все нравственно, духовно, возвышенно»[427]. А своему «старому товарищу и другу» 68-летнему Ф. Н. Глинке барон писал 8 июня 1854 года: «Возвышенное, вполне поэтическое направление Вашей поэзии полезно в высокой степени; ибо возбуждает к прекрасному, возвышенному. Награда совести убеждением в пользе в настоящем бренном мире и возмездие в нетленном вечном. Продолжайте подвизаться, пока не ослабнут струны Вашей лиры! Это высшее Ваше признание на служение царям и Отечеству»[428].

Оба поэта считали природу поэзии священной. Ф. Н. Глинка в 1826 году выпустил сборник «Опыты Священной поэзии». А. С. Хомяков в стихотворении 1827 года «Поэт» рассматривает рождение художника слова как органическое явление в мире Божьем, одухотворяющее земную жизнь:

Все звезды в новый путь стремились,

Рассеяв вековую мглу;

Все звезды жизнью веселились

И пели Божию хвалу.

Одна, печально измеряя

Никем незнаемы лета, —

Земля катилася немая,

Небес веселых сирота.

Она без песен путь свершала,

Без песен в путь текла опять,

И на устах ее лежала

Молчанья строгого печать.

Кто даст ей голос?.. Луч небесный

На перси смертного упал,

И смертного покров телесный

Жильца бессмертного приял.

Он к небу взор возвел спокойный,

И Богу гимн в душе возник:

И дал земле он голос стройный,

Творенью мертвому язык.

Ф. Н. Глинка был также уверен, что жизнь произведениям искусства дается свыше, художник же является лишь умелым талантливым или гениальным исполнителем всевышней воли, определенным для творчества Богом. В стихотворении «Доля поэта» он писал:

Когда дары Свои Всевышний

На землю щедро рассыпал,

Поэт, как будто в людстве лишний,

Сироткой в стороне стоял. —

Когда же Бог распределил земные блага между людьми, —

«А что же мне? – сказал поэт. —

Им лавры, честь и счастья розы!..».

– Тебе, – сказал с любовью Бог, —

Два дара лучших я сберег:

Тебе, мой сын, восторг и слезы!..[429]

Не случайно в стихотворении Ф. Н. Глинки Бог называет поэта «мой сын». Священную природу поэзии раскрывает и А. С. Хомяков в стихотворении «Вдохновение» (1833):

Лови минуту вдохновенья,

Восторгов чашу жадно пей,

И сном ленивого забвенья

Не убивай души своей!

Лови минуту: пролетает,

Как молньи яркая струя,

Но годы многие вмещает

Она земного бытия.

Но если раз душой холодной

Отринешь ты небесный дар,

И в суете земли бесплодной

Потушишь вдохновенья жар;

И если раз, в беспечной лени,

Ничтожность мира полюбив,

Ты свяжешь цепью наслаждений

Души бунтующий порыв, —

К тебе поэзии священной

Не снидет чистая роса,

И пред зеницей ослепленной

Не распахнутся небеса;

Но сердце бедное иссохнет,

И нива прежних дум твоих,

Как степь безводная, заглохнет

Под терном помыслов земных.

Н. А. Котляревский, говоря об органической слиянности историко-богословских и славянофильских убеждений поэта с его эстетическим мировидением, справедливо отмечал: «Хомяков был певцом тех настроений, чувств и мыслей, в которые облеклась в его годы эта национальная идея. Во всех его сочинениях, даже самых ученых, чувствуется этот поэтический фон, на котором проступают мысли богослова и историка. И когда после серьезной беседы с Хомяковым берешь в руки томик его стихотворений, то все рассказанные на его страницах образы слагаются в одно поэтическое видение, которое должно подтвердить нам истинность размышлений ученого, подтвердить не новыми доводами, а пафосом истинно-художественного впечатления»[430].

Рассмотренные биографические параллели и связи, особенности мировидения и богодухновенность поэтического творчества Ф. Н. Глинки и А. С. Хомякова позволяют не только обратить внимание на общность их духовно-эстетических взглядов, но и расширить литературно-исторический контекст в изучении жизни и творческого наследия этих двух замечательных представителей русской национальной культуры XIX столетия.

А. Д. Каплин

Д. А. Хомяков как мыслитель и истолкователь «славянофильского» учения А. С. Хомякова

А. С. Хомяков традиционно считается основоположником так называемого «славянофильства» («раннего», «истинного», «классического»), которое, по-видимому, явилось первой и едва ли не единственной в XIX веке соборной попыткой небольшой группы из светской части русского образованного слоя осмыслить историю русского народа как православного духовного организма. Естественно, что источником славянофильской идеи исторического развития России было православное мировоззрение славянофилов[431].

Но в этом качестве западнически настроенным верхним слоем российского общества и их представителями – философами, историками (преимущественно либеральных идеалов) славянофилы, как религиозные мыслители, поняты не были, а следовательно, судили их только за превратно толкуемые общественно-политические взгляды, которые для славянофилов никак не могли быть определяющими.

Малоафишируемые, но поистине неоценимые (и не оцененные по достоинству до сего дня) усилия по сохранению наследия А. С. Хомякова, уточнению нюансов его биографии, переводу, изданию, истолкованию и разъяснению его сочинений и переписки были предприняты на протяжении нескольких десятилетий (по сути, с юношеского возраста) его старшим сыном Димитрием Алексеевичем (27.9.1841–18 03 1919.[432]), русским православным мыслителем второй половины XIX – начала XX века[433].

Д. А. Хомяков был настолько бережен и принципиален в отношении адекватного понимания наследия своего отца, что не оставлял без ответа несправедливые заключения (и даже замечания) известных, популярных толкователей, которые могли ввести в заблуждение неискушенного читателя (см., например, [24]).

Его опубликованное наследие сравнительно невелико и, пожалуй, могло бы уместиться в одном томе[434]. Следует иметь в виду, что значительная часть сочинений Д. А. Хомякова была напечатана в мало кому сейчас известном харьковском журнале «Мирный труд» (1904–1914), существование которого сознательно замалчивается до сих пор. Другие статьи Д. А. Хомяков также публиковал в изданиях (в основном периодических, малотиражных) или в отдельных брошюрах, которые оказались впоследствии не всегда доступными даже специалистам («Русский архив», «Православное обозрение», «Религиозно-философская библиотека»). Некоторые его (или написанные с его участием) письма, имеющее важное общественное значение (в «Московских ведомостях», например), еще не введены в научный оборот. Часть его переписки была опубликована за рубежом, в издании, практически недоступном современному читателю [27]. Необходимо учитывать, что Д. А. Хомяков большей частью свои сочинения не подписывал полным именем, ограничиваясь «Д. Х.». И лишь немногие знали, чье имя стоит за этими буквами[435].

К тому же заметим, что первое, наиболее систематическое изложение Д. А. Хомяковым разъяснение славянофильских воззрений («Опыт схематического построения понятия “самодержавие”») первоначально было опубликовано в 1899 году в Риме лишь на правах рукописи в количестве всего 50 экземпляров[436].

Празднование 100-летия со дня рождения отца и отклик общественности на это событие позволили Д. А. Хомякову сделать вывод, что истинного уяснения значения А. С. Хомякова в истории русского просвещения еще не произошло, ибо не произошло по-настоящему понимания его учения. А «славянофильство», по Д. А. Хомякову, есть «настоящее русское», «православно-русское» мировоззрение. Правда, А. С. Хомяков «в сущности… обработал лишь то, на чем зиждется все мировоззрение его: Православие, как вероучение Церкви и как основа русского просвещения. Но с этим светочем в руках он освещал почти все вопросы, которые может задать себе мыслящий человек, желающий понять исторические судьбы человечества в прошедшем и настоящем и извлечь из них назидание для будущего. В этом заключается отличительная черта его учения: оно всесторонне, т. е. не оставляет внимательного читателя в неведении, как смотреть на то или другое явление с точки зрения им избранной» [5, 164].

В то же время Д. А. Хомяков отнюдь не считал, «что вопросы, освещенные светом “его (А. С. Хомякова. – А. К.) понимания”, не требуют еще большей детальной разработки. Наоборот: они напрашиваются на таковую, дабы путем этой разработки, расклубления, сделаться удобоусвояемыми для тех, кто не может довольствоваться одним, хотя и очень ясным, общим указанием начал» [там же, 165]. И несмотря на то, что, «по-видимому, А. С. Хомяков строго выработал свое учение о православии и православном понимании; но и оно несомненно только тогда может быть признано вполне глубоким и верным, когда из него можно будет извлекать все новые и новые приложения ко всем явлениям, входящим в область вечно развивающейся жизни. Тем более дают пищи для разработки, так сказать, побочные, прикладные стороны его учения» [там же].

Видя недостаток и в тех, и в других, сам Д. А. Хомяков взялся за разъяснение основных вопросов из наследия отца. Трактат Д. А. Хомякова «Самодержавие. Опыт схематического построения этого понятия», дополненный впоследствии двумя другими («Православие (Как начало просветительно-бытовое, личное и общественное)» и «Народность»), представляют собой специальное исследование славянофильского («православно-русского») толкования как названных понятий, так и, по сути дела, всего круга основных «славянофильских» проблем. Полностью в одном периодическом издании этот триптих был опубликован в «Мирном труде» (1906–1908), а впервые эти сочинения переизданы вместе лишь в 1983 году, усилиями одного из потомков А. С. Хомякова – епископа Григория (Граббе) [21].

Особенностью этих сочинений является богословское, философское, общеисторическое осмысление славянофильского наследия (автор почти не показывал особенности, различия во взглядах членов кружка, судя по всему, и не ставив себе такой задачи). Д. А. Хомяков исходит из того, что славянофилы, уяснив настоящий смысл «Православия, Самодержавия и Народности» и не имея времени заниматься популяризацией самих себя, не дали «обиходного изложения» этой формулы [21, 14]. Автор показывает, что именно она есть «краеуголие русского просвещения» и девиз России-русской, но понималась эта формула совершенно по-разному. Для правительства Николая I главная часть программы – «Самодержавие» – «есть теоретически и практически абсолютизм» [там же, 16, 17]. В этом случае мысль формулы приобретает такой вид: «…абсолютизм, освященный верою и утвержденный на слепом повиновении народа, верующего в его божественность» [там же, 19].

Для славянофилов в этой триаде, по Д. А. Хомякову, главное звено было «Православие», но не с догматической стороны, а с точки зрения его проявления в бытовой и культурной областях. Автор считает, что «вся суть реформы Петра сводится к одному – к замене русского самодержавия – абсолютизмом», с которым оно не имело ничего общего [там же, 113, 114]. «Абсолютизм», внешним выражением которого стали чиновники, стал выше «народности» и «веры». Созданный «бесконечно сложный государственный механизм, под именем царя» и лозунгом самодержавия, разрастаясь, отделял народ от царя. Рассматривая понятие «народность». Д. А. Хомяков говорил о почти полной «утрате народного понимания» к началу XIX века и естественной реакции на это славянофилов.

Определив смысл начал «Православия, Самодержавия и Народности», Д. А. Хомяков приходит к выводу, что именно «они составляют формулу, в которой выразилось сознание русской исторической народности. Первые две части составляют ее отличительную черту… Третья же – “народность”, вставлена в нее для того, чтобы показать, что таковая вообще, не только как русская… признается основой всякого строя и всякой деятельности человеческой…» [там же, 230]. Эти и подобные им заключения Д. А. Хомякова позволяют совершенно утвердительно заключить, что ограничивать историческое значение деятельности А. С. Хомякова и его немногочисленных единомышленников лишь борьбой с «западниками» в узких рамках середины XIX века – значит сознательно лишать себя ясного понимания того, что в конце концов решалась в это время судьба тысячелетней русской истории[437].

Сегодня мы можем сделать совершенно определенный вывод: не русское общество разделяется в конце 1830-х годов на «западников» и «славянофилов», а из по-«западнически» воспитанной и настроенной светской части российского образованного слоя, который явился плодом, наследником и продолжателем гибельного для православной исторической России – Святой Руси «дела Петрова» (следует помнить и то, что термин «западник» имел как раз положительный смысл), выделился, не без глубокой внутренней перемены, круг православно-церковно-живущих и стремящихся православно мыслить сотрудников и соратников А. С. Хомякова (К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин и в определенной степени И. В. и П. В. Киреевские), которых их духовные противники «злохитростно» (по словам Д. А. Хомякова) стали называть «славянофилами» (используя уже имеющий отрицательную репутацию термин), что никак не соответствовало сути их воззрений ни в начале 1840-х годов, ни тем более в последующие годы.

В этом смысле Д. А. Хомяков был прямым наследником воззрений и дела жизни «зовомых славянофилов», попытавшихся выразить основные положения русского соборного православно-народного сознания. Д. А. Хомякову приходилось неоднократно выступать с разъяснениями относительно тех или иных трактовок богословских воззрений своего отца (в частности, возражая безосновательным нападкам B. C. Соловьева на А. С. Хомякова [24][438]). Беспристрастному читателю и объективному исследователю здесь несомненно очевидно, что богословская компетентость и убедительнось на стороне Д. А. Хомякова. Внес необходимую ясность Д. А. Хомяков и относительно замечаний А. В. Горского и П. С. Казанского на богословские труды А. С. Хомякова [10]. Оставил Д. А. Хомяков и ценнейшие для нас свидетельства о почитании еще при земной жизни преп. Серафима Саровского матерью А. С. Хомякова и им самим [4]. Глубокое почтение имел Д. А. Хомяков (как и его отец) к свт. Филарету (Дроздову) [9]. Высказал Д. А. Хомяков и другие ценнейшие мысли, которые делают его сочинения, по сути дела, настольной книгой русского православного человека (о «соборе, соборности, приходе и пастыре», «разгроме общины» («как единственному остатку русской самобытности»), «новейшей свободе» и др.) [22; 11; 7; 8; 6; 3].

В связи с этими одной из первоочередных задач видится написание хотя бы краткого биографического очерка Д. А. Хомякова. Здесь мы явно уступаем французской историографии (в 1953 году была издана книга аббата Гратье о Д. А. Хомякове и переписке с ним [27]). До самого последнего времени даже в вызывающих сочувствие изданиях [25] неверно указывался год (1918) кончины Димитрия Алексеевича[439].

Д. А. Хомякова многие десятилетия связывала близость воззрений с Н. М. Павловым (считавшим себя учеником К. С. Аксакова), наследие которого также ждет своего и переиздания, и освоения. Укажем лишь на незаконченный труд Н. M. Павлова (было издано 5 томов) «Русская история до новейших времен», который не только сознательно замалчивается в профессиональной историографии, но еще не привлек и внимание даже чутких православных публицистов[440]. А ведь давно пора более трезво взглянуть на те обобщающие труды (в частности Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева, В. О. Ключевского), которые без должного критического осмысления относят к безусловным достижениям русской мысли в описании и осмыслении собственной истории.

Столетие со дня рождения А. С. Хомякова (1904) совпало как с возрастанием активности врагов русской православной духовности и государственности, так и с народной реакцией на активизацию разрушительных сил. Юбилей А. С. Хомякова в национально-мыслящей среде был воспринят как торжества, посвященные истинно русскому мыслителю, о чем говорили многочисленные объявления в прессе о проводимых торжественных заседаниях[441]. И уважение к Д. А. Хомякову как достойному сыну было высказано неоднократно и совершенно недвусмысленно.

В этом контексте давно пора приступить к исследованию такого и до сего дня небезопасного вопроса, как «Наследие А. С. Хомякова и “черносотенное” движение». Мною обнаружены архивные материалы, свидетельствующие о поддержке, которую оказывали Д. А. Хомяков и Н. М. Павлов редактору «Мирного труда», возглавлявшему правую фракцию в III Думе, харьковскому профессору А. С. Вязигину[442].

В письме к К. П. Победоносцеву от 10 октября 1904 года по поводу статьи Д. А. Хомякова «О классицизме» Н. М. Павлов высоко отзывается о А. С. Вязигине как о «достойном всякой поддержки» редакторе «очень симпатичного по направлению журнала “Мирный труд”, гонимому многокрайними недоброжелателями русско-православного направления» [16, л. 2].

Ждут своего исследования взаимоотношения Д. А. Хомякова и близкого ему Кружка ищущих христианского просвещения (в историографии его поминают и под другими названиями – «новоселовский кружок» и т. д.). Отрывочные сведения об этом есть, хотя, очевидно, что это только начало [1].

Эти и другие направления исследования жизненного пути и духовного самостояния одного из коренных русских мыслителей Д. А. Хомякова позволят более оптимистично отнестить к выводу («Для нас пропала русская национальная коренная мысль…» [18, 6]), десятилетие назад прозвучавшему как горькая констатация, не лишенная все же большой доли истины.

Литература

Архив священника П. А. Флоренского. Томск, 1998. Вып. 2.

Бузескуд В. Памяти ученика, профессора-страдальца // Новая Россия. 1919. 10 окт.

Д. Х. Н. П. Гиляров о Пушкине (По поводу отзыва «Московских ведомостей») // Русский архив. 1900. № 12. С. 640–642.

Д. Х. А. С. Хомяков о преподобном Серафиме Саровском // Русский архив. 1903. № 7. С. 479–480.

Д. Х. К столетию со дня рождения А. С. Хомякова // Там же. 1904. № 2. С. 164–167.

Д. Х. О классицизме // Мирный труд. 1904. № 6. С. 113–132.

Д. Х. Разгром общины – Указ 9 ноября // Там же. 1906. № 10. С. 184–191.

Д. Х. Новейшая свобода // Там же. 1907. № 6–7. С. 223–232.

Д. Х. К сорокалетию кончины Филарета // Русский архив. 1907. № 12. С. 551–556.

Д. X. О замечаниях А. В. Горского на богословские сочинения Хомякова // Хомяков А. С . Сочинения богословские. 5-е изд. М., 1907. С. 435–459.

Д. Х. Клир и Государственная дума // Мирный труд. 1908. № 6. С. 45–62.

Каплин А. Д. А. С. Хомяков и С. М. Соловьев: два подхода к русской истории // Московский журнал. История государства Российского. 1996. № 1.

Керимов В. Возвращение Хомякова // Правда. 1989. 8 апреля.

Киреевский И. В. Полн. собр. соч.: В 2 т. М., 1911.

Лосев А. Ф. Термин «магия» в понимании П. А. Флоренского // Флоренский П. А. У водоразделов мысли. М., 1990. С. 278–280.

Острецов В. Самодержавие и народ // Слово. 1994. № 1–6.

Павлов Н. М. Письмо Победоносцеву К. П. от 10 октября 1904 г. // Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского. Ф. ХIII. Архив Синода. Ед. хр. 4624.

Павлов Н. М. Победоносцеву. Письмо от 2 янв. 1904 г. // Там же. Ед. хр. 4692.

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. СПб., 1992.

Хомяков А. С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988.

Хомяков Д. А. Православие. Самодержавие. Народность. Монреаль, 1983.

Хомяков Д. А. Собор, соборность, приход и пастырь // Религиозно-философская библиотека. М., 1917.

Хомяков Димитрий Победоносцеву Константину Петровичу. Письмо 10 декабря 1903 г. // Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского. Ф. XIII. Архив Синода. Ед. хр. 4284.

Хомяков Д. По поводу исторических ошибок, открытых г. Соловьевым в богословских сочинениях Хомякова // Православное обозрение. 1888. № 3. С. 61–615.

Хомяковский сборник. Томск, 1998. T. 1.

Чудом спасенные // Новая Россия. 1919. 8 окт.

Gratieux A. Le Mouvement Slavophile à la veille de la Révolution. Dmitri A. Khomiakov. Paris: Les Editions du Cerf, (LigugO, impr. de Aubin), 1953.

А. П. Козырев

А. С. Хомяков и кн. С. Н. Трубецкой: возможные перекрестья

Знакомство братьев Трубецких с наследием ранних славянофилов произошло отнюдь не в ранние гимназические годы. По воспоминаниям младшего брата Сергея Трубецкого, Евгения, в шестом классе гимназии 14–15-летние мальчики активно читают собрание сочинений Белинского, полученное в подарок от маменьки. Славянофильское воспитание сыновья князя Николая Трубецкого, фанатичного меломана и человека либеральных убеждений, получают, скорее, благодаря общему строю дворянской жизни в ахтырской усадьбе, глубокому и непоказному религиозному чувству матери, но не от соответствующего славянофильским убеждениям круга чтения. Позитивистский культ естественных наук, тома Спенсера, Бокля и других авторов соответствующего направления вырабатывали в молодых людях критический ум и скептицизм по отношению к вере. Евгений Трубецкой вспомнит в марте 1917 года: «Мы демонстративно ели колбасу на Страстной неделе на бульваре, ходили по церквам шаловливой толпой, чтобы смущать старушек, и, постояв пять минут, шумно выходили, детски радуясь, когда за нами раздавался негодующий старушачий возглас: – “Башибузуки проклятые!”»[443]. Но вскоре юношеский скептицизм прошел, а вот критическое мышление и доверие к человеческому разуму и философскому познанию, столь созвучное основным интенциям хомяковской мысли, остались.

Знакомство с творчеством Хомякова произошло в старшем, восьмом классе гимназии, параллельно с чтением «Братьев Карамазовых» Достоевского и «Критики отвлеченных начал» Вл. Соловьева. Это был 1878–1879 год. Примечательна фраза в «Воспоминаниях» князя Евгения: «Мой брат наткнулся на богословские произведения Хомякова, которые тотчас были нами обоими прочтены с жадностью». Хомяковские богословские работы, изданные посмертно Ю. Ф. Самариным, отнюдь не входили в круг обязательного чтения образованной дворянской молодежи. Именно благодаря Хомякову поворот к религии будущих братьев-философов, по признанию Евгения Трубецкого, «не остановился на промежуточной ступени неопределенного и расплывчатого теизма, а сразу вылился в определенную и ясную форму возвращения к „вере отцов“». Учение о Церкви как о теле Христовом и необходимость живого опыта богопознания, жизненного общения с Богом через Церковь для постижения истины, было как раз той «благой вестью» для молодых философов, которая вывела их из пут ограниченного рационализма.

Однако встреча с Хомяковым происходила в умах и сознании братьев Трубецких одновременно и наряду со знакомством с мыслью их старшего современника и впоследствии друга, тоже предпринимавшего в своей мысли дерзновенную попытку оправдания «веры отцов» (не случайно в мемуарах Евгения Трубецкого это словосочетание заключено в кавычки). Это замысел Владимира Соловьева увидеть истину во вселенском предании Церкви, оперев его на примат римского престола и авторитет римского первосвященника… В 1883 году, будучи студентами Московского университета, братья Трубецкие «с жадностью набрасывались на появлявшиеся одна за другой части “Великого спора”». Публикация этой большой статьи Вл. Соловьева, начатая «Русью» Ивана Аксакова, едва не прервалась, после того как Соловьев неожиданно для славянофильской аудитории данного издания стал, решая польский вопрос, отделять папство от папизма и защищать «римскую» идею. «Это была первая глубокая трещина в моем собственном славянофильстве. Я стоял всецело на хомяковской точке зрения, когда эта полемика началась», – отметит Евгений Трубецкой.

Заметим, что с момента первого знакомства с наследием Хомякова прошло около четырех лет. Теперь наступал момент, когда в сознании Трубецких сталкивались между собой позиции двух почти что вероучительных авторитетов. Существенно то, что интерес к немецкой метафизике пробудил в умах молодых философов и вкус к питавшей ее мистической традиции, новоевропейскому гнозису, а этот круг литературы был далеко не чужд и Владимиру Соловьеву.

Если Соловьев ошибался в оценке православия, то, с другой стороны, для меня становилась все более и более ясной недостаточность хомяковской оценки западных вероисповеданий. В университетские мои годы произошла первая моя встреча с немецкою мистикою. Я еще не знал Иакова Бема, но уже успел ознакомиться с рядом выдающихся произведений его продолжателя в XIX веке – Франца Баадера. И меня поразила слабость хомяковской попытки свести всю духовную особенность западных исповеданий по сравнению с православием к рационализму. Если бы это было верно, как же могла бы вырасти на Западе эта бесконечно богатая и глубокая немецкая мистика? Не очевидно ли, что в западном христианстве есть свои мистические корни, которые ускользнули от внимания Хомякова?[444]

Кстати, тот же упрек славянофилам, с легкостью обходившим факты, противоречащие их логике развития западных вероисповеданий, мы находим в «Миросозерцании Вл. Соловьева». Там кн. Е. Трубецкой назовет хомяковскую схему, по которой антихристианское течение европейской мысли в новое и новейшее время выводится из посылок, содержащихся уже в римском католицизме, «пресловутой»[445].

Существенно, что, став «соловьевцами», Трубецкие рассматривали жизненное дело Владимира Соловьева как продолжение начатого Хомяковым. Так, уже после смерти брата Евгений Трубецкой писал: «Противопоставляя атомизму западноевропейской культуры идеал цельности жизни, он тем самым продолжил дело Киреевского и Хомякова, которые в борьбе с Западом предвосхитили его выводы и высказали тот же идеал»[446]. Не только в философском отношении, продолжая линию «цельного разума», но и в плане гражданском и политическом, отстаивая ценности гражданских прав и свобод, братья Трубецкие оказываются наследниками двух направлений русской мысли – хомяковского и соловьевского.

О том, что эта связь, это переплетение идей завязывается на самых начальных этапах творчества мыслителей, свидетельствует и первая, не увидевшая свет при жизни автора работа С. Н. Трубецкого «О Софии, Премудрости Божией», писавшаяся сразу по окончании университета для приготовления магистерской диссертации. В ней С. Н. Трубецкой напрямую указывает на учение Хомякова как на раскрывающее впервые в православном богословствовании, по крайней мере русском, догмат о Церкви и значимость церковного Предания: «Единственным шагом нашей догматики до Хомякова, должным образом указавшего на центральное значение догмата о Церкви и Предании, являются нам лишь схоластические ухищрения против Filioque да злополучный спор об опресноках. Ни один частный догмат, выхваченный сам по себе из системы христианского учения, не может быть ни опознан, ни доказан разумом человека. Каждый заключается в абсолютном идеале истины, в нераздельной мудрости Церкви, и только в сознании этой мудрости может быть найден и определен»[447]. Характерна для этого периода творчества мыслителя тенденция соединить новозаветное учение апостола Павла о Церкви как теле Христовом, воспринятое и транслированное богословско-полемическими работами Хомякова, и соловьевское учение о Богоматерии (истоки его можно найти у Тертуллиана, ссылки на которого мы находим на страницах «софийной» рукописи Сергея Трубецкого). Называя Богоматерией идеальное, «софийное» состояние твари, Соловьев часто прибегает к этому термину как в опубликованных сочинениях («Три речи о Достоевском»), так и в черновиках своих творческих замыслов («Вера в науку»).

Приведем здесь не совсем обычный для С. Н. Трубецкого фрагмент из его юношеского сочинения, в котором очевиден факт открытия церковного Предания, живущего отнюдь не только на страницах духовных книг и катехизисов. В этой народной вере философ обращает внимание на ее плотскую конкретность. Позднее отец Павел Флоренский своеобразным образом транслирует тезис англиканского епископа Беркли «Существовать значит быть воспринимаемым» в тезис о том, что духовный мир должен быть воплощен, явлен материально. А брат Сергея Евгений напишет одновременно с отцом Павлом свои знаменитые «Три очерка о русской иконе», утвердив в них этот высказанный своим братом еще за тридцать лет до этих очерков тезис о правде народного иконопочитания.

В наше время Церковь как Тело Христово, или еще более «духовная телесность», «тело духовное», есть для всякого интеллигента или величайший соблазн, нелепость, юродство, или же, наоборот, величайшее открытие. Между тем при более нормальном развитии философское сознание и разумение этих истин было бы лишь естественным переходом от образного представления веры. В настоящее время картина Страшного суда, обратившая святого Владимира и с ним всю Древнюю Русь, картина, перед которой поучались миллионы наших отцев и братии, возбуждает в нас лишь насмешку или даже негодование. И мы смеемся не над грубостью и наивностью рисунка, а над самой иконописью, над реальностью веры и ее воображения. Крестные ходы являются нам чуть ли не остатками язычества, и нас возмущают уродливые (по-нашему) иконы, чтимые народом как чудотворные, для поклонения которым он часто странствует многие сотни верст. А между тем, то учение, которое народ в глубокой молитве выносит из их созерцания, воистину чудотворнее, мудрее и жизненнее, чем то, которое мы выносим из наших школьных катехизисов. Оно одно жизненно, потому что нет жизни без полноты чувств, и там, где есть вера во вселенскую правду, там, где ее сознание проникает всего человека, там и бесплотная жизнь духа является воистину бессмертною, обладающей этой небесной, райской полнотою чувств. Где вера жива, там жив и образ истинный, творчески ею созидаемый, а где нет образа веры – там и вера бесплодна и потому мертва, ибо нет живой веры без дел. В ком жизнь цельна и полна, кто любит жизнь, тому нет нужды доказывать эту истину: нет жизни без чувств, как нет чувства без конкретной организации, без телесности. А потому, если в нас силен идеал истинной жизни, если наша земная жизнь неполна и дробна, мучительна как болезнь, жажда и голод, то мы можем хотеть победы над смертностью и плотью только во имя этой полной жизни, которая есть не отвлеченное расплывающееся понятие, но абсолютная, конкретная организация-рай[448].

Не следует ли в этих размышлениях начинающего философа, только что покинувшего университетскую скамью, видеть отголосок хомяковских речений об иконе, высказанных в работе «Церковь одна»: «Пишешь ли ты икону для напоминовения о невидимом и невообразимом Боге, – ты не творишь себе кумира. Воображаешь ли себе Бога и думаешь, что Он похож на твое воображение, ты ставишь себе кумир, таков смысл запрещения ветхозаветного. Икона же (красками писанное имя Божие) или изображение святых Его, созданное любовию, не запрещается духом истины. Не говори: “Перейдут-де христиане к идолопоклонству”, – ибо дух Христов, хранящий Церковь, премудрее твоей расчетливой мудрости. Посему можешь и без иконы спастись, но не должен ты отвергать иконы»[449].

Оскудение веры, ее формализация, безразличное отношение общества к религии, в конечном итоге и ставшее причиной нестроений русской жизни, бунта и гибели империи, констатируются Трубецким с помощью совершенно изумительного художественного образа – безразличие к древней иконе, записывание древних фресок новомодной аляповатой живописью в стиле художественного академизма: «Когда вера и жизнь церковная оскудела, преимущественно же в высших культурных слоях общества, эти образы стерлись, поблекли, лишились чудотворной красоты и силы. Русский храм почернел и закоптился; его оставленные, обветшалые стены либо покрываются свежей штукатуркой, либо расписываются вновь на западный лад по древнему полю, грубо, безвкусно и даже кощунственно»[450].

Со временем отношение братьев Трубецких к ряду хомяковских идей меняется. Причем наблюдается даже некоторое расхождение Сергея и Евгения в конфессиональном вопросе. Сергей более открыт в плане принятия католической теории власти и церковного авторитета, позитивно относится к решениям II Ватиканского собора, принявшего догмат о папской непогрешимости. Для него на первый план выдвигается не догматический вопрос, не споры о flioque и прочих неразрешимых церковных расхождениях, а духовный опыт, переживаемый верующими в церкви, святость, опыт церковности, который на поверку оказывается возможен и в западном христианстве. Летом 1891 года Сергей Трубецкой пишет брату из Динара, где проводит лето:

Я не жду, чтобы на догматической почве можно было бы подвинуть дело хоть на шаг вперед и достигнуть чего-либо, кроме пущих раздоров и соблазнов. Спор бесплодный и нехристианский, воистину братоубийственный по делам и духу, ведется века на догматической почве, несмотря на то, что в главном, во Христе, все хотят быть согласны. Из этого одного уже ясно, что нужно переменить самую почву этого спора. <…> Оставив археологию и догматическую схоластику, надо выдвинуть на первое место церковный вопрос. Такова, во всяком случае, задача русского богословия, которую преследовали и Хомяков, и Соловьев, несмотря на все их разногласие и ошибки. Ибо иначе придется до окончания века аргументировать против flioque от разума и авторитета, и обличать католиков и протестантов в ими же осужденных ересях, чтобы получить от них обратно ту же монету[451].

Вскоре после этого письма, 1 июля 1891 года, Сергей Трубецкой вновь пишет брату о тех же проблемах, упоминая имя Хомякова в необычном для него пренебрежительном контексте: «…Я, признаюсь, совершенно не понимаю твоего отношения к этому, католическому вопросу. С какого права ты признаешь папу маленьким антихристом, и как при таком условии упасешь ты себя от хомяковщины (курсив мой. – А. К.)? Если кто должен понимать заслуги Соловьева, несмотря на его ошибки, так это мы»[452].

Таким образом, достаточно пренебрежительное, на первый взгляд, отношение философа к наследию Хомякова было вызвано своеобразным переносом акцентов в рассмотрении духовной традиции христианства. Для Трубецких главным были не догматические разногласия и не споры о словах, но жизнь в духе, «живое предание», церковность в ее живом опыте. Не случайно впоследствии, в эмиграции, воспитанный в семье философа Николай Сергеевич Трубецкой, один из основателей идейного течения евразийства, обратит особое внимание на религиозный быт народа, на «бытовое исповедничество».

Особый след хомяковское теоретическое наследие оставило в теоретических философских работах Сергея Трубецкого, особенно в его статьях, опубликованных в журнале «Вопросы философии и психологии», прежде всего – «О природе человеческого сознания» и «Основания идеализма».

Во-первых, хомяковской представляется сама идея о соборной природе человеческого сознания, применения экклезиологического термина, взятого из Символа веры – соборность, кафоличность христианской Церкви к области философской, к учению о познании. Сознание понимается здесь не как индивидуальная способность человеческой личности, но как универсальная или, говоря философским языком, трансцендентная реальность, в которой отдельный эмпирический человек участвует, к которой он причастен. Начать можно с самого подхода к истории философии, где конкретные философские (и не только философские) формы связываются с религиозным характером культуры. Это хомяковское изобретение стало в дальнейшем важнейшим методологическим приемом русской религиозной философии. Так, С. Н. Трубецкой отмечал, что идея личного сознания неотделима от протестантского субъективизма в целом: «Средневековая схоластика, так же как и греческая философия, не ставила прямо вопроса о личности сознания… логический и психологический принцип средневековой, точнее общехристианской мысли был шире исключительно протестантского субъективизма: ибо наряду с личным началом человеческого сознания признавалась, очевидно, и возможная соборность этого сознания» (стоит заметить, что на эту цитату обращает внимание Г. Шпет в статье «Сознание и его собственник» (1916) и в принципе с ней соглашается)[453]. «Сознание обще всем нам, и то, что я познаю им и в нем объективно, т. е. всеобщим образом, то я признаю истинным – от всех и за всех, не для себя только. Фактически я по поводу всего держу внутри себя собор со всеми»[454].

Тезис о соборности сознания, высказанный С. Н. Трубецким, является по своей сути хомяковским. Вот что писал А. С. Хомяков в статье «По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского»: «Недоступная для отдельного мышления, истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью. Эта черта резко отделяет учение православное от всех остальных: от латинства, стоящего на внешнем авторитете, и от протестантства, отрицающего личности, от свободы в пустыне рассудочной отвлеченности». Именно слово «Любовь» оказывается здесь ключевым и для Хомякова, и для Трубецкого. Логичность и позитивность познания предполагают для Трубецкого лишь его «формальную соборность». Именно любовь сообщает этому познанию действенную конкретность: «…как признание реальности и причинности существ вытекает из возможной солидарности нашего сознания, так любовь есть деятельное осуществление этой солидарности» (588). Любовь, по Трубецкому, «является человеку сначала как инстинкт, затем как подвиг, наконец, как благодать», удивительно проявляя диалектику божественного и человеческого, восходящего и нисходящего в любви. Общество, скрепленное любовью и основанное на любви, – такова была мечта Трубецкого. Совершенная, божественная Любовь осуществима только в Церкви, но и земные организации в своем идеале должны стремиться к осуществлению «метафизического социализма». Не являлся ли таким воплощением соборной природы человеческого сознания Московский университет, которому Трубецкой отдал зрелые годы своей довольно короткой жизни и на посту ректора которого он отстаивал его автономию и умер? Хомяков также экстерном окончил физико-математический факультет Московского университета, а его дом на арбатской Собачей площадке собирал целый круг московских студентов, многие из которых составили потом цвет русской интеллигенции.

Не будем приводить здесь полный ряд аргументов, высказанных Трубецким в пользу тезиса о соборной природе сознания, но укажем на один из них, опять-таки в весьма значительной степени связанный с духом мысли Хомякова. Говоря о человеческой памяти и указывая на то, что феномен памяти шире сознания, что память включает в себя и чувственный опыт – причем не только отдельного человека, но и целых поколений и даже наций, Трубецкой выдвигает идею родовой памяти. Есть своеобразная взаимозависимость между личностью и родом: то, что приобретает личность в своем собственном опыте, становится достоянием рода, и напротив, сам личностный опыт организуется универсальными, родовыми формами.

В этих бесспорных словах – залог политической позиции братьев Трубецких, стремившихся к общественному идеалу благородного либерализма, мере и здравому смыслу в политике. Но ведь и Хомяков отнюдь не был охранителем и ретроградом, помышляя о будущем России, о ее гражданских свободах. Только эта свобода и на личностном уровне, и на уровне общественном была связана для него с той самой «родовой памятью», с нажитым отцами и дедами богатством веры и духа. «В оковах предания есть свобода, потому что внешняя жизнь уже готова для внутреннего духа; в свободе реформы есть рабский труд, потому что мысль должна себе создать внешние образы, заклейменные неизбежным произволом»[455].

И еще один момент философского преемства (они нами далеко не исчерпаны) стоит здесь отметить. Это воспринятое Трубецким у Хомякова (возможно, через Вл. Соловьева) философское употребление понятия веры, которая превращается в одну из познавательных способностей, необходимую и даже первоначальную данность цельного разума. По словам апостола Павла, вера – «уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» (Евр. 11, 1). Во Втором письме к Ю. Ф. Самарину А. С. Хомяков дал такое определение веры: «Я назвал верою ту способность разума, которая воспринимает действительные (реальные) данные, передаваемые ею на разбор и сознание рассудка. В этой только области данные еще носят в себе полноту своего характера и признаки своего начала. В этой области, предшествующей логическому сознанию и наполненной сознанием жизненным, не нуждающимся в доказательствах и доводах, сознает человек, что принадлежит его умственному миру и что миру внешнему. Тут, на оселке воли, сказывается ему, что в его предметном (объективном) мире создано его творческою (субъективною) деятельностью и что независимо от нее»[456]. Вера, которая, казалось бы, могла быть отнесена в сторону субъективного элемента в познании, и дает по Хомякову отчетливое различение (с помощью воли) мира субъективного, внутреннего и объективного, не зависящего от человека. Именно такую функцию выполняет вера и у Трубецкого: «Вера, как неизбежный элемент нашего чувственного и рационального познания, имеет другой предмет, отличный от духа: она убеждает нас в реальности внешнего мира, в реальности предметов чувства и разума. Мы верим в реальность других существ вне нас, которые мы признаем либо на основании чувственного опыта, либо на основании логических умозаключений от такого опыта»[457].

Две большие философские статьи С. Н. Трубецкого носят, бесспорно, приготовительный характер. В них даются контуры большого философского замысла, осуществить который философу было не суждено. Но и здесь есть удивительное сходство с Хомяковым. Его философские статьи и письма, таящие в себе буквально россыпь мысленных жемчужин, были написаны на закате жизни, как продолжение дела, начатого его умершим другом Иваном Киреевским. Они не составляют большой части в наследии Хомякова, считавшего себя прежде всего историком и жившего в мире религиозных систем и языковых этимологий. Этой части хомяковского наследия меньше всего повезло, его наиболее существенные работы по философии до сих пор не переизданы и, по сути, не востребованы современной культурой. Может, и к ним обратиться пора, чтобы получить неожиданные и живительные просветления среди запутавшихся философов-тугодумов, «держа внутри себя собор» со всеми родственными нам душами в прошлом русской культуры.

И. В. Дубинина, А. Д. Кожевникова, Д. А. Кожевников

Славянофильская традиция в творчестве В. А. Кожевникова

Владимир Александрович Кожевников (1852–1917) при жизни был мало известен русскому обществу, а по смерти разделил судьбу многих религиозных философов и богословов предреволюционной эпохи: труды его не переиздавались, даже имя упоминалось редко, в основном в перечислениях, в тени более знаменитых имен – П. А. Флоренского, С. Н. Булгакова, А. С. Хомякова, М. А. Новоселова.

Первое слово, согласно повторяемое многими, писавшими о Кожевникове, – ученый, «человек необъятной учености» (Бердяев). Современники удивлялись универсальности и основательности его знаний, но еще удивительнее было то, что Кожевников никогда никаких учебных заведений не оканчивал и дипломов не имел.

Владимир Александрович Кожевников родился 12 мая 1852 года в уездном городке Козлове Тамбовской губернии в состоятельной образованной купеческой семье потомственного почетного гражданина, получил прекрасное домашнее образование. Учебными пособиями для него служили труды Платона, Пифагора и Никомаха, Архимеда, Гиппарха и Птолемея, Аристотеля, Эвклида, Теофраста, Плиния и Диоскорида. В конце жизни Кожевников знал 14 языков, свободно владел восьмью. В Козлове в круг общения семьи входили Дуловы, Игумновы, И. В. Мичурин.

После смерти отца (мать потерял еще раньше) он вынужден был заняться финансовыми делами семьи и образованием двух младших братьев. Все это помешало ему получить университетский диплом: курс истории философии он прослушал как вольнослушатель Московского университета.

Хотя внешне жизнь Владимира Александровича была небогата яркими событиями, она обладала внутренним напряжением и целеустремленностью. В письме к Павлу Флоренскому он отмечал: «Интенсивность и разнообразие личных запросов, стремлений и переживаний были столь велики, что они постоянно усиленно просились вылиться наружу, и подавить это желание было мучительно трудно»[458].

Будучи обеспеченным человеком, Владимир Александрович никогда не состоял на государственной службе, являя собой едва ли не единственный для России пример независимого ученого. Он хорошо разбирался в музыке и живописи, много путешествовал (страны Европы, Аравия, Алжир, Тунис, Палестина), работал в крупнейших книгохранилищах Европы, занимался благотворительной деятельностью. Был женат на Анне Васильевне Андреевой, выпускнице Московской консерватории по классу фортепианной игры проф. В. И. Сафонова.

Он пристально следил за западноевропейским книжным рынком, был в тесном контакте с крупнейшими западными антиквариатами, собрал уникальную коллекцию ценнейших и редчайших монографий по духовной жизни древности, раннего христианства, Средних веков, эпохи Возрождения. Свою богатейшую библиотеку (десять тысяч томов) он завещал книжному собранию Румянцевского музея (ныне РГБ). Уже с 1881 года Кожевников периодически передавал в фонды музея различные издания – научные труды и архив своего рано умершего младшего брата-ботаника, каталоги художественных галерей, математические труды и др.

При всей универсальности интересов Кожевникова в нем как толкователе и ценителе явлений культуры совершенно не было того, что о. Павел Флоренский называл «идейной безродностью и культурным самочинием». Его вкусы отличались некоторой консервативностью и привязанностью к русской национальной традиции. Осознание своих исторических корней, острое чувство связи прошедшего с настоящим, любовь к русской культуре – при широкой европейской просвещенности – делали Кожевникова «носителем славяфильской и даже старомосковской» культурной традиции.

В начале 1900-х годов произошло сближение Кожевникова с кругом московских славянофилов (М. А. Новоселовым, Ф. Д. Самариным и др., позже – С. Н. Булгаковым и П. А. Флоренским), которое определило направление его дальнейшей жизни и деятельности. При его участии (вероятно, и денежном) Новоселовым было организовано издание «Религиозно-философской библиотеки», он с самого начала был постоянным членом «Кружка (или Общества) ищущих христианского просвещения», активным участником чтений для учащейся молодежи. Постепенно вокруг этого издания сложился круг лиц, который назвал себя «Обществом ищущих христианского просвещения». Общество находилось под покровительством еп. Феодора (Поздеевского) и духовно окормлялось старцами Зосимовской пустыни во главе со схимонахом Германом.

Вот список выявленных членов общества: М. А. Новоселов, Ф. Д. Самарин, о. Павел Флоренский, С. Н. Булгаков, В. Ф. Эрн, В. А. Кожевников, кн. Г. Н. Трубецкой, Ф. К. Андреев, Л. А. Тихомиров, прот. Иосиф Фудель, В. Свенцицкий, П. Б. Мансуров, А. С. Глинка-Волжский, С. А. Цветков.

«Возглавителями» кружка были M. А. Новоселов, которого друзья называли «авва Михаил», и Ф. Д. Самарин. Роль последнего в Обществе была велика. Он был племянником одного из столпов раннего славянофильства Ю. Ф. Самарина и нес в себе живое предание славянофильства. Федор Дмитриевич и его брат Петр Дмитриевич были живыми свидетелями заката славянофильства «золотого века», благоговейно относились к памяти дяди, были хранителями его рукописного наследия и бережными его издателями. Более того, их внешний и внутренний облик нес в себе дыхание той эпохи. О. Павел Флоренский следующим образом оценивал значение Ф. Д. Самарина для Общества:

Но для нас этот авторитет его был еще укреплен и усилен историческим местом Феодора Дмитриевича – именно местом его в истории славянофильства. Когда-то юнейший из старых, он стал потом старейшим из молодых. Этим определилось его особое значение для нас. Соборность сознания, этот важнейший член славянофильского исповедания, во времени являет себя как преемство. И если преемство мысли и культуры вообще есть для славянофильства один из основных признаков подлинной культуры, то преемство самого славянофильства не может не быть в этом понимании жизни непременным требованием, почти критерием истинности. Живое предание славянофильства явилось нам в лице Феодора Дмитриевича. Из его рук мы, внуки, получали нить, связующую с славянофилами-дедами, с славянофильством золотого века[459].

Но, как писал Николай Арсеньев, «главной вдохновляющей силой Общества» был Владимир Александрович Кожевников. По словам Арсеньева, Кожевников был одним из самых выдающихся ученых, с которым я вообще имел дело в своей жизни, человеком огромных знаний, сильной и пытливой научной мысли, талантливым, глубоко самостоятельным исследователем, прямо поражающем ширью своего захвата и из ряда вон выходящей эрудицией – не той, которой довольствуются заурядные ученые, а более вглубь идущей, основанной на умении пытливо искать и находить все новые и новые данные, характеризующие предмет или данную эпоху. <…> Он был серьезным специалистом в самых различных областях, как, например, в области истории религий, которая была особенно близка его сердцу. Еще в юности он написал серьезнейшее исследование, основанное на самостоятельном изучении первоисточников, о религиозной жизни римского общества во II и III веках нашей эры; под старость он написал огромный двухтомный труд «Буддизм и христианство». Все более или менее значительные исследования и монографии из этой обширной области были ему хорошо знакомы, особенно все, что касается эпохи эллинизма и религиозной истории Индии, а также религиозной жизни и всей духовной культуры Средних веков. Далее, он был выдающимся специалистом по истории итальянского Возрождения.

Огромное исследование по культуре Ренессанса, и особенно по истории его эстетических идеалов, лежало у него готовым в 14 рукописных томах, но так и осталось ненапечатанным. Он был также большим знатоком идейных и философских течений XVIII века, в особенности тех, которые шли вразрез с господствующим в этом веке рационализмом. Им было напечатано обширное, исследование (в 700 убористых печатных страниц) о «Философии чувства и веры» Фрица Якоби. Но чтобы верно воспроизвести тот философский задний фон эпохи, против которого восставала философия Якоби, он не ограничился ссылками на руководящих философов или на исследования и монографии, характеризующие то время. Он сам по первоисточникам проделал интересную, хотя и неблагодарную работу – восстановить «философское лицо» эпохи по ее средним представителям, по всем тем многочисленным популярным философам-рационалистам, главным образом вольфианского направления, которые читали в многочисленных тогдашних германских университетах. Но Кожевников эту работу проделал и начертил яркую картину идей эпохи, той и идейной мещанской мелкоты и умственного бескровия, против которого боролся Якоби.

Кожевников был крупным богословом, знатоком истории древней церкви и трудов святых отцов; он особенно хорошо знал мистико-аскетическое богословие не только великих учителей восточной церкви, но и мистиков христианского Запада, занимался сравнительным изучением аскетических идеалов и написал небольшую, но чрезвычайно ценную и насыщенную знанием книжку об истории христианского аскетизма.

Зимой 1913 года М. А. Новоселов, Ф. Д. Самарин и В. А. Кожевников Советом Московской духовной академии избраны и Святейшим Синодом утверждены в звании почетных членов МДА. Представления к избранию написаны о. Павлом Флоренским (о М. А. Новоселове и В. А. Кожевникове) и Ф. К. Андреевым (о Ф. Д. Самарине)[460]. Эти избрания были, в том числе, свидетельством и заслуг Общества. Ф. Д. Самарин в письме о. Павлу Флоренскому в 1913 году сообщал: «Я вполне сознаю, что не имею никаких прав на это почетное звание и обязан избранием лишь имени, которое ношу, и благосклонному отношению ко мне преосвященного Феодора, а также, может быть, моему скромному участию в Новоселовском кружке, которому хотели оказать внимание»[461]. В целом же избрание было свидетельством высоких заслуг членов Общества перед Церковью Православной: «Этим избранием совет Моск. Дух. Академии заявил, что он ценит и ставит высоко заслуги указанных работников на поле церковном»[462].

Дружеское единение Общества было воплощением идеи соборности и подобно духовному родству первоначальных славянофилов. Об этом можно судить по письму о. Павла Флоренского к В. В. Розанову от 7 июня 1913 года:

Конечно, московская «церковная дружба» есть лучшее, что есть у Нас, и в дружбе это полная coincidentia oppositorum. Все свободны, и все связаны; все по-своему, и все – «как другие». Вы пишете о «новом» в богословии, что внесено нами, но к перечисленным Вами лицам не забудьте добавить Новоселова и Булгакова, Самарина и др., не выступающих в литературе, но мыслящих оригинально и соучаствующих в общей работе разговорами, советами, дружбой, книгами и т. п. Весь смысл московского движения в том, что для нас смысл жизни вовсе не в литературном запечатлении своих воззрений, а в непосредственности личных связей. Мы не пишем, а говорим, и даже не говорим, а скорее общаемся. Мы переписываем, беседуем, пьем чай; Новоселов ради одной запятой в корректуре приезжает посоветоваться в Посад или вызывает к себе в Москву. Но это не Флоберовские запятые, да удивляется им потомство, а искание поводов к общению. Вас удивляет отсутствие зависти. Но ведь у нас друг к другу не может быть зависти, ибо почти все работается сообща и лишь небольшая часть работы в том или другом случае падает на того или другого. Дело другого, скажем Новоселова, Булгакова, Андреева, Цветкова и т. д. и т. д., для меня и для каждого из нас – не чужое дело, не дело соперника, которое «чем хуже – тем лучше», а мое дело, отчасти и мое. В совершенстве его заинтересованы все, как и успех относят часто и к себе. Поэтому естественно, что каждому хочется вплести в это гнездо хоть одну и свою соломинку, исправить хоть одну ошибку в корректуре или чем-нибудь помочь. В сущности фамилии «Новоселов», «Флоренский», «Булгаков» и т. д., на этих трудах надписываемые, означают не собственника, а скорее стиль, сорт, вкус работы.

«Новоселов» – это значит, что работа выполняется в стиле Новоселова, т. е. в стиле «строгого Православия», немного монастырского уклада; «Булгаков» – значит в профессорском стиле, более для внешних, апологетического значения и т. д. Вы нередко удивлялись, как я мало работаю, т. е. выпускаю в свет. А между тем я ведь сижу целый день. Но время уходит на корректуру одному, исправление перевода другому, подыскание справок третьему, обширное письмо четвертому, разговор – с пятым, выслушание какой-нибудь статьи или плана работы шестому и т. д.[463]

Мысль о соборном поиске истины, в котором отступает на задний план личное начало, о. Павел Флоренский развил в своем выступлении на заседании «Братства Святителей московских» 1 декабря 1916 года, посвященном памяти Ф. Д. Самарина:

Современная литература изобилует, как известно, плагиатами, выдаванием чужого за свое. Но в древней письменности было распространено явление обратное – псевдоэпиграфы, когда свое выдавали за чужое. Мне думается, что если понятия плагиата и псевдоэпиграфа расширить и разуметь их не как законченные дела, а как деятельности и как стремления, то любое литературное произведение можно причислить к одному из этих двух родов: все, что не псевдоэпиграф, – то плагиат. И, переходя от произведений к их творцам и далее к людям вообще, можно сказать, что в смысле стремлений есть люди-плагиаты и есть люди-псевдоэпиграфы.

Там, где средоточием внимания бывает «я», правда неизбежно делается одним из средств к процветанию «я», одним из его украшений. Важно не то, что нечто – истина, а то, что оно – моя истина. Если ударение поставлено на моя, то дальше неизбежно и стремление выдавать всякую истину за свою.

Совсем наоборот бывает при сосредоточении внимания на правде. Если ударение и поставлено именно на ней, то делается мало интересным, чья это правда; а далее, при углубляющемся сознании, что правда не может быть чьей-нибудь, а что познается она – сознанием соборным, чувство собственности в отношении к правде замолкает. Так возникает псевдоэпиграф, т. е. условное отнесение познания к любому лицу, только не к себе; так возникает и нравственная спутница псевдоэпиграфа – скромность[464].

Эти идеи способны помочь по-новому взглянуть на индивидуальное творчество членов Общества.

В обширном научном наследии Кожевникова особое место занимает книга «Н. Ф. Федоров. Опыт изложения его учения по изданным и неизданным произведениям, переписке и личным беседам» (M., 1908). Этот труд, в котором Кожевников, по мнению С. Н. Булгакова, настолько сумел с Федоровым «слиться и заслониться его тению, что поистине не знаешь, где кончается один и начинается другой…» Однако стиль Кожевникова заметно отличается от стиля Федорова. Его книга до сих пор является самым авторитетным и надежным источником для знакомства с личностью и идеями оригинального русского мыслителя. «До сих пор меня отвлекала довольно упорная работа над окончанием моей книги об учении Ник. Фед. Федорова: для укрепления его мыслей об активном мировоззрении и об управлении природою пришлось делать экскурсы в область новейших естественно-исторических и даже математических теорий, и эта ответственная работа потребовала немалого напряжения мысли и некоторой подготовки в соответствующей литературе»[465].

Одним из порождений пессимистического настроения последних десятилетий надо признать учение о преступной толпе, точнее – о понижающем и развращающем влиянии, которое оказывает на нравственное достоинство человеческой личности ее общение с народною массой, с толпою и самое настроение толпы.

Таким образом, утверждать, что сообщество людей всегда или почти всегда влияет принижающе или развращающе на личность, значит клеветать на человечество, произносить хулу на согласие.

Слишком смелые перехватки и ошибочные обобщения учения о преступной толпе объясняются его происхождением. Учение это – всецело создание западной философской мысли, и возведено оно на почве фактов, взятых из истории западных народов; равным образом и в своих новых психологических наблюдениях оно ограничилось данными общественной психологии современного западного строя. Забыта целая половина человечества и его половина истории: восточная, русская, православная – пробел огромный, непозволительный в будто бы научном исследовании! Положим, даже и на Западе сплочение единиц в крупную массу и массовое движение не всегда влияли понижающим образом на рассуждения, чувства и волю людей: иначе пришлось бы забыть или исказить то, что было благородного в крестовых походах, во францисканском движении XIII века и в других менее крупных событиях. Но допустим даже, хотя и с большой натяжкою, что учение о преступной толпе в значительной степени верно для Запада. Следует ли из этого, что оно одинаково применимо и к Востоку, к прошлому русского народа и к его настоящему? И на Востоке, и в России, бесспорно, были сходные с западными и свои, самобытные, ничуть не лучшие случаи проявления преступности толпы. Но, слава Богу, было место и другому явлению, противоположному, и притом (что особенно важно) не в качестве исключения, а, скорее, как правило.

Где, как не в русском народе, искони были особенно сильны родовые, общинные связи и права, «мирские» чувства и «мирские» обязанности? Расовые инстинкты славянского племени, предания старины, природные условия страны и климата; отовсюду открытое для врагов необозримое пространство, необъятная длина порубежной, сторожевой линии, пустынность степей, глушь дремучих лесов, дебри и топи полуночного края, суровые, долгие зимы при кратком лете, наконец, непрерывный ряд народных бедствий, глады, моры, нашествия иноплеменных – все, все на Руси более чем где-либо побуждало по необходимости и по долгу, сплотив силы, напрягать их в дружном, могучем порыве для общего дела, для спасения общежития, вне которого человеческая единица, всегда и всюду малосильная, здесь в особенности становилась беспомощною, обреченною почти на неизбежную гибель. Правда, междоусобная рознь была исконным грехом древней Руси, но грехом, за который она и несла непрестанное, тягчайшее наказание, в большей мере, нежели какая-либо другая страна. Грех раздора, то, что предки наши называли «разностию, неодиначеством и неимоверством» или просто «нелюбием», нигде не влек за собою столь быстрой грозной кары, как в стране, и природою, и судьбою понуждаемой помнить истину: «Друг к другу пособляя и брат брату помогая, град тверд есть». И столь часто, столь пламенными, кровавыми чертами отражалась эта истина на жизни частной и государственной, что убеждение в ее непреложности вошло в плоть и кровь народного древнерусского сознания.

Если ценны все проявления народного согласия, на благо направленного, то в особенности священны должны быть те памятники народного единодушия, где это братское чувство, это основание всех добродетелей человеческого общежития сказалось с безупречною чистотой. Такими памятниками должны быть признаны храмы, превосходившие другие проявления совокупного народного труда своей полною добровольностью и полным бескорыстием. Здесь исчезали последние остатки принуждения, с одной стороны, и расчета – с другой; братски, по доброй воле подъятый народным множеством труд был здесь нечто само себе довлеющим, всецело нравственным и благочестивым. Отсюда отличие этих скромных, не больших и не блестящих храмов православной Руси от огромных и пышных храмов Востока и Запада.

Мысль об «общем идеале» выражена в статье В. А. Кожевникова «О задачах русской живописи»: «Русское искусство, если оно хочет быть жизнеспособным и влиятельным, не должно подменять своего <…> ярко-национального и народного характера <…> бесцветно-подражательным космополитизмом» (М., 1907. С. 4). Народный, национальный характер русской культуры, в понимании Кожевникова, немыслим вне православия. Не реализм сам по себе, не простое «обличение общественных язв», а в соединении с «умилением» и жалостью, побуждающими к помощи и спасению, то есть с религиозной идеей, изображение не одной «мерзости запустения на месте святе», но и русской святыни, ее подвижников – в этом видел Кожевников задачу русской живописи. Знаменательна концовка статьи: на картине К. А. Савицкого «Крючник» изображен мужик – как бы образ всего русского народа. Что сдерживает его почти животную силу? – Медный крестик на груди. «Прогляди художник одну эту подробность, – пишет Кожевников, – в его величавом типе не хватило бы существенного: остатка души, еще оживляющей исстрадавшуюся, распадающуюся громаду нашей Родины».

Во время революции 1905 года Кожевников входил в «Кружок москвичей» (консервативно-монархического славянофильского направления), участвовал во Всероссийском Съезде русских людей (апрель 1908, Москва), в составлении «Записок» по аграрному вопросу и по избирательной системе от «Кружка москвичей», участвовал в газете того же направления «Московский голос».

Не будучи «публичным» человеком, в предреволюционную пору всеобщего разброда и озлобления Кожевников не мог оставаться в стороне от подлинно соборного единения людей, преследующих цель сплочения разлагающегося общества.

Священник Евгений Гордейчик, А. Н. Машкин

Творческий консерватизм Льва Тихомирова: переосмысление наследия славянофилов

В последнее время часто предпринимаются попытки объяснить историческое поражение русского консерватизма его внутренней противоречивостью и вытекающим из нее идеологическим бессилием. Наиболее интересны в данном ключе взаимоотношения славянофилов и последователей идей так называемой охранительной государственности.

В качестве примера исследований по данной теме можно привести труд иеромонаха Суздальского согласия Григория (Лурье)[466], в котором он проводит идею о непримиримости взглядов славянофилов и охранителей, и недавно переизданную статью Н. П. Аксакова «Духа не угашайте!»[467].

Попробуем рассмотреть влияние славянофильских идей на Льва Александровича Тихомирова как на наиболее яркого представителя движения государственников-охранителей конца ХIХ – начала XX века.

С самого момента своего возникновения государственному сознанию русского народа был присущ консерватизм. Но уже в XIX веке один из основоположников консервативной идеологии в России, митрополит Филарет с тревогой отмечал активизацию антитрадиционалистских идеологий: «Учения неосновательные – не благоустроят жизни, а между тем обыкновенно любят перемены и непостоянство, преследуя мечты, расстраивая действительность настоящую и будущую…»[468]. Идеологический климат России начала XIX века определяло засилье радикально-либерального государственного мышления. Как реакция в период кризиса традиционных социокультурных форм (например, восстание декабристов) зарождается русский консерватизм. В дальнейшем реформа 1861 года, цареубийство Александра II в 1881 году, революция 1905 года трагедийностью своих событий стимулировали становление консервативных идей. Таким образом, наивысшим пиком плодотворности консервативной мысли является период от революции 1905 года до февральского переворота.

Крупнейшим идеологом консервативного движения того времени, несомненно, был Лев Александрович Тихомиров (1852–1923). С гимназических времен он стал социал-революционером, а впоследствии одним из идеологов «Народной воли», участвовал в покушении на царя (1881). После разгрома «Народной воли» Тихомиров эмигрирует. За границей происходит пересмотр его взглядов, и после публикации брошюры «Почему я перестал быть революционером» Лев Александрович получает Высочайшее помилование и возвращается в Россию. Здесь он становится видным апологетом монархии. После трагической смерти В. А. Грингмута Лев Александрович занимает пост главного редактора «Московских ведомостей». В этот же период, осмысливая причины трагедии 1905 года, мыслитель создает свой фундаментальный труд «Монархическая Государственность». Но уже в 1910 году он понял невозможность сохранения исторической России: «Будущего нет не только у меня, но и у дела моего. Царя нет, и никто его не хочет… Церковь…, да и она падает. Вера-то исчезает. <…> Народ русский! <…> Да и он уже потерял прежнюю душу, прежние чувства…»[469]. Февральскую революцию 1917 года Тихомиров воспринял как закономерный итог предшествовавших событий, а с победой большевиков даже связывал определенные надежды, так как они сохранили «понимание государственности», роли насилия в истории и сумели сплотить вокруг себя рабочих. В мае того же года, как бы подытоживая прожитую жизнь, он записал в дневнике: «Я ухожу с сознанием, что искренне хотел блага народу России, человечеству. Я служил этому благу честно и старательно. Но мои идеи, мои представления об этом благе отвергнуты и покинуты народом, Россией и человечеством. Я не могу их признать правыми в идеале, я не могу отказаться от своих идеалов. Но они имеют право жить, как считают лучшим для себя»[470].

Попытаемся исследовать влияние славянофильской традиции на формирование философии государства Л. А. Тихомирова в сфере богословия, права и основ государственного устройства.

Богословие

Лев Тихомиров очень высоко ценил догматические труды А. С. Хомякова по защите православия от привнесения западных идей: «Точное отграничение православия от римского католицизма и протестантизма у нас совершилось только в середине XIX века в результате великих трудов, главным образом митрополита Филарета и А. С. Хомякова»[471].

Еще одной крупной заслугой Хомякова Лев Александрович полагал создание «Записок о всемирной истории». Тихомиров считал данное сочинение главным трудом жизни Хомякова. Впервые в отечественной историософской мысли была предпринята попытка отойти от ceкyляpнoгo понимания движущей силы мирового прогресса. В своем труде А. С. Хомяков «превосходно отмечает то громадное принципиальное значение, какое имеет, с одной стороны, христианская история о создании из ничего, а с другой – языческая идея рождения и мирового полового принципа»[472].

Особого исследования заслуживает развитие хомяковского богословия позднейшими мыслителями. Еще не видевшие плодов утопических мечтаний в реальной жизни, в своем понимании православия неославянофилы допускают некий прикладной оттенок. Они не могли удержаться от привнесения в христианство цели земного благоустроения. Это приводило к утопиям – социальным и экклизиологическим, вплоть до откровенного хилиазма.

В своей статье «Духовенство и общество в современном религиозном движении» Тихомиров обличает подобные воззрения:

Их, – популярных в обществе светских миссионеров, – религия постоянно является как орудие земного благоустройства. О православии постоянно говорится как о религии русского народа. Значение православия показывается постоянно не с его существенной стороны (как истины самодовлеющей и как пути к спасению души), а со стороны его значения для русского государства, русского общественного строя. У иных православие является в виде каких-то вариаций на мечты евреев о пришествии Мессии. Православие является орудием выработки русского (непременно русского) «всечеловека», который воплотит в себе стремления всех народов и приведет их к какому-то «тысячелетнему царству» под своим, конечно, главенством. У иных еще «национализм» религии исчезает, но только для того, чтоб уступить место космополитическим социальным мечтаниям то в прогрессивном, то в реакционном духе. <…> Без сомнения, религия имеет огромное влияние и отражение на всех «земных» делах. Но важен исходный пункт, центральный интерес. Важно то, к земной ли заботе подходим мы с точками зрения, данными абсолютной истиной религии, или, наоборот, из-за земного попечения стремимся, так или иначе, определить религиозную истину?[473]

Тихомиров, пришедший в Церковь после длительного увлечения народничеством, смог избежать столь привлекательных неославянофилам мессианских соблазнов и рождающегося из них хилиазма, выражающегося в ожидании «чувственного царства Христа» (К. Н. Леонтьев).

Эта статья Льва Александровича послужила отправной точкой в развитии конфронтации мыслителя с неославянофилами. Оппонент Тихомирова, Н. П. Аксаков, в своей работе «Духа не угашайте!» обвиняет Льва Александровича в противопоставлении себя признанным авторитетам русской мысли: «Тихомиров восстает против “светского учительства”, как оно сказалось в произведениях Хомякова, Достоевского, Вл. Соловьева и др. Существование светского учительства считает он церковной аномалией, даже просто-напросто злом»[474]. Возможно, именно этот спор, широко освещенный на страницах консервативной печати, и послужил рождению мифа о непримиримости Тихомирова и славянофилов.

Как мы видим, критика Львом Тихомировым религиозных идей славянофильства касалась не столько Хомякова и его соратников, сколько их непоследовательных учеников, которых с классическим славянофильством роднило всего лишь признание особого исторического пути России. Вообще, необходимо отметить, что по своей сути славянофильство было течением крайне неоднородным. Особенно это относится к мировоззренческим различиям между представителями раннего и позднего славянофильства. По мнению В. В. Зеньковского, нельзя говорить о философии славянофилов «вообще», но только о философии конкретного мыслителя[475].

В своей церковно-публицистической деятельности Тихомиров последовательно развивал славянофильские тенденции. Лев Александрович сумел упорядочить религиозные воззрения А. С. Хомякова и выстроить на их основе стройную религиозно-политическую систему русского самодержавия. В его трудах православие наконец-то приобрело не национально-русский, как у большинства славянофилов, но вселенский, имперский характер.

Право

Разрабатывая в своей государственной доктрине правовое обоснование самодержавной власти, Лев Тихомиров полностью следует славянофильской традиции. Вслед за А. С. Хомяковым Тихомиров говорит про «святость и величие закона нравственного»[476]. Для него источником права является религиозно-нравственный закон; наоборот, юридизм, с формализацией права, представляется для России неприемлемым: «В Европе легисты в свое время были проводниками идеи монархической. У нас юридическая мысль была проводником идеи <…> демократической»[477]. Вина за недостаточную силу этого закона в жизни возлагается им на слабое отражение этических ценностей православия в законодательных актах, тогда как долг закона – способствовать тому, чтобы человек, или народ, подчиняли установлениям Церкви свое существование.

В воззрениях классиков славянофильства православие, помимо своего морально и культурно облагораживающего значения, выступает той почвой, на которой русское общество только и может обрести духовное единство. Так же и у Тихомирова основа самодержавия – нравственное единение царя с народом. Для него «выросшая в одном процессе с Русской нацией, царская власть представляет две ярко типичные черты:

1) полное единство в идеалах с нацией, как власть верховная,

2) единение своего государственного управления с национальными силами»[478].

Тихомиров считал невозможным в принципе «справедливо устроить общественно-политическую жизнь посредством юридических норм». Для него «подчинение мира относительного (политического и общественного) миру абсолютному (религиозному) приводит русский народ к исканию политических идеалов не иначе как под покровом Божиим»[479].

Распространено мнение, что славянофилы дискредитировали национально-консервативную идею, определив источником самодержавной власти волю народа. Однако рассмотрим отношение Тихомирова как наиболее яркого представителя право-консервативных сил к этому вопросу. Согласно Льву Александровичу в любой государственной власти имеются два самодержавных начала – верховное и народное: «Единственное средство поставить правду высшей нормой общественной жизни состоит в том, чтобы искать ее в личности, и внизу, и вверху… И народ решает этот вопрос, уходя к установке Верховной власти в виде единоличного нравственного начала»[480].

Самодержавие и есть форма власти, в которой, в отличие от демократии и абсолютизма, сохраняется гармоничное единение двух державных основ. «Это не есть передача государю народного самодержавия, как бывает при идее диктатуры и цезаризма, а просто отказ от собственного самодержавия в пользу Божией воли, которая ставит царя, как представителя не народной, а божественной власти. В политике царь для народа не отделим от Бога. Это вовсе не есть обоготворение политического начала, но подчинение его Божественному»[481].

Как славянофилы, так и Тихомиров причину современных им нестроений во многом видели в донельзя разросшемся чиновничьем аппарате, превращавшем самодержавие во всероссийскую канцелярию. Они понимали, что превращение верховной власти во власть чиновничью неизбежно приведет к гибели царства, поскольку бюрократия является непримиримой преградой для жизненно важного для самодержавия прямого общения царя с народом. Отсюда и высказывались некоторыми славянофилами (например, Кошелевым, другом Хомякова) крайне радикальные взгляды: «Высадка союзников в Крыму в 1854 году, последовавшие затем сражения при Альме и Инкермане и обложение Севастополя нас не слишком огорчили, ибо мы были убеждены, что даже поражение России сноснее для нее и полезнее того положения, в котором она находилась последнее время»[482]. И сам Лев Александрович с горечью восклицал: «Правительство так мерзко, так пало, что ничего хуже не может быть, хоть бы и республику объявили. Захочет русский народ, так восстановит монархию, а теперь ее все равно нет»[483].

Таким образом, Тихомиров и в определении политической платформы русского консерватизма остается на славянофильских позициях: «Величайшую заслугу славянофилов составляет не столько разработка политического учения, как установка социальных и психологических основ общественной жизни. В этом последнем отношении они выполнили огромную работу, на которой выдвинулись умы редкой силы: И. Киреевский, А. Хомяков, Н. Данилевский. <…> они более всего подготовили возможную почву для русской политической науки. Но это именно только почва»[484].

Свою деятельность Тихомиров видит лишь в возделывании почвы, подготовленной славянофилами, построении на основе принципов единоличного самодержавия, определенного Хомяковым, всеобъемлющей политической системы. Более того, он дополняет идеи Хомякова послереволюционным опытом, исторически ранним славянофилам недоступным.

Предвидя крушение Империи, Лев Александрович занимается поиском средств сохранения традиционного общества в чуждых ему политических формах. Поэтому наряду с религиозно-нравственным у Тихомирова можно встретить и чисто прагматическое оправдание права. Он пророчески рассматривает экстремальный вариант порядка несовершенного или даже возмутительно несправедливого и жестокого, утверждая, что и к такому порядку «все-таки возможно приспособиться, если известно, что те или иные нелепости возведены в систему и существуют твердо»[485].

Единственное, в чем он упрекает старых славянофилов, так это в недостаточной разработке самодержавных идей. Сильно преувеличивая значение общинных начал в народной жизни, славянофилы не уделяли достаточного внимания личности носителя верховной власти: «Все силы ушли на самое преувеличенное обоснование русской самобытности в смысле национальном, причем менее всего разрабатывалось учение о самодержавии»[486].

Анализ славянофильской идеи об общине как основе государственного устройства

С точки зрения последователей идей охранительной государственности, у славянофилов наиболее спорно учение о народе, общине. Ранними славянофилами этот вопрос рассматривался прежде всего как неразрывно связанный с задачами, требовавшими упрочения исконных русских начал, укрепления религиозного чувства. Перед лицом распространения в России общественных язв, уже давно разъедающих тело Запада, славянофилы усмотрели в общине орудие сохранения социального мира в стране. Они считали общину основой народной жизни, формой, раскрывающей лучшие стороны человека, осуществляющей высший нравственный закон.

Столь высоко поднятое значение народа, к сожалению, привело славянофилов к идеям о желательности замены государства, со сложной сословной организацией общества, во главе с верховной властью монарха, союзом общин. Именно подобное проявление либерализма в неославянофильской среде дало повод Герцену считать консервативное движение всего лишь обратной стороной народничества. Еще Хомяков, не говоря уже о более поздних мыслителях, в своих «Записках о всемирной истории» изначально противопоставлял крестьянскую общину зачаткам государственной власти (дружине), считая последнюю сообществом безнравственным и всецело основанным на принуждении[487].

Естественно, Тихомиров выступил с критикой подобных взглядов. Благодаря своему народовольческому прошлому Лев Александрович понимал опасность присущих некоторым славянофилам социалистических мечтаний. Упрочнение общинной жизни Тихомиров видел не в независимости воли народа от монарха, а во всеобщей подчиненности «народной вере, народному духу и народному идеалу»[488].

Вместе с тем, так же как и славянофилы, Тихомиров находит опору для своей теории в своеобразии идеалов и стремлений русского народа. Он утверждает принцип подчиненности в народном сознании мира «относительного» (общественно-экономических отношений) миру «абсолютному». Русский народ, по Тихомирову, ищет свои политические идеалы в Божественной Воле и носителе этой воли – царе. Последний же ответственен за свои деяния только перед Богом. Ответственность, впрочем, для верующего человека вполне реальная. Отсюда, вслед за К. С. Аксаковым: «Гарантия есть зло. Где нужна она, там уже нет добра, и пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет добра, чем стоять с помощью зла»[489], – неверие в правовое государство, сомнение во всяких политических гарантиях, стремление к суду не по закону, а по совести.

Так же как и славянофилы, Тихомиров считал, что для сохранения самодержавия важным условием является жизненный уклад народа, специфика его исторического развития.

Пример Византии показал, что для построения самодержавия мало православного мировоззрения, оно дает лишь основу, порождает инстинктивное стремление к монархии. Твердые монархические устремления могут зародиться лишь из патриархальной власти крестьянской семьи.

Со своей стороны верховная власть должна постоянно заботиться о сохранении способности являться выразительницей и хранительницей высшего нравственного идеала. Для достижения этой цели она должна иметь правильное государственное устройство, проводить такую политику, которая способствовала бы сохранению религиозного чувства как в народе, так и в самих носителях власти. Все это неизбежно требует знания народных потребностей, организации непосредственной связи между народом и монархом, сочетания государственного руководства и общественного самоуправления. В противном случае самодержавие очень быстро вырождается в абсолютизм.

Итак, учение об общине было самым шатким местом славянофильской философии, справедливо критикуемым Тихомировым. Однако, несмотря на критику, Лев Александрович в разработке своей теории единения народа с верховной властью широко использовал идеи ранних славянофилов.

Исследовав понимание славянофилами и Л. А. Тихомировым трех составляющих идеи русского консерватизма, мы видим, что главным образом сближает их концепция, определенная мыслителем как «творческий консерватизм». Так же как и славянофилы, Тихомиров последовательно выступал против насаждения в Российском государстве идей европейского либерализма и естественно отрицал такую крайнюю их форму, как революционные преобразования. Но в то же время он прекрасно понимал необходимость постепенного и ненасильственного обновления Российской государственности, какое предлагалось производить путем укрепления крестьянской общины как основной скрепы самодержавия и обеспечения непосредственного общения без бюрократической прослойки народа с верховной властью. Такое общение, по мысли Льва Александровича, позволило бы монарху полнее понять народные чаяния и корректировать в соответствии с ними государственную политику, а в народной среде усилило монархические настроения и верность верховной власти. Критика же славянофильства Тихомировым касалась прежде всего поздних славянофилов, с их конфедеративными и социалистическими тенденциями.

Что же касается славянофильства классического, Хомякова и Киреевского, то критические замечания, направленные в их адрес, относятся лишь к оспариванию некоторых частностей и, главным образом, отрывочности их идей, неумения привести свои воззрения в систему, пригодную для практического использования в борьбе с либерализмом. Впрочем, подобную черту славянофильского наследия отмечает не только Лев Александрович. Друг Хомякова, М. П. Погодин, жаловался на то, что многосторонность знаний и интересов А. С. Хомякова мешали сосредоточенности его ума. К тому же Хомяков не любил записывать свои мысли. В особенности пострадали от этого его философские взгляды[490].

Творчество Л. А. Тихомирова нуждается в дальнейшем исследовании, но особенно в нем ценен для нас опыт монархической работы в условиях противодействия властей и официальной науки: «Русская политическая мысль, насколько она сделала успехов в национальном духе, всем обязана не государственной науке, которая прививала европейские идеи и понятия, а публицистике. Среди ее представителей особенно много сделали славянофилы»[491].

А. В. Ермаков

Взаимосвязь семейного и государственного начала в консервативных просветительских проектах А. С. Хомякова и С. П. Шевырева и система образования николаевской России

Консервативные просветительские проекты представляют собой один из любопытнейших феноменов русской общественной мысли XIX века, ценности, правильно в консервативном смысле организующие процесс просвещения, – это прежде всего ценности семейные, традиционные для различных сословий социальные установки, основы твердого государственного и национального самосознания народа. Исследуя конкретное раскрытие этих ценностей в консервативных образовательных проектах, можно прийти к довольно неожиданным выводам об идеологической и общественной природе консерватизма.

Опора на семью как наиболее древний и устойчивый социальный институт вообще свойственна консерватизму. Причем консервативное понимание семейного воспитания включает в себя не только родительское влияние на детей, но и весь комплекс семейных отношений: связи между несколькими поколениями, духовную и бытовую культуру жилища, культуру совместного общения всех членов семьи с окружающим миром.

Однако часть консервативных мыслителей справедливо полагала, что такое воздействие оказывает только «традиционная», в полном смысле этого слова, семья. А так как в России ХIX века традиционные патриархальные взаимоотношения в семьях образованного сословия были подорваны и извращены, то дворянская семья может стать таким же рассадником либерализма, как и официальное государственное учреждение. Государство, при условии, что им взят «правильный» охранительный курс, становится в таком случае консервативнее семьи и имеет право в разумных пределах контролировать и ограничивать семейное воздействие.

В исторических условиях николаевского царствования открытая защита семейных ценностей была большой смелостью для людей, состоящих на государственной службе, в особенности для преподавателей высших учебных заведений. Однако профессор словесности С. П. Шевырев в 1842 году выступает перед студентами Московского университета с речью «Об отношении семейного воспитания к государственному», где четко разделяет семейное и государственное влияния на развитие человека и доказывает, что без взаимодействия семьи и государства (т. е. школьного) образование получает неизбежно однобокий характер. «Между тем как государство в своих заведениях образует человека общественного, внешнего, в невидимом лоне семьи родится, растет и зреет человек внутренний, цельный, дающий основу и ценность внешнему. <…> Свобода человека развивается в его семье, необходимость (чувство долга. – А. Е.) – в государстве»[492]. Речь Шевырева представляет собой настоящий манифест в защиту семьи.

Органичную природу такого воспитания доказывает постоянное употребление Шевыревым слова «живой» вместо привычного рациональному Просвещению XVIII века «естественный». Как видим, российский консерватизм не подавляет свободу личности человека, напротив, до известного возраста он требует расширения этой свободы. Однако эта свобода взаимодействия с традиционными общественными институтами (той же семьей или Церковью) весьма отличается от предлагавшейся европейским Просвещением XVIII века формальным освобождением от всякой традиции. Шевырев специально подчеркивает, что «особенный дух семьи бывает весьма полезен для образования личного характера в человеке, но, доведенный до крайности, он может быть вреден единству духа общественного»[493]. Поэтому за государством Шевырев также признает право на вмешательство в воспитательный процесс, но только на окончательном этапе, когда человек уже ощутил себя свободным.

Если Шевырев кажется уверенным в возможности такой образовательной гармонии между государством и семьей, то в рукописи А. С. Хомякова «Об общественном воспитании в России» (1850), посмертно опубликованной в качестве статьи в газете «День» в 1861 году, уже чувствуется серьезное опасение по поводу усиления государственного элемента в образовании.

Правда, Хомяков допускает вмешательство правительства (заметим, «правительства», т. е. высшей власти, а не государства, т. е. бюрократического аппарата) в образование, но лишь в той степени, в какой оно отражает потребности и верно выражает в себе законные требования общества. При этом «правительство, которое допустило бы в нем [в образовании] начала, противные внутренним и нравственным законам общества, изменило бы чрез то общественному доверию. Поэтому, чтобы определить направление правительственных действий на воспитание, надобно прежде всего определить самый характер земли, которой судьба вручена правительству»[494].

Хомяков вводит еще одно очень важное для консервативного понимания просвещения понятие – доверие. Он подчеркивает: «…правило, что воспитание в России должно быть согласно с бытом семейным и общинным, более указывает на то, чего избегать должно, чем на то, что должно делать. Жизненных начал общества производить нельзя, они принадлежат самому народу или самой земле. Можно и нужно устранять все то, что враждебно этим началам, но развивать сами начала почти невозможно»[495]. Консервативное сознание не формируется, оно только растет!

Хомяков предупреждает об опасности всякого рода государственной политики, государственного регулирования для традиционных общественных институтов. «Правительство, поощряющее подвиги бескорыстной доблести какою-либо корыстною наградою, отравляет источник, который хочет очистить. Правительство, которое берет семью под свое покровительство и опеку, обращает ее по-китайски в полицейское учреждение и, следовательно, убивает семейственность. Нет никакой известной возможности развить или произвести чувство, связывающее русского крестьянина с его общиною или русского человека с его семьею; но есть возможность подавить и уничтожить эти чувства»[496].

Исходя из сказанного, он критикует реальные взаимоотношения между семейным и государственным воспитанием в России, в более жесткой форме повторяя требования Шевырева: «Все воспитание и все училища должны быть во сколько возможно соображены с условиями семейной жизни. <…> Хорошо рассчитанные местности для школ и хорошо распределенные вакации должны доставлять ученикам возможность возвращаться нередко в круг семейный. <…> Семье, в лице ее старших членов, должен быть открыт доступ в самые недра училищ, ибо ни деканский присмотр, ни инспекторское подслушивание, ни ректорская проверка не могут заменить бдительного надзора семейного общества»[497].

В целом Хомяков неутешительно отзывается о состоянии государственной системы образования и возлагает всю надежду на то, что со временем между правительством и обществом установятся не враждебные, но доверительные отношения в деле воспитания молодого поколения. Иначе «безрассудная строгость цензуры (и государственной системы образования в целом. – А. Е.) готовит разрушение общества и падение власти, которую она берется охранять»[498]. Этот приговор, вынесенный Хомяковым правительственной политике Николая I в области образования, еще раз наглядно подтверждает наличие конфликта между выдержанной «в консервативном духе» государственной образовательной политикой и консервативным просветительством как самостоятельным общественным течением.

Консервативные проекты организации народного просвещения, выдвинутые со второй четверти XIX века, не имели успеха у правительственной администрации. Что до общественной реакции, то она была довольно сдержанной. Отчасти в силу малой известности проектов, опубликованных уже после смерти авторов, отчасти в силу известного предубеждения к личностям их авторов. Тем не менее различные варианты трактовки консервативных идей в этих проектах позволяют говорить об определенной идеологической зрелости как их авторов, так и консервативного направления общественной мысли России в целом.

В. В. Лазарев

Целостность и трагичность в мирочувствовании

Трагическое мирочувствование – это едва ли не главное, что принято выдавать за отличие нового славянофильства от старого, будто бы еще не ведавшего внутренней раздвоенности, душевного разрыва, надлома в целостном мировоззрении. Так виделось Н. А. Бердяеву, посвятившему специальное исследование зачинателю славянофильской традиции А. С. Хомякову. Органичную целостность его воззрений Бердяев объясняет благополучием и довольством обитателей барских усадеб и относит к целостности еще незрелой, не отягощенной трагическими конфликтами. В. В. Зеньковский добавляет к этому «любопытную странность», что, глубоко ощущая свободу в человеке, Хомяков никогда не касается темы зла, не ставит и не разрабатывает вопроса о раздвоении.«единой духовной основы» в человеке. С. А. Левицкий, автор «Трагедии свободы», настойчиво продолжает склонять нас к мнению, что тема зла для Хомякова «как бы не существовала».

С. Булгаков в «Трагедии философии» уже без обиняков признавал «разорванность» современного ему бытия, равно и сознания, имея установкой не отгораживаться от трагизма, а выдерживать его в себе и стараться пересилить. В «Свете невечернем» он прямо указывает на заострение религиозного момента, вызываемое чувством разрыва с Божеством и в то же время напряженного к Нему влечения. В религии человек неустанно ищет Бога. «Чтобы была возможна религия не только как жажда и вопрос, но и как утоление и ответ, необходимо, чтобы эта полярность иногда уступала место насыщенности»[499].

По широко распространенному и опрометчивому мнению, ранние славянофилы избежали мировоззренческого надрыва или закрывали на него глаза. Указание на «слишком сильное» благодушие «патриархального» свойства (Г. В. Флоровский) все же служит довольно скудным объяснением целостности славянофильских воззрений. Дело в том, что у Хомякова процесс преобразования переживаний и страданий в гармоническое мирочувствование прикровен и почти неразличим; виден только результат: целостность, твердость и неколебимость духа. Мировоззренческая целостность является у Хомякова не такой уж простой и «наивной», какую обычно приписывают ему и другим славянофилам не только противники их; примитивизируют, чтобы потом «уличить» и попрекнуть в «незрелом монизме». Отсутствие внутренних расстройств и борений в мирочувствовании Хомякова – это только кажимость, которую не следует принимать за подлинную действительность; это – неразличимость всего лишь на «поверхности», ее надо иметь в виду, но не останавливаться на ней, хотя и трудно дать ей объяснение как только видимости, трудно понять внутренний образ Хомякова, каков он сам по себе, и увязать его с тем, каким он явлен своим (да и нашим) современникам.

«Образ Хомякова остается не совсем ясным и для нас. Мы не знаем, как сложился его твердый духовный и умственный характер», – признается Флоровский и поэтому приходит к не очень-то уверенному решению: «То верно, по-видимому, что Хомяков не проходил через сомнение и кризис, что он сохранил нетронутой первоначальную верность»[500]. Не будем считать, что прохождение через сомнения и кризисы должно непременно разрушить «первоначальную верность», ведь такие проверки и испытания могут сохранить, подтвердить, даже укрепить и закалить эту «первоначальную верность». А что в случае с Хомяковым дело обстоит именно так, можно показать на примерах из жизни его самого, отнюдь не безоблачной. Надо только заранее оговориться, что он не выставлял напоказ свое отчаяние, не рисовался своим страданием, а напротив, стремился укрыть его от посторонних глаз, осилить, духовно преодолеть. И небезуспешно, свидетельства чему – факты его биографии, его поэзия.

В своих стихотворениях Хомяков зачастую не «отражает», не «воспроизводит» несчастные события личной жизни, а творчески преобразует, преодолевая диссонансы. Страдания перекрываются лирикой, в которой слышится нерастраченность светлой надежды, здоровый и зрелый, а совсем не детски наивный оптимизм. Стоит присмотреться, в какие лучистые стихи вылились переживания Алексея Степановича по поводу смерти маленьких его сыновей, Степана и Федора. Другое личное несчастье постигло его в 1852 году: смерть жены, Екатерины Михайловны. В одну из бессонных ночей им написано молитвенное стихотворение, в котором глубокая скорбь дивно преображается в примиряющий душу тихий покой:

Господи, путь наш меж камней и терний,

Путь наш во мраке… Ты, свет невечерний,

Нас осияй!

В мгле полунощной, в полуденном зное,

В скорби и радости, в сладком покое,

В тяжкой борьбе —

Всюду сияние солнца святого,

Божия мудрость, и сила и слово,

Слава тебе!

Хомяков был очень сдержан, о своей внутренней жизни говорить не любил, его знали и видели таким, каким он бывал на людях. Ровность и спокойствие духовного строя, этого «церковного спокойствия», не следует смешивать с бытовой успокоенностью. Зримая сдержанность есть не просто повторение внутреннего спокойствия; между ними незаметным образом совершается акт сдерживания чего-то, акт выравнивания и уравновешивания каких-то отклонений, которым человек не попустительствует, не дает проявиться, и это усилие, этот промежуточный момент между внутренним состоянием и внешним обнаружением, по нерастянутости своей во времени, по своей краткости, «мгновенности» не должен быть упущен нами из виду, хотя бы это опосредствование давалось уловить не чувственному, а умозрительному видению. В это «мгновение» происходит не стихийное, не «объективное» (помимо воли) претворение сущности в существование, а творчески-деятельное преобразование, через внутреннее напряжение, через преодоление (не только, может быть, действительного, но и предчувствуемого только, надвигающегося) разлада, предотвращение самой возможности его, которая, однако, появляется снова и снова и тем же путем опять и опять одолевается внутренними усилиями, далеко не всегда доступными наблюдению.

Подступ к душевному строю Хомякова вовлекает нас в некоторого рода антиномию, которая должна быть не только определенно выражена, но и осмыслена и разрешена. С одной стороны, подобно богине-воительнице Афине, чудесно явившейся из головы Зевса сразу в полном вооружении, с копьем, эгидой и в шлеме, Хомяков как бы родился, а не стал верным рыцарем Православной Церкви. Бердяев поспешил возвести это впечатление в факт: «Хомяков родился на свет Божий религиозно готовым, церковным, твердым». Но, с другой стороны, для сохранения и поддержания «нетронутой изначальной верности» нужно противодействие распаду и разрушению, нужен опыт противостояния и воля к утверждению себя и пребывания в таком состоянии. Поэтому верно, скорее, то, что не столько он родился твердым, сколько утвердился «напряжением своей верности» (Г. В. Флоровский). Сохранение в Хомякове первоначального состояния совсем не похоже на пассивное пребывание в одном и том же; это – не инерция и косность. Здесь скрыт некий внутренний процесс активного противоборства деструктивным силам. Г. В. Флоровский точно фиксирует эту вторую сторону: «Верность Хомякова есть закаленность его духа. Его цельность не есть простая нетронутость, первобытная наивность, – она проведена чрез испытания, чрез искушения, если не через соблазны»[501].

«Непосредственность» утверждена через опосредствования и возвращена к себе. Это – прошедшая испытания, не только пред-положенная, но и положенная. цельность, и не только объективно данная, врожденная, но и субъективно упрочиваемая волевым актом, разумной волей. Не случайно же Хомяков – убежденный волюнтарист в метафизике (несомненное свидетельство чему – его «Семирамида»). В его мировоззрении отчетливо видна «упругость мысли» (Флоровский), воля разума.

Но воля в моральном отношении, свободная воля – это способность к выбору между добром и злом. Не ведет ли к мировоззренческому надлому сама эта «разделяющая воля»? Ведь в качестве воли к злу она есть способность к разрушению целостности. Что сдерживало ее проявление (не отменяя при этом волю к злу как таковую), так это неколебимый религиозный настрой, о таинственной глубине которого в Хомякове нам мало что известно. Одно из редких и ценных свидетельств такого рода – примечательное сообщение Ю. Ф. Самарина, приоткрывающее перед нами мир «собственных внутренних ощущений» Хомякова.

В дни после смерти жены жизнь его раздвоилась. Днем он работал, читал, говорил, занимался своими делами, отдавался каждому, кому до него было дело. Но когда наступала ночь и вокруг него все улегалось и умолкало, начиналась для него другая пора. Раз пришлось Самарину ночевать с ним в одной комнате. Далеко за полночь он был разбужен каким-то говором и начал всматриваться и вслушиваться. Алексей Степанович стоял на коленях перед походной своей иконой, руки были сложены крестом на подушке стула, голова покоилась на руках. До слуха доходили сдержанные рыдания. Это продолжалось до утра. А днем он явился перед всеми бодрым и веселым, с обычным своим добродушным смехом. Спустя время человек, всюду сопровождавший Хомякова, поведал, что это повторялось почти каждую ночь.

Свой рассказ Самарин заключает общей характеристикой: «Не было в мире человека, которому до такой степени [было] противно и несвойственно увлекаться собственными ощущениями и уступить ясность сознания нервическому раздражению. Внутренняя жизнь его отличалась трезвостию, – это была преобладающая черта его благочестия. Он даже боялся умиления, зная, что человек слишком склонен вменять себе в заслугу каждое земное чувство, каждую пролитую слезу; и когда умиление на него находило, он нарочно сам себя обливал струей холодной насмешки, чтобы не давать душе своей испаряться в бесплодных порывах и все силы ее направлять на дела»[502].

Все это никак нельзя назвать просто природным, врожденным свойством характера Хомякова, как недостаточно было бы утверждать, что славянофильство – лишь непосредственное проявление народной стихии. Оно не только психология, но и философия, притом психология и философия народа, а не только «помещичьих усадеб, теплых и уютных гнезд» (как представлялось Бердяеву). Сами славянофилы с полным основанием чувствовали себя плотью от плоти и костью от кости как помещичьего дворянства, так и народа в целом. В славянофильстве прозвучал голос не черни, а народного разума, и в этом смысле славянофильство было не «обнажением примитива», а голосом культурного слоя народа. Именно культурного и просветленного, а не «цивилизованного» и «просвещенного», не голосом отделившейся от народа интеллигенции.

Сами славянофилы были не менее западников европейски образованными людьми. Но это не отчуждало их от русских духовных корней, не подрывало духовную целостность, связь с народной традицией. Освоение ими западной философии, прежде всего немецкой, было одновременно и критическим восприятием и творческим преобразованием. Восприятие и творческая переработка были не разделены, а как бы сжаты в единый акт. Предлежащий идейный материал, проходя через призму национального сознания, тут же оценивался и перерабатывался в духе русского Православия. И это в отличие от некритического, механического перенесения на нашу почву европейских идей западнической интеллигенцией.

Хомяков ратовал за духовное обновление интеллигенции, за живое соединение ее умственных сил с «стародавнею, и все-таки нам современною русскою жизнию». Это привело бы нашу интеллигенцию из состояния «безнародной отвлеченности» к полному родству с жизнью народа, к национальным началам, совершенно отличающимся от начал западного мира «с его латино-протестантскою односторонностью, с его историческим раздвоением». Поскольку же начала западного развития, неорганичные русской почве, были все-таки восприняты частью нашей интеллигенции, то превратные следствия «односторонности» и «раздвоения» лишь усугубились. Болезненное состояние сознания стало приниматься носителями его за разумную норму с достоинствами в ней «диалектики противоречия», а здоровое, целостное, нерасстроенное состояние – за недоразвитость, за затянувшуюся стадию духовного младенчества, за наивность, неискушенность, а то и за варварство, дикость или за некоторого рода отупение. Но и ссылки на «диалектику» только уводили от проникновения в истоки несчастной разорванности сознания и не давали ни исцеления от этого несчастья, ни внутреннего примирения с таким состоянием души.

Что и говорить, возврат безнародной, беспочвенной интеллигенции к народным корням (не к первоначальному состоянию, а к духовным основам, к истине этого состояния, к истине, от которой интеллигенция отпала) – процесс нравственно необходимый, хотя многотрудный, на этом пути возможны и неудачи, и срывы, и отчаяния в поисках. Продолжительная стагнация в душевной раздвоенности нередко просто обескрыливает и отваживает от поисков выхода из этого несчастного состояния и порождает чувство отчаянной безнадежности. «Есть с чего сойти с ума, – жалуется Грановский в письме к Герцену. – Благо Белинскому, умершему вовремя. Много порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее, когда же развалится этот мир?» В другом письме он с горечью продолжает: «Слышен глухой общий ропот, но где силы? Где противодействие? – Тяжело, брат, а выхода нет живому»[503].

Чутко прислушиваясь к душевному настрою человека исключительно западной ориентации, разочаровавшегося при виде печальных последствий принятого направления в образовании и просвещении, Герцен в «Былом и думах» указал на последний предел этому чувству щемящей тоски и безысходности: «Довольно мучились мы в этом тяжелом, смутном нравственном состоянии, не понятые народом, побитые правительством – пора отдохнуть, пора свести мир в свою душу, прислониться к чему-нибудь… это почти что значило “пора умереть”, и Чаадаев думал найти обещанный всем страждущим и обремененным покой в католической церкви»[504]. Ищущие взоры естественно обращались к религии. В ней чаялось обрести новую интеграцию духа. Религия опознавалась тогда именно как возврат к цельности, как собирание души, как высвобождение из тягостного состояния внутренней разорванности и распада.

Славянофилы, проходя искус европеизма, уверенно преодолевали его соблазны, тогда как обольщенность Западом составила, как известно, суть западников. Кто поддался соблазну и отрекся от изначальной правды, тому предстоит возвратиться (возвратится ли?) к ней. А устоявшему перед соблазном, победившему его и утвердившемуся в первоначальной целизне духа нечего возвращаться к тому, от чего он не отступался. Славянофилы и в самом деле отличались укорененностью в православной вере, близостью к народу, духовным здоровьем.

«Пафос возвращения» в славянофильстве все же заложен, но обращен он к интеллигенции, обращен укором, упреком в ее отрыве от народа, от национальной почвы, от святынь старины и надеждой на возвращение неведомо как отпавшего и обособившегося от народа слоя, это призыв возвратиться к народной жизни, к ее нравственно-религиозным основам, к народным идеалам, к русской идее. Возвращение, как это ни парадоксально, и было бы шагом вперед.

Хомяков неспроста говорит о нашей, по собственной вине несчастной интеллигенции – «мы». Несвоеземная в нашей земле, она все-таки у нас, среди нас, наша, и то раздвоение, которое она порождает и несет в себе, касается нас же, нашей целостности. Всемирная отзывчивость русской души охватывает, само собою разумеется, и то, что происходит совсем близко, в нашей же общей жизни, среди нас. Славянофилы остро переживают духовные недуги Запада, – неужели им не откликнуться на недуги западничества в самой России, неужели им не пережить их в себе как свои?

Славянофилы стремились не столько уличить оппонентов в неправоте и осудить, сколько склонить к поиску истины, к правде. В самом деле, посмотрите, чем восхищается Хомяков в своем сподвижнике, деятеле русского просвещения Дмитрии Александровиче Валуеве и что признает в нем своею ценностью: «В спорах любил он не опровергать заблуждение, а открывать глубину истины… в наставленьях не нападал на пороки, но старался развить добрые качества души, с полною уверенностию, что они [пороки] должны заглохнуть перед преобладанием добра»[505]. Неужели отказать Валуеву в «нечувствии зла» на том основании, что он не тратил и не распылял силы на противостояние и споры, но сосредоточивал и направлял их на созидание, не выказывая признаков той тяжелой борьбы с европеизмом, которая захватывала славянофильскую среду и, по словам Хомякова, отзывалась «в каждом из нас», грозя раздвоением, разладом в душе!

Надо признать, что уже в раннем славянофильстве внутренняя целостность все-таки проходила через искус дуализма. Ее требовалось блюсти и непрестанно воссоздавать в неуклонном подвиге и восхождении, здесь заключен динамический процесс, всегда подверженный угрозе срыва и распада, он держится не одной силой исторической или бытовой инерции. Это – творческий процесс, всегда требующий ответственного напряжения, нравственного усилия. Творчество есть нечто большее, чем борьба со злом (которая не всегда равнозначна положительному утверждению добра). И вот, пафос созидания, творения добра критики славянофильства почему-то пытаются приравнять к «нечувствию зла». С таким же успехом (т. е. неуспехом) чувство правды, красоты можно было бы приравнивать к нечувствию лжи, безобразия.

Трудно себе представить, чтобы Хомяков не был чуток к трагическим сторонам современной ему жизни. Но он не придавал им значения универсальной и непреложной человеческой ситуации, не полагал, что творческое восхождение к более высокому состоянию возможно не иначе как через отпадение от первоначальной целостности, через трагический разрыв с нею, как если бы вовсе не было прямого пути восхождения к ней. Можно ли сказать, что достижение добра возможно только при посылке зла? Действовать ли нам по потворствующей (и даже склоняющей к) греху поговорке: «Не согрешишь – не покаешься»?

Почему не принять путь совершенствования без околичностей, без излишнего опосредствования, без отпадения к злу? Разрыв с целостностью (делающий саму ее лишь стороной двойственности) слишком часто становится фактом, и с ним приходится считаться, но в этом дурном факте нет нравственной необходимости и нет надобности преклоняться перед ним. Хотя раздор и зло в нашей жизни есть факт, но цель, достойная человека, – единство в добре. Мы не можем считать, что разрыв морально должен иметь место. Это было бы оправданием зла, т. е. было бы безнравственностью.

В своих предпосылках акт этического творчества не связан необходимым образом с трагическим разрывом. Так ли обстоит дело в следствиях?

Неославянофильское вызволение творческого акта из сокрытости (объективирование) и развертывание его в процесс составляет очень важный момент в историческом развитии славянофильства. Здесь обнаруживается осознание трагизма реализации творческого деяния, осознание трагедии творчества, как называет это явление Ф. А. Степун в одноименной своей работе, полагая, что исход всякого творчества – крушение. Булгаков говорит о трагическом итоге всякой философской системы и посвящает этому вопросу трактат «Трагедия философии». Бердяев также видит трагичность именно в творческой объективации: объективация связана с раздвоением, проистекающим из природы творчества. Раздвоение (как и у Степуна, и у Булгакова) подлежит преодолению опять-таки творческим актом.

Трагичность связана с двоякого рода чувствованием: либо со стремлением погрузиться в антиномии, пребывать в них и принимать это за норму, либо со стремлением преодолеть антиномичность и воссоздать целостность души. Русское православие выражает этот двоякий характер апокалиптического свидетельства о трагедии человеческого мира и человеческой души, мрачный и светлый. При всей серьезности принятия трагедии человеческой жизни Булгаков признает также возможность определить Православие с этической стороны как душевное здоровье и равновесие, находя в нем место для оптимистического, жизнерадостного отношения к жизни уже в пределах земного существования. Православное сознание возносит трагическое мирочувствование на более высокую ступень, оставляя место надежде. «Если зеленеющее древо христианства кажется ныне увядшим, – пишет Булгаков, привлекая евангельские образы, – то не означает ли это того, что Садовником срезаны все старые побеги в винограднике Своем, чтобы тем сильнее произросли новые?»[506] Вопрос заключает антиномию и надежду на положительное разрешение.

Неославянофилы считают своим преимуществом перед предшественниками возвышение до монизма, усложненного трагичностью, до точки зрения, включающей в себя противоположное целостности: двойственность, расторгнутость. В философской терминологии у Булгакова, Бердяева, Франка и ряда других русских мыслителей начала XX века это охватывается понятием монодуализм. Символизируемое этим понятием превосходство перед хомяковским и всем предшествующим славянофильским монизмом действительно имеется, если понимать его в том смысле, в каком исторически более развитая ступень превосходит более изначальную. Так бывает и в тех случаях, когда отдельный момент или сторона учения вызволяется из сокрытости, выдвигается на передний план и интенсивно разрабатывается, что и проявилось вполне отчетливо в «Смысле творчества» у Бердяева. Как и Хомяков, он признает Троичность в Боге такою внутренне сплоченной целостностью, где есть любовь, но нет раздора. Однако мысль Бердяева продвигается дальше: в Божественном Триединстве нет еще драматического напряжения, ведущего к расколу, который происходит в тварном мире. Мир, решает Бердяев, и есть «внутренняя драма» Троичности.

Бердяев настаивает на антиномичности собственной точки зрения. Взятое с формальной стороны, его учение представляется исследователю «разновидностью крайнего дуализма» (С. А. Левицкий). Но на этой вполне реальной видимости нельзя останавливаться при оценке воззрений Бердяева. Он и сам очерчивает перед собою иную перспективу: надо изживать, «а не логически и разумно устранять» антиномию. В этом и заключается трудность для понимания. Антиномия в его идее монодуализма в том, что он, с одной стороны, заявляет о своем «радикальном дуализме», а с другой – о «радикальном монизме». Он признает и неизбывную дуалистичность, и преодоление ее (в религиозном опыте). Он признает антиномичность между дуализмом и монизмом и антиномичное же разрешение их в единство в таинственной глубине религиозной жизни. Тем самым повторяется на уровне теоретического осознания и парадоксальных формулировок то, что Хомяков осуществлял на практике, в личном своем жизненном опыте, осуществлял преднамеренно, но еще не вербализованно.

Таким образом, наследуя общую мировоззренческую линию славянофильства, новые славянофилы в этом принципиальном вопросе, по существу, не только не порывали с ним связи, как это им порой казалось, но наследовали и продолжали традицию, обогащали и углубляли славянофильский монизм, творчески развивали то, что подспудно, без эксплицитных формулировок несли в себе их прямые философские предшественники. Целостность и у славянофилов, и у неославянофилов, и в общей традиции, в которую вписываются обе ступени развития, представленные теми и другими, удерживается и сохраняется. И есть между ними преемственность, которая заключается не в одном следовании по стопам предшественников, не в одной логике развития, не в простом выведении необходимых следствий, но и в созидании нового, в творчестве.

Н. В. Снетова

А. С. Хомяков и неославянофильство Н. Н. Страхова

Значение учения, которое создали А. С. Хомяков и И. В. Киреевский для развития отечественной философской мысли и отечественной культуры в целом, огромно, о чем свидетельствует то, что оно породило целый комплекс концепций, что дискуссии о славянофильстве и обращение к идеям этих двух мыслителей не прекращается в ХХI веке. Философия славянофилов была частью целостного процесса формирования национального самосознания. Наряду с другими представителями образованной части российского общества первой половины XIX века они искали ответы на вызовы времени и представили в этих поисках вариант решения важнейших для страны вопросов. Если идеи старших славянофилов продолжают свою жизнь и сейчас, то тем более естественным было их продолжение, переосмысление младшими современниками, мыслителями второй половины ХIХ века, ибо реформа 1861 года не только не решила проблем, над поисками решения которых билась мысль Хомякова и Киреевского, но в каком-то отношении обострила многие из них. Реформа означала медленный переход России на рельсы буржуазного развития, что делало комплекс вопросов, связанных с проблемой «Россия – Запад» еще более острым и актуальным. В конце 1850-х – начале 1860-х годов в обсуждение проблем, поставленных западниками и славянофилами, включились почвенники. Почвенничество, на наш взгляд, можно считать продолжением славянофильства.

Данное направление формировалось в рамках редакции журнала «Время», который начал издаваться М. М. Достоевским с начала 1860 года. Общность воззрений объединила Ф. М. Достоевского, Ап. А. Григорьева и Н. Н. Страхова, при этом каждый из них оставался вполне самостоятельным мыслителем. Самостоятельность не исключала в их тесном общении взаимовлияния. К данному времени Ф. М. Достоевский имел известность как писатель, Ап. Григорьев – как литературный критик и сотрудник «молодой редакции» «Москвитянина», Н. Н. Страхов (1828–1896) до этого опубликовал несколько крупных статей в журнале «Русский мир», «Русский вестник», «Светоч», которые обратили на себя внимание Ф. М. Достоевского. В предисловии к книге «Из истории литературного нигилизма» Страховым указывалось, что с 1855 года им было обращено внимание на такое явление в российской общественной жизни, как нигилизм, который сразу вызвал в нем «какое-то органическое нерасположение». Предложенные в 1859 году редакциям нескольких известных журналов статьи против нигилизма были отвергнуты. Придя в редакцию «Времени», Страхов получил возможность выразить свои взгляды на проблему «Россия – Европа», которые уже в основном сформировались. Им публикуются статьи, направленные против нигилистов и в защиту идеи «почвы». Таким образом, мыслитель шел к почвенничеству через критику нигилизма.

На формирование его социальных воззрений оказали влияние работы А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, с которыми познакомился до прихода в редакцию журнала «Время». Позже, в 1873 году, почувствовав потребность, снова обращается к хомяковским работам. (В письме к Л. Н. Толстому он упоминает о чтении «Записок о всемирной истории» и выражает восхищение его, Хомякова, живым пониманием жизни народов.) В своих воспоминаниях о Ф. М. Достоевском Страхов писал о том, что именно им было обращено внимание Достоевского на работы старших славянофилов, и Достоевский стал их читать. Думается, значительное непосредственное воздействие на Страхова оказало знакомство с работами Ап. Григорьева, с которым Николай Николаевич познакомился и подружился до прихода в редакцию журнала «Время». Знание философии у него было результатом самообразования, ибо Страхов имел естественнонаучное базовое образование. Философия им изучалась прежде всего по трудам представителей немецкой классической философии. Сам себя он всегда оценивал как гегельянца, однако анализ его творчества свидетельствует о том, что наибольшее влияние на него оказала философия Шеллинга.

Хомяков, так же как и Киреевский, шел в обосновании своих социально-философских идей через критику гносеологических основ, рассудочного познания у представителей немецкой классической философии – Канта, Фихте и Гегеля. Эта критика фактически переходит у них в критику западной культуры, поскольку рационализм рассматривается у них как явление общекультурного характера. Н. Страхов расходился с Хомяковым в оценке гегелевской философии. В статье 1860 года «Значение гегелевской философии в настоящее время» первый очень высоко оценивал немецкого мыслителя, считая систему Гегеля высшей точкой развития философской мысли человечества. Состояние современной западной философии оценивалась Страховым как упадок, и в этом его оценки совпадали с оценками Хомякова и Киреевского, а дальнейший путь прогрессивного ее развития он видел в возврате к Гегелю. Эта благотворная тенденция виделась ему в творчестве Куно Фишера.

А. С. Хомяков в оценке германской философии Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля солидаризировался с И. В. Киреевским, продолжая его мысль о том, что «строй западной образованности, вследствие односторонности своей и ея исторических причин, должен придти к остановке и безвыходному рационализму»[507]. Как признается самим Хомяковым (в продолжение мысли Киреевского), он попытался установить точку, на которой остановилось это философское движение и показать последнюю форму, в которую оно вылилось в Германии. Цель немецкой философии в лице Гегеля, по Хомякову, выглядит так: воссоздать цельный дух из понятий рассудка. Осуществляя данную цель, Гегель довел рационализм «до крайнего предела», следовательно, путь развития немецкой философии должен был прекратиться, но это, по справедливому мнению Хомякова, невозможно. Киреевский показал, что пойти по новому пути она не могла и у нее оставалась одна возможность – видоизменять старые основы мышления. Как же они видоизменялись в процессе дальнейшего развития? Логику развития немецкой философии Хомяков продемонстрировал в статье «О современных явлениях в области философии». Согласно автору, как, казалось, ни был далек Гегель от материализма, однако его школа закономерно и неизбежно «перешла в материализм», о чем свидетельствует появление философии Фейербаха, ибо односторонняя мысль, какой была гегелевская, необходимо переходит в свою противоположность. Материализм оценивается Хомяковым как выражение упадка философской мысли, примитивное, противоречивое мировоззрение, внутренне противостоящее нравственности.

Страхов солидарен с Хомяковым в оценке материализма как поверхностного взгляда на мир. Он правильно определял себя как идеалиста, причем в смысле как обыденном, так и философском. Будучи адептом последнего, в своих философских воззрениях исходил из представления о духовной сущности мира. Идеализм трактовался им и как мировоззрение, согласно которому идеи, идеалы играют определяющую роль в жизни человечества и человека. Очень высоко оценивая достижения немецкой классической философии вообще, философию Гегеля в частности, Страхов иначе, нежели Хомяков, относился к рационализму и к Фейербаху, поэтому защищает от хомяковской критики и гегелевскую систему, и Фейербаха. Страховым утверждается, что по содержанию гегелевская система одновременно – и «абсолютный идеализм, и реализм», ибо стремится постичь тайны бытия и мышления. «Крайними идеалистами являются те, которые ищут реального не в жизни, а за нею, которые отвергают жизнь и признают существенным что-то другое». К ним философ относит «ново-шеллингианцев», Киреевского и Хомякова: они, по его мнению, ищут реальное за пределами жизни, за пределами мышления[508].

Страхов, «кидаясь» на защиту Гегеля и Фейербаха, утверждает, что есть настоящий и ненастоящий материализм. В Германии существует старый материализм, но материализм врачей и натуралистов (имеется в виду вульгарный материализм Фохта, Бюхнера и Молешотта), а он не имеет никакого отношения к гегелевской системе. По Страхову, никогда и никаким образом от гегелевской системы «невозможно последовательно перейти в материализм». Материализм же Фейербаха – не настоящий, Фейербах, скорее, хочет стать материалистом, но не является им, несмотря на все свои старания. В данной статье Страхов следующим образом интерпретирует немецкого мыслителя: «…он говорит материя, а понимает под этим – чувство, любовь, душу»[509]. У настоящего же материалиста, читаем у Страхова, чувство происходит в нервах, в мозгу и является вещественным процессом, а Фейербах, «очевидно, хочет превратить самые вещественные процессы в духовные». Страхову, видимо, хочется отождествить материализм вообще с вульгарной его формой, в то время это бывало часто, что делал и сам Фейербах. Однако Страхов чувствует неправомерность такого отождествления, поэтому далее замечает: «Как бы то ни было, Фейербах не есть материалист в том смысле, как, например, материалисты Карл Фохт или Бюхнер». Замечание понятно, так как самим Фейербахом подчеркивалось, что он не согласен с точкой зрения вульгарных материалистов Фохта, Бюхнера. Фейербах, по мнению Страхова, – гегельянец, диалектик, ибо у него используются те же «приемы мысли», «логические переходы» между понятиями, как и у Гегеля. Заметим, что использование терминологии и «логических переходов» другого философа вовсе не доказывает идентичность воззрений. Дав такую оценку немецкому мыслителю, Страхов тут же противоречит себе, заявляя, что мышление этого философа имеет яркие особенности, в частности отличается односторонностью. Страхову приходится признать различия между Гегелем и Фейербахом. Но, признавая это, он утверждает, что Фейербах хотел бы вырваться из волшебного круга гегелевской логики, однако это невозможно. В этой работе видно, что Страхов в оценке философских воззрений того или иного мыслителя не всегда бывает объективен.

Правильность последнего замечания подтверждается, на наш взгляд, тем, что, во-первых, страховская оценка философии Фейербаха в дальнейшем менялась, становясь более негативной, во-вторых, когда он возвратился к анализу воззрений данного немецкого мыслителя, то критика сопровождалась явным упрощением и некоторым искажением этих воззрений. (Но при этом отечественный критик верно отмечает некоторые слабости, имевшиеся в философском учении Фейербаха). Во второй статье 1864 года «Фейербах» Страхов вновь обращается к работе Хомякова «О современных явлениях в области философии». С точки зрения Страхова, в оценке философского развития Германии и всей западной Европы Хомякову можно возразить следующее. Во-первых, Хомяков не прав, видя в современном материализме «нечто новое, а во-вторых, нечто логически вытекающее из предыдущего состояния философии, когда господствовало гегельянство»[510]. Соглашаясь с Хомяковым в оценке материализма как примитивного мировоззрения и отождествляя материализм с его вульгарной формой, учениями типа учений Фохта и Бюхнера, Страхов пишет, что «если бы современный материализм действительно логически вытекал из великой системы Гегеля, то этот материализм имел бы великую важность»[511]. Он настаивает на том, что Фейербах не вульгарный материалист. Современный материализм, по Страхову, ведет свою генеалогию от Декарта, поэтому в немецком материализме нет ничего нового и этот материализм не следует логически из гегельянства. Воцарилось примитивное мировоззрение врачей и натуралистов, с его точки зрения, потому, что «философия утратила свою власть над умами в Германии».

Если Хомяков в упоминавшейся философской работе останавливается только на анализе современной философии, то Страхов, характеризуя значение Фейербаха, обращается к оценке современного состояния западного общества, ибо только в этом случае можно, с его точки зрения, понять истинное значение того или иного мыслителя. При этом необходимо заметить следующее. Сам подход Страхова как историка философии к выяснению значения анализируемого философского учения, безусловно, правилен, если учесть, что сами оцениваемые взгляды представлены адекватно. В данном случае без опоры на текстовый анализ, базируясь, следовательно, во многом на собственной интерпретации взглядов немецкого философа, Страхов констатирует, что Фейербах пришел к отрицанию философии вообще и религии вообще. Мы видим, таким образом, что творчество данного мыслителя сближается Страховым с нигилизмом, который уже являлся к этому времени предметом его критики в журналах «Время» и «Эпоха». И на основании данного вывода дается оценка значения Фейербаха. Фейербах, утверждается Страховым, – сын своего времени, своего века, а век может быть назван веком пессимизма. При этом ХIХ столетие сравнивается с XVIII веком, в котором люди «твердо верили в свои идеалы, в свою философию и свои политические планы, поэтому они были счастливы». Результат этой веры – разочарование! «Западная критика нашего времени, – пишет русский мыслитель, – получила характер неслыханной мрачности и безнадежности». В числе разочарованных отрицателей, кроме Фейербаха, называются также Прудон и Герцен. Причем вслед за глубокими отрицаниями философии, религии, возможности материального благосостояния, счастья, прогресса в любой области общественной жизни без замены отрицаемого ничем положительным остается, делает вывод Страхов, «сделать еще одно последнее отрицание» – «отрицать человека». «И до него дошел Запад в силу неизбежной логики». «Очевидно, оно может иметь только такой смысл: для человека, по самой сущности вещей, возможна только одна, только эта западная цивилизация. И, следовательно, если она не удалась, если она больна и умирает, то нет более надежды на человека»[512]. Если же мы «поверим во всю эту блистательную цивилизацию», то должны ее рассматривать как «необходимое проявление самой природы человека». Мы видим, что отечественный мыслитель совершенно верно определил логику развития западной философской мысли, в определенном отношении предсказал появление в ней концепций природы человека, общества, в которых имеются оба варианта, им описанные (например, теория рационального человека и фрейдизм).

Итак, из анализа двух статей, посвященных Фейербаху, в которых Николай Страхов спорит с А. С. Хомяковым, можно сделать вывод, что Страхова интересует не столько сам Фейербах, сколько современное состояние, итог развития западноевропейской цивилизации. Значение же творчества немецкого философа в этом контексте состоит в том, по его мнению, что оно принадлежит к той «безнадежной пессимистической критике, которая разъедает собою в настоящее время духовный строй Европы». Если у таких социально чутких людей, как Людвиг Фейербах, проявляется столь болезненное, пессимистическое настроение, то это, – делает вывод отечественный мыслитель, – «дурной признак для западной цивилизации». «Если в ней так часто не находят себе спасения и успокоения души алчущие и жаждущие правды, то, значит, есть какое-то глубокое, может быть, коренное зло, которым страдает эта цивилизация»[513]. Таким образом, несмотря на то что Страхов строит свой анализ философии Фейербаха на критике оценок Хомякова, в итоге фактически он присоединяется к общим выводам, которые делались Хомяковым и Киреевским в отношении западной цивилизации, ход его мысли в ранних статьях, посвященных Фейербаху, в целом совпадает с выводами старших славянофилов. В этих страховских статьях еще много вопросов и нет объяснений причин тех явлений общественной жизни, которые отмечаются русским философом, но в дальнейшем своем философском творчестве он будет стремиться ответить на возникшие вопросы.

Страхов расходится со старшими славянофилами в оценке рационализма, это понятно уже из того, что он идентифицирует себя как гегельянца. В статье «О значении гегелевской философии в настоящее время» им констатируется такая характерная черта философии Гегеля, как рационализм, и в связи с этим утверждается ведущая роль разума в познании. Он пишет о возможностях рационального познания. Приводит при этом красивую легенду о том, как однажды солнцу донесли: несмотря на весь его свет, на земле все-таки много темного, например, что по ночам бывает везде темно. Не доверяя доносу и желая проверить, не должно ли оно изменить свой образ освещения и светить как-нибудь лучше, солнце пошло осматривать места, на которые ему указали. Поднялось туда, где была ночь, и видит, что все светло; заглянуло под облака, в ущелья гор, в темные леса и видит, что и там все светло. Словом, куда ни приходило солнце, везде было светло, как днем. Тогда солнце успокоилось и стало светить по-прежнему. Страхов сравнивает солнце с разумом: «Стоит только указать разуму на что-либо темное, и самый взгляд разума будет уже озарением этого темного. Разуму, как солнцу, не нужно изменять своего образа действия, потому что он не виноват, если темно там, где его нет…»[514] Анализ взглядов Страхова позволяет сделать вывод, что рациональное познание мыслитель отождествляет с научным постижением мира. Однако вне его пределов он отмечает ограниченность рационалистического способа мышления, сближаясь со славянофилами. Как известно, именно Страхов ввел термин «просвещенство», выступая против культа научного знания, лишенного нравственного измерения. Продолжая Хомякова и Киреевского, мыслитель, на наш взгляд, внес вклад в критику сциентизма. В частности, он одним из первых выступил против перенесения учения Дарвина на понимание социальных явлений[515]. Тем не менее до конца своего творческого и жизненного пути мыслитель утверждал разум, рациональное мышление как важнейшее, сущностное свойство человека. Без него невозможно уяснение какого-либо вопроса, в том числе понять нашу самобытность. Рационализм, согласно Страхову, – это великое развитие отвлеченной мысли – является одним из средств к «сознательному уяснению наших собственных духовных инстинктов». А согласно Хомякову, «формальный разум» рождает «безжизненные» формы.

В отношении к рационализму Хомяков и Страхов, вероятно, расходятся более всего. У А. С. Хомякова рассудочному познанию индивида противостоит целостный церковный разум. По Хомякову, для познания высших истин необходима целостность сознания: рассудок, разум, в единстве с моральными силами должны быть обращены к познанию «всесущего духа». Подобная целостность достигается в церковном единении многих познающих людей, в «общении любви», при условии свободного соединения людей в духовный союз, что свойственно только православной, но никак не западной Церкви. Если для Хомякова идеи живознания, соборности играли очень важную роль в обосновании особого исторического пути России, в решении вопроса о национальной самоидентификации, то Страхов не употреблял данных терминов, хотя как для органициста идея целостности была в развиваемом им воззрении стратегемой, но воплощалась она в иных вариантах.

Несмотря на различия во взглядах Хомякова и Страхова, принципиально общим было то, что оба они исходили из органического подхода. Причем если у Хомякова и Киреевского органическая методология не отрефлексирована, то Страхов в ранней статье «Органические категории» заявляет о себе как сознательном стороннике органического взгляда на мир, первым после неудачной попытки Г. Эдельсона характеризует его сущность и особенности. Им вскрывается источник этого взгляда. В данной работе верно констатировалось, что органические категории появились из немецкой философии. Гегелю, по его мнению, принадлежит органическое понимание самой философии, историко-философского процесса, в котором развитие мысли есть органический процесс. Это понимание, считал Страхов, надо перенести на другие сферы действительности. Интересно, что в данном случае русский мыслитель опирается на авторитет Гегеля, а не Шеллинга, несмотря на то что первым начал разрабатывать органицизм в своей натурфилософии именно этот философ.

Приверженность Страхова к органицизму отчасти может быть объяснена влиянием Аполлона Григорьева, но, думается, что она была для его философского творчества органична, ибо он – биолог по образованию, и уже его ранние работы были посвящены анализу органической жизни. Органический подход Страхов старался провести в исследовании любой сферы, где это было возможно, в натурфилософии, методологии науки, гносеологии, этике, эстетике, философской антропологии. Поэтому, несмотря на то что философской системы мыслитель не создал, возможно говорить о целостности его взглядов, которую задает органическая парадигма, поэтому философию Страхова можно назвать органической.

Органическим называет избираемый взгляд, мировоззрение мыслитель прежде всего потому, что такой подход позволяет, и в этом Страхов видит его преимущество перед другими подходами, то или иное явление, целостное образование рассматривать по аналогии с организмом. Осмысливая суть и значение органической методологической ориентации, исследователь правильно делает вывод, что она является антитезой механицизму. Органический взгляд означает, указывается Страховым, во-первых, признание взаимосвязанности всех элементов, составляющих целостное образование. Во-вторых, понимание развития в органицизме предстает в следующем виде. Здесь Страхов ссылается на Гегеля, солидаризируясь с ним. Развитие – это процесс саморазвития, совершенствующееся самосозидание, переход от низшего к высшему, где низшая ступень производит из себя высшую. Мыслитель согласен с Гегелем, что развитие – необходимый, имманентный процесс. Далее, указывается Страховым, каждое целостное явление как всякий организм развивается само из себя, на собственной основе, ибо внутри себя содержит изначально силу, дающую ему развитие, и закон, по которому оно изменяется. Следовательно, органическое развитие – это развитие собственной основы, собственных начал жизни. Думается, не случайно русский философ, хорошо знавший гегелевскую философию, не называет такое понимание развития диалектическим, а именует его органическим.

Интересно, что, причисляя себя к гегельянцам, Страхов, собственно, нигде не пытается говорить о диалектическом методе, раскрывать его сущность, характеризовать элементы диалектики, хотя ратует за применение диалектики в анализе категорий, в мышлении. Диалектический способ анализа реально, в исследовании принимается им в ограниченных рамках как различение категорий, точное представление об их содержании, определение границ их применимости. Он фактически не пользуется при анализе диалектическими гегелевскими категориями: противоположность, внутреннее противоречие, тождество, различие, единство и борьба противоположностей, диалектическое отрицание и т. д. Тем не менее, судя по отдельным замечаниям, он знаком с ними.

Интересно также, если в одной статье, написанной в 1860 году, характеризуя развитие в рамках «органического взгляда», он ссылается на гегелевскую трактовку как, безусловно, истинную, то в другой – того же года, «О значении гегелевской философии в наше время», Страхов не делает акцент на идее развития у Гегеля, ограничиваясь замечанием, что впервые это слово с полным пониманием произнесено именно данным философом и ныне в науках стало столь употребительно. Возможно, отсутствие анализа и оценки важнейшего в гегелевской философии учения о развитии для Страхова здесь не случайно, учитывая безоговорочность принятия и высокой оценки и метода, и системы Гегеля. Мыслитель, вероятно, понимал, что гегелевская концепция развития, примененная к истории, имеет следствием трактовку исторического процесса как единого и закономерного. А конкретное учение Гегеля об историческом развитии человечества Страхов, несомненно, знал, так же несомненно, что оно его не могло устроить, как не были согласны с Гегелем Хомяков и Киреевский. Если Хомяков четко обозначает свою оценку гегелевской системы и метода, то Страхов по отношению к Гегелю применяет следующую тактику. Он очень высоко оценивает то, с чем согласен, причем зачастую принятое интерпретирует по-своему, а то, что не приемлет, – не критикует, обходит молчанием.

Мы обращаем внимание на трактовку исторического процесса в понимании Страхова в связи с темой данной работы. Его близость со славянофилами лежит в плоскости исследования социально-философской проблематики. Решение вопроса о самобытности России связано с решением проблемы исторического развития вообще и социального прогресса в частности. Отношение Страхова к идее социального прогресса станет понятно, если мы учтем, что философ являлся сторонником «органического подхода», а ему соответствует циклическая трактовка исторического развития.

Уже в статьях 1860-х годов, собранных позже в книге «Из истории литературного нигилизма», Страхов начинает критиковать идею социального прогресса, сознательно или бессознательно подставляя под него упрощенное, прямолинейное представление об историческом развитии человечества. Критика этого бывшего тогда популярным упрощенного, ходячего представления о ходе истории у Страхова была совершенно правильной. Но мыслитель в этой критике как бы упускает положительные моменты в гегелевской концепции исторического прогресса или отмечает их мимоходом. Позитивная оценка гегелевской теории прогресса звучит так: «…история получает более остроумное и глубокое истолкование». А затем в эволюции своего мировоззрения представитель русского органицизма все дальше отходил от Гегеля, хотя всегда называл себя гегельянцем. Причем Страхов призывал и Ф. М. Достоевского не верить в него. В письме к Федору Михайловичу от 16 апреля 1870 года читаем: «Не верьте, пожалуйста, теории прогресса. Действительный прогресс совершается очень медленно, что, например, ясно на науках. А если взять еще глубже, то можно вовсе усумниться в прогрессе»[516]. Например, доказывая значение и оригинальность концепции культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского, он писал, что именно Данилевский «отверг единую нить в развитии человечества, ту мысль, что история есть прогресс некоторого общего разума, некоторой общей цивилизации»[517]. В этой оценке звучит неявная критика Гегеля. Анализ всего философского творчества Н. Страхова позволяет сделать вывод, что им признается прогресс в развитии научного знания, к развитию искусства и истории человечества, с его точки зрения, это понятие неприменимо.

Страхов рассматривает проблему мирового исторического процесса в целом и историю отдельного народа с методологических позиций органической концепции. Справедливо критикуя сторонников прямолинейной трактовки прогресса, русский философ видит положительную сторону органического понимания действительности в том, что оно, по его мнению, лишено односторонности. Вместо идеи единого закономерного направленного исторического процесса, рассматривая последний опять-таки по аналогии с организмом, вместе с Данилевским он предлагает старую концепцию круговорота, по сути, восходящую к Дж. Вико. Как и организм, по мнению Страхова, любые органические, т. е. целостные образования, зарождаются, переживают период расцвета, упадка и гибели. Они заражаются, болеют, вырождаются, выздоравливают. Отметим, что мыслитель, знакомый с гегелевской диалектикой понятий, как бы не замечает, что с точки зрения диалектики понятие «прогресс» внутренне противоречиво, не предполагает прямолинейного развития. (Он сам не раз писал, что категории, понятия не виноваты в том, что их дурно применяют.) Результатом применения к анализу исторического развития народов, наций «идеи организма» – а народы, нации рассматриваются здесь как целостные явления, организмы – будет то, что каждый из них окажется замкнутым, развивающимся из собственных начал миром. В «Органических категориях» читаем: «…организм в каждую свою эпоху представляет полное целое, существо вполне живое, заключающее в себе самом то, что обнаружится в дальнейшем развитии. Следовательно, рассматривая народ как организм, мы в каждую эпоху должны искать в нем неизмеримо глубокого содержания, и при этом ничто не дает нам права судить заранее о том, когда развитие шло хорошо и когда дурно»[518]. Здесь имплицитно содержится мысль, что понятие прогресса к истории народов не применимо.

Хотя, отвечая на критическую статью Вл. Соловьева, мыслитель обращает внимание на то, что организм в его концепции только аналогия, однако, как это обычно бывает в действительности, и Страхов и Данилевский слишком сближали организм и всякие другие целостные образования, которые они исследовали. В результате специфика последних не учитывалась, в частности, игнорировались собственные закономерности развития социальных образований. Возникла парадоксальная ситуация. Сам Страхов очень много сделал для критики механицизма, редукционизма, что составляет несомненную заслугу его философского творчества. Однако, борясь против односторонних подходов, редукционизма, он фактически встает на редукционистские позиции, сводя социальные закономерности к закономерностям функционирования организма.

Из органического взгляда на историю, предложенного Хомяковым и Киреевским, логически следовала концепция культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского. Отечественные мыслители двигались к ней «с железной необходимостью». Поэтому обвинения В. Соловьева по отношению к Данилевскому в плагиате идеи у Рюкерта выглядят, мягко говоря, странно. Сама идея фактически звучит уже у Ап. Григорьева. Объективно он продолжал начатое старшими славянофилами, очень высоко ценя особенно А. С. Хомякова. Органицизм, примененный к объяснению исторического развития, вылился у него, как известно, в почвенничество. Согласно Григорьеву каждое общество, каждый народ носят в себе известные органические начала жизни. Страхов независимо от Данилевского в 1860 году фактически, как мы видели, пишет о том же. Данилевский в книге «Россия и Европа» концептуально выстроил историософские представления старших славянофилов, почвенников, поэтому Страхов и назвал книгу «катехизисом славянофильства», его «кульминационной точкой».

Органическое понимание истории, культуры, при условии, что в качестве организма будет выступать отдельный народ, нация, конечно, исключает возможность единой общечеловеческой истории. Из него следует признание России самобытной страной, которая развивается на собственной почве, из собственных самобытных начал. Понятия «почва», «самобытные начала» в решении проблемы самобытности России, естественно, оказываются очень важными. М. Антонович в журнале «Современник» выступил с критикой почвенников, заявив, что понятие «почва» не более чем пустая фраза. Страхов в статье «Пример апатии» отвечает своему противнику, что «под именем почва разумеются те коренные и своеобразные силы народа, в которых заключаются зародыши всех его органических проявлений[519]. Думается, Антоновича этот ответ вряд ли удовлетворил. Не случайно в силу расплывчатости понятия «почва» и концепции «почвенничества» само «веяние» или направление после краха журнала Достоевских «Эпоха» собственно прекратило существовать. Но идея самобытности России продолжала свою жизнь в творчестве Страхова, Ф. Достоевского, друга Страхова Н. Я. Данилевского.

В более поздних работах Страхов пытался прояснить вопрос о самобытных основах русской народной жизни, о почве. Выявление этих начал мыслитель осуществлял, сравнивая основы духовной культуры Запада и России, т. е. используя ту же методологию, что и старшие славянофилы. Как известно, Страховым было издано трехтомное сочинение «Борьба с Западом в нашей литературе». В отношении Запада и России философ во многом стоит на славянофильских позициях. Под славянофильством Страхов понимал «протест против авторитета Европы, проповедь свободного развития». Защищая славянофилов, он писал, что, не понимая их, им приписывают одно – идею, что «Запад гниет». Идеал славянофильства, согласно Страхову, шире, богаче, плодотворнее своего проявления. «Для того чтобы войти в дух славянофильства, нужны условия не стеснения и подчинение, нужно не просто питать в себе русские инстинкты, но еще иметь живое чувство нравственной свободы, живое отвращение от умственного рабства»[520]. Западники, по его мнению, исповедуют свободу, а в сущности являются рабами европейских понятий.

В конечном счете, можно сказать, что Страхов, как и славянофилы, видел основы духовной жизни народа в религиозных началах, а в религиозных началах выделял нравственные начала, жившие в русском народе. Однако, в отличие от старших славянофилов, Достоевского, Страхов не делал акцента на том, что народные начала коренятся в христианстве, православии. И, собственно, никогда эту мысль четко и прямо не проговаривал, она существовала у него имплицитно. Акцент делался на нравственных устоях жизни русского народа. Роль религии виделась им в том, что она дает высшие, абсолютные идеалы, придает смысл человеческой жизни, без нее, был уверен философ, люди превратились бы в животных. Почва, по Страхову, – это нравственные идеалы, духовные ценности, исконно присущие русскому народу: смирение и могучая духовная сила, способность к самопожертвованию, добро, простота, правда. Запад, настойчиво проводил он мысль, живет материальными интересами, для русского человека главное – внутренние духовные ценности. Самобытная Россия являет фактически пример нового типа для истории.

Развивая идею самобытности России, Страхов старался избежать крайностей, хотя ему не всегда удавалось быть объективным. Следует отметить, что в социальных вопросах у философа преобладают «ценностные» аргументы, а не научные. Тем не менее он старался сгладить некоторые крайности у Данилевского. Мыслитель пытался отмежеваться от национализма, в котором его и, прежде всего, Данилевского обвинял В. Соловьев. Известно, что, откликаясь на польское восстание, Страхов в журнале «Время» опубликовал в 1863 году статью «Роковой вопрос». Из-за нее журнал был закрыт, а на Страхова посыпались обвинения в непатриотической позиции. В ответ на упреки Соловьева в том, что принцип национальности противоречит требованиям гуманизма, нравственности, религии, Страхов пишет, что начала народности имеют положительную сторону. Они предполагают правило: «Народы, уважайте и любите друг друга! Не ищите владычества над другим народом и не вмешивайтесь в его дела»[521]. Тем не менее объективно акцент на национальных началах в многонациональном государстве чреват проявлением национализма. С выдвижением национальных идей в таком государстве надо быть крайне осторожным.

Нельзя сказать, что Страховым аргументированно, четко описывается, в чем же состоит самобытность национальных народных начал. Отзываясь на статьи Страхова «Письма о нигилизме», Л. Толстой с явным раздражением делает замечание по поводу того, что автор в качестве основы обсуждения берет народ:

…в последнее время слово это стало мне также отвратительно, как слово церковь, культура, прогресс и т. п. Что такое народ, народность, народное мировоззрение? Это не что иное, как мнение с прибавлением моего предположения о том, что это мое мнение разделяется большинством русских людей. («Я знаю народные идеалы». Это можно сказать, но сказать ясно, в чем они состоят, и высказать действительные нравственные идеалы). Вы оцениваете во имя идеалов народа и не высказываете их вовсе. В последней статье вы судите с высоты христианской и тут народ ни при чем. И это одна точка зрения, с которой можно судить[522].

Хотя Страхов не закрывает глаза на темные стороны российской действительности, но некоторые традиции, черты быта русского народа, не соответствующие нравственному идеалу, не становятся предметом его внимания. Возникают проблемы и с доказательством наличия тех черт самобытности, которые, по мнению Страхова, существуют бессознательно в духовном строе народной жизни, несмотря на ее бедность и темноту. Страхов, как и Данилевский, черпал аргументы из сферы русской литературы, искусства. За подтверждением жизненных сил России он обращается прежде всего к Пушкину и Толстому: «Пока жива и здорова наша поэзия, до тех пор нет причины сомневаться в глубоком здоровье русского народа»[523]. Силу своего духа народ, утверждает мыслитель, впервые продемонстрировал в 1812 году.

Главная задача, которая стоит перед страной, по мнению отечественного философа, – сделать бессознательно живущие в народе начала сознательными и ввести их во все сферы нашей общественной жизни. На наш взгляд, общность устремлений Страхова и старших славянофилов несомненна. Но рецепта, как это сделать, он не дал. Страхов с болью писал о том, что русская интеллигенция оторвалась от народа, от своей родной почвы, кинулась слепо подражать Западу. Мыслитель не отрицал достижения западной цивилизации, но вред слепого подражательства видел в том, что ослепленная Западом интеллигенция, молодежь «пропускает все лучшее, что есть в родной стране и у Запада берет не лучшее, ибо она его тоже не понимает».

Поразительно, насколько современно звучат слова Н. Н. Страхова.

Вечные ученики Запада, мы избалованы обилием чужого ума, мы поглощаем его без разбора и не можем отвыкнуть от легкомыслия и непоследовательности. От этого наше просвещение не только не исполняет высших и глубоких своих задач, а явно грешит против самых общих и элементарных требований. Сама европейская наука, если бы мы усвоивали не современные ее увлечения, а существенный ее дух, основные приемы, могла бы содействовать нам к приобретению умственной самостоятельности и, во всяком случае, дать нам опоры для суждения о Западе, для понимания упадка и внутреннего противоречия в его жизни. Научный дух заставил бы нас везде доходить до начал, не уклоняться от выводов, не останавливаться на полдороге, искать согласия между нашими понятиями, не принимать ничего на слово[524].

В социальных воззрениях Страхова есть общее со старшими славянофилами и различия. Поэтому его можно отнести к неославянофилам, хотя такие определения в данном случае, на наш взгляд, не имеют принципиального значения. Мыслителя роднит с ними общая проблема, которую одни остро поставили, а другой подхватил и продолжал ее осмысление, – проблема национальной самоидентификации. В книге «Бедность нашей литературы» Страховым подчеркивалось, что «первая наша бедность есть бедность сознания нашей духовной жизни». И у Страхова, и у Хомякова мы видим полицентрическое видение истории; достоинством такого взгляда является признание ценности, вклада каждого народа в мировую историю, здесь нет избранных и второстепенных народов. Так же как и Хомяков, Страхов видел специфику исторического развития России в том, что в ней отсутствовала и отсутствует сословная борьба. Страховым высказывалось мнение, что отмена крепостного права уничтожила последние следы всякого социального антагонизма. Государственность мыслилась ими как самодержавие. Они были единодушны в том, что русский народ, как отмечалось Страховым, никогда не отдавался исключительно материальным и государственным интересам, а, «напротив, постоянно жил и живет в некоторой духовной области, в которой видит свою истинную родину, свой высший интерес». Хомяковым утверждалось, что для русского народа важны прежде всего «совесть и дух». И Хомяков, и Страхов констатировали упадок христианской веры в западном мире. Их объединяла вера в русский народ, но у Страхова отсутствовала идея православного мессианизма. Далее, обоим мыслителям было присуще понимание западного просвещения как ограниченного. Страхов, в согласии со старшими славянофилами, видел выход для России в том, чтобы внести в просвещение лучшие начала, которые не надо искать, они уже есть в бессознательной жизни русского народа, в духовной его силе, исполненной смирения и могущества. Задача состоит в том, чтобы сделать их сознательными. Страхов видит в этом решении преимущество перед западниками, которые, по его мнению, желают прогресса в наших общественных порядках. Славянофилы, считал он, «брали дело гораздо выше и полагали главное в умственном преобразовании чувств и мыслей».

У А. С. Хомякова и Н. Н. Страхова в социальных воззрениях были и существенные различия, на которые было обращено внимание в данной статье, поэтому укажем только на одно, о котором не упоминалось. Известно, какую важную роль в своих историософских представлениях Хомяков отводил идее русской общины. Страхов не делал акцента на общинности, считал возможным существование в России и других форм общественной жизни.

В наше время вновь оживились споры о дальнейшем развитии России, вновь остро встала проблема национальной самоидентификации, вновь у нас появились почвенники (например, В. Белов, В. Распутин, И. Шафаревич и др.) и западники, поэтому проблема, которую поставили и пытались решить Хомяков и Страхов, остается актуальной и для России начала ХХI века.

М. А. Козьмина

А. С. Хомяков и неославянофильство начала XX века

Поколение философствующих литераторов начала XX века воспринимало дело славянофилов как важнейшую для себя традицию. Примечательно признание Н. Бердяева: «Для моей умственной и духовной жизни большее значение имело учение Хомякова о христианской свободе <…> чем книги Владимира Соловьева»[525]. Поборов соблазны позитивизма, многие интеллигенты той поры вернулись к «христианству и православию <…> прежде всего, к православию хомяковскому, к хомяковскому пониманию церкви»[526]. Однако вопрос о том, в какой мере восприняты были взгляды первых славянофилов поколением начала XX века, достаточно сложен. Многое здесь определялось тем, что между «дедами», поколением старших славянофилов, и «молодежью» находились еще и «отцы» – Достоевский, Леонтьев, Данилевский, Соловьев, Страхов – мыслители очень разные, но каждый по-своему значимый для духовного становления следующего поколения. При этом «внуки», философы и литераторы Серебряного века, обнаруживали подчас большую приверженность наследию «дедов», чем «отцы». Пример тому – К. Леонтьев и В. Соловьев, один из которых был гораздо радикальнее в своем консерватизме, а другой более либерален, чем славянофилы.

Характерен такой пассаж Соловьева: «Бессмысленный и лживый патриотизм, выражающийся в делах злобы и насилия – вот единственный практический результат, к которому привели пока славянофильские мечтания»[527]. Что касается Леонтьева, то это фигура особая, одиноко возвышающаяся на ниве русского самосознания. Он довел до некоего «предела» многие идеи славянофилов, в том числе вопрос о разделении России и Европы. Мысль о необходимости искать основания своего бытия в отечественной традиции, не надеясь на погрязшую в безверии и обывательском самодовольстве Европу, предстает у Леонтьева в выразительных, заостренных формулах. Эстетическая ненависть к «мещански-либеральному прогрессу» определяла его влечение к героям и гениям, ради которых он готов с радостью принести в жертву «подлый идеал всеобщей пользы».

Характерно отношение к Леонтьеву Бердяева, который пишет о нем хотя и с пиететом, но судит с явных прогрессистских позиций, упрекая его в цинизме и человеконенавистничестве. Однако позицию Леонтьева важно иметь в виду, чтобы лучше понять литературу Серебряного века, в частности свойственный модернизму панэстетизм, индивидуализм и пессимизм. Вероятно, многое из того, что объяснялось влиянием Ницше на писателей рубежа веков (факт неоспоримый), может быть связано с идеями радикального консерватизма Леонтьева, сумевшего, в отличие от Ницше, сочетать дух аристократизма, элитарности с христианской идеей.

Диаметрально противоположное, наряду с моментами мировоззренческой близости, отношение к христианству у Леонтьева и Ницше обусловливалось, вероятно, тем, что одному опыт христианства был доступен в формах Православия, а другому – в религиозной практике протестантской Европы.

Именно богословские труды Хомякова, а также его взгляды на «общекультурные отношения России к Западу» Леонтьев ценил особенно высоко, полагая, что мнения «отца» славянофилов по внутрироссийским делам уже не отвечают современному состоянию общества[528].

Что касается отношения к личности и наследию А. С. Хомякова в начале XX века, то оно не было однородным. Повод отдать ему должное возник в 1904 году, в связи со столетним юбилеем. Откликнулся на это событие В. В. Розанов статьей «Памяти А. С. Хомякова». Он признавал, что «личность покойного <…> для некоторых русских людей едва ли не первенствует на всем небосклоне русского XIX века»[529]. Но, судя по общему тону статьи, сам Розанов не принадлежал к этим некоторым.

Вызывает удивление суждение критика о личности Хомякова: «Мне кажется, начала любви, им проповедуемой, не так много было у него самого. Все свидетельства о нем современников, как и его литературные полемики, говорят о нем как об уме гордом, характере высокомерном»[530].

Не удивительно, что на подобные суждения Розанов получил довольно резкий ответ, в частности со стороны Николая Соколова в статье «А. С. Хомяков и Н. Я. Данилевский». В свою очередь, Розанов написал еще одну статью о славянофилах, пояснив, откуда он черпал сведения о недостатке любви в натуре Хомякова. Оказывается, от Грановского, идейного противника Хомякова.

Но что же в Хомякове вызывает у Розанова неприятие? Критика протестантизма, равно как и католицизма, представляется Розанову свидетельством безлюбовного отношения русского мыслителя к миру. Не будем здесь оправдывать Хомякова, но отметим, что, упрекая его в «киевско-семинарском» подходе к Лютеру – «со схоластической тетрадкой» («что читателя по коже дерет»), сам Розанов позволяет себе сомнительный тон. Розанов иронизирует над Хомяковым, полагавшим, что главная ценность Православия в чистоте Предания, и поясняет, в чем, с его точки зрения, сильнее позиция представителей Западной Церкви: «Их интересовали более жизненные учения: о праве и бесправии личности судить о вопросах веры, о том, своим ли подвигом или заслугами Церкви спасается человек; об авторитете иерархическом (папском), да и о тысяче вопросов, которые проспали в Киеве»[531].

Не касаясь того, какие вопросы считать более жизненными — о правах личности или о сути Предания – отметим, что сам Розанов весьма пристрастен и явно склоняется к Лютеру, ибо полагает, что тот «не давит, но освобождает». «Перед небом мы сироты. Я сильнее вас, но я слаб. Истина не в истине, а в способе отношения к истине» – так передает Розанов позицию Лютера[532].

Понятно, что сейчас речь не о Лютере, нo, памятуя провозглашенное Христом Я есмь истина, задумаемся над страшной двусмысленностью «лютеранствующего» Розанова: «Истина не в истине…» Здесь коренное отличие русского интеллигента начала XX века от Хомякова и его сподвижников. Видимо, слишком привычной стала во времена Розанова «игра» во всемирную отзывчивость – здесь видна оборотная сторона великой идеи, провозглашенной Достоевским. Характерным примером опасного всеядия может служить поэтическое признание Брюсова: «Мне сладки все мечты, мне дороги все речи, / И всем богам я посвящаю стих» («Я», 1899).

Хомяков, разумеется, полагал Истину незыблемой. В сборнике «Из глубины», являющемся отчасти продолжением «Вех», С. Н. Булгаков высоко оценивает христианский стоицизм Хомякова. «Та религиозная неврастения, которая составляет отличительную черту современного хлыстовства, была действительно чужда этим мужественным борцам за Православие, каким был Хомяков вместе с другими славянофилами. Мне кажется, именно дух Хомякова витает на церковном соборе, утверждая его в уравновешенности, устойчивости и спокойной, радостной ясности»[533].

Полагание истины объективной данностью придавало величественную устойчивость системе славянофильских взглядов. Их миропонимание возникло на пересечении православной метафизики и классической немецкой философии. У Розанова же заметен поворот к нововременному антропологизму: ценна не истина, а способность человека искать ее. Человек заслоняет Христа.

Характерно, что Бердяев через 10 лет после выхода в свет статьи Розанова о Хомякове и в связи с другой его работой, книгой «Война 1914 года и русское возрождение», замечает: «Противление Розанова христианству может быть сопоставимо лишь с противлением Ницше, но с той разницей, что в глубине своего духа Ницше ближе ко Христу, чем Розанов, даже в том случае, когда он берет под свою защиту Православие»[534].

Вышеназванная книга Розанова, несмотря на его «Православие без Христа» (по определению Бердяева), стала для многих свидетельством возрождающегося славянофильства. Характерно, что есть нечто, все же роднящее Розанова со славянофилами. Думается, это его национализм, который, кстати, более всего неприятен Бердяеву. Верный либеральному духу, Бердяев избегает любого намека на национализм и готов из-за этого поставить крест на самом славянофильстве. Теперь он полагает, что «после В. Соловьева нет уже возврата к старому славянофильству», что «еще более, чем мыслью, опровергнуты славянофильские зады жизнью»[535].

В начале XXI века у нас свои основания судить о том, является ли славянофильство некими «задами» отечественного мировоззрения или нет. Но и в начале XX столетия учение славянофилов оказалось продуктивным для ряда представителей художественной элиты страны.

Стоит обратить внимание на статью Вячеслава Иванова, опубликованную впервые в 1915 году и вошедшую затем в его книгу «Родное и вселенское». Иванов стремится расставить точки над i в связи с напечатанной в той же газете статьей Бердяева «Эпигонам славянофильства», где провозглашено: «Реставрация славянофильства есть реакция в глубочайшем смысле этого слова». В. Иванов стремится объясниться и с Бердяевым, и с читателями: «Говорят о возрождении славянофилов и в примерном перечне “неославянофилов” (или, как называет их Бердяев, “эпигонов славянофильства”) провозглашают и мое имя. Я не ищу этого славного памятью былых его носителей родового титула, но не боюсь и связанных с ним подозрений»[536].

Главной своей задачей В. Иванов видит необходимость разобраться в том, что составляет суть славянофильства – как старого, так и нового. Это тем более важно, что В. Иванов соглашается с заглавием вышедшей в том же 1915 году брошюры Владимира Эрна «Время славянофильствует: Война, Германия и Россия» и подчеркивает, что само время, логика истории диктуют необходимость вновь осмыслить наследие славянофилов. Поэт-символист выделяет то главное, что, с его точки зрения, содержит в себе это направление: «<…> убежден, что не умерло и не умрет то существенное в славянофильстве, что можно означить словами: вера в Святую Русь»[537]. Настаивая на своем тезисе, В. Иванов пишет, что только на первый взгляд подобная вера – достояние многих, а Лев Толстой в свете такого подхода – западник, и далее поясняет свою мысль: «Что же такое “вера в Святую Русь”? Прежде всего – вера. <…> Утверждение бытия Руси как предмета веры… Ее исповедует Тютчев, говоря, что “в Россию можно только верить”. Земля русская и русский народ принимаются не как очевидность внешнего опыта, но как сущность умопостигаемая. <…> Славянофильство прежде всего – метафизика национального самоопределения и притом – метафизика религиозная: Русь умопостигаемая есть Русь Святая»[538].

В. Иванов поясняет, что для западника Русь только феномен, интерес к ней сосредоточивается на эмпирических реалиях и анализе возможных перспектив ее исторического развития. «Душа России для западника – понятие психологическое, не онтологическое; она – эмпирический характер народа. Глазам славянофила русская душа предстоит как мистическая личность, для которой все исторические, бытовые психологические определения суть только внешние облачения, временные одежды плоти, преходящие модальности ее сокровенного лика, видимого одному Богу»[539].

Нетрудно заметить, что такое понимание проблемы находится всецело в русле символистического понимания действительности. Мистическая реальность просвечивает сквозь видимое: задача художника – увидеть «знак», свидетельствующий об этой высшей сокровенной правде и постараться воссоздать ее, насколько он в силах это сделать. Как известно, символистическая метафизика во многом базируется на платонизме, на средневековой мистике, а также на философских идеях Германии конца XVIII – начала XIX веков. Существенные стороны этих учений были восприняты поколением любомудров, к которому можно причислить и Хомякова. Так что он как религиозный поэт – один из «несомненных предшественников русских символистов рубежа XIX – XX веков. Представляется закономерным то, что в начале ХХ века неославянофильское миропонимание обнаруживается не столько у философов-публицистов, сколько у поэтов, развивавших мифологему Святая Русь.

Примером тому может быть поэтическое творчество самого В. Иванова, прозревавшего Святую Русь как выражение сокровенной души русского народа. Отталкиваясь от стиха евангелиста Матфея «ибо иго Мое Благо, и бремя Мое легко», а также от тютчевского «Эти бедные селенья», поэт создает стихотворение «Милость мира» (1890-е годы), которое согласуется с самыми задушевными идеями славянофилов:

Единого разноглагольной

Хвалой хвалить ревнует тварь.

Леп, Господи, в Руси бездольной

Твой крест и милостный алтарь!

И нужен нам иконостаса,

В венцах и славах, горний лик,

И Матери скорбящий лик,

И лик нерукотворный Спаса.

Ему, кто зрак прияв раба,

Благий, обходит наши нивы, —

И сердца темная алчба,

И духа вещие порывы!..

Нет, ты народа моего,

О сеятель, уж не покинешь!

Ты богоносца не отринешь:

Он хочет ига твоего[540].

Касаясь в статье «Живое предание» проблемы мессианизма, В. Иванов пишет, что славянофилы не переступали границы, отделяющей веру в особое предназначение Руси от «национального надмения»[541], никогда не отождествляли «богоносного призвания Руси с притязаниями боговоплощения»[542]. Данное стихотворение находится в русле собственного толкования: «Русский народ мыслится богоносцем так, как богоносец, по православному учению, и всякий человек, имеющий воскреснуть во Христе и неким таинственным образом обожествиться»[543].

Живым славянофильским духом пронизано и стихотворение В. Иванова 1900 года «Стих о Святой Горе», где в качестве эпиграфа приводятся предсмертные слова В. Соловьева «Трудна работа Господня». Характерно начало стихотворения, равно как и весь его стилистический строй, восходящий к фольклорной поэтике:

Ты святися, наша мати – Земля Святорусская!

На твоем ли просторе великом,

На твоем ли раздолье широком,

Что промеж Студеного моря и Теплого,

За теми лесами высокими,

За теми озерами глубокими

Стоит гора до поднебесья (с. 94).

В стихотворении речь идет об искании нехоженых троп к Святой Горe, «где труждаются святые угодники <…> Ставят церковь соборную, Богомольную». Эта церковь нагорная невидима, и сами угодники об этом сокрушаются и просят Матерь Пречистую:

Ты яви миру церковь невиданную,

Ты яви миру церковь заповеданную! (с. 95).

Богородица отвечает «умильным печальникам», что надлежит им «в терпении верном» ожидать сроков:

Как сама я той годиной пресветлою,

Как сама я, Мати, во храм сойду:

Просветится гора поднебесная,

И явится на ней церковь созданная,

Вам в обрадовании и во оправдание,

И Руси великой во освящение

И всему миру на осияние (с. 196).

О том же самом грядущем Откровении читаем мы и в статье поэта:

Поиски Руси невидимой, сокровенного на Руси Божьего града, церкви неявленной, либо слагаемой избранными незримыми строителями из незримого им самим камня на Святой Горе, либо таимой в недрах земных, на дне ли светлого озера, <…> эти поиски издавна на Руси деялись и деются и многих странников взманили на дальние пути… Так, Святая Русь, становясь предметом умного зрения, как в бытийственной тайне сущая, являлась созерцателям этой тайны чистым заданием, всецело противоположным наличному, данному состоянию русского Мира. «Не имамы зде пребывающего града, но грядущего взыскуем»[544].

О том, насколько устойчивы эти идеи в творчестве В. Иванова, свидетельствует и стихотворение «Москва», написанное в 1904 году и посвященное А. М. Ремизову. Москва мыслится здесь сродни Невидимому Граду Китежу, таинственному хранителю Небесной России:

Влачась в лазури, облака

Истомой влаги тяжелеют.

Березы никлые белеют,

И низом стелется река.

И Город-марево, далече

Дугой зеркальной обойден, —

Как солнца зарных ста знамен —

Ста жарких глав затеплил свечи.

Зеленой тенью поздний свет,

Текучим золотом играет;

А Град горит и не сгорает,

Червонный зыбля пересвет (т. 1, с. 283).

Проблема соотношения России земной и небесной – одна из ключевых в символистической поэзии. В. Иванов, питаясь токами, идущими от религиозной народной и литературной традиции, тонко чувствовал ее. Но никто, кажется, более А. Блока не сделал в начале XX века, чтобы проблема эта стала животрепещущей для его современников и вошла в душу последующих поколений русских людей.

Александр Блок – фигура крайне сложная. Его поэтические идеи не укладываются в рамки славянофильских доктрин. К примеру, он сам в знаменитом письме К. С. Станиславскому, объясняя свое понимание темы России, писал, что он сторонник нового славянофильства – без православия и самодержавия, но с острым осознанием народности как ключевой для себя ценности. Мало кто из русских интеллигентов начала ХХ века был столь внутренне сопричастен тому началу, которое можно назвать соборной душой русского народа, как Блок: он ощущал эту сокровенную Россию как главную, едва ли не единственную любовь своей жизни.

Россия Блока – это и его Прекрасная Дама, и Жена, облаченная в солнце, и таинственная Незнакомка, и Подруга Светлая, и Снежная Маска, и чарующая Фаина, и даже страстная Кармен, и падшая Катька из «Двенадцати», но главное – та простонародная красавица, чей мгновенный взор из-под платка навсегда входит в сердце. Эти изменчивые лики родины он видит в снегу и в пыли дорожной, в размывах глины и в разливах рек, в кровавых отсветах заката и в завываниях вьюги, в церковном пении девушки и в тяжелом сне грешника – и все рождает в нем неизменное чувство: «Да, и такой, моя Россия, / Ты всех краев дороже мне».

Раздумья славянофилов о России предопределили многое и в блоковском миропонимании. В Блоке нет устойчивости хомяковской веры, но есть сознание пути России, о котором Хомяков сказал: «Светла твоя дорога…» Характерно, что светла дорога, по мысли Хомякова, не только «трезвенным смиреньем» народа, но и потому, что озарена грозовыми раскатами, освящена служением на ниве кровавых битв («Раскаявшейся России», 1854). «Ангел Бога с огнесверкающим челом» – такой предстает Хомякову родина в годину испытаний. Православная Россия для него – Христово воинство: он призывает Россию сбросить с себя бремя грехов и встать за братьев «в пыл кровавых сеч» («России», 1854). «И вечный бой! Покой нам только снится!» – в унисон ему провозглашает Блок. Но он же и томится тем, что видит в лицах людей своего поколения «кровавый отсвет».

Обетование грядущего спасения и апокалиптические мотивы были близки славянофилам, как и всем христианам. Что касается блоковских поэтических откровений, то они в меньшей степени освещены упованием. У него есть чувство сораспятия Христу, но почти без надежды на воскресение:

Христос! Родной простор печален!

Изнемогаю на кресте.

Но челн твой будет ли причален

К моей распятой высоте?

Роковой разлом сказывается и в его видении России. Она для него то пленительная в своей женственной силе подруга, которая всегда ждет своего героя («В густой траве пропадешь с головой…»), то Спящая красавица, чьей одежды он не смеет и не хочет коснуться («Русь»). Он словно предпочитает порой видеть Русь вот такой, спящей в своей родной стихии, нежели объятой мглой ночной и зарубежной. Известно, что К. Леонтьев в своем охранительном порыве предлагал Россию подморозить, дабы ее не коснулась гниль Запада. Блок задумывается над тем, стоит ли будить красавицу и в какой новый плен она попадет, пробудившись? Трагизм нового времени накладывает на поэта свою печать. Он готов слушать чудную сказку, под которую дремлет Невеста. Он готов и сам творить подобный миф, но все более его охватывает чувство того, что родной, питавший его миф завершает свой цикл. Героический эстетизм идущего на смерть воина звучит в стихотворении 1905 года:

Еще прекрасно серое небо,

Еще безнадежна серая даль.

Еще несчастных, просящих хлеба,

Никому не жаль, никому не жаль!

Трагически-возвышенно звучащее еще подчеркивает особый временной момент – на стыке прошлого и будущего. «Холодные светы» одевают «зимний дворец царя». И вряд ли устоит «Латник в черном» на его крыше – уже застигает его заря. Это заря вечерняя. Остается одно: «С дикой чернью в борьбе бесполезной / За древнюю сказку мертвым лечь».

И все же Блок с особой художественной достоверностью сумел сомкнуть прошлое и настоящее Родины, почувствовать ее историю как нечто, проходящее через его сердце. Цикл «На поле Куликовом» (1908) словно рожден Откровением свыше:

И с туманом над Непрядвой спящей,

Прямо на меня,

Ты сошла, в одежде, свет струящей,

Не спугнув коня.

Серебром волны блеснула другу

На стальном мече,

Освежила пыльную кольчугу

На моем плече.

И когда, наутро, тучей черной

Двинулась орда,

Был в щите твой лик нерукотворный

Светел навсегда.

Слово, которое венчает цикл «На поле Куликовом», – «Молись!» Здесь звучит и готовность к новым испытаниям, предчувствие «высоких и мятежных дней», и сознание того, что опорой в наступающей мгле может быть все та же, завещанная предками, вера в Святую Русь.

Революционная и апокалиптическая поэма «Двенадцать» повествует о конце мира, которому принадлежал поэт. Казалось бы, это во многом и конец славянофильских мечтаний об особом пути России. Но обещанное в Откровении второе пришествие Спасителя прозвучало и здесь. Незримый для новых «апостолов», вновь и вновь распинаемый, Он ведет грешную Святую Русь, с ее дикой чернью, по неведомой еще дороге. А если это Он ведет, то выведет ко спасению. Древняя ли это сказка или новая, но Блок, умирая, лелеял ее в душе.

Весь XX век история вновь и вновь ставила перед нашими соотечественниками вопросы, заостренные в полемике славянофилов и западников в середине XIX века. Вряд ли кто из философов или художников начала XX века может быть наречен полноправным наследником «дедов». Но значимость этого наследства ощущали очень многие. Оно отзывалось в монологах и диалогах «внуков», составляя сложную совокупность неославянофильского Символа веры, подчас модернистически ослабленного, подчас болезненно заостренного.

Иногда казалось, что наследие «расхищено, предано, продано». Но все возвращается на круги своя. «Время славянофильствует», – хотелось бы повторить за публицистом начала XX века.

А. В. Ломоносов

В. В. Розанов об А. С. Хомякове

Имя А. С. Хомякова было для В. В. Розанова, выдающегося русского философа-публициста, знаковым и символичным. Оно воплощало для Розанова основные черты идейного наследия славянофильства. Вновь и вновь обращаясь к духовному авторитету Хомякова, Розанов утверждал: «<…> навсегда он был и останется самою высокою вершиною, до которой достигла так называемая “славянофильская мысль”»[545]. Никто из славянофилов не был удостоен со стороны Розанова таким количеством статей, как А. С. Хомяков[546]. Нам известно 7 статей, которые Розанов посвятил непосредственно Хомякову и его творчеству.

Хомяков и славянофилы, по верному замечанию Розанова, «положили остов “русского мировоззрения”, которое не опрокинуто до сих пор»[547], «<…> “общий очерк дела” ими поставлен верно; идеал, к которому они зовут, – есть действительный идеал»[548]. Этот тезис проходит красной нитью во всех работах Розанова о Хомякове и славянофильстве.

Первые свидетельства о знакомстве В. В. Розанова с творчеством А. С. Хомякова относятся еще ко времени обучения Розанова в Московском университете на рубеже 1870–1880-х годов. По его воспоминаниям, в это время, на 3-м курсе историко-филологического отделения, студент Розанов запоем читал сочинения славянофилов, особенно Хомякова и И. В. Киреевского. В те же годы Розанов даже стал обладателем стипендии, носившей имя А. С. Хомякова.

Петербургский период жизни Розанова начинался с творческого горения воплотить в жизнь идеи славянофилов. Но встреча с конкретными людьми, заявлявшими о собственной принадлежности к славянофильской партии, внесла существенные коррективы в идейные устремления русского литератора. В 1890-х годах внимание Розанова к работам Хомякова настойчиво пытался привлечь его друг Иван Федорович Романов (псевдоним – Рцы). Он чуть не в каждом письме рекомендовал Розанову черпать вдохновение в богословских статьях Хомякова. Но Розанов все не поддавался на уговоры своего коллеги по службе в Государственном Контроле и оставался холоден к его увлечению. Атмосфера ханжества и лицемерия, имевшая место в кружке консерваторов-псевдославянофилов Тертия Филиппова, к которому принадлежали и Розанов с Романовым, не лучшим образом сказалась на личном восприятии славянофильских уроков со стороны Розанова. В среде славянофильствующих чиновников Розанов практически ежедневно наблюдал отступление от сакральных основ православной веры. Например, он отмечал, что «они же (будто бы) архиправославные, и напр<имер> карточки и бюсты Хомякова – у них на столах и в углу вместо образов»[549], а в то же время сослуживцы «прямо видели» его «страдания и из-за нужды литературную гибель – последней даже радовалась эта цыганская сволочь»[550] (речь шла об А. В. Васильеве и однофамильце истинных славянофилов Н. П. Аксакове).

К началу ХХ века Розанов заявил о своем публичном разрыве с консервативным лагерем журналистики и начал писать статьи, непосредственно посвященные Хомякову. Последующие годы говорят о том, что мыслитель весьма критично оценивал отдельные ипостаси личности великого славянофила. Правда, здесь необходимо отметить, что критический пафос статей Розанова в адрес Хомякова постепенно снижался по мере погружения вглубь ХХ столетия и приближения к 1917 году. Литературное обращение Розанова к наследию Хомякова началось с публикации положительной рецензии на отдельные тома Собрания сочинений А. С. Хомякова в восьми томах. Само название статьи во многом говорит об отношении рецензента к представляемым работам лидера славянофилов – «Интересные книги, интересное время и интересные вопросы» (Новое Время. 1900. 11 июля). В 1904 году утверждение о гениальности Хомякова сопровождалось со стороны Розанова множеством оговорок, вроде того, что признающих его гением «энтузиастов очень немного» и встретить их можно лишь «несколько десятков у нас и западных славян – людей уединенных, кабинетных, книжных»[551]. А в 1910 году Розанов сам назвал Хомякова гением, правда, в «непривычной и тяжелой» для нашей культуры форме – в области мысли, а вовсе не в традиционных областях литературы: поэзии или художественной прозы[552].

Всегда неизменным оставалось убеждение Розанова в исторической необходимости и своевременности появления Хомякова на арене русской общественной мысли именно в 40–50-х годах XIX века. Это публицист подчеркивал и в 1904, и в 1916 годах. Именно в годы николаевской России было невероятно трудно связать умственную жизнь светского общества России с Церковью. Это хоть и в небольшой мере, но удалось тогда сделать Хомякову. Правда, за счет придания своим богословским работам некоторого «протестантского привкуса», рационального и гуманитарного начал. Без этого, полагал Розанов, богословие просто осталось бы не понятым его современниками-интеллигентами, воспитанными на сочинениях Белинского, Герцена и Грановского. Как образно замечал публицист, «чтобы “причаститься”, надо сперва научиться “пить”. Просто – “пить воду”»[553]. «Никто и никак не хотел “пить”, ни – сгущенного православного вина, ни протестанской водицы». И как в медицине факт собачьего бешенства начинается водобоязнью, так и в жизни русского общества начинался «процесс “политического бешенства”». «При таком положении поднимать стяг внимания к Церкви, зова в Церковь было невероятно трудно. И то, что сделал, однако, Хомяков при этих условиях, было поистине “горою”»[554]. Хомяковская «тоска по церковному идеалу» прочно обрела свое место в духовном направлении отечественной литературы. И это стало возможным благодаря злободневности и глубине мыслей признанного лидера славянофильского течения. В ноябре 1905 года, оценивая качественный уровень печатного органа Московской духовной академии «Богословского Вестника», В. В. Розанов не только объявил его лучшим богословским журналом России, но особо подчеркнул, что «богословская школа Хомякова была путеводною звездою этого журнала, то есть примиренность и гармония религии, церкви, образования и науки, примиренность всего этого в любящем сердце человека, в надеющемся, исполненном “упований”, величавом движении всемирной истории»[555]. Но в целом духовная миссия Хомякова при жизни мыслителя была крайне далека от массового воплощения религиозных идей славянофила. В «Опавших листьях» (СПб., 1913) Розанов специально указывал на невостребованность общественностью главной идеи Хомякова. «Церковь есть не только корень русской культуры <…> но она есть и вершина культуры. Об этом догадался Хомяков (и Киреевские), теперь говорят об этом Фл<оренский> и Цв<етков>. Рцы <И. Ф. Романов> – тоже. Между тем что такое в хрестоматии Галахова Хомяков, Киреевские, князь Одоевский? Даже не названы»[556].

Размышляя о самостоятельной жизни идей Хомякова, Розанов разводил их высокое качество с личностью самого мыслителя и даже первоначально противопоставлял провозглашенные Хомяковым идеалы русского мировоззрения и реальную жизнь русского общества. Хомякову удалось выразить в своих сочинениях, что в натуре русских лежит что-то, «что делает русских первым христианским народом», вера в то, что «любовь есть главный принцип Евангелия». Славянофил разыскал в народном и историческом духе это сокровище и, что особенно важно, сумел показать и объяснить его центральную роль: «Он в самом деле нашел тот идеал, которому поклонились и Достоевский и Толстой, – дальше которого <…> они не пошли <…> Достоевский называл его “мировою гармониею”, “всечеловеческою гармониею”; Толстой не переменил имени и называет, как Хомяков же, – “христианскою любовью”»[557]. Мессианская русская идея нашла пристанище даже в среде западников и радикалов, как заверял В. В. Розанов, демонстрируя диалектический подход к теме в 1910 году. За оглашение формулы: «“русские – христиане”, т. е. это – единственные на земле христиане, впервые эту религию понявшие и даже прямо рожденные христианами», Хомяков был гоним всю жизнь и даже после смерти. В качестве примера Розанов указывал на совершенное непонимание Западной Европой формулы «любовь есть главный принцип Евангелия»[558].

И здесь возникает вопрос о личном религиозном кредо автора формулы «русские – это христиане». Определяя Хомякова человеком «универсального, пылкого и самоуверенного ума»[559], Розанов утверждал, что именно «любви, им проповедуемой, не так много было у него самого». Хомяков обвинялся в индивидуализме и удаленности от реальной жизни. В подтверждение своих слов Розанов указывал на отношение Хомякова к лютеранству и католицизму: без практической любви «Хомяков не понял великой драмы протестантизма – также, без любви отнесся» он и к католикам[560]. Розанов отмечал частный характер хомяковского определения Православия: «<…> знаменитое, высказанное Хомяковым, определение православия, в отличие от католицизма и протестантства, как учение: 1) кротости, 2) мира, 3) смирения, – едва ли составляет догматическую его разницу от западных исповеданий, а не вытекает из исторического положения православной церкви, православных народностей»[561]. Во всем литературном опыте и методах суждения Хомякова Розанов обнаруживал некую ущербность. Критик нередко отмечал «сухость сердца, придирчивость ума» публицистических работ Хомякова, «жестокое отношение к ближнему, к страдальцу западному <…> какие возможны именно в стране, где только спорили, а не жили <…>»[562].

Обращаясь в памяти к собственному увлечению нигилизмом в подростковом возрасте, Розанов противопоставлял Хомякову положительные идеи западников, питавшие сердца «русских мальчиков»: «<…> не у Хомякова русские научились простоте, смирению и любви <…> они этому больше научились даже у Белинского и Грановского… больше у Некрасова»[563]. Но спустя 10 лет после этих слов Розанов, глубоко пережив социальные потрясения, нахлынувшие на Россию, уже совершенно иначе отзывался о духовном воздействии литературного наследия радикального направления западников, послужившего одной из причин «политического бешенства», одолевшего Россию.

В юбилейной статье к 50-летию со дня кончины великого славянофила Розанов признал за Хомяковым неоспоримую заслугу гениально объяснять русскую жизнь[564], деликатно объяснять русскую действительность в духе и смысле самой этой действительности. Заслуга Хомякова виделась и в том, что ему удалось своим творчеством качнуть сознание русского общества в сторону народности, земли, в сторону большего внимания к своей истории и Православной Церкви. И опять Розанов подчеркивал специфический, элитарный характер славянофильских произведений. Мыслитель утверждал, что благодаря творчеству Достоевского и Толстого, а не осмеянным сочинениям Хомякова, спустя полвека после кончины одного из родоначальников славянофильства русские вносят в стихии революционных раздоров и рациональный схематизм Западной Европы элементы любви и гармонии[565]. Касаясь непосредственного воздействия трудов Хомякова на жизнь общества, равно как и всех славянофилов, Розанов не уставал подчеркивать отсутствие какого-либо существенного их влияния на жизнь. Во многом это происходило, по убеждению публициста, из-за слабости литературного оформления замечательных идей славянофилов и в силу агрессивных нападок со стороны либеральной и радикальной журналистики, прибегавшей к запрещенным формам журналистской полемики: низменному осмеянию и т. п. Розанов еще в 1904 году указывал в юбилейной статье с характерным названием «Поминки по славянофильстве и славянофилах», что «спор против “форм”» есть «основная ошибка» А. С. Хомякова и его последователей – А. И. Введенского (Басаргина) и Л. Е. Владимирова. «Усовершенствуйте “форму” и старайтесь (главное!) праведно к ней отнестись, – призывал мыслитель богословов, последователей Хомякова, – не переводя ее в формализм (“форма все поглощает”), а удерживая на степени упорядоченности»[566].

В политическом безумии образованного русского общества Розанов видел господствующий факт умственной жизни России. На Хомякова и славянофилов он возложил частичную вину за такое положение дел в стране. «Литературно, – писал Розанов о непопулярности Хомякова, – он был очень неприятен и вовсе не красив. По идеям – Марк Аврелий, а по форме и по выражениям идей – точно сотрудник из “Figaro” <…> он все время побеждает, собственно, себя самого <…> против немцев употребляет все изгибы иезуитской диалектики»[567].

Мы позволим себе не согласиться со столь суровой оценкой и в качестве возражения привести факт, указанный самим Розановым в заметке о православной литургии на испанском языке. Русский дипломат в Испании, горячий поклонник идей Хомякова, способствовал переводу на испанский язык произведений своего кумира. «Пятеро испанцев поддались славянофильской пропаганде русского дипломата и уже перешли в православие; а кроме сего, есть, кажется, и “оглашенные”, т. е. заявившие желание перейти. Для них и служилась там на испанском языке литургия, без сомнения, при посольской церкви». Сопоставляя западную и восточную церкви, Розанов заключил: «В католичестве все уже дотекло, а в православии все течет <…> и благодаря этому у нас пар, туман и музыка»[568].

Индивидуальные изыскания Розановым «осколков первобытного счастья»[569]. в семейном быту и формах детского воспитания в 1910-х годах вновь привели мыслителя в стан общественного направления мысли, близкого к славянофильскому направлению, заданному в свое время при активном участии А. С. Хомякова. Процесс «политического бешенства», перекочевавший с аккуратных страниц либеральных журналов и радикальных газет в конкретную событийную практику жизни России, обозначил угрозу не только для формальных рамок семейного быта, но и для самого факта бытия империи, нации, семьи и каждого русского индивида в отдельности. Шквал насильственного передела мира под знаменами «европеизации» предопределил поздний союз В. В. Розанова с А. С. Хомяковым.

Библиография статей В. В. Розанова об А. С. Хомякове

Интересные книги, интересное время и интересные вопросы // Новое время. 1900. 11 июля. [Рец. кн.: А. С. Хомяков. Соч.: В 8 т. Т. 1, 5. М., 1900].

Поминки по славянофильстве и славянофилам // Новое время. 1904. 21 мая; переизд. в кн.: Розанов В. В. Собр. соч. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996. С. 447–454.

Памяти А. С. Хомякова (1-е мая 1804–1-е мая 1901 г.) // Новый путь. 1904. № 6. С. 1–16; переизд. в кн.: Розанов В. В. Собр. соч. Около церковных стен. М., 1995. С. 419–428.

Алексей Степанович Хомяков: К 50-летию со дня кончины его (23 сентября 1860 г. – 23 сентября 1910 г.) // Русское слово. 1910. 23 сентября. Подпись: В. Варварин; переизд. в кн.: Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве. М., 1995. С. 456–466.

Хомяков и литургия на испанском языке [A. Khomiakoff. Laz de oziente. Madrid… 1912; Leiturgia o santa misa de san Juan Chrisjstomo. Madrid, 1912] // Новое время. 1912. 30 сентября.

Важные труды о Хомякове // Новое время. 1916. 12 октября.

П. А. Флоренский об А. С. Хомякове // Колокол. 1916. 14 и 22 октября.

С. Б. Джимбинов

В. В. Розанов и А. С. Хомяков

В. В. Розанов обращался к творчеству А. С. Хомякова трижды: в 1904 году, в 1910 и в 1916, то есть каждый раз с интервалом в шесть лет. Между первыми двумя статьями – «Памяти Хомякова» («Новый путь». 1904 г. № 6) и «Поминки по славянофильстве и славянофилам» (май 1904) и третьей – «Алексей Степанович Хомяков. К 50-летию кончины его» («Русское слово». 23 сент 1910) – лежит важное событие: революция 1905–1907 годов, первая попытка сокрушить историческую Россию. Между вторым и третьим обращением Розанова к Хомякову – в 1916 году – лежит другое важное историческое событие – Первая мировая война.

В 1916 году было снова, как в 1904, не одна, а две статьи о Хомякове – «Важные труды о Хомякове» («Новое время». 12 окт 1916 года) и «П. А. Флоренский о Хомякове» – («Колокол». 14 и 22 окт. 1916 г.).

Поразительно, как менялось отношение Розанова к Хомякову в течение каждого из этих шестилетий – с 1904 по 1910 и с 1910 по 1916 годы.

Еще в Московском университете, куда Розанов поступил сравнительно поздно, в 1878 году, когда ему было уже 22 года, Розанов получил стипендию имени А. С. Хомякова (есть на этот счет свидетельство Татьяны Васильевны Розановой). Так что в студенческие годы Хомяков «окормлял» Розанова просто материально. Но естественно предположить, что получая стипендию имени Хомякова, Розанов не мог не обратиться и к его трудам. Правда, в пяти статьях Розанова о Хомякове сравнительно мало цитат из Хомякова, больше всего их в первой статье 1904 года. Цитируется в основном одна работа – «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях по поводу брошюры г-на Лоранси» (1853).

Во второй статье (1910) вообще нет цитат – Розанов пишете уже как бы по воспоминаниям о чтении Хомякова, а в статьях 1916 года цитируется главным образом работа Флоренского о Хомякове – «Около Хомякова» (Сергиев Посад, 1916).

Но уже в 1893 году в статье о Достоевском, напечатанной как предисловие к полному собранию сочинений Достоевского в издании А. Маркса, Розанов дает такую характеристику славянофильства и Хомякова: «…Школа славянофилов – название очень узкое <…>. Правильнее было бы назвать ее школою протеста психологического склада русского народа против всего, что создано психическим складом романо-германских народов». «Начала противоположные и частью высшие были указаны ими в народе нашем: начало гармонии, согласия частей взамен антагонизма их, какой мы видим на Западе в борьбе <…> классов, в противоположении церкви государству; начало доверия как естественное выражение этого согласия, которое при его отсутствии заменилось подозрительным подсматриванием друг за другом, системою договоров, гарантий, хартий – конституционализмом Запада, его парламентаризмом; начало цельности в отношении ко всякой действительности, даже к самой истине, которую народ наш различает и ищет не обособленным рассудком (рационализм, философия), но и нравственною стороною своею, <…> наконец, в церкви – начало соборности, венчающая все собою любовь, слиянность с ближними <…>»[570]. Розанов дает и список мыслителей, обосновавших это мировоззрение, – И. Киреевский, Хомяков, Константин и Иван Аксаковы, Аполлон Григорьев, Ю. Самарин, Н. Данилевский, К. Леонтьев, Н. Страхов.

Но обратимся непосредственно к статьям Розанова о Хомякове. Первая статья – «Памяти Хомякова» – написана к столетию со дня рождения мыслителя. Тем поразительнее, что тон этой юбилейной статьи совсем не юбилейный. Это только подтверждает, что Розанов до 1905 года сохранял остатки студенческого либерализма. В двух словах – Розанов резко критикует Хомякова за непонимание им великой драмы протестантизма и католичества: «Мне кажется, начала любви, им проповедуемой, не так много было у него самого»[571]. Это сказано о человеке, который лечил бесплатно всех окрестных крестьян. Дальше уже вполне либеральное: «Во всяком случае, не у Хомякова русские научились простоте, смирению и любви. Если хотите, они этому больше научились даже у Белинского и Грановского. <…> Осмелюсь сказать, что простоте и смиренству они даже научились больше у Некрасова»[572].

«“ – Дом – не тележка у дядюшки Якова”, – в этом стихотворении Некрасова больше чувства народности, непринужденного, само собою сказавшегося, чем во всех стихотворениях Хомякова»[573]. Далее, в противовес Хомякову, Розанов подробно пишет об исторических заслугах Лютера и католической церкви, которых не понял в своих полемических работах Хомяков. В целом труды Хомякова, по Розанову, имеют только историческое значение.

Почти так же критична и следующая статья – «Поминки по славянофильстве и славянофилам». «…Перед проверкою делом большинство его теорий: исторических, общественных, не говоря уже о научных, оказываются не реальнее и не целебнее, чем знаменитое средство от холеры»[574].

«Из ста народных учителей и учительниц, довольно-таки самоотверженно зябнущих и голодающих в деревне, 99 не заглядывают ни в Хомякова, ни в Данилевского, ни в Страхова. До последней степени очевидно, что человеческая волна, идущая сюда, имеет импульс свой совсем в другом месте»[575]. И далее Розанов объясняет: тут главной была роль К. Ушинского, В. Стоюнина, Н. Пирогова. Что же касается православия, то и тут Серафим Саровский и Амвросий Оптинский «были современниками зарождения и расцвета славянофильства, но едва ли принимали его близко к сердцу»[576]. Далее Розанов говорит о влиянии Пушкина, Гоголя и русского романа (Тургенев, Гончаров, Достоевский, Толстой).

«Почему земцы, почему особенно народные учителя – не славянофилы?»[577] Потому что у славянофилов все было засахарено, без перца и остроты. «Теории… славянофилов… навевают мечты какого-то золотого века, когда вокруг нет никакого золотого века»[578]. И только в самом конце Розанов делает исключение для семьи и детского воспитания: «Но поистине семья и детское воспитание есть уже в быту самом – тоже осколки первобытного счастья: и закон рая уместен в раю»[579]. То есть только в семье положения Хомякова действуют и работают.

Но вот наступила революция 1905–1907 годов, Россия закачалась, народ тоже показал себя не с лучшей стороны, и Розанов пишет статью «Алексей Степанович Хомяков. К 50-летию со дня кончины его». И здесь уже совсем другой тон. Розанов объясняет успех Ницше и Шопенгауэра в России: «Мы стали зачитываться этими философами, как дети пустыни зачитываются Шехерезадою». «Самое главное, а для Хомякова самое несчастное, заключалось в том, что он не давал заоблачной теории, не давал и своей личной выдумки, усвоив которую каждый носился бы с нею, как со своим личным украшением…» «Хомяков же гениально объяснил просто русскую жизнь, разлитую вокруг нас, которая своей привычностью и обыкновенностью “претила” <…> грубой части толпы». «Увы! Это общий закон: хотя корова нас кормит, а на слона мы только любуемся в зоологическом саду, но слона мы с любопытством рассматриваем со всех сторон… <…> Тогда как с коровы спрашиваем только хорошего молока, при болезни ее закалываем». «Значение Хомякова в истории русской мысли не подлежит ни уничтожению, ни забвению. До настоящего времени и, вероятно, навсегда, он был и останется самою высокою вершиною, до которой достигала так называемая славянофильская мысль». Как видим, совсем другой тон и другая оценка.

Хомяков «…выразил, что в натуре русских лежит что-то, что делает русских первым настоящим христианским народом. Русские – христиане. Вот, в сущности, главное его открытие, усиленно потом повторенное Достоевским (только повторенное)»[580].

Но даже здесь – критика стиля Хомякова: «По идеям – Марк Аврелий, а по форме и выражению идей – точно сотрудник из “Figaro”»[581].

Последнее по времени высказывание Розанова о Хомякове – обстоятельная рецензия на монографию В. Завитневича о Хомякове с привлечением отзыва о ней о. Павла Флоренского «Вокруг Хомякова». Рецензия называется «Важные труды о Хомякове». Начинается она так: «Проф. Киевской духовной академии В. Завитневич с 1892 (издавал с 1902 по 1913 гг.) и по сие время трудится над изучением “первоначального” славянофильства, Хомякова, и напечатал уже три громадных тома исследований его жизни, личности и умственного творчества».

Далее Розанов задает вопрос актуальный и в наши дни: «Почему Академия наук не предпримет давно нужного и значительного сводного издания русских славянофилов, мышление которых вообще представляет ядро русского национального самосознания?»

Далее о труде Завитневича: «На этот-то пока единственный труд появилась довольно обширная и очень углубленная критика первенствующего в наши дни в богословском и философском направлении П. А. Флоренского (только что вышедшая книжка “Богословского вестника”). Яркость и блистания мысли Хомякова попали под гранение его страстного почитателя, вождя теперешнего молодого славянофильства (в Москве), но для коего “magis arnica veritas”»

«В одном месте критик книги В. З. Завитневича называет Хомякова, “пожалуй, самою благородною личностью новой России” – и такими словами, конечно, все сказано». Далее Розанов цитирует Флоренского: «Это как бы пересказ Хомякова, но почти без интонаций. Между тем Хомяков ли – водопад идей и тем – не возбуждает острых и тревожных вопросов?»

Далее Розанов продолжает: «Все это – как отточено, и ни одного слова не поставишь иначе. Тем не менее, принимая во внимание 20-летний труд над Хомяковым, просто и прямо берешь в охапку и доброго профессора и три его увесистых тома и кричишь: золото! золото! Смотрите, сколько старик притащил нам, молодым читателям, золота!» «Труд, седой труд сам по себе до того величественно-почтенен, что прямо не думаешь о критике и не хочешь критики». Таким образом, Розанов берет Завитневича под свою защиту от критики Флоренского.

Далее Розанов протестует против определения Хомяковым церкви как «организма любви»: «Вообще это определение Хомякова до того недостаточно, что внушает улыбку. Тогда зачем Христос и сама наконец церковь? С любовью мы сами устроимся. Источим реки оной из себя…» «Так лет 15 назад и я думал об этом определении Хомякова. Затем жил. Толкался на свете, 15 лет – не мало: и, оглядываясь, думаешь: много я видел мудрого, много ученого <…> но ничего не видал лучше доброго человека. А ведь это формула Хомякова, вставленная зерном в церковь. “Любовь” ужасно проста и неинтересна. Как вода: не чай, не ром; а просто вода. “Какая скучища”. А вот без этой скуки никак не проживешь. Без этой “скуки” мир превратился бы в ад и люди бы задохлись. Какой же вывод? Да что опровергнуть Хомякова логически во многих случаях очень легко, но что-то есть в его словах “от чистого сердца” – за что поваливший его противник наклонится и поцелует его. Дело в том, что Хомяков есть (да и Флоренский это знает) великая и прекрасная личность, и как-то он истинен и насыщает душу нашу в пафосе своем, в том, куда устремлялся, совершенно независимо от часто неудачно сказанных слов и “неверных тезисов”… »

Далее Розанов критикует уже сам метод подхода Флоренского к Хомякову: «… Утонченный филаретовский скальпель – стальной работы. А сталь (и Флоренский тоже это знает) запрещена к употреблению в построениях храма ветхозаветного, а уж тем паче христианского».

Подводя итоги, можно сказать, что в первых работах 1904 года отношение Розанова к Хомякову и славянофильству в целом было весьма сдержанным (одно название статьи – «Поминки по славянофильстве и славянофилам» говорит о многом). Но в более поздних работах 1910 и 1916 годов оно становится, безусловно, положительным. Исторический опыт России помог Розанову оценить всю правоту главных предсказаний и предвидений славянофилов: Россия действительно не пошла по пути Западной Европы, а избрала свой сложный и мучительный путь.

А. В. Соболев

Отец Георгий Флоровский и старшие славянофилы (о гносеологическом родстве)

К счастью, первоначально заявленная мною тема («Хомяков и о. Г. Флоровский») фактически совпала с темой А. И. Кырлежева, и это дает мне повод несколько уклониться в сторону во избежание повторений. Я выделю лишь один аспект сближения взглядов Флоровского и старших славянофилов, а именно гносеологический, но зато поговорю об этом подробнее в надежде затронуть не только периферию, но и жизненный нерв их мировоззрения.

Как заметил Гуго фон Гофмансталь, «величие стиля определяется не тем, что говорится, но тем, что умалчивается». В творческой душе всегда гнездится цензор, который безжалостно отсекает второстепенное, чтобы расчистить дорогу главному и тем самым направить мысль в глубину. Талантливая мысль всегда содержит в себе ценностную составляющую, которая руководит процессом и нацеливает его на духовное возрастание личности.

Прошло уже почти 25 веков с тех пор, как Платон сделал одно поразительное наблюдение. Он заметил, что когда в семье благородных родителей воспитывается приемыш, который не знает о своем подлом происхождении, то этот ребенок, а затем юноша приучается прислушиваться в своей душе не только к бурным порывам, но и к более приглушенным и возвышенным мотивам. Когда же он вдруг узнает тайну своего происхождения, то душа его как бы перерождается. Он утрачивает веру в побеждающую силу любви и начинает доверять только грубым чувствам и резко очерченным мыслям. Так формируется рационалист и нигилист.

Но если Платон с горечью и сожалением констатирует деградацию в душе плебея высокого строя личности, то Аристотель, напротив, с особым тщанием отыскивает в человеческой душе и уме то, что не зависит от его благородства или неблагородства, отыскивает то, что делает его в конечном итоге бездушным автоматом. Скорее всего, именно эта установка помогла Аристотелю разработать силлогистику, то есть технику мышления, выводящую мышление из под контроля оценки.

В XII веке Абеляр приспособил это открытие Аристотеля к новым условиям и умудрился именно технику мышления сделать предметом повального увлечения среди молодежи. Так возникло «школярство» или «схоластика», то есть азартная игра внешними формами мысли. Именно это «овнешнение», «опредмечивание» мыслительной деятельности вывело ее из под контроля со стороны глубоких и возвышенных переживаний и навечно связало с сильными, но низменными страстями. (Уж не эти ли «высвобожденные» инфернальные страсти напитали энергией западную цивилизацию в ее дальнейшем триумфальном шествии по пути технического и всякого иного «прогресса»!?)

Почему такое стало возможным? Да потому, что для молодого человека важна вовсе не истина (которая еще неизвестно что такое), а четкая фиксация в глазах публики собственного превосходства. Важна не истина, а победа (в данном случае в схоластическом споре). Чтобы четко зафиксировать «результат», т. е. победу, нужны измерители (голы, очки, секунды). Только мышление, опосредованное измерением, вынуждает считаться с собой. И при этом совершенно упускается из виду, что разжигание страстей спортивной борьбы, крысиные гонки за «результатом» неизбежно приводят к измельчанию души, к выталкиванию ее на поверхность и к отрыву от истины. Утрачивается понимание того, что философское познание и «измеряемый результат» – это две вещи несовместные.

Нравится нам это или нет, но массовое общество – реальность, и оспаривать его право на жизнь бессмысленно. Вопрос в другом: а имеет ли право на жизнь еще и нечто другое?

Все мы помним, пушкинский Моцарт в порыве благодарности за редкостный дар сочувственного понимания воскликнул:

Когда бы все так чувствовали силу Гармонии!

Но, как мы опять же помним, он тут же и осекся:

Но нет: тогда б не мог и мир существовать;

Никто б не стал заботиться о нуждах низкой жизни;

Все предались бы вольному искусству.

Нас мало избранных, счастливцев праздных,

Пренебрегающих презренной пользой…

Да, «польза» – это великое слово. Кажется, что весь мир вращается вокруг пользы. И все же остается открытым вопрос: а не «полезны» ли для выживания человечества также и «пренебрегающие презренной пользой»? Может быть, без них, то есть без занесенных в «Красную книгу» платонов, моцартов и пушкиных мир вообще сорвется со своей оси и полетит в тартарары?

Двадцатый век убедительно доказал, что подавляющее большинство сфер человеческой деятельности может, а значит, и должно быть организовано по типу массового производства. Это – экономика, техника, наука, поп-искусство. И все же сохраняется несокрушимая вера в то, что в мире должны существовать также и оазисы духовной тишины, такие как религия или высокое искусство. Таким же оазисом должна стать, по мысли старших славянофилов, и философия, но философия не школярски-наукообразная, а духовно-творческая. Ни минуты не сомневаясь в огромной значимости и полезности обезличенного «технического» знания, славянофилы со всей остротой поставили вопрос о не меньшей значимости знания иного рода, а именно знания личностного, процесс добывания которого связан не с обездушиванием и обезличиванием человека, но с его духовным возрастанием.

«Мышление, отделенное от сердечного стремления, есть, – пишет И. В. Киреевский, – <…> развлечение для души, как и бессознательная веселость. Чем глубже такое мышление, чем оно важнее, по-видимому, тем, в сущности, делает оно человека легкомысленнее. Потому серьезное и сильное занятие науками принадлежит также к числу средств развлечения, средств для того, чтобы рассеяться, чтобы отделаться от самого себя»[582].

Научное мышление не только подавляет «сердечные стремления», не только помогает человеку «отделаться от самого себя», оно в силу своей аналитичности культивирует в человеке склонность даже внешнюю реальность воспринимать в аспекте разложения и распада. Оно исходит из ложного убеждения, будто от анализа можно вернуться к синтезу легко и без потерь. Но если из яйца яичницу действительно сделать просто, то из яичницы «синтезировать» вновь яйцо невозможно.

Из школьного курса биологии мы знаем, что все живое вовлечено одновременно в два разнонаправленных процесса. С одной стороны, в процесс ассимиляции, усвоения, синтеза, с другой – в процесс диссимиляции, разложения, растления. Оба процесса равно необходимы для выживания человека, но можно ли к ним относиться как к равнозначным?

Пафос славянофильской гносеологии – это острое переживание того факта, что познание не является духовно нейтральным процессом. Познание – это процесс, который совершается в самом бытии. И каждый должен совершить фундаментальный выбор – на стороне каких сил он желает участвовать в этом процессе?

Если человек принял решение противостоять силам растления и распада, то он обязан прежде всего в самом себе культивировать способность «собирающего» мышления, культивировать способность восприятия реальности в ее «высшем» проявлении, т. е. способность восприятия «преображенной», «благодатной» реальности. А это и значит развивать в себе зачатки «верующего разума».

По словам апостола Павла, «вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» (Евр. 11, 1). В переводе на философский жаргон это означает, что вера есть высоко развитая способность ценностной ориентации, а также способность художественными средствами выражать внутренний мир, делать его доступным чувственному восприятию.

Но, чтобы научиться превращать «невидимое» в «видимое», нужно постоянно упражняться в способности сами душу и тело превращать в органы мышления. Западноевропейскому идеалу «отвлеченного» разума славянофилы противопоставили идеал «волящего» разума. Процесс познания должен быть так организован, чтобы не подавлять, а, напротив, укреплять в человеке волевое начало. Воля, по убеждению Киреевского, должна «расти вместе с мыслью». Но в таком случае мысль должна не выталкиваться целиком на экран сознания, а пронизывать собой всю личность человека. «Покуда мысль ясна для разума или доступна слову, она, – утверждает Киреевский, – еще бессильна на душу и волю. Когда же она разовьется до невыразимости, тогда только пришла она в зрелость»[583].

Киреевский вовсе не проповедует «невегласие». Мысль, конечно же, выразима. Но она не может быть «смоделирована», «симулирована», т. е. она не может быть «сконструирована» из неличностных деталей, из неличностного материала. Живая и трепетная онтологическая мысль может быть предъявлена только как горение, высвечивающее личность изнутри, высвечивающее глубину личности. Когда М. Хайдеггер говорит об истине как о «несокрытости», он говорит о том же самом. Онтологическая мысль не доказывается, она лишь свидетельствует о себе самой своим присутствием здесь и теперь. Подлинное творческое горение нельзя заключить в форму и затем по произволу перемещать в пространстве и во времени. Киреевский настаивает, что для поддержания огня необходимо все время обновлять форму выражения мысли, как это делается в любом творчестве. «Невыразимое, – пишет он, – проглядывая сквозь выражение, дает силу поэзии и музыке и проч. Оттого есть только одна минута, когда произведение искусства действует вполне. Во второй раз после этой минуты оно действует слабее, покуда наконец совсем перестает действовать, так что песня в десятый раз сряду уже несносна, картина над письменным столом почти как песочница, оттого что сила не в выражении»[584].

Но мысль погашают не только повторения, но и контексты, которые, навязывая однозначность прочтения, тем самым экранируют тот огонь, который и является подлинным содержанием мысли. Об этом хорошо сказал С. С. Аверинцев, противопоставивший многозначный символ однозначной аллегории. «Символ и аллегория подобны образу и сюжету: первый цветет всем набором словарных значений, вторая контекстно однозначна, как оглобля, вырубленная из этого цветущего ствола»[585].

Философ не должен выделывать оглобли из цветущих деревьев даже под угрозой быть понятым лишь немногими. «Живые истины, – пишет Киреевский, – не те, которые составляют мертвый капитал в уме человека, которые лежат на поверхности его ума и могут приобретаться внешним учением, но те, которые зажигают душу, которые могут гореть и погаснуть, которые дают жизнь жизни, которые сохраняются в тайне сердечной и по природе своей не могут быть явными и общими для всех»[586].

Если человек сознательно ориентирует себя на приобретение лишь «полезных», инструментальных знаний, приобретаемых «внешним учением» и использующих в качестве средств выражения «понятия-оглобли», то философский разговор с ним становится невозможным.

Только культивирование «волящего разума», ориентирующегося на духовное возрастание личности, делает, по мысли славянофилов, человека философски вменяемым, способным высвечивать онтологическую глубину. Для пояснения приведу такой образ. Большекрылые птицы набирают высоту, используя восходящие воздушные потоки и постоянно сменяя ослабевшие на более мощные. Так же и философ должен чутко улавливать, когда для нового подъема, для расширения кругозора потребуется смена предметов рассмотрения. Задержаться сверх меры на одном и том же – значит потерять высоту. И чем выше птицы поднимаются, тем глубже их взор проникает в морскую глубину. Философ же, духовно возрастая, не только сам обретает зрячесть в отношении опытного знания, но и наделяет ею собеседников, подобно камертону настраивая их души.

Задача философа – восстановить связь «отвлеченного» знания с тем опытным знанием, от которого оно было насильственно отвлечено. Опытное знание, т. е. недоступное внешнему взору духовное богатство личности составляет реальный «фон» знания, и «отвлеченное» знание может стать осмысленным и может получить импульсы к развитию только «на фоне» опытного знания и во взаимодействии или «в диалоге» с ним. Ни о какой «автономии» отвлеченного знания, по мысли славянофилов, не может быть и речи.

Но опытное знание не загоняется в подсознание и не искажается только при определенных условиях. Эти условия славянофилами обозначаются как «закон любви». «Из всемирных законов волящего разума или разумеющей воли (ибо таково определение самого духа) первым, высшим, совершеннейшим, – утверждает А. С. Хомяков, – является неискаженной душе закон любви. Следовательно, согласие с ним по преимуществу может укрепить и расширить наше мысленное зрение, и ему должны мы покорять и по его строю настраивать упорное неустройство наших умственных сил. Только при совершении этого подвига можем мы надеяться на полнейшее развитие разума[587]. Что это значит? А это значит, что только в состоянии любви сердечный импульс способен беспрепятственно проходить через целый ряд душ, и мы научаемся чувствовать и мыслить сердцами и умами наших близких. Мы как бы выходим за пределы нашего ограниченного сознания и обретаем способность реагировать на то, что не осознаем «ясно и отчетливо». Это и подразумевается под словом «соборность».

Истина обнаруживает себя сама, но она открывается лишь в меру благородства и бескорыстия лиц, связанных сердечными отношениями. «Любовь, – пишет Хомяков, – требует, находит, творит отзвуки и общение и сама в отзвуках и общении растет, крепнет и совершенствуется. Итак, общение любви не только полезно, но вполне необходимо для постижения истины, и постижение истины на ней зиждется и без нее невозможно. Недоступная для отдельного мышления, истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью. Эта черта резко отделяет учение православное от всех остальных»[588].

Но предельно возможная глубина высвечивается людям, связанным между собой не просто любовью, но любовью благодатной. Такое единство, по мысли славянофилов, достижимо лишь внутри Церкви. «Вне Церкви живущему, – настаивает Хомяков, – непостижимо ни Писание, ни Предание, ни дело. Внутри же Церкви пребывающему и приобщенному к духу Церкви единство их явно по живущей в ней благодати»[589].

Если рискнуть и ради облегчения вхождения в строй мысли славянофилов употребить светский аналог слова «благодатный», то можно сказать, что лишь «вдохновенному» познанию приоткрывается глубина реальности. Ибо только вдохновение пробуждает дар композиции, который позволяет познающему так организовать элементы «внешнего» знания, чтобы они не экранировали глубину, не превращали бы «слова-символы» в «понятия-оглобли» и не подавляли бы в читателе предощущения его духовного роста.

* * *

Остается лишь указать на глубокое родство славянофильской гносеологии с учением о. Г. Флоровского о философском и богословском познании. Уже в ранней своей статье «Вечное и преходящее в учении русских славянофилов» (1921) он сблизил славянофилов и Ницше как выразителей волюнтаризма и протеста против современной обезличивающей культуры подражательства и тиражирования. Но наиболее важные свои наблюдения и соображения он высказал в посвященной Хомякову главе своей прославленной работы «Пути русского богословия».

«Хомяков, – подчеркивает Флоровский, – исходит из внутреннего опыта Церкви… Он не столько конструирует или объясняет, сколько именно описывает. В этом и сила его. Как очевидец, он описывает реальность Церкви, как она открывается изнутри. Через опыт жизни в ней. В этом отношении богословие Хомякова имеет достоинства и характер свидетельства»[590].

«Хомяков, – пишет он далее, – сознательно не доказывает и не определяет, – он свидетельствует и описывает. Вместо логических определений он стремится начертать образ Церкви. Он старается изобразить ее во всей ее духовной жизненности и самоочевидности»[591].

Разумеется, дать «логическое определение» Церкви – задача бессмысленная и невыполнимая. Очертить пределы беспредельного еще никому не удавалось. Но начертать «образ Церкви» – задача тоже не из легких. Ученые пытаются конструировать определения, подбирая «наиболее существенные» черты определяемого. Художники творят образы из «случайных», но наиболее выразительных деталей. Вспомним, что герою чеховской «Чайки» для создания образа лунной ночи оказалось достаточно тени от мельничного колеса и горлышка от бутылки на насыпи запруды. Важно, чтобы разряд «вольтовой дуги» вдруг объединил в сознании детали и целое и задал жизни духа тягу вверх. Быть может, Владимир Солоухин и не самый авторитетный художник слова, но мне кажется, он очень толково и компактно описал процесс творчества.

«Собственно творческим актом в любом виде искусства является рождение замысла. Замысел рождается мгновенно, хотя этому предшествует накопление жизненного опыта на протяжении лет и десятилетий. И когда художником владеет замысел, он не думает, а как бы пооригинальнее форму изобрести. Это уже у художника либо есть, либо нет. И ежели он видит мир по-своему, то каких-то дополнительных задач, чисто художественных, ему решать не надо. Он будет просто наиболее добросовестно, наиболее выразительно, с его точки зрения, воплощать тот замысел, который у него народился – в уме, в душе, так сказать, внутри его сознания»[592].

«Вольтова дуга» благодати способна высветить для нас Божий замысел церковного единства. И, как мы помним, согласно Евангелию, рождение Церкви в день Пятидесятницы ознаменовалось языками благодатного огня, вспыхнувших на головах апостолов.

Даже сегодня поражает смелость, с какой Хомяков в своей прославленной работе «Церковь одна» заявляет, что сами по себе богословские формулировки суть ничто. Их нельзя фетишизировать. Нельзя рассчитывать, что мертвые формулы автоматически вызовут благодатное озарение. Как нельзя надеяться, что бутылочное стекло непременно вызовет образ лунной ночи. «Не лица, – напоминает нам Хомяков, – и не множество лиц в Церкви хранят Преданье и пишут, но Дух Божий, живущий в совокупности церковной. Потому ни в Писанье искать основы Преданью, ни в Преданье доказательств Писанью, ни в деле оправдания для Писанья и Преданья нельзя и не должно. Вне Церкви живущему непостижимо ни Писанье, ни Преданье, ни дело. Внутри же Церкви пребывающему и приобщенному к духу Церкви единство их явно по живущей в ней благодати»[593].

Думаю, что именно подобные мысли Хомякова вдохновили отца Георгия Флоровского на их дальнейшую радикализацию. Флоровский настаивает, что догматы неизменны не потому, что они внеисторичны, что они сохраняют свою действенность в любое время и в любом месте. Они неизменны именно потому, что они «истинны», т. е. обладают священным свойством раскрывать внутренний смысл только в одном-единственном месте и времени. Только благодаря нисхождению благодати на участников церковного собора в момент формулирования того или иного догмата его формулировка навечно сращивается с этим событием. И только в контексте этого события догматическое утверждение может быть осмысленно.

«Попытка использовать отдельные утверждения святых отцов, вырвав их из мира, где они были впервые выражены, ведет в тупик, – утверждает Флоровский, – так же как и манипулирование цитатами, надерганными из Писания. Цитировать святых отцов, то есть приводить отдельные слова и фразы, вырывая их из контекста, в котором они только и имеют полное значение, – опасная привычка»[594].

«Христианская молитва, – пишет Флоровский, – существенно догматична. И прежде всего, она есть воспоминание, anamnesis, и возможна она только в перспективе “священной истории”. Христианский “анамнезис” <…> есть, в известном смысле, возврат к прошлому. Ибо “прошлое” во Христе стало постоянным “настоящим”, и это единство веков с такой силой открывается в Божественной Евхаристии… Св. Иоанн Златоуст с парадоксальной настойчивостью разъяснял <…> что каждая Евхаристия есть та же Тайная Вечеря, и на ней действует тот же Христос»[595].

На мой взгляд, этот радикальный историзм Флоровского может быть адекватно понят только в контексте славянофильской гносеологической традиции, и это делает славянофильскую традицию обжигающе современной. Накануне русской катастрофы Владимир Эрн пророчествовал, что время славянофильствует. К сожалению, тогда время круто переломилось, и мы можем только надеяться, что время залижет свои раны и продолжит свой ход в направлении, указанном старшими славянофилами и о. Георгием Флоровским.

В. Н. Захаров

Вопрос об А. С. Хомякове в журнале братьев Ф. М. и М. М. Достоевских «Время»

«Вопрос о Хомякове» – один из самых неясных в редакционной истории журнала «Время», хотя именно по этому поводу сохранилось больше всего письменных источников. Он отразился в переписке Ап. Григорьева и Н. Страхова, которую последний опубликовал вскоре после смерти критика в сентябрьском номере журнала «Эпоха» за 1864 год. Публикация сопровождалась воспоминаниями и комментариями Страхова, а также развернутыми полемическими возражениями Достоевского. Позже этот эпизод из редакционной жизни журнала и полемика были снова изложены в обстоятельных воспоминаниях Н. Страхова. Его воспоминания, напечатанные в первом посмертном полном собрании сочинений Достоевского (1883), во многом определили трактовку взаимоотношений братьев Достоевских и Ап. Григорьева, их отношения к славянофилам.

Речь идет о конфликте Аполлона Григорьева с братьями Достоевскими по поводу Хомякова.

18 июня 1861 года Ап. Григорьев писал Страхову из Оренбурга:

Лучше я буду киргизов обучать русской грамоте, – чем обязательно писать в такой литературе, в которой нельзя подать смело руку хоть бы даже Аскоченскому в том, в чем он прав, и смело же спорить хоть даже с Герценом. Цинизм мысли, право, дошел уже до крайних пределов. Слова человека очень честного и хорошего, каков М. Достоевский: «какие же глубокие мыслители Киреевский, Хомяков, о. Феодор?» – для человека действительно мыслящего – термометр довольно ужасающий[596].

Этот эпизод из переписки обстоятельно прокомментирован и Н. Страховым, и Ф. Достоевским.

В своих воспоминаниях 1883 года Страхов несколько раз высказался по поводу этой фразы.

В одном месте он придал вопросу идеологическое значение:

Достоевские были прямыми питомцами петербургской литературы; это всегда нужно помнить при оценке их литературных приемов и суждений. Михайло Михайлович был, разумеется, более подчинен и был холоден или даже предубежден против славянофилов, что и отразилось в его вопросе: «Какие же глубокие мыслители Хомяков и Киреевский?», так задевшем за живое Ап. Григорьева. В своем первом письме из Оренбурга Григорьев выставляет этот вопрос чуть не прямою причиною, почему он, после своей четвертой статьи, задумал покинуть журнал и уехать[597].

В другом месте, предваряющем примечания Ф. Достоевского к вопросу брата, Страхов склонен объяснить этот эпизод редакционной тактикой «Времени» в споре западников и славянофилов:

Статьи Григорьева усердно читались нами, сотрудниками “Времени”, вероятно читались и серьезными литераторами других кружков: но для публики они, очевидно, не годились, так как для своего понимания требовали и умственного напряжения и знакомства с литературными преданиями, не находящимися в обиходе. Для журнала представляли некоторое неудобство и его резкие ссылки на славянофильство[598].

И наконец:

Один Ап. Григорьев огорчил нас среди лета своим непонятным отъездом в Оренбург. Причиною были, впрочем, очевидно, его домашние обстоятельства, а не неверие в журнал, который всегда очень дорожил им и в котором, спустя год, он стал по-прежнему ревностно участвовать[599].

Наиболее взвешенную и непротиворечивую оценку этого отъезда Григорьева Страхов дал в девятом номере «Эпохи»:

Он уехал в Оренбург, конечно, по личным невзгодам и разочарованиям, о которых сам говорит. Но для него этот отъезд не простое удаление в глушь; для него он главным образом есть удаление от литературы, напоминание о том, что он ненужный человек. И вот от личных невзгод он переносит свое горе на общее состояние литературы. Без сомнения, различные состояния его духа, его бодрость и уныние, часто имели чисто личные источники; но он всегда обращал их на предметы общие и глубокие. Он не хотел и не мог унывать только за себя и радоваться только за себя. Каждое душевное потрясение вызывало у него наружу то, чем была полна его душа, тревожило его постоянные раны. Таким образом, своей радости и своей печали он всегда придавал глубокий смысл; он отталкивал от себя действительность для того, чтобы свободнее витать в мире идей, ему знакомом и родном. За то и жил он не в ладу с действительностию, теряя все больше и больше терпенье и уменье, которое нужно, чтобы справляться с нею.

В печатании своих статей во Времени он не встречал никакого затруднения. В майской книжке 1861 года читатели могут найти (на стр. 14) те рассуждения об Хомякове, Киреевском и о. Феодоре, о которых говорит Григорьев. Эпитет глубокие там действительно исключен, но и только. Конечно, и это могло быть неприятно Григорьеву; но для редактора и для журнала могли быть еще неприятнее некоторые приемы Григорьева. Вопрос М. Достоевского: – какие же глубокие мыслители Хомяков и пр.? нельзя поставить в упрек лично М. Достоевскому. Так спросили б в то время тысячи и десятки тысяч образованных наших читателей. Трудно надеяться, чтобы и теперь много убыло народу в этих тысячах и десятках тысяч. Мы по-прежнему охотно читаем всякую французскую и немецкую дрянь; читать же какого-нибудь Хомякова нам и в голову не приходит. Итак, голословная ссылка на такие авторитеты была делом совершенно бесполезным. Она ничего не подкрепляла и не уясняла для огромного большинства читателей. Очевидно, нужно было поступать наоборот, нужно было укреплять и уяснять в умах читателей самые эти авторитеты, а не опираться на них, как на готовую силу. Но подобная служебная работа была не в натуре Григорьева. Он писал не то, что было нужно по известным соображениям, а то, что создавалось в его голове как бы помимо его воли. Начиная свою статью, он никогда не знал ее конца; так он сам мне говорил незадолго до смерти; недаром он называл себя веянием Spiritus fat ubi vult[600].

В подтверждение своих слов Страхов сослался на статью Ап. Григорьева «Оппозиция застоя», в которой вопреки жалобам обиженного критика прозвучал панегирик Хомякову, Киреевскому и о. Феодору:

Последствия доказали, что можно, но только последствия доказали это, и еще доказывают и, может быть, долго еще будут доказывать, что между обскурантизмом и религиею света, между застоем и учением любви – нет ничего общего… Для всех этих последствий нужны были и простая книга отца Парфения, поразившая своей простотою мудрых и разумных и жадно прочтенная толпою, и глубокое мышление И. Киреевского, и блестящие, оригинально-смелые и широкие взгляды Хомякова, и полное веры, любви и жизни слово архимандрита Феодора, и, позволю себе сказать, чисто земные литературные явления, – явления натурализма, на который всего более нападали слепые поборники застоя[601].

Несмотря на ставшее предметом пересудов замечание редактора, в статье Ап. Григорьева дана восторженная оценка деятельности славянофилов: «глубокое мышление И. Киреевского», «блестящие, оригинально-смелые и широкие взгляды Хомякова», «полное веры, любви и жизни слово архимандрита Феодора».

Очевидно, в статье редактор снял эпитет «глубокий» («глубокие мыслители»), и на этом правка закончилась. Вот это «злополучное» место:

Все это философские принципы, в которых много истины, в которых все, пожалуй, – истина, кроме одной, по видимому, совершенно второстепенной, невыдающейся на первый план мысли, мысли о «потерянных, напрасных и может быть – погибельных трудах». Все остальное не новость, все остальное встречаем мы в мыслителях как Хомяков, Киреевский, отец Феодор (я напоминаю только о ближайших к нам) – и видим, что оно не ведет ни к отрицанию свободы общественной, ни к отрицанию красоты в искусстве, ни к отрицанию испытующего духа в философии, а напротив, придает только всем этим возвышенным стремлениям силу, прочность, центр. Но эти высокие основы – может быть, по сущности своей представляют собою такую высокую и острую крутизну, на которой в желаемом равновесии могли удерживаться только глубочайшие христианские мудрецы первых семи веков и весьма немногие из современных, наследовавшие от них не букву, которая мертвит, а дух, который животворит. Немногие дошли до той высоты воззрения, потребной для простой и великой в простоте своей мысли о. Феодора, что для Христа человеческий разум вовсе не так ничтожен, как для нескольких поборников застоя и насильственного единства, для нескольких духовных централизаторов, которым всякие пути, уклоняющиеся от буквы, представляются «усилиями потерянными, трудами напрасными, а может быть и погибельными». Централизаторы, приверженцы буквы, странная ирония! – становят свой собственный разум, т. е. свое личное, скованное понимание буквы мерилом путей великой к таинственно-неусладимой силы и, – не зная ни ее последующих проявлений, ни ее конечных целей, произносят с высоты присвоенного себе авторитета приговор всяким путям, кроме тех, которые условлены их буквою… Вред, происходящий от такого произвольного, хотя вместе и рабски-буквального указания путей, ужасен и в области мышления и в области искусства и в области жизни. Много ли, повторяю, найдется Хомяковых, Киреевских, отцов Феодоров?[602]

Попробуем распутать то, что запутал в своих противоречивых свидетельствах Н. Страхов.

Первым, кто попытался возразить страховской трактовке отношений братьев Достоевских и Ап. Григорьева к славянофилам, был сам Достоевский: «Н. Н. Страхов хоть и представляет далее в статье своей комментарий на слова моего брата, приведенные Аполлоном Григорьевым о Киреевском, Хомякове и о. Феодоре, но так как я сам был тут, при этом разговоре, то считаю, как личный свидетель, не лишним разъяснить эти слова в их настоящем смысле».[603]

Достоевский был прав, когда обращал внимание Страхова на то, что «Аполлон Григорьев весьма часто упоминал во “Времени” о Хомякове и Киреевском, и упоминал всегда так, как хотел, потому что сама редакция “Времени” вполне ему сочувствовала». Действительно, о Хомякове Григорьев писал в семи статьях (из десяти) «Народность и литература» (№ 2), «Западничество в русской литературе. Причина происхождения его и силы. 1836–1851» (№ 3), «Знаменитые европейские писатели перед судом русской критики» (№ 3), «О постепенном, но быстром и повсеместном распространении невежества и безграмотности в российской словесности (из заметок ненужного человека)» (№ 3), «Тарас Шевченко» (№ 4), «Взгляд на книги и журнальные статьи, касающиеся истории русского народного быта» (№ 4), «Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия» (№ 5).

Претензия редакции, вызвавшая вопрос Михаила Михайловича, состояла не в существе, а форме представления Хомякова критиком:

…худо, что часто он неумело упоминал об этих лицах, потому что говорил о них голословно. Масса читателей тянула тогда совершенно в другую сторону; про Хомякова и Киреевского было известно ей только то, что они ретрограды, хотя, впрочем, эта масса их никогда и не читала. Следовало знакомить с ними читателей, но знакомство это делать осторожно, умеючи, постепенно, более проводить их дух и идеи, чем губить их на то время громкими и голословными похвалами. Оттого-то какой-нибудь тогдашний прогрессист, раскрывая книгу и наталкиваясь прямо на слова: «великие мыслители Хомяков, Киреевский, о. Феодор» – с презрением закрывал журнал не читая, а Григорьева называл сумасшедшим и смеялся над ним[604].

Достоевский уточнил и ситуацию, в которой прозвучал вопрос, обидевший критика: «Покойный брат мой, излагая все это Григорьеву в совершенно дружеском разговоре, при котором я тогда присутствовал и в котором участвовал, заключил такими словами: “Помилуйте, да каждый читатель после этого совершенно вправе вас спросить: какие же глубокие мыслители Киреевский и Хомяков?” (т. е. когда вы не объяснили этого, а написали голословно)»[605]. Причину конфликта Достоевский видел в характере критика: «Но Григорьев никогда не понимал таких требований. В нем решительно не было этого такта, этой гибкости, которые требуются публицисту и всякому проводителю идей. Даже так случалось, что после подобных объяснений ему иногда казалось, что от него требуют отступничества от прежних убеждений».[606]

К слову сказать, на этот вопрос редактора «Времени» Ап. Григорьев гак и не ответил: в его критике есть восторженные оценки, но так и не последовало объяснения, в чем состоит глубина философии славянофилов.

Редакция «Времени» не требовала от Ап. Григорьева того, что он вообразил себе:

1) Я не могу и не хочу отречься от признания глубоким мышления Хомякова, Киреевскаго и о. Феодора.

2) Что я не могу и не хочу отречься далее от права перед именем Погодина выставлять буквы: М. П., т. е. Михаил Петрович, – и от права говорить с уважением о трудах Шевырева, свободно говоря и о его недостатках и смешных сторонах.

3) Что если бы мне случилось в чем-либо признать историческую важность мысли Бурачка, я ее признаю[607].

Признав разногласия и обстоятельно проанализировав роль Ап. Григорьева в русской критике, Достоевский дал чрезвычайно высокую оценку его личности: «…публика и литература могут яснее узнать по этим письмам Григорьева, какой это был правдивый, высокочестный писатель, не говоря уже о том, до какой глубины доходили его требования и как серьезно и строго смотрел он всю жизнь на свои собственные стремления и убеждения».[608]

Достоевский полагал, что идейных расхождений в редакции «Времени» не было и не могло быть, была личная обида критика, с оценками Ап. Григорьевым славянофилов он согласен, но у Страхова было свое мнение о журналах Достоевских, о почвенничестве и славянофилах, о роли Ап. Григорьева в критике «Времени».

Сообщая в поздних воспоминаниях, что в журнале Достоевский «вел критический отдел, который открыл статьею “Ряд статей о русской литературе. Введение”», «принимал участие в других трудах по журналу, в составлении книжек, в выборе и заказе статей, а в первом номере взял на себя и фельетон». Страхов тем не менее считал Ап. Григорьева ведущим критиком «Времени» и «Эпохи», не оценив объем и содержание бесчисленных анонимных статей, которые, не объявляя своего имени, почти ежемесячно поставлял в критический отдел Достоевский, но его-то Страхов почему-то не заметил. Ведущим критиком, полемистом, фельетонистом и публицистом «Времени» был Ф. Достоевский (в «Эпохе» вследствие житейских неурядиц, неудач и ударов судьбы редакция так и не успела сложиться).

Несмотря на активное участие в редакционной жизни журналов братьев Достоевских, Страхов знал многое, но не знал, пожалуй, главного, что происходило на редакционной кухне: как создавались книжки «Времени», когда братья оставались наедине. Он не всегда точен, а иногда совсем не точен в своих воспоминаниях. В частности, он составил слишком краткий список статей Достоевского, опубликованных в журналах «Время» и «Эпоха». Он неточен в том, что касается Аполлона Григорьева. Так, он считал, что Аполлон Григорьев покинул журнал «Время» после четвертой статьи. На самом деле его ставшая «яблоком раздора» статья «Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия» была пятой статьей, подписанной Ап. Григорьевым. Всего за февраль-май 1861 года Ап. Григорьев опубликовал шесть подписанных статей. Кроме того, была полемическая статья «О постепенном, но быстром и повсеместном распространении невежества и безграмотности в российской словесности (Из записок ненужного человека)», подписанная псевдонимом «Один из многих ненужных людей»; три статьи анонимны: «Явления современной литературы, пропущенные нашей критикой», «Явления современной литературы, пропущенные нашей критикой. II. “Псковитянка”, драма Л. Мея», «Взгляд на книги и журнальные статьи, касающиеся истории русского народного быта».

В библиографическом указателе Ап. Григорьева, составленном Б. Ф. Егоровым, критику ошибочно приписаны еще три анонимные статьи: «Гаваньские чиновники в их домашнем быту… или Галерная гавань во всякое время дня и года. (Пейзаж и жанр) Ивана Генслера», «Несколько слов о Ристори» и «Стихотворения Хомякова». Важное значение наряду с традиционными методиками атрибуции анонимных и псевдонимных статей «Времени» и «Эпохи» (документальные и мемуарные свидетельства, идейные и стилистические признаки) имеют гонорарная и приходно-расходная книги журналов «Время» и «Эпоха». Их две, и сами по себе эти книги очень информативны, если учитывать их специфику.

Многие статьи могут быть атрибутированы по гонорарной и приходно-расходной книгам. В этих книгах нет записей о выплатах Ф. Достоевскому, который издавал журналы с братом на паях. Записи о гонорарах другим авторам достаточно исправны. Обычно суммы выплат расписывали по статьям, которые приурочивали к тому или иному номеру «Времени». Но нередко авторам, особенно постоянным, платили тогда, когда были деньги. Так, если Ап. Григорьев получал деньги в апреле 1861 года, то это не означает, что он получил гонорар за статьи, опубликованные в 4-м номере, он часто брал деньги вперед мелкими суммами, книгами, табаком. Н. Страхов по обыкновению копил гонорары и получал сумму целиком. Достоверный результат получается только тогда, когда сумма выплат, расписанная по гонорарной книге, накладывается на объем статей, опубликованных за это время.

Судя по гонорарной книге, за первые пять месяцев 1861 года Ап. Григорьев получил деньгами, книгами и табаком 798 рублей 36 копеек[609], в том числе 15 рублей за стихи «Венеция (Отрывок из Байрона)». Остается 783 рубля 36 копеек. При ставке 50 рублей за лист он должен был напечатать во «Времени» 250,7 страниц. Объем 10 статей, которые можно твердо приписать Ап. Григорьеву в февральском-майском номерах «Времени» («Народность и литература», «Западничество в русской литературе», «Знаменитые европейские писатели перед судом русской критики», «Явления современной литературы, пропущенные нашей критикой», «О постепенном, но быстром и повсеместном распространении невежества и безграмотности в российской словесности (Из записок ненужного человека)», «Тарас Шевченко», «Белинский и отрицательный взгляд в литературе», «Явления современной литературы, пропущенные нашей критикой. II. “Псковитянка”, драма Л. Мея», «Взгляд на книги и журнальные статьи, касающиеся истории русского народного быта», «Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия»), составляет в общей сложности 239 страниц: 30 страниц в февральском, 88 страниц в мартовском, 86 страниц в апрельском и 35 страниц в майском номерах. Разница – 12 страниц, или 37 рублей 50 копеек. Долг реален и на фоне общих выплат незначителен. В первом же письме из Оренбурга, отправленном 18 июня 1861 года, Ап. Григорьев писал Страхову о расчете с редакцией «Времени»: «Кстати, я Достоевскому, если и останусь должен, то очень немного. Во всяком случае я скоро напишу статью о Толстом, которую я обещал и которая будет без загогулин. Во всяком случае я вышлю ее на твое имя, с полномочием поступить как знаешь»[610]. Приведенная арифметика подтверждает – из Петербурга в Омск Ап. Григорьев уехал с небольшим долгом, что гипотетически атрибутированные ему раннее Б. Егоровым, а позже В. Нечаевой статьи «Гаваньские чиновники в их домашнем быту <…>. (Пейзаж и жанр) Ивана Генслера», «Несколько слов о Ристори», «Стихотворения Хомякова» и другие принадлежат иным авторам.

Впрочем, на принадлежности Ап. Григорьеву статьи «Гаваньские чиновники в их домашнем быту <…>. (Пейзаж и жанр) Ивана Генслера» Б. Ф. Егоров не настаивал, приведя аргументы за и против.[611]

Комплексное изучение анонимного наследия в журналах «Время» и «Эпоха», проведенное в недавнее время и учитывавшее как традиционные документальные, идейно-тематические и стилистические признаки, так и возможности современных информационных технологий, в частности результаты статистической обработки формально-грамматических и синтаксических параметров, подтверждает заключение Г. Хетса о возможной атрибуции Достоевскому статьи «Гаваньские чиновники в домашнем быту»[612]. В двух последних полных собраниях сочинений статья включена в корпус оригинальных произведений Достоевского.[613]

Автора театрального фельетона «Несколько слов о Ристори», оспорив мнение Б. Ф. Егорова[614], раскрыл В. А. Туниманов, обратившись к гонорарной книге: «…среди авторов, получивших в феврале деньги, фигурирует Е. А. Моллер (25 руб.) – фельетонист и театральный критик»[615].

Особый интерес в данном списке представляет статья «Стихотворения Хомякова», которая опубликована в том же майском номере «Времени», что и статья Aп. Григорьева «Оппозиция застоя», по поводу которой возникли пересуды.

Б. Ф. Егоров привел ряд аргументов в подтверждение авторства Ап. Григорьева. Так, по его мнению, «следующую характеристику Погодина мог во “Времени” написать только Григорьев»: «Передовой публицист, почтенный исследователь, глава направления, которое, несмотря на имена г. М. Дмитриева и иных, несмотря на повести гг. Кульжинского, Архипова и пр., появлявшиеся временами в “Москвитянине” пятидесятых годов и вредившие бесконечно делу, было, однако, направлением новым и свежим». Цитата не завершена. Вот опущенный вывод (явно не григорьевский): «…он постоянно портит левою рукою то, что созидает правою…»[616]. Вряд ли эту критическую оценку деятельности Погодина мог дать Ап. Григорьев, принадлежавший к так называемому «погодинскому направлению славянофильства» и разделявший увлечения и заблуждения издателя «Москвитянина». Месяцем раньше Ап. Григорьев писал в апрельской книжке «Времени» иначе – не столь критично, а взвешенно и сочувственно:

Погодин, явление совершенно особое и самостоятельное, сам глава направления, во многом расходящегося с славянофильством – хоть глава, не всегда сознательный, не всегда смело и прямо примыкавший к тому направлению, которое смело и прямо признавало его главою quand mкme, вопреки пожалуй даже ему самому, т. е. тем странным предрассудкам, которые оригинальнейшим образом соединялись в его взгляде историческом и общественном с самым широким и жизненным захватом, вопреки тому мнению, которое составлялось о нем часто в кружках, по одним его предрассудкам…[617]

Далее фраза:

Мы уже в нескольких статьях говорили и о значении отрицательного взгляда Белинского, …термины – типично григорьевские: «поэт головной», песня «родилась, а не сочинилась» и т. п.

Однако отсылка к «статьям» по поводу «отрицательного взгляда Белинского» – редакционное замечание, которое могло принадлежать и Михаилу, и Федору Достоевским.

Эпитет головной в сходных контекстах, но не повторяющихся словосочетаниях можно найти у Достоевского еще в сороковые годы: «…восторг людей образованных к родной старине, и беззаветное стремление к ней, всегда казалось нам навеянным, головным, романтическим восторгом, кабинетным восторгом, потому что, кто у нас знает историю?» (Петербургская летопись, 1847).[618]

Достоевский писал о головных химерах[619], о «головных, восторженных романах»[620], о жестокости «напускной, до того головной, нарочно подсочиненной, книжной»[621], о впечатлении, которое «было совсем не то, что называет<ся> отвлеченное, головное, выработанное, а совершенно непосредственное»[622], о «головном увлечении»[623], о «головных убеждениях»[624], о «головном восторге»[625], о «безумной, головной идее»[626], о «не выдуманном, не головном, не книжном» преступлении Каировой[627].

Что представляет из себя статья «Стихотворения Хомякова»?

Как и все редакционные статьи, она анонимна. По форме и содержанию она является авторской обработкой компилятивного обзора, составленного по заданию редакции. Почти половина текста – пространные цитаты из двух статей В. Г. Белинского «Стихотворения Лермонтова» (1840) и «Русская литература в 1844 году», опубликованной в 1845 году. Цитаты из текущей критики (статей М. Н. Лонгинова и М. П. Погодина) становятся поводом для обращения к памятным и по-прежнему актуальным суждениям Белинского.

По технологии не написания, а составления и обработки статья о стихотворениях Хомякова – полная калька известной всем статьи «Вопрос об университетах». Если удалить из нее обширные цитаты и оставить только слова, которые являются переходами от цитат и комментариями к ним, что, собственно, и есть обработка компиляции, то остается текст, который следует атрибутировать одному из редакторов «Времени» и автору цикла «Ряд статей о русской литературе» – Федору Достоевскому.

В журналах Достоевских действовало правило, по которому все критические, публицистические и полемические статьи не подписывались авторами. Это было непреложным условием публикации, которое заранее оговаривалось с авторами. Редакция покупала статью: платила гонорар (обычно из расчета 50 рублей за лист), и статья становилась собственностью редакции, которая их правила, как хотела. Зачастую редактировал статьи Ф. Достоевский: делал вставки, исправлял и переписывал чужой текст, исходя из того, что требовала конъюнктура текущей журнальной полемики. Поскольку статья не подписывалась, у автора не было повода отстаивать свой текст, защищать имя и авторское достоинство от посягательств редактора. Подготовленные таким образом редакционные статьи и формировали направление журнала. Лишь некоторым авторам удавалось отстоять свою литературную подпись.

Если исключить из статьи «Стихотворения Хомякова» цитаты Лонгинова и Погодина, пространные цитаты Белинского, реферирование критики и полемики, остается около трети редакционного текста, в котором реализуются установки объявления о подписке на «Время» в 1861 году.

В этих фрагментах автор статьи пишет то, с чем вряд ли мог согласиться Ап. Григорьев, с чем позже не соглашался Страхов.

Статьи Лонгинова и Погодина в защиту Хомякова рассматриваются как эпизод в полемике между петербургскими и московскими журналами. Позиция редакции беспристрастна:

Для нас, т. е. для нашего журнала, история есть чисто уже история, т. е. прошедшее. Мы равно связаны и с преданиями, составляющими основу «Современника», т. е. с взглядами Белинского, и с преданиями московских направлений. Те и другие предания в существенно важных сторонах их нам равно дороги. Это беспристрастие вовсе не холодное равнодушие с нашей стороны и вместе с тем не заслуга наша. Оно законное наследство. Для нас нет уже ни славянофильства, ни западничества, нет даже Москвы и Петербурга в этом смысле. Мы стало быть вправе рассмотреть дело спокойно[628].

Автор упрекает Белинского, что зачастую тот «намеренно не хочет понять Хомякова», его отношение к Западу, что стихотворение «Мечта» «проникнуто все высоким пониманием запада и его чудес, его “святых чудес”, как называет их сам поэт».[629]

Автор утверждает, что Белинский и Хомяков одинаково дороги нам, споря с «Отечественными Записками», «Русским Вестником» и «Современником», защищая в этой полемике и Белинского, и Хомякова, подчеркивая их недостатки и достоинства.

Вот образчик такой взвешенной оценки стихотворений Хомякова:

Белинский весьма редко ошибался в эстетическом отношении. Единственное, что можно сказать против его эстетических приговоров – это то, что он, увлекаемый своей искренней страстностью, иногда, позволяет себе выразиться вульгарно, но верно «пересаливал» в похвалах или порицаниях.

В особенности был он великий мастep иногда отличать все головное, как бы оно блестяще ни было, от сердечного, внутреннего…

Мы глубоко чтим память покойного Хомякова, как одного из самых блестящих, благороднейших и даровитейших представителей нашего нравственного и общественного сознания – но в верности существенных черт взгляда Белинского на его поэтическую деятельность – нас нисколько не разубедили ныне вышедшие стихотворения Хомякова[630].

А вот вывод из этой полемики, в которой высказывается не столько мнение о поэте Хомякове, о поэтах и критиках, сколько о сущности самой поэзии:

Поэт истинный будь он хоть дотла проникнут известным философским созерцанием – как, например, Тютчев – создает вокруг себя свой целый, особый, неотразимо влекущий мир: осязательно-реальное бытие примут у него самые отвлеченные созерцания, о чем бы ни заговорил он, о том ли даже что

Не в первый раз кричит петух.

Кричит он бодро, живо, смело;

Уж месяц на небе потух,

Струя в Босфоре заалела,

о том ли, что

Не плоть, а дух растлился в наши дни,

или о стране, которую

сам царь небесный

Исходил благословляя,

вы чувствуете, что тут не мысль, не голова творили, что это песня. Поэт истинный, чем он ни увлекись, хоть бы даже анализом общественных бедствий, как Некрасов, как ни создавай он себе нарочно тем для своей песни, он вас затянет в свой магический круг, вы войдете с ним в его мир, будете дышать даже душным воздухом этого мира…

Мы взяли нарочно две грани поэзии, две так сказать крайности ее – поэта, совершенно отвлеченного от современности, поэта свободного до равнодушия, как Тютчев, и другого поэта, который отдает свое могучее дарование в крепостное рабство современности, и странное дело! равнодушный, свободный Тютчев в поэтических впечатлениях развивает порою глубокие исторические и даже общественные идеи, и вы никогда не почувствуете у него ничего деланного. С другой стороны, чтобы ни делал с своей бедной музою Некрасов – вы, если только песня его родилась, а не сочинилась, можете досадовать на поэта за душный воздух, которым он заставляет вас дышать, но идете за ним в его мир, переживаете его ощущения, как бы личны, капризны, больны и даже ложны они ни были – переживаете горькие ощущения «музы мести и печали».

Та же история повторяется с вами относительно Полонского, Фета, Огарева. Вы можете на них злиться за их однообразие или причудливость или наконец наивность, вы можете не хотеть идти за ними в их внутренний мир, но, попали раз в него – вы в заколдованном кругу, вы едете

… на волне верхом

Воевать с чародеем царем…

вы видите воочью странный мир, где

Листья полны светлых насекомых,

Все растет и рвется вон из меры —

вы хотите, чтобы вам далеко было ехать, чтобы вас

Без устали везла, везла карета,

И не имел бы этот путь конца.

И лучшие я пережил бы лета,

Смотря на очерк этого лица…

Но есть и другого рода поэты – поэты чудных форм, поэты пластики, поэты вполне объективные – играют ли они подчас даже несколько холодно формами, как живописец красками (Майков), переносятся ли они в речь созерцания прошедшего, как Мей, вы на каждом шагу чувствуете, что это действительные поэтические силы, не всегда способные возвыситься до глубокого содержания, но набрасывающие свой яркий колорит на всякий предмет.

И к таким поэтам форм тоже не принадлежал Хомяков.

Стихотворения его – даже не следы глубокого и оригинального духа, а просто роскошь его, избыток его силы. Следы хомяковского духа – его философские статьи, его теологические брошюры, наконец, исторический труд, им оставленный.

В приговоре Белинского несправедливо одно только. Он видел в стихотворениях Хомякова заказные, деланные впечатления, тогда как впечатления эти нисколько не деланные. Впечатления эти, как результат глубоких самостоятельных убеждений, были отблесками цельной и полной, нравственной и умственной жизни. Эта цельная и полная жизнь – отражалась между прочим и в стихотворениях, почти всегда блестящих, звучных и сильных, потому что блестящая и сильная натура не могла же в чем бы то ни было выражаться дюжинным образом, тем более в своих поэтических искрах.

Во всех поэтических искрах натуры Хомякова есть и свет и огонь, но сосредоточивался свет и огонь этой высокой натуры в другой деятельности…

Подтверждать дело выписками мы не станем. Выписок много в различных статьях о покойном Хомякове, но все они доказывают только силу и оригинальность его натуры и нисколько не опровергают эстетической сущности взгляда Белинского.

Вообще же на двух этих дорогих и разновременных могилах, пора бы нам перестать перебрасываться вызовами и попреками. Белинский и Хомяков – равно достояние нашего сознания, равно борцы за святое и честное дело нашей умственной самобытности…

Этого можно было не знать и даже искренно не знать, лет шесть или даже пять назад, но этого нельзя уже не видеть теперь. История есть суд Божий[631].

Конечно же, статья «Стихотворения Хомякова» была редакционным возражением Ап. Григорьеву, она уточняла и поправляла его мнения и оценки Хомякова, высказанные в статье «Оппозиция застоя». Она свидетельствует даже не о полемике, а о диалоге критиков внутри журнала, который подчас возникал в пределах одного номера. Внешне статья как бы подтверждает разногласия Ф. М. и М. М. Достоевских с Ап. Григорьевым, на самом же деле она свидетельствует о свободе выражения разных суждений единомышленников и о возможности их спора. Достоевский был прав: редакция «Времени» не ограничивала Ап. Григорьева в публикации статей, но в то же время корректировала его пристрастия и увлечения своими редакционными материалами. Ни Ап. Григорьев, ни Н. Страхов таких мнений редакции «Времени» не разделяли и видели в них уступку Достоевских западникам в их полемике со славянофилами.

У нас есть все основания, чтобы включить эту статью в корпус редакционных статей, подготовленных Достоевским. В журнале был только один человек, который задавал тон полемики, определял ее тактику, формулировал позицию редакции, программу «Времени» и идеи почвенничества. В рамках исследования анонимных и псевдонимных статей «Времени» и «Эпохи» с использованием статистических методов статья «Стихотворения Хомякова» по каждому параметру соответствовала характеристикам стиля Достоевского[632].

Этим утверждением я исправляю свое упущение при подготовке пятых томов двух названных выше полных собраний сочинений Достоевского, в которых, несмотря на очевидные и однозначные результаты статистического анализа, я не пересмотрел ошибочную атрибуцию Б. Ф. Егоровым и В. С. Нечаевой этой статьи Ап. Григорьеву. Конечно, это не статья Ап. Григорьева. Компилятивный и реферативный характер большей части статьи не позволяет отнести ее и к авторским статьям Достоевского. Вряд ли в этом тексте можно обнаружить соавтора, даже если когда-то он и был. Статья о Хомякове – типичная редакторская обработка Достоевским компиляции, подготовленной из четырех статей по давнему, но актуальному и тогда, и сейчас спору о стихотворениях Хомякова, и не только.

М. И. Щербакова

Продолжение идей славянофилов в переписке И. С. Аксакова и Н. Н. Страхова

Переписка И. С. Аксакова и Н. Н. Страхова состоит из 38 писем И. С. Аксакова и 19 писем Н. Н. Страхова; всего 57. Полностью они никогда не публиковались. Первое письмо, отправленное Н. Н. Страховым И. С. Аксакову, датировано 7 июня 1863 года. Последнее было написано И. С. Аксаковым 15 декабря 1885 года, за несколько недель до смерти.

В переписке – отзвуки сильнейшего накала патриотической борьбы 1860–1880-х годов, борьбы духовной, за Россию, единение славянского мира, обсуждение насущных вопросов и отклики на главные события эпохи. Корреспонденты, сохраняя верность памяти славянофилов, – постоянные оппоненты революционно-демократических идей. Их литературный талант, энциклопедические познания, дар убеждения, искренность придают переписке ценность не только исторического документа, но факта национальной культуры.

И. С. Аксаков, видный славянофил, публицист и общественный деятель, после смерти старших, «ранних» славянофилов стал ревностным хранителем и продолжателем их традиций. Он любил повторять, что высказываться вполне умеет только на бумаге, и кто не знает его по письмам, тот очень мало его знает. Переписка с Н. Н. Страховым в значительной степени дополняет его портрет.

Философ, публицист и литературный критик Н. Н. Страхов занимал устойчиво консервативную позицию. В искусстве наиболее важным считал внимание к духовно-нравственным коллизиям общества и человеческой личности. Вокруг фигуры Страхова всегда бытовали противоречивые суждения и оценки, даже недоразумения, начиная с того, что его статья «Роковой вопрос» дала повод к закрытию журнала братьев Достоевских «Время». Причина – в печати «недоговоренности», по выражению В. В. Розанова, в незавершенности построений. Эпистолярное наследие Н. Н. Страхова, и в частности его письма к И. С. Аксакову, существенно дополняют его публицистические и литературно-критические работы.

Поводом к началу переписки послужила статья Н. Н. Страхова «Роковой вопрос», напечатанная в журнале «Время»[633] под псевдонимом Русский, а также отклик на нее И. С. Аксакова в газете «День»[634]. Статья, как известно, касалась серьезного для России вопроса о взаимных отношениях польской и русской цивилизации; она, по словам И. С. Аксакова, выносила «наружу те сомнения, которые втайне разъедают некоторую часть нашего русского общества»[635].

Однако позиция Страхова по польскому вопросу была завуалирована неудачным публицистическим приемом.

Вы скажете, – упрекал его Аксаков, – что Ваше намерение было представить – как думают сами поляки о себе и своем призвании; Вы хотели стать на их точку зрения и посмотреть их глазами. Это прием верный; это сделать было и нужно и полезно; но Вы должны были тут же показать всю ложность этой польской точки зрения. Разумеется, с польской точки зрения, Россия представляется чем-то невыразимо малым, ничтожным и презренным, – и читатель из Вашей статьи выносит именно это убеждение. Конечно, Вы упоминаете о неуважении поляков к правам чужой народности, но из Вашей статьи не видать, почему и уважать их! Позвольте мне сказать Вам откровенно. Это происходит оттого, что Вы сами себе не уяснили внутренней сущности старой Западной и принадлежащей еще вполне будущему Славянской цивилизации. Вы признаете права русского народа, как признаете права чухны и мордвы, – но сами не верите в неминуемую будущность зародышей, о которых говорите; не видите внутренней победоносной силы начал. Христовы рыбаки действительно были невеждами в сравнении с цивилизованным миром евреев и римлян: у них не было даже организации, ничего выработанного, все в принципах, в идеалах, – но на их стороне была истина. Вы должны были после постановки вопроса о наружных, кажущихся взаимных отношениях польской цивилизации и русского невежества и неразвитости поставить другой вопрос – о внутреннем содержании польской цивилизации и русских стремлений.[636]

Действительно, статья «Роковой вопрос» породила многие сомнения и толки, имела странный резонанс: «радовала тех, против кого собственно шла, и печалила тех, за кого стояла»[637]. «Великим наказанием мне было то, – писал позже Н. Н. Страхов, – что меня принимали часто за полонофила и по этой причине обращались со мною с особым уважением»[638].

К многочисленным упрекам в адрес автора «Рокового вопроса» И. С. Аксаков в редакторской заметке в газете «День» присоединил еще один: в недобросовестном цитировании статьи И. В. Киреевского «Обозрение современного состояния литературы» (1845), увидев попытку Н. Н. Страхова «прикрыть свое сомнительное направление авторитетом честного имени Киреевского, известного глубиной своих русских воззрений и искреннею любовью к русской народности»[639]. Стремясь оградить имя Киреевского от несправедливого нарекания, И. С. Аксаков восстановил цитату в ее полном виде, в том числе и столь важные рассуждения о польской аристократической культуре:

Между этим искусственным просвещением и естественными элементами умственной жизни народа не было ничего общего. Оттого в целой образованности польской произошло раздвоение. Между тем как ученые паны писали толкования на Горация, переводили Тасса и неоспоримо сочувствовали всем явлениям современного им европейского просвещения, – это просвещение отражалось только на поверхности жизни, не вырастая из корня, и, таким образом, лишенная самобытного развития, вся отвлеченная умственная деятельность, эта ученость, этот блеск, эти таланты, эти славы, эти цветы, сорванные с чужих полей, вся эта богатая литература исчезла почти без следа для образованности польской и совершенно без следа для просвещения общечеловеческого, для той европейской образованности, которой она была слишком верным отражением.[640]

Н. Н. Страхов полностью согласился с этим замечанием И. С. Аксакова, ответив своему оппоненту так: «Вы защищали И. Киреевского в глазах тех, кто его не читал, как сами говорите. Если так, то ваша “Заметка” весьма нужна. Русская публика мало читает серьезные русские книги и, конечно, легко могла счесть даже И. Киреевского за приверженца поляков»[641].

Бурная журнальная полемика начала 1860-х годов вокруг статьи «Роковой вопрос», процесс формирования почвенничества как общественного и литературного движения отразились в первых шести письмах переписки И. С. Аксакова и Н. Н. Страхова. Эти материалы значительно дополняют наши знания о событиях и ключевых фигурах политической и общественно-литературной жизни России.

Умерли «старшие» славянофилы: К. С. Аксаков, братья Киреевские, А. С. Хомяков… И только И. С. Аксаков почти в одиночестве все еще пытался соединить славянство перед предстоящими бедами. «Славянофилы могут все умереть до одного, – писал он, – но направление, данное ими, не умрет, – и я разумею направление во всей его строгости и неуступчивости, не прилаженное ко вкусу и потребностям петербургской канканирующей публики»[642].

Письма рубежа 1860–1870-х годов в основном посвящены подготовке к публикации сатиры И. С. Аксакова «Судебные сцены, или Присутственный день уголовной палаты», а также затеваемому в Петербурге новому русскому журналу «Заря», формированию его авторского состава.

«Неподдельная, искренняя любовь к Русской земле и ее народу, ревность о ее чести, славе и интересах, – писал И. С. Аксаков 6 сентября 1868 года, – участие в ее современной.истории, в ее современных жизненных, а не навязанных вопросах, раскрытие не одних отрицательных, но положительных сторон русской народности, – нравственная опрятность и чистоплотность, чего именно недостает обыкновенно петербургским изданиям, – вот те стороны журнала, которые могут снискать ему всеобщие симпатии. Вне их, этих сторон, нет действительной, здоровой силы. Русский человек, читая петербургские журналы, чувствует себя как бы depayse, – угнетенным, сконфуженным в своем непосредственном русском чувстве и русских инстинктах»[643]. Переписка этого периода поучительна и важна для понимания смысла и сути общественно-политических боев и литературных столкновений «эпохи великих реформ».

C 1880 года И. С. Аксаков приступил к изданию «Руси», газеты, которую, по словам Н. Н. Страхова, было «освежительно читать» и «держишь в руках без брезгливости, с уважением!»[644].

Письма 1880–1885 годов – документы значительного этапа русской истории. В них – присущий корреспондентам историзм мышления, четкий диалектический взгляд на события; в многочисленных и важных суждениях, оценках, характеристиках, описаниях – аналитическая, критическая основа.

Подробно обсуждаются актуальные проблемы нигилизма, мистицизма, отношение к террору; спор о дарвинизме, за которым стоит и более общий спор с материализмом вообще. В письмах отразилась общественная среда: солидарность идеям Н. Я. Данилевского о России как самобытном явлении и особом типе духовной жизни, полемические оценки выступлений Вл. С. Соловьева.

2 марта 1881 года, после убийства императора Александра II, Н. Н. Страхов обратился к И. С. Аксакову:

Что я напишу Вам, глубокоуважаемый Иван Сергеевич? Свои чувства? Как мне больно и грустно и стыдно, как мне все еще кажется, что земля колеблется под ногами? Так вот чем кончилось это двадцатипятилетие! Вот наш прогресс, единственные вполне спелые его ягодки… Но, право, в таких случаях нет охоты, у меня по крайней мере нет никакой охоты, говорить и ораторствовать. Да и ничего не хочется делать и думать… Сегодня я давал присягу в церкви Министерства народного просвещения… Потом были на улице. Город имел праздничный вид. Сегодня прекрасный светлый день, и множество народа бродило по улицам. Все тихо. Эта смерть, от которой содрогнулся мир, не нарушила ни на йоту заведенного порядка.

И все пойдет по-старому. И мы, вероятно, ничему не научимся, не поймем яснее своего положения, и классическая система по-прежнему все будет к нам прививаема и все не привьется. А рядом будут вырастать и зреть какие-нибудь ядовитые ягодки, самоубийства, политические преступления, что-нибудь чудовищное, неслыханное, так что немцы и французы будут с изумлением таращить глаза на своих учеников. О русская натура! Много в тебе сил, но ничего из тебя не выйдет. Да ведь тебе и не нужно ничего, а то бы ты уже добилась бы до цели, если бы цель у тебя была! Нигилизм есть одно из прямых твоих выражений, и тянет к нему всех, не одних недоучившихся гимназистов…[645]

В передовой статье газеты «Русь» 9 апреля 1881 года И. С. Аксаков писал:

Наш недуг, страшный, упорный недуг – утрата внутренней цельности и творчества жизни… Большая часть нашей интеллигенции, не исключая и правящей, живет в мире фальшивом, населенном призраками, фантасмагорией, мнимыми влечениями, мнимыми потребностями, мнимыми идеалами и немнимым невежеством родной земли, вместе с отрицательным отношением к русской истории, русской жизни, русскому народу и русской народности. Это уже не мнимая, а реальная сила, которая в последовательном логическом развитии выразилась в казенщине, бюрократизме, лжелиберализме и, наконец, в нигилизме. Нигилизм – это последнее слово нашего западничества, нашего прогрессивного отрицательного движения и пошлости, вооружившееся револьвером, ядом и динамитом, – и из пошлости мысли перешедшее прямо в область действия, конечно не пошлого, но какого? Разрушения и смерти.[646]

Передовая статья намечала проблему; ее подробное развитие следовало в авторских статьях. Одной из них была работа Н. Н. Страхова «Письма о нигилизме».

Тема «Писем» – «характеристика нравственного и умственного состояния нынешнего времени». Точка зрения – «самые элементарные требования нравственности, не высокий христианский идеал, а лишь первые его основания, простейшие исходные точки»[647].

Н. Н. Страхов подчеркивал:

Корень зла – нигилизм, а не политическая или национальная вражда. Эта вражда, как и всякое недовольство, всякая ненависть, составляет только пищу нигилизма, поддерживает его, но не она его создала, не она им управляет… Нигилизм есть движение, которое в сущности ничем не удовлетворится, кроме полного разрушения… Это – безумие, соблазнительное и глубокое, потому что под видом доблести дает простор всем страстям человека, позволяет ему быть зверем и считать себя святым. И это направление – не случайность, не помешательство; нет, в нем, как в фокусе, отразились все нынешние господствующие стремления, весь дух нашего времени…[648]

Не менее важными, тесно примыкающими к вопросам об историческом развитии страны были мысли о путях искусства, о культуре в целом. «Наша российская культура не имеет в своем прошлом ничего другого как ассамблеи, парики и т. п., – сказано 1 декабря 1883 года в письме И. С. Аксакова. – Вот ее origines, вот во что упирается воспоминание! На нашей заемной культуре действительно нет никакого религиозного помазания… Может быть, греко-славянско-латинская Академия и положила бы начало истинной высшей русской культуре, – но это только может быть, и если того не случилось, вероятно были внутренние причины. Но факт об источнике нашей культуры, современной, остается неизменным и – трагическим. Наша культура болтается ногами по воздуху и ищет себе почвы, чтоб осесть или стать»[649]. Через месяц в передовой статье № 1 газеты «Русь» (1 января 1884) И. С. Аксаков развил эту мысль.

Как ведущий литературный критик Н. Н. Страхов активно помогал И. С. Аксакову своими литературно-критическими статьями, в частности об И. С. Тургеневе, Л. Н. Толстом и др. Есть существенные дополнения к творческой истории первой биографии Ф. М. Достоевского. В письмах И. С. Аксакова, готовившего материалы для газеты «Русь», – ответные размышления и, нередко, споры с Н. Н. Страховым о Толстом-художнике и мыслителе, по поводу книг «Война и мир», «Анна Каренина», «В чем моя вера».

И. С. Аксаков дорожил сотрудничеством Н. Н. Страхова, шел навстречу, ратовал за творческую свободу автора. «Пишите о чем угодно, – обращался в письме 10 октября 1882 года – Есть две темы, две задачи: диагноз нашего общественного духовного недуга, снедающего молодежь, – и с другой стороны, указание этой молодежи новых горизонтов, куда мог бы воспарить юный дух, которому парить надо, нельзя не парить, но нужно, чтобы он испарился в парении, а набравшись сил, возвращался к родной земле для работы»[650].

Письма последних месяцев 1885 года омрачены тяжелым состоянием И. С. Аксакова: «Я чувствую себя нравственно нехорошо, словно будто масла не хватает уж в моей лампе. Нет охоты ни писать, ни бороться; чувствуешь, что настоящий переживаемый нами период – долгий период и что его ничем не сократишь; что нужно бы слово поновее и посвежее и что пора бы бросить совсем газетное дело»[651].

На это письмо Н. Н. Страхов ответил 8 декабря 1885 года: «Когда Вы, богатырь, уроните такое слово, то на меня нападает безмерная тоска; я почти теряю надежду на Россию. Шопенгауэр выводит патриотизм из эгоизма и глумится над ним. Как несправедливо! Патриотизм может быть совершенно чистым чувством – преданности тому, что выше, прекраснее, святее меня. Патриотизм – значит жить чужою жизнью и радоваться чужою радостию. А если это становится невозможным, то человек вдруг чувствует себя пустынным и одиноким»[652].

В последнем письме, адресованном Н. Н. Страхову 15 декабря 1885 года, И. С. Аксаков с готовностью развил эту мысль:

Конечно, патриотизм может явиться и эгоизмом, если понятие о личности, индивидуальности перенести на народы и на отношения их между собою, – но надо сказать, что это эгоизм уже несколько другого сорта! Это уже не личный или индивидуалистический, наипакостнейший изо всех, который, по устроению Божию, призван поглощаться любовью к жене, к семье, к родной земле. Вывод из всего этого один: что нравственное требование должно быть перенесено и на личности коллективные, с их между собою отношениями. Другими словами, что и для народов обязательна нравственность и преступен эгоизм. Так, например, английский патриотизм, проповедующий бездушие, тиранию относительно не-англичан, конечно есть проявление племенного или государственного эгоизма. Теперь у нас завелось, с легкой руки Бисмарка, проповедовать освобождение «политики» от всяких нравственных начал, рекомендовать «политику реальных интересов» и т. п. Все это решительный вздор, и всего неуместнее в такой стране, которая называет себя Святою Русью, – которой народ еще способен одушевляться идеей освобождения христиан от мусульманского ига и приносить для этого всевозможные жертвы. Русский народ никогда не будет «политических дел мастер», ибо у него есть живая совесть народная; никогда не должен как народ изменять требованиям высшей правды. Поэтому истинно русский патриотизм не может быть эгоистическим даже во втором значении этого слова, и этим отличается от патриотизма бисмарковского и английского. Нет эгоизма в русском патриотизме ни личного, ни народного. Право русского народа не есть зло, но благо.[653]

На этой высокой ноте любви к России оборвалась со смертью И. С. Аксакова переписка двух русских мыслителей. Их письма, как становится очевидно, устремлены в XXI век.

С. М. Сергеев

Славянофильское наследие в интерпретации Н. В. Устрялова

Николай Васильевич Устрялов (1890–1937) – один из наиболее выдающихся русских политических мыслителей, основатель и главный теоретик такого своеобразного течения русской общественной мысли, как национал-большевизм (или сменовеховство). Его творчество только сегодня стало достоянием широких читательских кругов[654], предметом научного исследования оно также сделалось сравнительно недавно[655]. В данной работе нет возможности дать даже самую общую характеристику его мировоззрения, поэтому отсылаем желающих ознакомиться с последним более подробно к указанным в примечаниях публикациям. Наша цель – узкая и прикладная – проследить эволюцию восприятия Н. В. Устряловым славянофильства в качестве а) исследователя и б) идеолога (хотя применительно к нему это разделение в значительной мере условно).

Первым специальным обращением будущего лидера национал-большевизма к теме славянофильства стал его доклад «Национальная проблема у первых славянофилов», прочитанный 25 марта 1916 года в заседании Московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева и вызвавший там бурное обсуждение. «Доклад этот не может не быть отмечен как ввиду значительности его собственного содержания, так и ввиду значительности тех прений, которые им были вызваны»[656], – писал в газете «Утро России» правовед (а в скором времени соратник Устрялова по сменовеховству) Ю. В. Ключников. В том же году доклад был опубликован в журнале «Русская мысль» (редактор П. Б. Струве). В ту пору его автор был членом классически-западнической партии кадетов, но подошел к проблеме принципиально иначе, чем кадет первого призыва П. Н. Милюков в статье 1893 года с говорящим названием «Разложение славянофильства». Для него славянофильство – не реакционная утопия, а идейный фундамент национального самопознания, чья роль сравнима в этом смысле с аналогичной ролью Фихте и Гегеля в Германии: «<…> в раннем славянофильстве проблема национального русского самосознания впервые получила философскую формулировку (курсив и выделения в цитатах здесь и далее автора. – С. С). Пусть ответ, который дали славянофилы на вопрос о сущности и назначении России, неверен, ошибочен или, по крайней мере, спорен. Все же за ними остается непреходящая заслуга ясной постановки и серьезного обсуждения этого вопроса»[657]. Совершенно очевидно влияние на молодого ученого работ его старших современников Н. А. Бердяева и М. О. Гершензона (на которые он неоднократно ссылается), но очевидна и его научная самостоятельность в разработке темы, вынесенной в заглавие статьи, являющейся, безусловно, новаторской в тогдашней немногочисленной литературе о славянофильстве. Цель ее – рассмотрение учения о нации А. С. Хомякова и И. В. Киреевского. Устрялов выделяет у них «три линии мысли»: 1) вопрос об отношении народности к человечеству; 2) вопрос качественного содержания национальных идей и их сравнения; 3) вопрос о средствах плодотворного взаимодействия национальных идей и их борьбы. По его мнению, позицию славянофилов в первом вопросе можно назвать «миссионизмом», т. е. национальное понимается ими как конкретное выражение общечеловеческого, у каждой нации есть своя собственная миссия, и потому все они равнозначны. Но трактовка Хомяковым и Киреевским второго вопроса, по сути, прямо противоположна этому их тезису – миссия России объявляется славянофилами более высокой и почетной, чем миссии других народов, русская идея должна осуществить все то положительное, что заключали в себе идеи ранее живших народов, она носит завершающий характер (впрочем, и сам Устрялов полагает, что «миссионизм» недостаточен для решения национальной проблемы, ибо удельный вес разных народов в общечеловеческой цивилизации далеко не равен). В третьем вопросе славянофильская мысль движется между формально несовместимыми утверждением Хомякова о том, что Россия обновит мир силой слова, и его же теорией «святой брани», которая религиозно и морально оправдывает применение оружия для достижения победы истинной национальной идеи над ложными (автор статьи также не отрицает необходимость насилия в истории – «история требует жертв»). Таким образом, резюмирует исследователь, «учение о принципиальном равенстве народов сочетается у славянофилов с учением об их внутреннем, существенном неравенстве, а провозглашение свободы мирного национального самоопределения и международного взаимодействия встречается с теорией единого избранного народа, побеждающего мир не только словом внушенной ему свыше правды, но и “Божьим мечом” на “святой брани”»[658]. Заканчивает свою работу Устрялов несколько туманным выводом о том, что все три указанные «линии» славянофильской мысли не должны считаться взаимно несовместимыми, но и не могут считаться взаимно неразрывными.

Следующее обращение Николая Васильевича к славянофильской теме носит уже не научный, а идеологический характер. В № 15 (от 15 октября 1916) журнала «Проблемы Великой России» он публикует статью «К вопросу о русском империализме», написанную в духе национал-либеральной концепции Струве и посвященную философско-политическому оправданию территориальной экспансии Российской империи. Славянофилы в ней выступают и как союзники автора (в подтверждение своей мысли о том, что только великие государства способны создать великую культуру, он цитирует схожее суждение Хомякова), и как его оппоненты, которых он осуждает за «недружелюбное» отношение к государству, полагая «глубоко ошибочной» их теорию, резко отделяющую «Государствo» от «Земли»: «Эти начала нераздельны и принципиально, и фактически. Государство есть познавшая себя в своем высшем синтезе, внутренно просветленная Земля. Земля без Государства – аморфная, косная масса, Государство без Земли – просто nonsens, голая форма, лишенная всякой реальности»[659]. Здесь же уточняется позитивное отношение мыслителя к «святой брани»: «Великие войны <…> являются как бы беспристрастным приговором исторического Разума по поводу тяжб между земными государствами. Совершается суд над народами, над их чаяниями, над их “идеями”. <…> Выясняется и устанавливается истинный удельный вес всех участников международного состязания перед верховным трибуналом исторического Промысла»[660]. Последнее рассуждение, правда, имеет своим источником скорее Гегеля, чем Хомякова.

В начале 1917 года Устрялов принял участие в печатном обсуждении работы о. Павла Флоренского «Около Хомякова», вызвавшей неоднозначную реакцию в религиозно-философских кругах и ставшей поводом для битвы за славянофильское наследие между традиционалистами и национал-либералами. В статье «Славянофильство и самодержавие» он одновременно с Бердяевым (хотя и в несравненно более корректной форме) выступил против критики Флоренского «либеральных» элементов хомяковского учения. Правда, в отличие от того же Бердяева, Николай Васильевич признал, что богословские замечания о. Павла (обвинившего экклезиологию славянофильского первоучителя в протестантском уклоне) «бесспорно, заслуживают серьезного и обстоятельного анализа», «их не должен и не может обойти ни один из будущих исследователей славянофильства»[661]. Зато он сосредоточился на претензиях Флоренского к политической теории Хомякова, который якобы под видом самодержавия проповедовал идею общественного договора. С этим утверждением Устрялов решительно не согласен, ибо, хотя Хомяков и «признавал верховную, политически изначальную власть народа, как некоего духовного единства», отношения царя к народу у него «не конструируются <…> никакими юридическими категориями, и обязанность царя повиноваться народному духу есть обязанность не правовая, а чисто нравственная, внутренняя»[662].

(Последний вывод нам представляется совершенно справедливым.) Следует заметить, что данная дискуссия была далека от бесстрастного академизма и имела явный политический подтекст: либерал Устрялов упрекал консерватора Флоренского в реставрации религиозно и политически вредной, с его точки зрения, идеи Божественного происхождения царской власти. В статье «Ответ “Московским ведомостям”» он недвусмысленно предостерегал «неославянофилов», что «их идеи <…> могут быть с успехом использованы политическими “деятелями” известного направления, и, следовательно, <…> вопреки воле их творцов, могут принести некоторый вред родине»[663].

Незадолго до и сразу после октябрьской революции 1917 года, которую кадет Устрялов решительно не принял, тема славянофильства в его публицистике обретает еще большую злободневность, причем в ее трактовке усиливаются критические ноты. В статье «Революционный фронт», написанной 7 сентября и появившейся в печати 16 октября, он с горечью пишет, что в ходе революции «русский народ почувствовал себя народом избранным, “особым”, далеко опередившим “гнилой Запад”»[664], т. е. большевистское отрицание буржуазно-демократического строя есть лишь новое издание славянофильского антиправового максимализма. В статье 1918 года «Судьба Петербурга» Устрялов саркастически изображает перенос большевиками столицы из Петрограда в Москву как пародию на славянофильские мечты: «В древнюю Москву переехало из обанкротившегося Петрограда русское “Государство” и в святом Кремле водворилось русское самодержавное Правительство. Ну, а “Земля” периодически представляется своеобразным “Земским Собором”, “всероссийским волостным сходом” в Благородном собрании – съездом советов. К миру всего мира призывает преображенная Русь народы гнилого Запада, увлеченные смертоубийственной распрей, и проливается с Востока “новый свет”, ex Orient lux… <…> Трудно придумать злейшее издевательство над славянофильскою идеологией, нежели то, которое придумала жизнь… Нет, без петербургского “государства” недалеко ушла московская “земля”»[665].

С приходом Устрялова в эмиграции к национал-большевизму, сутью которого была идея о неизбежности перерождения советской власти в национальную русскую государственность, тезис о том, что в революции очевиден «причудливо преломленный и осложненный дух славянофильства», понимается им уже позитивно (при этом отмечается и «западническая» ее составляющая). Да, нынешнее состояние России похоже на бред, но «все же это бред великого народа, в тысячу раз более содержательный и плодотворный, нежели здравое житие всякого рода дутых карликовых ничтожеств, высыпавших, подобно грибам, на нездоровом стволе современного человечества» (из статьи 1920 года «Два страха»); «духовная роль России в мире становится исключительной, как никогда»[666] (из статьи 1922 года «Пророческий бред»). То, что раньше казалось Николаю Васильевичу позорным крахом Отечества, теперь представляется ему исполнением великой всемирной миссии, прелюдией новой эпохи мировой истории, смысл которой – «в ниспровержении устоев формально-демократической государственности 19 века»[667] (из статьи 1923 года «Шестой октябрь»). Будучи внешне (марксизм) «последним продуктом западной культуры», революция «по внутреннему и наиболее интимному существу своему есть величайший бунт против нее. Этот бунт в плоскости официальной идеологии нынешней Москвы выражается в лозунгах – “Долой парламентаризм!”, “Долой формальную демократию!”, “Долой политическое реформаторство!”. Но конечный, предельный пафос всех этих лозунгов, скрытый от официального штампа, есть, несомненно, протест (пусть опасный по существу и уродливый по форме) против того, что славянофилы называли “внешней правдой”, “рационализмом западной культуры”»[668] (из записной книжки 1920 года). Устрялов солидаризируется со славянофильским диагнозом (подтверждаемым западными авторами типа Шпенглера) причин кризиса европейской культуры: «Корень болезни – там, в ее душе. В душе человека, теряющего бесценный дар веры и стоящего перед необходимостью заменить веру рассудком, расчетом, самостоятельным решением»[669] (из статьи 1924 года «Судьба Европы»). Революция, надеется мыслитель, через отрицание придет к утверждению положительных национальных ценностей, окончательно, во всей полноте, откроет «духовный лик России». Неоднократны его прямые ссылки на тексты классиков славянофильства: «Более, чем когда-либо кажутся проникновенными бредовые слова Конст Аксакова о русской истории: – “Русская история имеет значение Всемирной Исповеди. Она может читаться, как жития святых”» (из статьи 1922 года «Вперед от Вех»); русский народ «превращает Россию подлинно в радугу нового мира <…>, словно оправдывая старые слова ее поэта, обращенные к ней:

О, недостойная избранья.

Ты – избрана!..»[670]

(из статьи 1922 года «Народ в революции»; цитата из стихотворения Хомякова «России»). Часто ссылается теоретик национал-большевизма и на авторов, формально не принадлежащих к славянофильскому кругу, но разделяющих веру последнего в особый исторический и духовный путь России: В. Ф. Одоевского, А. И. Герцена, К. Н. Леонтьева. В то же время Устрялов не прекращает полемику со славянофильским «бунтом против Петра»: «Петр не убил (и не хотел, и не мог убить) русского духа, а лишь создал более совершенные, приспособленные внешние формы его проявления. Хомяков понимал это лучше своей школы, называя петровский переворот “страшной, но благодетельной грозой”. Русская культура не погасла, а расцвела с “петербургским периодом”. Само славянофильство есть его продукт» (из записных книжек 1920 года); «конечно, не правы те, кто, следуя славянофилам, упрекают Петра в “денационализации” России. <…> Петр – великое звено в русской истории, от московской самозамкнутости к всемирно-историческим задачам» (из статьи 1925 года «Медный всадник»)[671].

Обращается Устрялов в эмиграции к славянофильству и как ученый. В 1925 году в Харбине, где он профессорствовал, в томе первом Известий Юридического факультета появляется его большая работа «Политическая доктрина славянофильства. (Идея самодержавия в славянофильской постановке)», вышедшая и отдельной брошюрой. В примечании указано, что это текст речи 1923 года, но, судя по всему, в большей своей части материал для нее был собран еще в России (известно название одной из пробных лекций, прочитанной молодым правоведом в 1916 году в Московском университете перед получением должности приват-доцента, – «Идея самодержавия у славянофилов»). Интересно, что автор называет статью одной из глав книги о «мировоззрении и историческом развитии славянофильства». К сожалению, мы не знаем судьбы этого исследования, скорее всего, оно не было завершено. «Политическая доктрина славянофильства» – одна из первых в отечественной научной литературе работ, специально посвященных указанной теме; нам представляется, что и на сегодняшний день это наиболее ясное и четкое ее изложение. Нет смысла его здесь воспроизводить, обратимся сразу к выводам Устрялова. Он полагает, что славянофильская государственная теория «в наше время <…> уже окончательно утратила характер какой бы то ни было практической значимости, политической злободневности», она – «своеобразное дитя русского романтизма, идеализма сороковых годов», конечно, «нельзя отказать ей в привлекательной нравственной возвышенности, в органическом культурном благородстве», но «вряд ли нужно доказывать всю фантастичность этой парадоксальной теории анархического монархизма»[672]. Мыслитель критикует славянофилов (в качестве материала привлекаются сочинения А. и Д. Хомяковых, братьев Аксаковых и А. И. Кошелева) по следующим пунктам: 1) научно несостоятельно и религиозно греховно представлять самодержавие как единственное истинное христианское государственное устройство; 2) разделение Земли и Государства – абстракция, не имеющая отражения в реальности; 3) неверно умаление государства за счет общества, государство качественно выше общества; 4) ошибочно считать русский народ «негосударственным», несмотря на анархические устремления русской души, «творческая великодержавность» в истории России все же торжествует; 5) Петербург – не отрицатель Москвы, а ее преемник; гибель петербургской монархии во многом связана со славянофильскими увлечениями ее последних представителей; 6) на практике невозможно было бы вывести политические проблемы из ведома «неполитических» Земских соборов; 7) неправильно полагать, что интерес к государственным делам несовместим с подлинно духовной жизнью; 8) в славянофильстве проявляется исконный русский максимализм с его отрывом от «царства фактов» во имя идей и идеалов, игнорированием иерархии нравственных ценностей, смешением граней. Но, несмотря на эту жесткую и принципиальную критику, Устрялов согласен с тем, что «в царстве ценностей праву принадлежит подчиненное место» (доказательству этого тезиса посвящена его специальная работа середины 1920-х годов «О разуме права и праве истории»), принимает и славянофильское понимание власти как «повинности, обязанности». Более того, он утверждает, что «в основе славянофильских рассуждений лежала все-таки плодотворная интуиция», славянофилы «проницательно угадали опасность формальной демократии», они «смутно чувствовали, что принцип этот, чтобы быть живым, должен быть органичным, должен захватывать душу человеческую, должен корениться в тайниках веры, в обаянии авторитета, а не в зыбких выкладках корыстных расчетов». Славянофилы искали государственную форму, «преодолевающую пороки демократии западного типа, как политической формы поздней дряхлеющей цивилизации», пусть «их рецепт оказался неудачным <…> но ведь задача остается <…> по-видимому, именно она является и одною из основных тем современного нам великого кризиса русской истории, великой русской революции <…>»[673]. Как видим, идеология властно вторгается и в научные штудии теоретика национал-большевизма. Завершается работа формулировкой двух главных идей славянофильского мировоззрения: 1) преобладание духовного начала над внешними формами исторического бытия; 2) своеобразие духовного лика и исторических путей России. «Обе эти идеи пребудут и после исчезновения славянофильства», они – «прочное достояние русской культуры»[674].

Летом 1925 года Николай Васильевич совершает поездку в советскую Москву, впечатления от которой легли в основу его очерка «Россия (у окна вагона)», опубликованного в следующем году. Среди прочего мы встречаем там и еще одну вариацию славянофильской темы. Автор утверждает, что в среде московской интеллигенции «основной идейный водораздел» «по-прежнему может быть выражен в категориях “славянофильства” и “западничества”»[675]. Современным «славянофилам» дается следующая характеристика: «“Славянофилы” не станут ныне отрицать Петра, государство, право теми словами, которые звучали в кружке Хомякова и Аксаковых», они «совсем не пекутся о славянстве, но особенно настаивают на своеобразии исторических путей и национальной миссии России, во многом являющейся наследницей европейского мира», «за относительным внешним благополучием европейской жизни они вскрывают духовную опустошенность, исчерпанность, бессилие преодолеть старыми средствами растущие неуклонно тенденции разрушения и распада. И в русской революции они приветствуют явственный сигнал некоей радикально, принципиально новой эры в истории человечества»[676]. Нетрудно заметить, что мнения московских «славянофилов» практически слово в слово повторяют устряловские тезисы, обращает на это внимание и сам идеолог национал-большевизма: «В ряде утверждений “славянофильски” настроенных своих собеседников я встречал много родственного своим собственным думам и переживаниям. Только формулы москвичей сплошь и рядом звучали резче, фанатичнее. Оно и понятно: ведь их авторы заряжены мыслью, не получающего внешнего разряда»[677].

Из позднейших обращений Устрялова к славянофильству – локальных и в общем малоинтересных – следует отметить размышления начала 1930-х годов о статье П. В. Логовикова (скорее всего псевдоним П. Н. Савицкого) «Научные задачи евразийства» в евразийском сборнике «Тридцатые годы». Николай Васильевич считал евразийцев продолжателями славянофильской традиции и относился сочувственно к их исканиям, хотя не принимал их еще более радикального, чем у славянофилов отрицания «петербургского периода» и некоторой отвлеченности их историософских построений[678]. По его мнению, евразийство «блуждает между религиозным мессианизмом Хомякова и позитивным миссионизмом Данилевского»[679], т. е. между идеей всемирно-исторического призвания России и пониманием последней как особого «культурно-исторического типа». Легко увидеть здесь проблемную перекличку с первой устряловской статьей о славянофильстве, разобранной нами выше (вопрос о соотношении тезиса о равнозначности всех народов с разнокачественностью национальных идей, национализма и универсализма). К концу жизни мыслитель нашел для себя ответ на этот вопрос: «Именно в советском патриотизме логически и психологически сочетаются народность и вселенскость»[680] (из письма Г. Н. Дикому от 26 февраля 1935 года), подробно данное утверждение аргументируется им в работе 1931–1933 годов «О советской нации». О том же, но несколько другим языком он напишет, уже вернувшись на родину, в статье «Самопознание социализма»: «Можно сказать, что исторической логикой пролетарской революции реально снимается на наших глазах <…> былая контроверза патриотизма и интернационализма. Наша страна – СССР – есть одновременно и наша общая родина, и свободный союз свободных народов. Политические интересы советского государства непосредственно совпадают с интересами всего трудящегося человечества. В то же время культуры советских национальностей цветут и пенятся, обогащая, оплодотворяя друг друга в тесном взаимном общении, в плане общего своего социалистического содержания»[681]. Нам неведомо, претерпели ли какую-нибудь эволюцию взгляды лидера национал-большевизма в казематах Лубянки…

Устрялов, конечно же, не может быть причислен к славянофилам (или даже к неославянофилам), но, безусловно, он органически воспринял их идею «своеобразия духовного лика и исторических путей России», связав ее раскрытие с советской эпохой. Основное его противоречие с классиками славянофильства состояло в противоположном им понимании государства не как необходимого зла, а как «высшего организма на земле»[682] и в позитивной оценке «петербургского периода». Устрялов пытался соединить в своем мировоззрении ценности западничества и славянофильства (с преобладанием все-таки последнего), что соответствовало его синтетическому пониманию национальной культуры: «Национальная культура – Пантеон, где уживаются вместе разные ценности, и не навязать односторонней рефлексией национальной идее застывшего содержания. <…> Национальная культура, понятая как творчество, процесс и предание, есть величайшая терпимость и плодотворная полнота: Цезарь в ней встречается с Брутом, и Вольтер с Жозефом де Местром…» (из статьи, написанной после 1924 года «О русской нации»)[683]. Добавим от себя: западники со славянофилами, Николай II с Лениным, Иван Ильин с Николаем Устряловым…

Раздел 3

Богословские и экклезиологические идеи А. С. Хомякова

А. И. Осипов

Богословские воззрения А. С. Хомякова

Из русских православных мыслителей-небогословов никто, кажется, не внес такого положительного вклада в церковную сокровищницу мысли, особенно в экклезиологию, как славянофилы. Однако А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, братья К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев мало известны в нашей школьно-богословской среде. Парадоксально, что имена философов русских и зарубежных, часто далеких от Церкви и даже от христианства, подчас более известны, чем имена этих глубоких, искренне православных мыслителей, начинателей оригинальной религиозно-философской системы, ревностных борцов за сохранение и развитие независимой самобытной культуры русского народа. В чем причина столь странного явления? Вопрос слишком большой, чтобы его легко можно было исчерпать. Поэтому ограничимся главным.

Российское общество (не народ!) того времени настолько уже было западническим и далеким от Церкви, а официальное школьное богословие так пронизано схоластикой, что борьба славянофилов за национальную русскую культуру и возвращение к забытому пути опытного богопознания оказались одинаково чуждыми как тому, так и другому. Общество увидело в славянофильских призывах к народности, к православию какое-то ретроградство[684], для официального же богословия призывы к отеческому образу мыслей явились чуть ли не угрозой православию, очевидной ересью[685].

По этой причине А. С. Хомякову, признанному вождю славянофилов, так и не удалось увидеть изданными свои богословские сочинения. Только через 19 лет после его кончины, в 1879 году они впервые вышли в России. Судьба трудов его сподвижников была во многом подобной. В этом также можно видеть одну из причин «непопулярности» славянофилов. Единственный крупный дореволюционный исследователь наследия Хомякова – проф. В. З. Завитневич справедливо писал:

Хомяков все еще остается у нас непризнанным. Хомяков не признан потому, что в жизни просвещенного класса нашего общества, в областях как умственной, так еще более религиозно-нравственной, было и есть слишком мало условий, благоприятствующих изучению и пониманию этой колоссальной личности. Окрещенный еще при жизни односторонней кличкой славянофила, он и по настоящее время вращается в нашем образованном обществе с этим убогим ярлыком, скрывающим от глаз малочитающих и еще менее думающих людей изумительное богатство и разнообразие действительного содержания души этого феноменального по своим дарованиям человека[686].

Наследие Хомякова, богословское, философское, литературное, до сих пор мало изучено. А оно, между тем, и сейчас, полтора столетия спустя после его жизни, нисколько не потеряло своей значимости. На повестке дня по-прежнему продолжает стоять в той же, если не в большей напряженности одна из главных проблем творчества Хомякова «Россия и Запад» во всех ее аспектах: духовно-богословском, религиозно-философском, культурном, политическом, социальном, в которых он так много потрудился.

Основной темой богословских работ А. С. Хомякова был вопрос о Церкви, без разрешения которого он считал невозможным понять истинные причины особенностей как религиозной, так и культурной жизни Запада, определивших столь резкое его отличие от России. По глубокому убеждению Хомякова, именно ложная концепция Церкви, сформировавшаяся в Римской Церкви в конце I-го тысячелетия и ставшая господствующей на Западе, лежит в корне всех негативных явлений культуры западных народов. Как писал он, «разделение Востока и Запада, по поводу вопроса религиозного, имело жизненное значение для всей европейской истории» (285). Этим, главным образом, объясняется и полемический характер многих богословских трактатов А. С. Хомякова.

Вопрос о Церкви был для него исходной посылкой и одновременно важнейшим критерием во всех богословских исследованиях. Не случайно свящ. П. Флоренский, говоря о значимости Хомякова для славянофильства, писал:

Всякий вопрос о славянофилах на три четверти обращается в вопрос о Хомякове, и самая славянофильская группа мыслится как «Хомяков и другие» <…> Хомяков был и остается идейным центром и руководителем славянофильской мысли не только или, точнее, не столько сам по себе, сколько по занятому им месту. Он ведь преимущественный исследователь того священного центра, из которого исходили и к которому возвращались думы славянофилов – православия или, точнее, Церкви. Славянофильство есть мировоззрение, по замыслу своему непосредственно примыкающее к Церкви, и Хомяков – центр славянофильской группы, властитель славянофильских дум… – Хомяков весь мысль о Церкви[687].

Это верно, хотя Флоренский и не всегда справедлив в своих оценках Хомякова.

Тема Церкви большая, многосторонняя, особенно в той специфике, как она раскрывается у Хомякова. Церковь у него не просто одна из реальностей исключительно религиозной жизни – она самым непосредственным образом связана со всеми сторонами человеческого бытия: религиозной и общественной, духовной и материальной, личной и общественной. Она поистине «закваска» мира.

Какова же природа Церкви? Какою находит в ней себя личность? Что произошло с Церковью на Западе? В чем существо отличия римо-католицизма и протестантизма от православия? Каковы последствия раскола для западного христианства и для нравственной и общественной жизни Запада, его философской мысли? На какой, наконец, основе возможно восстановление единства христиан и народов Востока и Запада и создание целостной культуры? Это лишь некоторые из тех важнейших вопросов, которые интересовали Хомякова и которым он уделил особое внимание.

У Хомякова есть одна небольшая работа «Опыт катехизического изложения учения о Церкви», или, как он ее надписал, «Церковь одна». Эта работа и три его брошюры, которые называются «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях», наряду с письмами к Пальмеру и другим, преимущественно западным богословам являются главнейшими источниками изучения богословского наследия Хомякова.

«Церковь одна» начинается с определения Церкви, совершенно необычного для «школьного богословия» и много открывающего в понимании всей системы мысли Хомякова. «Единство Церкви, – пишет он, – следует необходимо из единства Божьего, ибо Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божией благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати. – Единство же Церкви не мнимое, не иносказательное, но истинное и существенное, как единство многочисленных членов в теле живом» (33).

Самое существенное в этом определении то, что здесь, во-первых, решительно отвергается ставшее традиционным в школьно-богословской литературе определение Церкви как общества или собрания лиц «в их личной отдельности», имеющих одинаковую веру, одно крещение, одно Священноначалие – мысль, ставящая Церковь по существу в разряд партий, союзов, организаций чисто человеческого характера. Во-вторых, этим определением Церкви подчеркивается, что ее единство обуславливается прежде всего единством Духа Божия, пребывающего в покоряющихся Его благодати, а не человеческим фактором. Церковь, по Хомякову, – это не общество лиц, объединенных единством воззрений, устава, культа, ибо подобное общество и единство имеется и в других религиях, и в христианских общинах, лишь внешне принадлежащих Церкви (ср. От. 3, 14–19). Она, по Хомякову, есть духовное единство всех тех, которые искренностью своей веры и деятельной любовью приобщаются Духу Святому и через это включаются в живое тело Христово. «Церковь же видимая, – пишет он, – не есть видимое общество христиан, но Дух Божий и благодать Таинств, живущих в обществе» (40), и подчеркивает: «Церковь не в более или менее значительном числе верующих, но в духовной связи их объединяющей» (186). Этой духовной связью является «нравственный закон взаимной любви», лежащий, по Хомякову, в основании бытия земной Церкви.

Такое видение Церкви Хомяков противопоставляет ущербному, по его мнению, пониманию, сложившемуся на Западе и определившему все основные формы его общественной жизни: «Есть существенная разница между идеей Церкви, признающей себя единством органическим, живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви, и между идеей западных обществ, единство которых совершенно условное, у протестантов состоит только в арифметическом итоге известного числа отдельных личностей, имеющих почти тождественные стремления и верования, а у римлян только в стройности движений подданных полудуховного государства» (109).

Хомяков все время хочет показать, что Церковь есть организм, а не механизм, есть единое тело бесчисленного множества единодуховных и единосущных друг другу клеток, а не внешнее единство подобосущных элементов, хотя бы и гармонически сочетаемых. В этой идее Хомяков, как и все его соратники, находит решение одной из важнейших социальных и богословских проблем – свободы личности в обществе. «Человек находит в Церкви не чуждое что-либо себе, – рассуждает Хомяков. – Он находит в ней самого себя, но себя не в бессилии своего духовного одиночества, а в силе своего духовного, искреннего соединения со своими братьями, со своим Спасителем. Он находит в ней себя в своем совершенстве, или, точнее, находит в ней то, что есть совершенного в нем самом. Но каким же образом, скажут нам, могло бы единение христиан дать каждому то, чего не имеет никто в отдельности? Песчинка действительно не получает нового бытия от груды, в которую забросил ее случай, – таков человек в протестантстве. Кирпич, уложенный в стене, нисколько не изменяется и не улучшается от места, назначенного ему наугольником каменщика: таков человек в романизме. Но всякая частица вещества, усвоенная живым телом, делается неотъемлемой частью его организма и сама получает от него новый смысл и новую жизнь: таков человек в Церкви, в теле Христовом, органическое основание которого есть любовь. Очевидно, люди Запада не могут понять ее, ни участвовать в ней, не отрекшись от раскола, который есть ее отрицание; ибо латинянин думает о таком единстве Церкви, при котором не остается следов свободы христианина, а протестант держится такой свободы, при которой совершенно исчезает единство Церкви» (109).

Но каков, задается Хомяков вопросом, основной принцип, по которому можно было бы судить о том, что данная христианская община есть Церковь? И отвечает: «Этот принцип есть начало взаимной любви в Иисусе Христе, приносящее с собою свои плоды: освящение и познание Божественных тайн, иначе – веру. Пока начало существует и признается всеми, существует и видимая Церковь, даже при общем невежестве о внешних вещах <…> Но когда самое начало отвергается, тогда что было видимою Церковью, перестает существовать в этом смысле» (44). «Таково правило Церкви видимой. Она существует постольку, поскольку подчиняется Церкви невидимой и, так сказать, соглашается служить ее проявлением. С другой стороны, невидимая Церковь, по самой природе своей, очевидно, не может признать за свое проявление такое общество, которое не хотело бы подчиниться самому принципу христианского общения» (191).

Одной из весьма характерных черт воззрений Хомякова является его глубокое убеждение в том, что Церковь – это не внешний авторитет для христианина, но свидетель истины. В своей первой статье о западных вероисповеданиях он писал: «Церковь – авторитет, сказал Гизо <…> а один из его критиков, приводя эти слова, подтверждает их; при этом ни тот, ни другой не подозревают, сколько в них неправды и богохульства <…> Нет, Церковь не авторитет, как не авторитет Бог, не авторитет Христос; ибо авторитет есть нечто для нас внешнее. Не авторитет, говорю я, а истина и в то же время, жизнь христианина, внутренняя жизнь его» (67).

Интересным комментарием к этим словам Хомякова может послужить следующее место из одного письма К. С. Аксакова. «В деле веры, – пишет он, – нет авторитета, его нет для свободы духа. Сам Христос для меня не авторитет, потому что Он для меня Истина. Заметьте, Христос говорит ученикам: “Если Я не уйду от вас, Дух Истины не придет к вам”. Я понимаю это так. Вы будете верить в меня как в Начальника, как в авторитет, а не как в Истину. Так же объясняю я замечательное искушение Исаакия Печерского. К нему приходит Христос в славе с ангелами и говорит: “Исаакий, пляши”. Как же не послушать Христа? Исаакий стал плясать и поражен был немотою и ослеплением. Это было искушение. В чем же вина Исаакия? Он… послушался Христа. Но в том-то и вина, что он на Христа взглянул как на Начальника, как на Авторитет, а не как на Истину. Отнесся по-здешнему, земному, обычно, как к командиру, послушался не рассуждая, отказался от свободы. А если бы он рассудил, если бы на Христа смотрел как на Истину, то он бы в ошибку не впал и увидел бы сейчас, что это не Христос, что это образ Его, как Повелителя, как Царя, искушает дух лжи, что искушает он слепой преданностью своему Начальнику, не рассуждающей готовностью исполнить его приказания… Вот где грех, вот где ложь»[688].

Сама мысль о том, что Церковь для своих членов является истиною, а не авторитетом, возникла у Хомякова не случайно. Ее истоки в реакции на глубоко ложную, по убеждению Хомякова, идею примата власти римского первосвященника: «Авторитет папы, заступивший место вселенской непогрешимости, был авторитет внешний. Христианин, некогда член Церкви, некогда ответственный участник в ее решениях, сделался подданным Церкви. Она и он перестали быть единым: он был вне ее, хотя оставался в ее недрах. Дар непогрешимости, присвоенный папе, ставился вне всякого на него влияния нравственных условий, так что ни испорченность всей христианской среды, ни даже испорченность самого папы не могли иметь на непогрешимость никакого действия. Папа делался каким-то оракулом» (66). В подтверждение своей мысли Хомяков обращает внимание, в частности, на тот важный факт, что Христос «поручил хранение веры и предания своего учения не отдельным лицам, Своим ученикам, но Церкви учеников, свободно объединенной святою силою взаимной любви, и эта земная Церковь в своей совокупности, а не лица, временно ее составляющие, была в день Пятидесятницы прославлена видимыми дарами Духа Божия. От этой Церкви, от нее единственно, и получает всякое исповедание веры, всякое преданное учение, свою обязательность или, точнее, свидетельство своей истины» (134).

Только свобода христианской совести, т. е. свободный нравственный выбор Христа как Истины обеспечивает человеку пребывание в Церкви. Ничто внешнее принудительно дать этого личности не может. Ничто и никто, даже Сам Бог. «Спаситель, – пишет Хомяков, – удалил от грешников Свое видимое присутствие, и, однако, Церковь ликует». Почему же она ликует? Потому, что «Христос зримый – это была бы истина, так сказать, навязанная, неотразимая (по вещественной осязательности ее проявления), а Богу угодно было, чтобы истина усвоилась свободно. Христос зримый – это была бы истина внешняя, а Богу угодно было, чтобы она стала для нас внутреннею по благодати Сына в ниспослании Духа Божия. Таков смысл Пятидесятницы» (194).

Проблема единства Церкви и свободы христианина в ней очень беспокоила Хомякова. Искажение на Западе учения о Церкви наложило, по убеждению Хомякова, роковую печать на эту важнейшую сторону ее жизни. Для католиков, говорит он, «Церковь состоит в одном лице, в папе» (79). Для протестантов она во множестве разно или подобно мыслящих лиц. Но и те и другие глубоко ошибаются. Ибо первые во имя внешнего единства Церкви уничтожают личную свободу, вторые во имя личной свободы разрушают единство Церкви. В обоих случаях не остается той действительной свободы, которая бы не уничтожалась насилием, не впадала в произвол. «Единство внешнее, – говорит Хомяков, – отвергающее свободу и потому недействительное – таков романизм. Свобода внешняя, не дающая единства и потому так же недействительная, – такова реформа» (198).

Где же разумное решение этого извечного вопроса? Хомяков видит его в православном учении о соборности, т. е. в такой органической целостности Церкви, в которой каждый верующий является не механическим винтиком и не самозамкнутой независимой личностью, но живой клеткой в живом организме – Церкви. Церковь – это таинственное Тело Христа, законом жизни которого является принцип единства в свободе. «Мы же, – восклицает Хомяков, – исповедуем Церковь единую и свободную» (109). «Свобода и единство – таковы две силы, которым достойно вручена тайна свободы человеческой во Христе, спасающем и оправдывающем тварь через Свое полное единение с нею» (205).

«Но где же единство без самовластия? Где свобода без бунта?» – спрашивает Хомяков и отвечает: «И то и другое находится в древнем, непрерывающемся предании Церкви. Там единство, облеченное большей властью, чем деспотизм Ватикана: ибо оно основано на силе взаимной любви. Там свобода более независимая, чем безначалие протестантства: ибо ею правит смирение взаимной любви. – Вот твердыня и убежище!» (293). Хомяков находит замечательно точную формулировку основного закона жизни верующего в Церкви: смирение взаимной любви, основного закона жизни личности в обществе: единство в свободе по закону любви! В этом законе он видит главнейшее условие и высший критерий церковной и социальной свободы.

Хомяков вновь и вновь настаивает на примате любви, отсутствие которой у человека приводит к всевозможным аномалиям, главной из которых, по его мнению, является нарушение познавательной функции человека и отсюда утрата им истины. Хомяков развивает оригинальную гносеологическую концепцию, центром которой является учение о любви как источнике и необходимом условии всякого истинного познания. Ведь по какой причине возник раскол? Потому, что «логическое начало знания, выражающееся в изложении Символа, отрешилось от нравственного начала любви, выражающегося в единодушии Церкви» (98). «Рим разорвал всякую связь между познанием и внутренним совершенством духа» (68). А между тем «непогрешимость в догмате, т. е. познание истины, имеет основанием в Церкви святость взаимной любви во Христе» (103). Ничего необычного по отношению к новозаветному Благовестию в приведенных мыслях нет. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5, 8), – говорит Христос. «Возлюбленные, – восклицает апостол Иоанн Богослов, – будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (I Ин. 4, 7–8). Если вспомнить, что Бог, по христианскому учению, есть Истина, то становится особенно понятным смысл приведенных слов. Апостол Павел прямо утверждает: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, тому дано знание от Него» (I Кор. 8, 2–3). Эта мысль о первостепенной значимости любви в деле познания пронизывает все учение Церкви. Поэтому не новую, но очень древнюю и лишь основательно забытую истину напоминает Хомяков, формулируя основной закон познания в Церкви: «Познание Божественных истин дано взаимной любви христиан и не имеет другого блюстителя, кроме этой любви» (143). Насколько безусловен этот закон в отношении богопознания, настолько же он верен и во всех других сферах познавательной деятельности человека. Сейчас мы особенно отчетливо это видим на глобальных результатах развития научно-технической мысли, предавшей полному забвению закон любви.

В связи с этим Хомяков подчеркивает глубокое различие в понимании на Востоке и Западе самой веры как познавательной функции. Он утверждает, что «вера есть начало, по самому существу своему нравственное; нравственное же начало, которое бы не заключало в себе стремления к обнаружению, обличило бы тем самым свое бессилие, точнее – свое ничтожество, свое небытие» (118). Хомяков не согласен с тем, что рассудочное признание христианских истин без исполнения заповедей открывает человеку Бога. Для него такая вера не имеет ничего общего с действительной верой, она есть лишь «веренье», а не православная вера. «Грубый, – говорит он, – и ограниченный разум, ослепленный порочностью развращенной воли, не видит и не может видеть Бога. – Он Богу внешен как зло, которому он рабствует. Его веренье есть не более, как логическое мнение, и никогда не сможет стать верою, хотя нередко и присваивает себе ее название. Веренье превращается в веру и становится внутренним движением к Самому Богу только через святость, по благодати животворящего Духа, источника святости» (173). «Вера не то, что верование (т. е. веренье. – А. О.), – пишет он в другом месте, – или убеждение логическое, основанное на выводах, а гораздо более. Она не есть акт одной познавательной способности, отрешенной от других… Вера не только мыслится или чувствуется, но, так сказать, и мыслится и чувствуется вместе; словом – она не одно познание, но и познание, и жизнь» (73). Поэтому Хомяков пишет даже так: «Многие спасались (например, некоторые мученики), не приобщившись ни одному из таинств Церкви (даже крещению), но никто не спасается, не приобщившись внутренней святости церковной, ее вере, надежде и любви» (44).

Этот духовный критерий открывает ему и основную причину раскола 1054 года и всех догматических уклонений западных конфессий. Хомяков не сомневается в том, что отпадение Рима от Церкви Восточной было обусловлено утратой им любви, и как следствие этого – чувством местной гордости, презрением к восточным братьям, к решениям Соборов Вселенской Церкви. Вот как он объясняет, «в чем существенно состоит западный раскол, или, точнее сказать, западная ересь против догмата церковного единства» (97): «Западный раскол есть произвольное <…> отлучение всего Востока, захват монополии Божественного вдохновения – словом, нравственное братоубийство. Таков смысл великой ереси против Вселенской Церкви – ереси, отнимающей у веры ее нравственную основу и потому самому делающей веру невозможною» (93), ибо «частное мнение личное или областное (это все равно), присвоившее себе в области Вселенской Церкви право на самостоятельное решение догматического вопроса, заключало в себе постановку и узаконение протестантства, то есть свободы исследования, оторванного от живого предания о единстве, основанном на взаимной любви. Итак, романизм, в самый момент своего происхождения, заявил себя протестантством <…> Право решения догматических вопросов внезапно как бы переставилось. Прежде оно составляло принадлежность целой вселенской Церкви; отныне оно присвоилось Церкви областной» (65).

Все это постепенно привело к прогрессирующему развитию рационализма во всех сферах жизни и полному обмирщению христианства на Западе. «Вера, – говорит Хомяков, – отвергая свою нравственную основу, сходит на почву рационализма; тем самым она ему сдается и не сегодня, так завтра должна пасть под его ударами; таково неизбежное последствие самоотрицания в принципе. В этой формуле – вся история религии на Западе. Начало ее – протестантство римское; продолжение – протестантство немецкое» (207). «Я сказал, – пишет он в другом месте, – что непогрешимость в догмате, т. е. познание истины, имеет основанием в Церкви “святость взаимной любви во Христе” и что этим учением устраняется самая возможность рационализма, так как ясность разумения поставляется в зависимость от закона нравственного. Порвав эту связь, западный раскол воцарил рационализм и протестантское безразличие» (103).

Этот рационализм, по мысли Хомякова, должен привести общество к неизбежному финалу – полному безверию и материализму. «Один разум, отрешенный от святости, был бы слеп, как сама материя», – писал Хомяков (70). Он прямо заявлял: «Окончательное торжество религиозного скептицизма еще не наступило; но и в настоящее время можно утвердительно сказать о Западной Европе, что у нее нет никакой религии, хотя она не смеет еще признаться в этом себе самой» (130–131).

Интересен взгляд Хомякова на такой серьезный и непростой вопрос, как христианское единство. Утверждая, что отделение Рима от Вселенской Церкви произошло не в силу каких-либо частных заблуждений, возникших на Западе, а по причине гордости, толкнувшей Рим совершить тяжкое преступление против Церкви – изменить Символ веры, Хомяков и основное препятствие к воссоединению видит в той же нравственной сфере. «Я уверен, – пишет он, – в справедливости того мнения, что важнейшее препятствие к единению заключается не в тех различиях, которые бросаются в глаза, т. е. не в формальной стороне учений (как вообще предполагают богословы), но в духе, господствующем в западных Церквах, в их страстях, привычках и предрассудках <…> в том чувстве самолюбия, которое не допускает сознания прежних заблуждений». Поэтому Хомяков призывает западных христиан «совершить нравственный подвиг: вырваться из рационализма, осудить отлучение, произнесенное на восточных братьев, отвергнуть все последующие решения, истекшие из этой неправды <…> восстановить в своей душе единство Церкви <…> и себя в ее единстве» (94). «Осудить преступление, содеянное заблуждением ваших отцов против невинных братьев, – говорит он, – вот единственное условие, могущее возвратить вам Божественную истину и спасти от неизбежного разложения всю вашу духовную жизнь» (147). «Ужели, – восклицает Хомяков, – так трудно совершить акт простой справедливости? Признать, что, по долгу совести, вы должны повиниться перед оскорбленными вами братьями и сказать им: “Братья, мы согрешили против вас, но примите нас снова, как братьев возлюбленных”, – признать этот долг и выполнить его, – ужели это так трудно, так невозможно?» (147).

Как бы предвидя характер и основные тенденции экуменического движения ХХ века, стремящегося во что бы то ни стало достичь видимого единства всех христиан, Хомяков предупреждает: «Церковь не может быть гармонией разногласий, она не арифметический итог православных, латинян и протестантов. Церковь – ничто, если не представляет полной внутренней гармонии веры с внешним согласием наружного ее проявления (несмотря на местные различия в обрядах» (279). Церковное единство, говорит он, «есть не иное что, как согласие личных свобод» (198).

Хомяков, конечно, видел глубину пропасти, которая пролегла за века разделений между христианами Востока и Запада, и в то же время он исполнен веры в то, что Божья правда восторжествует и что неистребимое у человека чувство истины победит заблуждение. Он оптимист. И потому верит: «Бог во время, Им определенное, приведет снова европейские племена в лоно Церкви» (207).

Замечательно суждение Хомякова по вопросу спасения не только тех, которые не являются православными, но и вообще всех людей: «Сокровенные связи, соединяющие земную Церковь с остальным человечеством, нам не открыты; поэтому мы не имеем ни права, ни желания предполагать строгое осуждение всех, пребывающих вне видимой Церкви, тем более, что такое предположение противоречило бы Божественному милосердию». В своей основополагающей богословской работе «Церковь одна» он пишет: «Церковь <…> творит и ведает только в своих пределах, не судя остальному человечеству (по словам апостола Павла к коринфянам) и только признавая отлученными, т. е. не принадлежащими ей, тех, которые от нее сами отлучаются. Остальное же человечество, или чуждое Церкви, или связанное с ней узами, которые Бог не изволил ей открыть, предоставляет она суду великого дня <…> над не слышавшими ее призыва не произносить приговора, зная повеление своего Спасителя и Главы: “ Íе судить чужому рабу”».

С. А. Нижников

Вера в творчестве А. С. Хомякова

И. В. Киреевский писал в 1830 году: «Нам необходима философия, все развитие нашего ума требует ее… Наша философия должна развиться из нашей жизни, создаться из текущих вопросов, из господствующих интересов нашего народного и частного бытия»[689]. Рождение славянофильской идеологии можно рассматривать как явление, имеющее общенациональное значение. Н. А. Бердяев писал по этому поводу: «Славянофильство – первая попытка нашего самосознания, первая самостоятельная у нас идеология. Тысячелетие продолжалось русское бытие, но русское самосознание начинается с того лишь времени, когда Иван Киреевский и Алексей Хомяков с дерзновением поставили вопрос о том, что такое Россия, в чем ее сущность, ее призвание и место в мире»[690]. Началось все с того, что в 1839 году Хомяков прочитал в одном из московских салонов статью «О старом и новом». Размышления продолжил И. В. Киреевский…

Н. А. Бердяев называл Хомякова «рыцарем Церкви». И это не случайно, так как Хомяков был одним из первых независимых русских метафизиков веры. Впервые светское лицо осмелилось писать о вере и церковной жизни[691]. Духовная цензура не разрешила публиковать на родине многие его труды, и они выходили за границей на французском языке. Наследие А. С. Хомякова стало осваиваться лишь в конце XIX столетия, когда уже начала систематически формироваться метафизика веры. Полное собрание его сочинений начало выходить в России только в 1900 году.

В историософской работе «Семирамида» (1860) Хомяков останавливается на значении религии в истории народов: «История религии пополняет летопись племен; во многих отношениях она даже важнее истории политической, ибо для человечества, также как и для человека, жизнь духа важнее жизни тела»[692]. Это же распространяется и на значение веры: «Первый и главный предмет, на который должно обратить внимание исторического критика, есть народная вера. Выньте христианство из истории Европы и буддизм из Азии, и вы уже не поймете ничего ни в Европе, ни в Азии <…> Мера просвещения, характер просвещения и источники его определяются мерою, характером и источником веры <…> Вера первобытных народов определяла их историческую судьбу; история обратилась в религиозный миф и только в нем сохранилась для нас. <…> Религию, – считает Хомяков, – можно понять единственно по взгляду на всю жизнь народа и на полное его историческое развитие». Поэтому «без влияния, без живительной силы христианства не восстала бы земля русская», хотя мы также «не имеем права сказать, что одно христианство воздвигло ее»[693].

Расширительное толкование веры привело Хомякова к отождествлению ее с народным миросозерцанием, последнее у него если не определяет полностью веру, то трансформирует ее: «Даже христианство, при всей его чистоте, при его возвышенности над всякою человеческою личностью, принимает разные виды у славянина, у романца или тевтона. Новая вера не изменена старою, но индивидуальность народов не теряет своих прав, точно так же как и индивидуальность людей». Хомяков здесь говорит, скорее, об эмпирическом проявлении веры у того или иного народа, которое действительно может быть специфическим. Однако эту специфику нельзя смешивать с метафизикой веры, которая, как умозрительная доктрина, не должна теряться за своим индивидуальным проявлением, но, наоборот, освящать его. В понятие веры Хомякова включаются «все понятия, все страсти, вся жизнь». Религия у него характеризуется синкретизмом, который «принимает в себя все оттенки быта и мысли. В нем отзывается вражда и страх, любовь и надежда». Такое понимание религии переносится и на веру, которая есть, согласно Хомякову, «совершеннейший плод народного образования, крайний и высший предел его развития».

Вера в данном случае понимается широко и почти отождествляется с мировоззрением, покрывая собой всю культурную и духовную деятельность человека. Такая широта понятия может естественно приводить к утрате глубины. Вера представляет собой не мировоззрение, не комплекс всевозможных взглядов, но является лишь ядром, внутренней сущностью осмысления бытия. Поэтому от расширительного понимания веры Хомяков переходит к собственно духовному. Он пишет, что «вера составляет предел внутреннему развитию человека», она есть некий духовный горизонт его возможностей, «из ее круга он выйти уже не может, потому что вера есть высшая точка всех его помыслов, тайное условие его желаний и действий, крайняя черта его знаний. В ней его будущность, личная и общественная, в ней окончательный вывод всей полноты его существования разумного и всемирного»[694]. Вера здесь представляет собой ту доминанту, вокруг которой человек «собирает себя», концентрирует свою духовную энергию. Мировоззренчески она есть предел, к которому человек стремится и дальше которого не может пойти. Она есть смысловой акт, открывающий человеку значение абсолютной реальности, что придает бесконечный смысл его жизни. В широком значении слова вера оформляет специфику восприятия мира каждым народом. Истинность же веры обеспечивает жизненность и творческий потенциал народа.

Для Хомякова вера не двояка (истинная и ложная), но едина – истинная и живая. Она неразрывна с делом и сама есть высшее его осуществление. «Посему неразумны и те, которые говорят, что вера одна не спасает, но еще нужны дела, и те, которые говорят, что вера спасает кроме дел: ибо если дел нет, то вера оказывается мертвою; если мертва, то и не истинна, если же не истинна, то ложная, т. е. внешнее знание».

Однако возможно заблуждение, воспринимающее за истинную веру ложь, мертвую веру или внешнее знание. Такое знание и такая вера доступны даже бесам. Поэтому когда апостол говорит: «Покажи мне от дел твоих веру, которою ты хвалишься, как и я показываю веру свою от дел своих», то здесь, подчеркивает Хомяков, не признаются две веры, но уличается и обличается неразумная похвальба. Только в этом смысле будет разумным и истинным понимать слова апостола: «Ты веришь в Бога, но и бесы веруют». Здесь отнюдь не признается вера в бесов, но вскрывается ложь, хвалящаяся тем, что имеют и бесы, но что отнюдь не является верой в собственном, сущностном смысле слова.

Хомяков в толковании Писания исходит из духовного понимания, продолжая тем самым экзегезу, выработанную еще на заре становления христианского богословия и философии. «Не духом мудрости мирской, спорящей о словах, должно быть читано святое Писание, но духом мудрости Божией и простоты духовной». Когда он пишет, что спасает не вера, но предмет веры, то тем самым подчеркивает специфику именно духовно-метафизического понимания веры как отношения к трансцендентному, чтобы предохраниться от понимания веры в смысле не Faith, но believ, когда она растворяется в предметах и отношениях эмпирической действительности. Вера понимается им в данном случае как феномен умозрения, духовно, как «невидимых обличение и утверждение уповаемых». Причем Хомяков ставит здесь «утверждение» вместо «извещение» (как в каноническом переводе), что более точно передает греческий оригинал υπόσιασις[695]. «Упование» также понимается Хомяковым емко. Оно заключает в себе желаемое, а так как желается то, что любимо, то «нельзя желать того, что не любишь». Тогда любовь с необходимостью вытекает из существа веры. Не имеющие любви поэтому не имеют и веры. Естественно, что такая вера отнюдь не свойственна бесам. Это же касается и слов апостола Павла: «Какая польза без любви, даже в такой вере, которая двигала бы горы?» Согласно Хомякову здесь не утверждается возможность веры без любви, но если таковую измыслить, то она будет совершенно бесполезной. Совершенство же веры мыслится им как «полное внутреннее ведение и видение»[696].

Интересна также гносеологическая характеристика веры у Хомякова. Она представляется не просто «полаганием факта невидимого, проявленного в факте видимом», а всегда «есть следствие откровения, опознанного за откровение». Вера не есть «чисто логическое и рациональное полагание, а гораздо более. Она не есть акт одного разума, но акт всех сил ума, охваченного и плененного до последней его глубины живою истиною откровенного факта. Вера не только мыслится или чувствуется, но и мыслится и чувствуется вместе; словом – она не одно познание, но сразу познание и жизнь». «Ибо какая бы мне была нужда сказать: верую, – когда бы я знал? Вера не есть ли обличение невидимых?»

Исследование вопросов веры всецело должно быть особенным: «…характером веры определяется характер исследования». Оно в области веры «предполагает некоторые основные данные, нравственные или рациональные, стоящие для души выше всякого сомнения, так что исследование есть не что иное, как процесс осмысленного раскрытия этих данных». Анализ феномена веры поэтому должен учитывать то, что «в области веры мир, подлежащий исследованию, не есть мир, для человека внешний».

Итак, исследование в области веры заключается в «истине живой, а не только логической, требует в употребление всех умственных сил, в воле и в разуме (“Все силы души озаряются верою”), и, сверх того, требует еще внутреннего исследования самих этих сил». Кроме того, исходное начало должно покоиться на «смиреннейшем признании собственной немощи». К этому вынуждает как греховность человека, так и ограниченность его познавательных способностей. Знание веры предполагает не только совершенство познавательной способности человека, но и его нравственное совершенство. Истина же находится лишь там, где беспорочная святость, а она есть лишь в «целости вселенской Церкви, которая есть проявление Духа Божьего в человечестве». Истина веры поэтому познается лишь соборно. Христианин должен веровать «с трепетом, ибо для него нет заблуждения невинного».

Характером исследования определяется и поучение в вере. Веру, по мнению Хомякова, нельзя преподавать лишь как науку под названием богословия, так как это не более как ветвь учительства в его целости. Кто отрывает учительство (в тесном смысле преподавания и толкования) от других видов, тот горько заблуждается; кто обращает учительство в чью-либо исключительную привилегию, впадает в безумие; кто приурочивает учительство к какой-либо должности, предполагая, что с нею неразлучно связан божественный дар учения, тот впадает в ересь, ибо тем самым создает новое, небывалое таинство – таинство рационализма, или логического знания. Учит же «вся Церковь, иначе: Церковь в ее целости», а не только Писание, дела любви, но все эти проявления вместе. Собственно «теология» рассматривается Хомяковым, таким образом, лишь как «ветвь учительства в его целости».

Духовное знание для Хомякова «не есть дело разума пытающего, но веры благодатной и живой». Это происходит еще и потому, что «силы разума не доходят до истины Божией, и бессилие человеческое делается явным в бессилии доказательств». Хомяков считает, что и не освященный духом благодати может знать истину, но это знание «есть не что иное, как предположение более или менее твердое, как мнение, убеждение логическое или знание внешнее, которое с знанием внутренним и истинным, с верою, видящей невидимое, общего ничего не имеет». Более того, «Богу одному известно, имеем ли мы и веру». В этих словах Хомякова открывается действительная метафизическая глубина феномена веры.

Однако Хомяков критически относился к духовно-отшельнической аскетической традиции Православия, полагая, что она, заимствованная у «греков», приводит к тому, что «гражданин, забывая отечество, жил для корысти и честолюбия…»[697]. Хомяков порицает любовь к аскетизму, но превозносит объединительную функцию Православия, становление Московского княжества даже путем жестокого подавления не согласных подчиниться (Новгород). Отшельническая традиция рассматривается им не как логический и естественный вывод из евангельских истин, но как вынужденная реакция на «упорные формы древности», «не способные принять полноту христианского учения». Данная традиция, продолжает он, лишь терпит общество, но не благословляет его, повинуется государству, где оно было, но не созидает его там, где оно отсутствует. Здесь Хомяков слишком однозначен и односторонен в суждениях.

Вместе с тем он полагал, что человечество воспитывается религиею, но медленно: «Много веков проходит, прежде чем вера проникает в сознание общее, в жизнь людей, в соки и кровь. Грубость России, когда она приняла христианство, не позволила ей проникнуть в сокровенную глубину этого святого учения». Признавая «недостатки» восточного христианства, Хомяков все же отмечает, что оно чистотой учения «улучшило нравы, привело к согласию обычаи разных племен, обняло всю Русь цепью духовного единства и приготовило людей к другой, лучшей эпохе жизни народной». Вместе с государством, «представляющим нравственное и христианское лицо», воскреснет, считал Хомяков, и древняя Русь, полная сил живых и органических, сознающая себя.

К замечательным метафизическим сочинениям Хомякова относится работа «Церковь одна», написанная в 40-х годах XIX века. Здесь он развивает учение о церкви как организме («Теле Христовом»), скрепляющемся воедино Духом Святым. О вере Хомяков говорит, что ее благодать «неотдельна от святости жизни, и ни одна община, ни один пастырь не могут быть признанными за хранителей всей веры, как ни один пастырь, ни одна община не могут считаться представителями всей святости церковной». Сущность веры, как и Церкви, заключается в ее соборности.[698] Хомяков полагал, что мудрость, живущая в философе, не есть нечто данное ему как частному лицу[699].

Е. Н. Трубецкой отмечал заслугу славянофилов в том, что они «определенно поставили перед русским общественным сознанием вселенский христианский идеал целостной жизни» и «первые попытались перевести в область сознания недоосознанную и не исследованную дотоле глубину восточного православия». Недостатки же состоят в том, что у них «истина незаметно переходит в ложь, где христианский идеал легко смешивается с чуждыми ему, но яркими и соблазнительными чертами националистической романтики», «ошибка их заключается только в преувеличении своего и в вытекающем отсюда неправильном соотношении между народным и христианским», этот соблазн состоит в «отождествлении вселенского и русского»[700]. Отсюда и не всегда оправданное противопоставление рассудочного и рационалистического как западного и религиозного, христианского как русского. Устранение этих недостатков логически должно было идти через выработку христианского универсализма, в котором бы «потонула» националистическая точка зрения. В этом, пожалуй, самом существенном пункте Ф. М. Достоевский и Вл. Соловьев являются продолжателями духовно-культурного и философского развития в России.

Идеи Хомякова оказались в русле сегодняшней православной «неопатристики». Кроме того, он оказался актуален и для западных вероисповеданий, особенно католиков[701], противопоставив Церкви как подобию государства с папой во главе Церковь как реальность Духа, что легло в основание конституции II Ватиканского Собора (1964). Таким образом творчество Хомякова реально послужило преодолению некоторых из расхождений, наслоившихся после схизмы 1054 года.

По мнению П. А. Флоренского, Хомяков своею критикою рационалистической немецкой философии XIX века «врезывается в самое сердце западной жизни и западного жизнепонимания и тем, отрицательно, прочищает себе путь к построению или, правильнее, к осознанию гносеологии восточной, русской – той гносеологии, которая признает познавательную функцию присущей не отвлеченному рассудку, а разуму, как полноте сил, руководимых верою»[702]. В этом его заслуга в разработке основ метафизики веры.

А. Кавацца

«Церковь одна» А. С. Хомякова в самаринской рукописи

Произведение Хомякова «Церковь одна» дошло до нас в четырех рукописных текстах. Первые два памятника хранятся в Отделе письменных источников Государственного исторического музея, в личном фонде писателя (Ф. 178. Ед. хр. 17. Л. 1–47). Первый надписан Самариным: «Этот список исправлен рукою автора. Ю. Самарин» (Л. 24–47) – чтo и определило его название: «Самаринская рукопись». Второй был полностью списан Петром Ивановичем Бартеньевым (Л. 1–23), по имени которого называется «Бартеньевской рукописью». На первом листе заглавие: «Изложение веры», а в скобках: «Хомяковым, которым и дана эта копия». На Самаринской рукописи не указано никакой даты, в то время как на Бартеньевской стоит: «Май 1850 года».

Остальные памятники менее известны и пока не анализировались. Третья рукопись принадлежала историку Погодину, который оставил на первом листе надпись: «Хомяков. Сличать с печатным, верно ли там». Сегодня она хранится в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки в фонде Погодина (Ф. Пог/III. К. 11. П. 71. Л. 1–22). Назовем ее «Погодинской рукописью».

Четвертая, хранящаяся в Российском государственном архиве древних актов, в фонде Паниных (Ф. 1274. Оп. 1. Ч. II. Д. 2883. Л. 1–29), была практически забыта, но теперь вновь вводится в научный оборот[703].

Как Погодинская, так и Панинская рукописи не датированы. Согласно архивной датировке обе относятся ко второй половине XIX века. Есть все основания утверждать, что Самаринская рукопись является наиболее ранней из сохранившихся – этот вывод подтверждается сравнительными текстологическими исследованиями.

Я сосредоточила особое внимание на Самаринской рукописи как наиболее важной, поскольку она самая ранняя и содержит многочисленные исправления и добавления самого Хомякова, о чем свидетельствует вышеупомянутая надпись Самарина.

Кроме почерка Хомякова в Самаринской рукописи выявляются еще два почерка, принадлежащие копиистам. Архивные исследования позволили атрибутировать эти записи и установить личность главного копииста – Д. А. Валуева, славянофила, племянника и близкого сотрудника Хомякова, который скоропостижно умер в 1845 году[704].

Дата смерти Валуева дает нам право отнести рукопись к первой половине 1840-х годов, что уточняет более общее утверждение Самарина, который датировал ее 1840-ми годами.

Исследование исправлений и вставок, а также более пристальный анализ пунктуации тех мест рукописи, которые явно написаны рукой Валуева, позволили установить, что он не переписал текст, но написал его под диктовку самого автора, который в ходе работы вносил изменения и добавления. Доказательством служат несколько грамматических ошибок, обнаруженных в Самаринской рукописи, которые нельзя объяснить небрежностью или неграмотностью копииста. Валуев был образованным молодым человеком, недавно окончившим историко-филологический факультет Московского университета.

Первый пример: «Церковь называется единою святою [(] Соборною [)] (Кафолическую и Вселенскую) Апостольскою» (л. 26 об.). Словосочетание «Кафолическую и Вселенскую» – эти два прилагательных ошибочно употреблены для выражения именной части предикативной конструкции в винительном падеже вместо творительного, как того требует управление глагола «называться». Это не описка, а результат неразборчивой диктовки, неверного распознания малоотчетливых окончаний слов. Действительно, архаичное окончание -ою, произнесенное быстро, легко спутать с близким по звучанию -ую.

Анализ других зачеркиваний подтверждает это. На обороте того же 26-го листа, в седьмой строке, например, зачеркнуты три буквы: «[Цер]», тогда как в следующей строке указаны и параграф четвертый, и существительное «Церковь» полностью («§ 4 Церковь»). Исправления такого рода становятся понятны, если представить ситуацию диктовки, когда автор, произнеся первый слог слова «Церковь», останавливается, решив открыть новый абзац, и просит копииста начать с новой строки, указать номер нового, четвертого, параграфа и его заглавие.

Пунктуация Самаринской рукописи также свидетельствует, что текст был написан под диктовку. Знаки препинания чаще всего являются необходимыми, но недостаточными, а иногда представляются странным образом избыточными. Бывает, что вопросительному знаку предшествует запятая. Пример: «… и во всяком случае не признает ли он, что вне Церкви Новозаветной таинство крещения не было обязательным? [И] Если он скажет <…>» (л. 34–34 об.).

Таким образом, в диасистеме[705] произведения «Церковь одна» выявляется редкая черта, а именно: система копииста строго подчинена тексту, продиктованному автором. Можно сказать, что Валуев не переписал произведение «Церковь одна», но записал его под диктовку Хомякова, при этом, с одной стороны, свел к минимуму интерпретацию и конъектуру копииста, а с другой – это позволило автору почти полностью контролировать свой текст.

Итак, очевидно, что Самаринская рукопись даже в частях, приписываемых Валуеву, является эквивалентом автографа. Следовательно, для датировки произведения «Церковь одна» надо иметь в виду, что Самаринская рукопись в своих существенных частях до конца 1845 года была готова[706].

А теперь остановимся на некоторых наиболее важных изменениях, внесенных в текст первыми издателями. Впервые «Церковь одна» появилась на русском языке в 1864 году[707]. Сравнение всех рукописей с этим изданием обнаружило, что опубликованный текст ближе всего к Самаринской рукописи.

В то же время отдельные фрагменты издания «Церковь одна», появившегося в «Православном обозрении», значительно отличаются от Самаринской рукописи. Некоторые лексические и грамматические изменения непременно связаны с историко-богословской проблематикой и не свободны от импликаций этого типа. Так, первый издатель в начале Никео-Константинопольского Символа предпочел форму первого лица множественного числа от глагола «веровать» – «Веруем» (с. 240) вместо формы первого лица единственного числа – «Верую» (л. 30 об.), употребляемой в литургической практике[708].

Более серьезным является следующее изменение. На оборотной стороне тридцатого листа в связи с Символом веры Хомяков записал: «Потому гордость разума и незаконной власти, присвоившая себе в противность приговору всей Церкви (высказанному в Соборе Халкедонт[709]) право прибавить свои частные объясненья и человеческую догадку к Символу Никео-Константинопольскому, уже есть само по себе нарушение святости и неприкосновенности Церкви». На лицевой стороне 31-го листа в подлиннике упоминается Халкидонский собор, а не Эфесский собор, как напечатано в 1864 году и во всех последующих изданиях «Церкви одной» до сегодняшнего дня. Это является единственной заменой, интерполяцией, которая имеет важное, концептуальное значение и которая воспроизводилась во всех последующих изданиях, хотя в нескольких случаях с оговорками издателей[710].

Хомяков любил называть произведение «Церковь одна» «своим исповеданием». В письме Ивану Аксакову (дата не указана) он пишет: «Я отчасти испытал это со своим “Исповеданием”. Многие предупрежденные ходячими формулами думали, что духовные меня осудят чуть-чуть не на костер; а на поверку вышло, что все те, которые прочли, согласились, что оно вполне православно и только к тиснению неудобно или сомнительно. Убеждения или мнения и формулы обиходные далеко не совпадают друг с другом, и я считаю себя вправе быть смелым в отношении к формуле, вполне преклоняясь пред убеждением. Верую Церкви, в которой нет и не может быть ошибки или лжи»[711].

А в письме к А. Н. Попову в 1848 году Хомяков замечает: «Разумеется, вы очень справедливо догадываетесь, что одобрение моего Исповедания было бы для меня гораздо дороже всех моих статей»[712]. Таким образом, Хомяков ставил эту работу в один ряд с писаниями особого типа – исповеданиями или символами веры. Речь идет о святоотеческих текстах, которые заново были открыты в период романтизма. В этом смысле являлась значительной публикация в 1842 году сборника Bibliothek der Symbole und Glaubensregeln der alten Kirche (Библиотека символов веры и исповеданий ранней Церкви) под редакцией Августа Хана.

Идейные и культурные предпосылки, которые легли в основу символов веры, возводились к первым христианским векам, когда попытка рационально объяснить акт веры почти всегда приводила к апологетическим рефлексиям. Уже в ранней Церкви феномен вероисповедного символа был тесно связан с подготовкой оглашенного к принятию таинства крещения. Необходимость давать подобные символы усилилась в III – IV веках из-за все возраставших богословских споров, а также антиеретических и антиязыческих полемик. Именно в борьбе против ереси, которая способствовала развитию христианской апологии и вероучения отцов Церкви, появился обычай формулировать «исповедание веры», традиционно называемое «символом веры». Исповедания веры первых христианских веков определили в первую очередь то, что объединяло ортодоксально верующих и что их противопоставляло еретикам и язычникам.

Известно изложение веры святого Иринея Лионского, входящее в состав первой книги Adversus haereses («Против ересей»). Оно является примером творческого сплава краткого тринитарного исповедания и более пространного христологического.

В очерке «Пo поводу статьи И. В. Киреевского “О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России”» Хомяков определил символ веры как «несокрушимый щит» Церкви «для всех времен». Здесь он с уважением упомянул Лионского епископа, «происходившего с Востока». Привлекает внимание тот факт, что в 1838 году журнал «Христианское чтение» издал серию извлечений из творений Иринея, в особенности из книги Adversus haereses[713]. Среди них было помещено поучение об Апостольском Предании Церкви, которое завершалось кратким изложением веры. Вполне вероятно, что Хомяков был знаком с этим и остальными текстами, опубликованными в журнале Санкт-Петербургской духовной академии.

Упоминая Халкидонский собор в этом месте своего изложения веры, Хомяков хотел напомнить читателю два важных факта, связанных с решениями этого собора. Во-первых, он напоминал, что во время трудов пятой сессии Никео-Константинопольский Символ был установлен как канон Православия. Во-вторых, Халки-донский собор утвердил решение, уже принятое в Эфесском соборе. Для Хомякова было важно подтвердить его не голосом отцов, собравшихся в Эфесе, а скорее голосом отцов, собравшихся в Халкидонском соборе, так как последние торжественно определили веру Церкви Никео-Константинопольским Символом.

Католицизм и протестантизм были для Хомякова современными ересями, которые продолжали распространяться, являясь главным препятствием единства христиан. Исходя из этого, автор «Церкви одной» считал необходимым вновь предложить Никео-Константинопольский Символ вместе с изложением православной веры в согласии с языком и пониманием своего времени.

В процессе работы над своим произведением Хомяков усвоил вопросы веры и Церкви, которые в середине XIX века волновали его современников в России и за ее пределами. Напомню, что по поводу вопроса о развитии Церкви была переписка между Юрием Федоровичем Самариным и Александром Николаевичем Поповым между 1841 и 1842 годами. С течением времени об этих письмах-очерках забыли. В частности, два письма из переписки Самарина и Попова были найдены в начале XX века среди бумаг Ивана Киреевского, который, вероятно, получил их от Константина Аксакова. Они по ошибке были даже включены в издание трудов И. В. Киреевского 1911 года в качестве письма № 40 «неизвестному» и без даты. Серьезность диалога между Самариным и Поповым выявляла также другую тему размышлений среди славянофилов о Церкви наряду с более изученными темами общины, Русского Средневековья, Петра Великого. Эти послания адресовались в то время еще формирующейся группе будущих славянофилов, в особенности их идеологу Хомякову. Об этом свидетельствует тот факт, что третье самаринское письмо завершалось просьбой, обращенной к Попову: «Если улучите время, прочтите эту статью Хомякову»[714].

В это время некоторые представители русской интеллигенции перешли в католицизм, например Печерин, Шувалов, Мартынов и князь Гагарин, который так формулировал вопрос о Вселенской Церкви в переписке с Самариным в 1842 году: «Следовательно, всегда, между христианами можно привести все вопросы к основному, единственному вопросу: где Церковь? а между Восточною и Западною Церковью, сей вопрос может выразиться следующими словами: Единая, Святая, Соборная и Апостольская Церковь та ли, которая признает Папу своей главою, или та, которая его отвергает?»[715] В ту же проблему были тогда вовлечены и некоторые члены Оксфордского движения, в первую очередь Ньюман и У. Пальмер, агликанский пастор, с которым Хомяков вел пререписку (с 1844 до 1854 г.) о вопросах, касающихся Церкви.

Русские и англичане, переходившие в католицизм, задавали себе вопросы экклезиологического характера. Среди них особенно Гагарин хотел найти ответ на этот вопрос. В письме, которое адресовано Юрию Самарину и, по датировке Руло и Свирцева, восходит к 1842 году, он признавался: «Я чрезвычайно сожалею, что ты или И. В. К<иреевский> не взял на себя труд изложить учение Вселенской Церкви о сем предмете»[716]. Речь идет о видимом единстве Церкви, с которым связан вопрос о папской власти, рассмотренный Гагариным в этом письме.

Письма Самарина Попову и Гагарина Самарину и Киреевскому циркулировали в кругах славянофилов. Можно предположить, что и Хомяков был знаком с ними. Вероятно, они дали ему толчок для написания своего произведения.

Итак, изучение рукописного текста доказывает, что «Исповедание» Хомякова, содержащееся в Самаринской рукописи, восходит к первой половине XIX века, когда экклезиологический вопрос был весьма актуальным в России и в Западной Европе. Прочтение текста, очищенного от интерполяций, внесенных первым издателем и воспроизведенных всеми последующими, включая Самарина, позволяет лучше понять, что сам Хомяков имел в виду, определив книгу «Церковь одна» как свое «Исповедание».

Иеромонах Евфимий (Моисеев)

Московская духовная академия и славянофилы

Федор Константинович Андреев – преподаватель философии Московской духовной академии

Прежде чем говорить об истории взаимоотношений Московской духовной академии и славянофилов, краткий очерк которой нам оставил Федор Константинович Андреев, следует сказать о личности самого автора. В предреволюционные годы он был заведующим кафедрой философии Московской духовной академии. Значительная часть трудов этого ученого была посвящена изучению славянофильства, и особенно личности одного из выдающихся представителей этого идейного течения Ю. Ф. Самарина. К сожалению, сегодня имя Ф. К. Андреева известно только узкому кругу специалистов, в то время как эта личность заслуживает, бесспорно, более внимательного отношения.

Федор Константинович Андреев родился 1 апреля 1887 года в Петербурге в купеческой семье. В детстве он получил хорошее образование. По окончании реального училища поступил в Петербургский институт гражданских инженеров на архитектурный факультет, но проучился там недолго. В 1909 году, сдав экзамены за семинарский курс при Московской духовной семинарии, поступил в Московскую духовную академию, которую успешно окончил в 1913 году первым магистрантом.

Во время учебы в академии Федор Андреев проявил особую склонность к изучению философии. Его наставником и учителем был профессор Александр Иванович Введенский, возглавлявший кафедру философии. Именно под руководством Введенского Федор Андреев начал работу над своим кандидатским сочинением о Ю. Ф. Самарине. Интересно отметить, что сам Александр Иванович в молодые годы был воспитателем в семье Самариных и впоследствии привил любовь к этой семье и к личности одного из ее выдающихся представителей своему ученику. После кончины профессора A. И. Введенского, которая по времени совпала с окончанием Андреевым академии, талантливый выпускник был представлен кандидатом на замещение вакантной должности заведующего кафедрой. Молодой ученый получил самые лестные отзывы как от опытного профессора С. С. Глаголева, так и от молодого, но уже авторитетного в академических кругах священника Павла Флоренского.

В своем отзыве Глаголев и Флоренский говорят об Андрееве как об ученом, который, несмотря на свою молодость, подготовлен к занятию столь ответственной кафедры. В характеристике особо подчеркивалось, что Андреев обладает не только широкими познаниями в области гуманитарных наук, но и в математике и даже в химии и физике, а также свободно владеет немецким и французским языками, хорошо переводит с английского, прекрасно знаком с древнееврейским, древнегреческим и латинским языками, западной литературой и историей.

Особое внимание в этом отзыве уделялось незаурядным способностям молодого ученого к философии, о чем

свидетельствует все его пребывание в академии <…> но главным образом его кандидатская диссертация «Ю. Ф. Самарин как богослов и философ». Андреев прекрасно изучил эпоху Самарина в философском отношении, изучил тех философов, учениями которых питалась и руководствовалась русская философская мысль <…>, [?] особенно тщательно изучил Гегеля, которого игнорировали около полустолетия, но теперь его систему начали изучать снова как одно из грандиозных созданий философской мысли <…> Кто может читать Гегеля, тот, понятно, может читать и всякого другого философа. Покойный профессор Введенский уже давно обратил внимание на г. Андреева. Он находил в нем качества, требуемые от философа, – любовь к науке вообще и к философии в особенности, изумительное трудолюбие, талантливость <…> Известны его глубокая религиозность, его скромность, его возвышенно-идеалистическое направление[717].

Кандидатское сочинение Андреева о Ю. Ф. Самарине (общим объемом в 1035 страниц) было одной из выдающихся работ по истории русской философии, написанных студентами академии. Личность Самарина рассматривается в нем, по словам историка Московской духовной академии протодиакона Сергия Голубцова, на широком фоне

философско-интеллектуальной жизни русского общества 40–70 гг. XIX века. Целая галерея лиц в характеристике их влияния на Самарина проходит перед читателями. Белинский и Бакунин, Аксаковы и Киреевский, Чаадаев и князь Гагарин, Оболенский и Гиляров-Платонов, А. О. Смирнова и другие выдающиеся личности подвергаются анализу психолога и философа с точки зрения их влияния на формирование взглядов Самарина. Но большее внимание уделяется <…> особенно Хомякову, благодаря которому Самарин утверждается в вере в Промысл и преодолевает гегелианизм[718].

В отзыве профессор Глаголев писал, что работа Ф. К. Андреева

является противовесом ходячим легкомысленным представлениям о славянофилах, которых часто обвиняют в квасном патриотизме и презрении к Западу <…> Даже такие образованные люди, как <…> Вл. Соловьев, высказывали подобные обвинения. Андреев не выступает апологетом славянофилов, но тем убедительнее является вывод, подсказываемый его сочинением, что славянофилы были наиболее образованным и благородным элементом русского общества[719].

Отец Павел Флоренский дал, наверное, еще более высокую оценку труду молодого ученого:

Г. Андреев вжился в личность Самарина, мысленно прожил с ним его жизнь, ясно представил себе даже частные обстоятельства ее быта. Ясность представления способствует выработанности языка. Обладая языком литературным, г. Андреев сумел многие моменты и полосы жизни Самарина изобразить с художественной выпуклостью и драматическим трепетом[720].

На основании столь положительных отзывов Совет академии признал достойным Андреева занять вакантную кафедру систематической философии и логики. После года подготовительных занятий молодой ученый в сентябре 1914 года приступил к чтению лекций. В это же время помимо преподавания он продолжает работу над историей славянофильства и собирает материал для магистерской диссертации. 20 августа 1916 года ректор епископ Феодор (Поздеевский) на заседании Совета академии сообщил, что Андреев подал на рассмотрение свою магистерскую диссертацию в рукописи под названием «Из истории религиозных и философских исканий ранних славянофилов. Юрий Федорович Самарин и его друзья». Рецензентами этой работы были назначены профессора С. С. Глаголев и священник Павел Флоренский.

К сожалению, защита этой работы так и не состоялась. В 1916 году у Андреева умер отец, в связи с чем он уехал в Петроград. Из-за тяжелой болезни брата Андреев должен был пробыть там достаточно продолжительное время, а в 1919 году окончательно перебраться в родной город. Революционные события весьма осложнили деятельность академии, и хотя она еще некоторое время продолжала работать, в 1920 году была фактически закрыта.

Протоиерей Феодор Андреев и его деятельность в Петрограде в 1919–1929 годах

В нелегкие 1919–1929 годы Андреев ведет в Петрограде активную педагогическую деятельность, читает богословские предметы на различных богословских курсах, которые в начале 1920-х годов во множестве появились в Петрограде. Андреев стал одним из инициаторов создания Богословского института, открывшегося в 1920 году на подворье Троице-Сергиевой лавры на Фонтанке, и занимал в нем кафедру христианской апологетики. Он преподавал также патрологию и вместе с Н. О. Лосским руководил философско-апологетическим кружком. Помимо преподавания в институте, он выступал с публичными лекциями о религии, науке, творении мира и воскресении.

В июне 1922 года Андреев женился на Наталье Николаевне Фроловской, а в декабре того же года епископ Николай (Ярушевич) рукоположил его в сан священника. Так началась новая страница в жизни Андреева. Он служил в центральных храмах Петрограда, сначала в Казанском, затем в Сергиевском соборе, а с декабря 1927 года – в храме Спаса-на-Крови, который тогда был кафедральным собором. Отец Феодор запомнился прихожанам этих храмов как талантливый проповедник, который привлекал к себе большое количество интеллигенции.

По свидетельству протопресвитера Михаила Польского, в середине 1920-х годов Андреев начинает все больше и больше расходиться во взглядах со своим бывшим профессором и другом – отцом Павлом Флоренским, «находя его недостаточно православным и даже находящимся в тонкой прелести»[721]. В это же время он все более стал сближаться с Михаилом Александровичем Новоселовым, издателем известной до революции серии «Религиозно-философская библиотека». Новоселов в молодые годы был последователем Толстого, впоследствии сблизился с о. Иоанном Кронштадтским и оптинскими старцами. В 1921 году он принял тайный постриг с именем Марк и был рукоположен в 1923 году в епископы Катакомбной Церкви, в 1920-е годы часто приезжал в Петроград и неизменно останавливался у Андреева.

В сложных обстоятельствах церковной жизни тех лет отец Феодор Андреев противостоял обновленческому расколу и оставался верным патриарху Тихону и его преемникам. Однако «Декларация» 1927 года митрополита Сергия (Страгородского) внесла смятение в сердца православного духовенства и мирян. Начались многочисленные протесты, писались послания, посылались делегации, делались попытки разрешить создавшуюся, во многом двусмысленную, ситуацию. Вскоре начались отходы от митрополита Сергия иерархов, клириков и мирян, не согласных с провозглашенной им позицией в отношениях государства и Церкви.

Среди тех, кто выступил с резкой критикой нового церковного курса, оказался и отец Феодор Андреев. Он возглавил идейное противостояние клира Петроградской епархии и составил послание, с которым в конце ноября 1927 года в Москву отправилась делегация петроградского духовенства. Сам он по болезни поехать не смог. К сожалению, эта поездка не принесла ожидаемых результатов, после чего в середине декабря 1927 года отец Феодор составил текст так называемого «Отложения», на основании которого от митрополита Сергия отошло несколько архиереев со своими паствами во главе с митрополитом Иосифом (Петровых).

Осенью 1928 года отец Феодор был арестован. В тюрьме он заболел туберкулезом. Следователь принуждал его отказаться от своих убеждений, но напрасно. История сохранила слова, сказанные отцом Феодором в заточении: «Не надо нам ваших советских прав, оставьте нам святое наше бесправие». В начале декабря 1928 года он был освобожден, но силы уже были подорваны перенесенной болезнью. Весной 1929 года отец Феодор простудился, тяжело заболел воспалением легких и скончался 23 апреля 1929 года. Его похороны, по словам очевидцев, явились «последней в Петрограде картиной служения будущих мучеников и исповедников»[722]. По словам профессора Санкт-Петербургской духовной академии Александра Ивановича Бриллиантова, «… со времени похорон Достоевского не было таких похорон»[723].

Большое сожаление вызывает то, что магистерская диссертация отца Феодора Андреева не дошла до нас. «Летом 1930 года его вдова, Наталья Александровна, – пишет протодиакон Сергий Голубцов, – по словам ее детей, была в Сергиевом Посаде у о. Павла Флоренского и получила от него единственный экземпляр магистерской диссертации о. Феодора. <…> 21 сентября она была арестована, был конфискован кабинет о. Феодора, погибла и его диссертация»[724]. Неизвестно также, сохранилась ли кандидатская работа Федора Андреева о Ю. Ф. Самарине. Хотелось бы выразить пожелание, чтобы специалисты, занимающиеся изучением славянофильства, в частности творчества Самарина, постарались бы провести поиски ее. Можно было бы не только открыть с новой, еще неизвестной стороны личность Самарина, но и оценить, как славянофильские идеи проросли на почве Московской духовной академии в начале XX века.

Протоиерей Феодор Андреев как идейный преемник славянофилов

По мнению профессора Глаголева, Андреев в своей работе о Самарине не выступал «апологетом славянофилов», но то, что он в своих идейных убеждениях являлся их последователем, совершенно очевидно. Свидетельством тому являются его рассуждения о духовном значении Москвы для России и всего православного Востока, которые предваряют небольшую по объему, но чрезвычайно содержательную и наполненную малоизвестными фактами работу «Московская духовная академия и славянофилы»[725].

Самому факту, что встречи славянофилов и профессоров духовной академии проходили именно в Москве, Андреев придает некое провиденциальное значение. «В самом факте встречи тех и других на географическом пространстве Москвы и ее пределов мы усматриваем нечто далеко не случайное и для славянофильства и для русского духовного просвещения вообще. Москва не просто один лишь из русских городов, хотя бы и столичных, а нечто гораздо более существенное». В устах урожденного петербуржца эта фраза звучит как строка из манифеста, в котором Москва провозглашается средоточием духовной и идейной жизни России.

«Но будучи истинным сердцем России, – продолжает Андреев, – Москва у славянофилов получает еще и иное высшее значение <…> Вопросы славянофильской политики тесно связаны с судьбами русского православия, и если Москва для них тождественна с целой Русью, то и последняя неотделима от всего православного Востока». Таким образом, в рассуждении Андреева находит свое продолжение концепция «Москва – третий Рим». Хотя автор прямо и не отталкивается от этой идеи, но весь ход его рассуждений свидетельствует о глубоком понимании Москвы как центра православной русской цивилизации.

Скажут, то было давно – ныне академия Киевская действует уже согласно с Московской, Петроград уже не смеется над «московитством» славянофилов, время московских привилегий прошло! Да, но должна ли пройти и самая память о том, что была когда-то на свете славянофильская православная Москва?.. Не должна ли Москва и ныне остаться символом православного Востока? Нельзя ли понятие московских привилегий сделать устойчивым, несмотря на внешнее их несоответствие настоящему положению дел? Понятие православного Востока шире понятия Москвы, но оно уже понятия «всего света» <…> Восток есть только одна из стран света – в этом его исключительность, но в этой стране света нашла себе земное прибежище надмирная истина, и в этом привилегия Востока. Московское, прибавленное к академии, только напоминает и ей, и всякой другой академии, что они по существу московские, то есть не западные, а восточные православные.

В этих словах наибольшее внимание привлекает идея о сохранении за Москвой права, или, как пишет Андреев, «привилегии», быть и оставаться не только символом, но, по существу, центром Вселенского Православия, несмотря на внешнее несоответствие этой высокой идеи настоящему положению дел. Если это «внешнее несоответствие» ощущалось уже в начале XX века, когда облик Москвы как подлинно православного города еще не был изуродован архитектурным вандализмом коммунистической эпохи, то это внешнее несоответствие в гораздо большей степени проявляется сегодня, когда налицо попытки попросту превратить Москву из третьего Рима во второй Вавилон.

Русский восток всюду, где жива русская идея, но взоры русских людей почему-то всегда упорно обращаются к Москве, – продолжает Андреев. – Ошибемся ли мы, если скажем, что в последние дни Москва даже решительно победила, что славянофильство ныне становится хорошим тоном, ко благу или ко вреду его – покажет будущее. Но если ныне Москва снова объединяет Россию и с нею весь православный восток, то славянофилов и деятелей нашей академии она объединяла всегда.

Теперь, с расстояния почти столетия, можно лучше понять философа. Именно теперь ясно, что, когда он писал о победе Москвы, он не имел в виду внешнюю победу, т. е. торжество Москвы как политического и административного центра России. Помимо эмпирического бытия Москвы существует еще Москва как идея, как третий Рим, как средоточие русской жизни, как духовный символ – некий таинственный звук, в котором, по словам великого классика, так много «для сердца русского слилось». Сегодня, как и прежде, Москва притягивает к себе русских людей не только из разных уголков России, но и волею судеб оказавшихся вдали от нее. Поэтому эти рассуждения Андреева – не что иное, как его славянофильское кредо.

Отношение профессора Московской духовной академии П. С. Казанского к богословию а. С. Хомякова

При жизни А. С. Хомяков – главный идеолог и отец-основатель славянофильства – не имел контактов с Московской духовной академией. «Хомякова наша академия знает почти иcключитeльнo по его писаниям», – свидетельствует Андреев[726], хотя все-таки одна личная встреча видного славянофила с представителем академической корпорации профессором Петром Симоновичем Казанским – известным историком древней Церкви – имела место в 1860 году.

О ней профессор Казанский в письме своему брату архиепископу Платону писал:

В Обществе любителей российской словесности в Москве <…> Хомяков <…> говорил о духовенстве, что оно не способно взять на себя инициативу в делах цивилизации. <…> И партия защитников старого порядка, и партия преобразователей чувствуют, что для их опоры нужно духовенство, каждая своими мерами хочет привлечь его на свою сторону и заставить служить их идеям. Большого труда мне стоило растолковать, что вера Христова с ее учением не должна быть орудием только и работным средством цивилизации и гражданских идей. Напротив, цивилизация должна служить к ее распространению и утверждению в сердцах. Как высшая потребность человека, как важнейший долг человека, она есть главное, и подчинять ее гражданским целям – то же, что подчинять душу телу[727].

Первые отклики академической профессуры на статьи Хомякова были более чем сдержанными. Это и неудивительно. В то время сфера богословского знания, образования, а тем более богословской мысли, всецело находилась в руках представителей духовного сословия – если и не имевших священного сана, то по своему происхождению и образованию принадлежавших к этому чрезвычайно замкнутому сообществу, отделенному от других сословий, в том числе и дворянского, резкими границами. Достаточно сказать, что даже великий светоч аскетической жизни и мысли святитель Игнатий (Брянчанинов) в течение почти всей своей жизни воспринимался представителями духовного сословия как чужой. Его выдающиеся труды подвергались острой критике на том основании, что он не имел духовного образования, т. е. не прошел той школы богословской схоластики, которая царила в духовных академиях и семинариях. Впоследствии протоиерей Георгий Флоровский в своей знаменитой книге «Пути русского богословия» подверг резкой критике схоластический метод как заимствованный из западных, в основном католических школ. К сожалению, в течение почти всего XIX века схоластика господствовала в богословских школах России, представляя серьезное препятствие для органичного развития православной мысли.

Андреев так объясняет настороженное отношение, с которым в академии встретили идеи Хомякова и его попытки самостоятельного богословствования:

Дети духовенства и питомцы духовной школы, они выступили в защиту этого духовенства и этой школы <…> Хомяков, несомненно, недооценивал значение иерархии – они указали ему на его ошибку. Видимая сторона Церкви в его изложении была слишком заслонена Церковью невидимой – наши богословы напомнили ему о ее бытии. Но с другой стороны, и Хомяков своими писаниями раскрыл их глаза на многое, что, быть может, прежде лишь смутно лежало в них, вывел их из некоторой косности быта на простор ясного сознания объективной ценности их сословных преданий <…> Но в целом это был тот спор, который один имеет право на существование: спор двух противников, имеющих один предмет любви[728].

Этот примирительный тон Андреева продиктован его глубокой любовью, с одной стороны, к академии, воспитанником которой он являлся, с другой – к славянофильству, идейным наследником которого он себя осознавал.

«Богословствование Хомякова и прежде всего его катехизическое учение о Церкви есть, несомненно, удар колокола, рассчитанный на обновление помышлений многих сердец, дремлющих на старых ее катехизических определениях», – утверждает Андреев[729]. Естественно, что сама свобода, с которой Хомяков рассуждал о весьма сложных богословских предметах, была воспринята многими как вызов и, может быть, даже как своего рода вотум недоверия, вынесенный академической школе. Здесь, конечно, помимо чисто богословских были затронуты и корпоративные интересы, и профессор Казанский уже не смог сдержать своего возмущения.

Почему, Вы спрашиваете, не пишут против Хомякова? – обращается он в письме к своей давней корреспондентке, детской писательнице Александре Николаевне Бахметевой. – Во-первых, считают его менее вредным, чем безбожников, против которых ратуют, во-вторых, его сочинения отнюдь не считают замечательными в богословском отношении[730].

Резкость этого мнения может быть сопоставима лишь с его несправедливостью. Но, к счастью, эти выпады, вызванные поначалу самим фактом появления богословских трудов мирянина, а также новизной и нетривиальностью мыслей, содержащихся в них, достаточно быстро сошли на нет. При всем том, что с богословской точки зрения некоторые построения Хомякова небезупречны (что объясняется отсутствием у него необходимой богословской подготовки), общее направление его мысли в целом было абсолютно верным и впоследствии нашло свое продолжение и развитие в трудах богословов той же Московской духовной академии, в частности архиепископа Илариона (Троицкого).

В другом письме Бахметевой Казанский пишет:

Хомяков говорит, что на его глазах росло Православие, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства. Но оно не могло расти без трудов и усилий духовенства. Влияние его, может быть, для иных неизвестно, но оно, как воздух, проникает атмосферу общества, невидимое, дает ему характер и пищу для дыхания. <…> Хомяков свидетельствует о влиянии его на общество <…> Не обратил он Пальмера[731], но священники приобрели Геттэ[732], который теперь хочет издавать церковную историю в 8-ми томах <…> Верьте, что у нас зорко следят за всяким явлением религиозной жизни, делают то, что могут, и делают тихо, ибо шумом все испортишь. Связанные по рукам и ногам опекою, которой не желают и не просят, лишенные средств, бьются духовные, сколько могут[733].

Однако после ряда выпадов и, прямо скажем, придирок профессор Казанский все же сменил гнев на милость и должен был воздать должное и трудам Хомякова, и тому пути, которым он шел.

Несмотря на все это, – пишет он в своем разборе предисловия Самарина к изданию сочинений Хомякова, имея в виду многочисленные недостатки, погрешности и неточности, выявленные им в построениях Хомякова, – с удовольствием читал и прежде, и теперь прочел его труды. Для светского человека, заставшего еще брожение умов, бывшее в 20-х годах, самоучкою изучавшего родную веру, очень много доброго и истинного в его учениях. Церковь не дает ему титла, даваемого г. Самариным[734], но будет молить Господа Бога о прощении грехов его неведения и анафемы как ересиарху не провозгласит. Ищущий истины всегда достоин уважения. Очевидно, Хомяков – славянофил – жил и воспитывался под влиянием Запада, из западных материалов строя Православие, он думал, что идет новым путем. Над идеями религиозными царит у него идея философская. Шеллинговая философия откровения, очевидно, давала ему связующий цемент при его стройках из западных материалов. Естественно, спросите: так что же такое Православие? Где ему учиться? И я укроюсь от этого вопроса под защиту Шеллинга и повторю слова, которыми он, отрекшись от прежней системы, после долгого молчания начал свои лекции: цель движений есть покой, цель знания есть незнание[735].

Получается, что маститый профессор, возводя на Хомякова обвинения, намного превышающие степень его действительных погрешностей, обусловленных, как уже говорилось, отсутствием необходимой богословской выучки, в поисках ответа на один из основополагающих вопросов православного богословия: «Что такое Православие?» – не находит ничего лучшего, как спрятаться за спину немецкого философа-протестанта. Осознавая, что несколько переусердствовал в обличении мнимого ересиарха, профессор Казанский в одном из писем к Бахметевой проводит весьма интересное сравнение Хомякова с блаженным Августином и пишет о нем уже в примирительном тоне:

В субъективном чувстве веры он (Хомяков. – и. Е.) находит успокоение при уклонениях своей мысли. Сердцем преданный Церкви, он думает, что не грешит против нее, когда отвергает ее учение. Подобные противоречия уживаются в душах пылких. Блаженный Августин в сочинениях своих, относящихся к последнему периоду жизни, проповедовал строгое предопределение Божие независимо от воли человеческой. Монахи некоторых обителей писали ему, что его учение внушает отчаяние – к чему они трудятся, если они в числе назначенных к погибели? Августин, напротив, находил покой в своем учении. Буря сомнений и страстей в нем улеглась уже, он чувствовал мир в душе – это было для него залогом спасения. Но для тех, которые еще боролись со страстями и сомнениями, его учение имело иное назначение. Сердце верило у Августина, ум заблуждал. То же и у Хомякова. Мир ему.

Хотя у нас нет свидетельств о том, в какой степени члены академической корпорации разделяли довольно резкие суждения профессора Казанского об учении Хомякова, необходимо отметить, что это мнение было в те годы весьма авторитетным в кругах московского общества, о чем свидетельствует Никита Петрович Гиляров-Платонов в письме к профессору академии Василию Дмитриевичу Кудрявцеву-Платонову: «Почтенные, серьезные люди интересуются мнением Троицким, замечают о тамошних убеждениях и размышляют о них. В гостиной говорят, что Петр Симонович Казанский в разговоре с Бахметевой сказал то-то и обнаружил такое-то историческое убеждение. “Нет” – говорят другие, он совсем сказал не то, он сказал вот что и вот что, его убеждение вот какие и т. д.»[736]. Таким образом, критика профессора Казанского остается свидетельством первого соприкосновения нового, «неакадемического» направления русской богословской мысли с классической традиционной школой. История показала, что это соприкосновение было чрезвычайно важным для обеих сторон и принесло впоследствии благие плоды.

Московская духовная академия и Ю. Ф. Самарин

В заключение хотелось бы сказать об отношениях к Московской духовной академии Юрия Федоровича Самарина, начавшихся для него еще в самом детстве. Его учителем и воспитателем был выпускник одного из первых курсов Троицкой академии – как тогда часто называл и Московскую духовную школу – Н. И. Надеждин. С первой же встречи между учителем и учеником установились дружеские и доверительные отношения. «Интересно, – отмечает Андреев, – что заподозренный в академии едва ли не в неверии за то, что пародировал лекции ректора, для своего воспитанника Надеждин явился воспитателем не только его мысли, но и природной его религиозности»[737]. В «Воспоминаниях от детства» Самарин передает интересный эпизод: «Один урок особенно мне памятен. Надеждин говорил мне о таинстве Евхаристии. Когда он объяснил мне значение торжественной минуты призывания Святого Духа на Дары, когда я узнал, что в эту самую минуту повторяется жертва Самого Спасителя и хлеб и вино становятся Его истинной Плотью и Его истинной Кровью, меня охватило благоговейным ужасом, я оглянулся невольно и мог только вымолвить, как страшно!»[738] Когда же Надеждин рассказывал о страданиях Спасителя, то, как пишет Самарин, «всякий раз заставлял меня плакать, и я не мог наслышаться рассказа об Нем и сам любил повторять его»[739]

К сожалению, впоследствии отношения между учителем и его воспитанником изменились. По свидетельству Самарина, Надеждин «значительно переменился и сделался решительно чиновником. При старой небрежности и беззаботности в нем стала заметна какая-то гордость человека будто бы практического, который понял тщету бескорыстных порывов молодости и обратился к положительному»[740].

Впоследствии Ю. Ф. Самарин познакомился с профессорами Московской духовной академии протоиереями Федором Голубинским и Александром Горским. О первом он писал А. О. Смирновой-Россет: «Познакомились ли Вы у Троицы с Голубинским? Вот в полном смысле мудрец-ребенок. Может быть, в России не найдется трех ученых, которые могли бы с ним равняться, а вместе с тем он прост и добродушен, как дитя»[741].

Самарин также принимал участие в диспутах, которые согласно уставу 1869 года стали проводиться при защите магистерских диссертаций. Первый такой диспут состоялся в 1870 году во время защиты магистерской диссертации архимандрита Михаила (Лузина). Самарин даже готовился выступить, но после блестящей речи архимандрита Михаила отложил свое намерение. В 1871 году он был избран почетным членом Московской духовной академии «в уважение глубокого сочувствия интересам Православия и сильного правдою обличения врагов его»[742].

Самарин был близок и с выходцем из академии Н. П. Гиляровым-Платоновым, который был его адресатом известных писем о материализме. Они вместе переводили с французского статьи Хомякова и готовили их к изданию. «Что же касается до отношения самого Ю. Ф. Самарина к нашей академии, – пишет Андреев, – то оно всего лучше определяется одним его собственным письмом, сохранившимся в рукописном архиве Самариных. “Сколько там, – пишет он про нашу академию княгине Черкасской, – накоплено знания, сколько честных добросовестных трудов, сколько почтенной скромности и вместе с тем, как мало производительности!”» Доброжелательно-критический тон этого отзыва говорит о том, что Самарин искренно болел душой за академию, а в последующих строках своего письма он сообщает, что даже собирается войти в число членов академической корпорации: «Я серьезно помышляю о том, чтобы переехать в Троицкую Лавру и поступить в тамошнюю Духовную Академию». К сожалению, намерению Самарина не суждено было сбыться, но сам этот факт говорит о том, что славянофилы видели именно в Московской духовной академии то место, где их идеи могут быть органично восприняты и получить свое дальнейшее развитие. Это намерение высказано, замечает Андреев, «через пять лет после смерти Хомякова, любимого учителя Самарина, которому последний был предан беззаветно. Если бы Хомяков видел в нашей академии одну лишь официальную свою противницу, Самарин никогда не написал бы приведенных слов»[743].

Среди воспитателей младших братьев и племянников Ю. Ф. Самарина были также выпускники Московской духовной академии. Так, у детей младшего брата Юрия Федоровича Дмитрия одно время был воспитателем незадолго перед этим окончивший академию священник Алексий Ключарев – впоследствии архиепископ Амвросий, который приобрел всероссийскую известность как выдающийся проповедник и активный церковно-общественный деятель. Господь распорядился так, что спустя годы – 30 марта 1876 года – владыка Амвросий принимал участие в отпевании Юрия Федоровича, которое совершалось в домовой Татьянинской церкви Московского университета, и произнес надгробное слово. Можно смело сказать, что в этом слове отражается подлинное отношение представителей Церкви не только к Ю. Ф. Самарину, но и к славянофильству как идейному течению, которое он представлял и с которым был неразрывно связан.

Он был тем, чем желательно было бы видеть всех русских просвещенных людей, – говорил о почившем преосвященный Амвросий. – Он был человек с древней любовью к своей вере и Церкви, со старинной ревностью о благе своего отечества и с богатством нового образования. И то, и другое так сложилось, примирилось и объединилось в его духе, что его личность может быть образцом практического решения трудной задачи, от правильного решения которой зависит все благо, вся будущность нашего отечества, именно – сохранения в современных русских людях древнего русского религиозного и патриотического настроения и совмещения его с истинными сокровищами нового образования. <…> Он понял Божественное установление и значение Церкви, оценил истинный дух христианского аскетизма, и в жизни истинных христиан увидел образцы человеческого совершенства, руководимые идеалом небесным. Таким образом, он явил в себе из древности известный, но немногим доступный прием сильных душ, по которому человек, честно сознавая ограниченность человеческого знания и сил, чувствуя потребность высшего озарения для решения великих вопросов нравственной жизни, с радостью принимает Божественное Откровение и отдает свой ум в послушание веры[744].

С большой скорбью отозвался на смерть Самарина и профессор Казанский, который, несмотря на свое критическое отношение к А. С. Хомякову, к его ученику был более снисходителен. В письме к Бахметевой он писал: «Не стало Юрия Федоровича. У нас поминают его. Таких людей немного у нас»[745]. После кончины Ю. Ф. Самарина его младший брат Дмитрий учредил в Московской духовной академии стипендию его памяти. Сыновья Дмитрия Федоровича – Федор и Александр были так же, как и их дядя, избраны почетными членами академии. Андреев увидел в этом даже некое символическое предзнаменование: «Избранием в 1913 году Федора Дмитриевича она (академия. – и. Е.) как бы завершила первый век истории своих отношений к славянофилам: избранием в 1915 году Александра Дмитриевича открывается новое столетие ее существования. Оно открывается под славянофильским знаком и в славянофильские дни. Не значит ли это, что и в будущем академия останется верной своим старым заветам?»[746].

Можно с полной уверенностью сказать, что Федор Андреев, высказывая эту мысль на пороге страшных для России лет, тем не менее был прав. Московская духовная академия вместе со всей Русской Церковью разделила горечь разорения и гонений, но мужественно перенесла все скорби, которые Промыслом Божиим выпали на ее долю в ХХ веке. Последователи славянофильства также подверглись гонениям, а само славянофильство было в России на долгие годы заклеймено как идеологически чуждое. Но по мере постепенного ослабления атеистического гнета славянофильские идеи, «реабилитированные» выдающимися богословами русского зарубежья, постепенно стали возрождаться в России. Неудивительно, что одним из первых мест, где эти идеи были оценены по достоинству, вновь стала Московская духовная академия. Славянофильское наследие изучается в курсе как истории русской религиозной мысли, так и основного богословия. Для студентов академии и семинарии – молодых богословов и будущих пастырей Церкви – оно является образцом живой богословской мысли, основанной на предании Православной Церкви и осознании особого предназначения России и Русской Церкви для судеб православных славянских народов и вселенского Православия.

И. В. Цвык

А. С. Хомяков и духовно-академическая философия

Формирование учения славянофилов, в частности оригинальной религиозно-философской концепции А. С. Хомякова, стало закономерным этапом в развитии того философского умонастроения, которое проявилось в России уже в XVIII веке и было альтернативой широкому распространению в обществе рационалистических идей. Чем шире распространялось на Россию влияние новейших европейских учений, в том числе немецкой метафизики, тем яснее вырисовывалась для образованного общества неадекватность подхода к решению собственных национальных проблем и задач только на основе западных теорий. Как отмечал Н. А. Бердяев, оригинальная русская философия зародилась с претензией преодолеть рационализм европейской философии[747].

В этих условиях в 30–40-е годы XIX века формируется новое религиозно-философское учение, ставящее своей главной целью пробуждение национального самосознания в обществе. Центром его становится Москва, а приверженцами – выпускники университета, молодые образованные дворяне. Ведущую роль в становлении данного интеллектуального течения начинает играть Алексей Степанович Хомяков, разрабатывавший проблемы богословия, философии истории. Как справедливо отмечает М. А. Маслин, теоретическим ядром жанрового синтеза славянофильских сочинений становится специфически истолкованная «христианская философия»[748]. Именно в трудах Хомякова были выдвинуты главные положения русской религиозной философии, открыты источники для ее вдохновения в наследии отцов восточной церкви. Он один из первых начал обсуждение философских проблем с точки зрения православно-церковного сознания.

Однако к середине XIX века определенных теоретических высот в своем развитии достигает другая, не менее значимая линия русской религиозной философии, ее профессиональное, «школьное» направление, – духовно-академическая, решавшая задачу философского обоснования основополагающих идей религиозного сознания. Заметную роль в развитии духовно-академической философии сыграла реформа духовного образования, осуществленная в течение XIX века и связанная с принятием трех Уставов духовной школы: 1809–1814, 1869–1870 годов и 1884 года. Перед профессорами и преподавателями философии реформированных духовных академий была поставлена двуединая задача: во-первых, создать философские курсы, отвечающие уровню развития знания того времени, используя для этого новейшие философские идеи и учения Запада; во-вторых, сохранить чистоту православного вероучения, не допустить проникновения в академии рационалистических и материалистических идей[749].

Необходимость использования философской методологии для интерпретации религиозных идей была обусловлена социально-исторической и интеллектуальной ситуацией того времени. Распространение в российском обществе первой половины XIX века идей западноевропейского рационализма и материализма, а также разного рода неправославных мистических течений требовало от православных мыслителей способности к высокому уровню теоретизирования и концептуальному обоснованию православных положений. Духовно-академическая философия в России того времени не была однородной – в ее рамках можно выделить логико-рационалистическую и этико-антропологическую тенденции. Кроме того, стремление профессоров-академистов философски интерпретировать религиозные догматы путем создания конфессионально-ориентированной и одновременно профессиональной, «школьной» философии, их желание включить западноевропейские философские идеи в православную традицию и не выйти при этом за рамки вероучения обусловили внутреннюю противоречивость и логическую непоследовательность духовно-академической философии, что явилось одной из причин ее закрытости, замкнутости, а также породило неоднозначные оценки феномена духовно-академической мысли в историко-философских исследованиях.

Духовно-академическая философия оказала существенное воздействие на качественное развитие русской мысли. К числу духовно-академических идей, оказавших влияние на формирование проблемного поля русской мысли, можно отнести, во-первых, идею необходимости создания систем философского обоснования религиозного сознания, «оправдания веры отцов»; во-вторых, принцип трансцендентального монизма, или «философского синтетизма», отдельные элементы которого можно проследить в развитии идеи всеединства; наконец, учение о «разумной вере», о цельном знании как о сосредоточии всех духовных способностей человека, включение в познание иррациональных моментов с сохранением значения рационального познания.

А. С. Хомяков специально не разрабатывал систему гносеологии, однако полностью разделял ключевое для теории познания славянофилов понятие цельности духа, выведенное в работах Киреевского. Учение Хомякова о «живознании», цельном знании, понятие «разумной воли», «волящего разума» соотносимо с понятием верующего разума академистов, основой рассуждений которых становится выделение гносеологического аспекта веры.

Постижение истины невозможно только с помощью интеллектуальных способностей человека. Она становится доступной, как считал Хомяков, лишь живому, или цельному, знанию как органическому синтезу чувственного опыта, разумного постижения и мистической интуиции. В познании человек имеет дело с двумя родами истин: первые характеризуют сущность, вторые – явление. Истины первого порядка находятся «по ту сторону рассудка» и выступают как «непосредственно живое и безусловное знание»[750]. Подобное знание, по Хомякову, следует называть верой, так как оно гораздо выше знаний, полученных путем отвлеченного рационального анализа. С точки зрения мыслителя, вера и разум органически синтезированы: бытие открывается лишь целостной жизни духа, только разуму, органически соединенному с волей и чувством, – волящему разуму. В трудах А. С. Хомякова в духе святоотеческих традиций явно прослеживалось стремление к культурно-религиозному синтезу: основной акцент в проблеме соотношения веры и разума был перенесен с теоретической деятельности разума на духовный религиозный опыт, представляющий собой цельное и гармоничное единство рациональных и внерациональных начал.

Теоретические поиски Хомякова, Киреевского, критикующих западноевропейскую философию за то, что она возвела рассудок или разум в степень единственного органа познания, и стремящихся к созданию системы цельного знания, основанного на гармоническом единстве веры и разума, были созвучны подобному же стремлению академистов. В гносеологических идеях академистов можно найти много общего с принципом «верующего мышления» и «волящего разума» славянофилов. В этом плане духовно-академическая философия в ее «гносеологическом измерении» была важным профессиональным дополнением к построениям славянофилов, сравнительно слабо разработавших гносеологические проблемы. Рано умерший Киреевский в своем небольшом наследии дал только общие направления, контуры гносеологии (ввел понятие «цельное знание»). Хомяков в том же духе писал о «живознании», но специально гносеологическими проблемами не занимался.

Идея необходимости преодоления односторонности западноевропейского рационализма в учении о цельном знании, сочетающем в себе как рациональные, так и иррациональные моменты, проявлялась в трудах многих духовно-академических авторов этико-антропологического направления: И. М. Скворцова, П. Авсенева, П. Д. Юркевича, К. В. Мысовского. По Мысовскому, человеческий разум не в состоянии удовлетворить религиозное чувство человека. Вся предшествующая философия показала полную несостоятельность разума в деле обоснования идеи Бога. Тщетность попыток рациональной интерпретации религиозных идей обусловлена принципиально неправильной оценкой роли разума в жизни человека, а точнее – идущей от западноевропейской философии тенденции переоценивать самодостаточность разума. В соответствии с общим критическим настроем против рационализма в любом виде Мысовский утверждал, что разум и знание – не главные элементы в человеческом духе, они «суть не более, как служебное средство для высшей цели». «Разум не задает сам себе своих стремлений, они вытекают из глубины целостного духа и выражают одну из сторон его жизни». Общее выражение этой жизни есть религиозное чувство, и его главная сторона – нравственная. Развитие нравственной стороны человеческого духа, по Мысовскому, составляет основную задачу умственной деятельности. «Стремления разума суть плод непосредственного чувства и имеют задачу его наполнения и возвышения. Силою уже этого возвышения непосредственного религиозного чувства, в котором исчезает всякое противоречие конечных логических формул, достигается высшая задача духа – познание высшей истины, или, говоря иначе и определеннее, воссоединение с Богом… Цель эта достигается уже не разумом, а непосредственным чувством»[751].

Проблемы достоверности познания, возможности богопознания, путей достижения истины разрабатывались в трудах Ф. Голубинского, В. Карпова, В. Кудрявцева-Платонова. В работах последнего много внимания уделено обоснованию принципа гносеологического реализма, его учение об «идеальном» познании и непосредственном знании, а также выделение аксиологического аспекта истины (как совпадения сущего с должным) положительно оценивались многими исследователями. Гносеология занимала центральное место в теоретических построениях академистов. Однако большая свобода размышления позволила нецерковной русской философии дальше продвинуться в этом вопросе и, в свою очередь, оказать существенное влияние на академическую.

В какой-то степени под влиянием взглядов славянофилов в духовно-академической философии второй половины XIX века начал вырабатываться новый подход к проблеме соотношения веры и разума. Труды А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, В. С. Соловьева, в которых вера интерпретировалась как органически составная часть познавательного процесса, были созвучны гносеологическим поискам духовно-академических мыслителей. Согласно воззрениям представителей этико-антропологического направления духовно-академической философии вера и разум существуют не рядом, как две разные формы познания, а вместе – как два момента одного и того же процесса познания. Учение о цельном знании, по А. И. Введенскому, является одним из важнейших вопросов русской философии в целом. При этом духовно-академическая мысль обращается к началу, включающему не только религиозные, исторические, народно-бытовые, но и глубокие психологические и даже биологические стихии. Так как преобладающей и направляющей стихией в нем все же остается религиозно-церковная, то его можно назвать «соборностью сознания»[752]. Именно о соборности сознания говорил Хомяков: истина не может быть достоянием отдельного человека, она открывает свои тайны соборному сознанию людей, объединенных в своем единстве на принципах свободы и любви. Учение о цельном знании, о необходимости включения в познание духовно-нравственных моментов, в разработку которого внесли свой вклад и славянофилы, и духовно-академические авторы, стало специфической чертой русской религиозной философии в целом.

Священник Валерий Степанов

Аскетический взгляд на человека и общество церковных деятелей XIX века

Говоря о личности великого русского философа, богослова и общественного деятеля Алексея Степановича Хомякова, важно знать те процессы, которые происходили в русском обществе и русской культуре XIX века. Попытаемся осмыслить и проследить эти тенденции и реакцию на них православных философов и богословов – современников А. С. Хомякова.

В течение XIX века в русском обществе происходят значительные изменения, очевидным становится процесс секуляризации. Особенно это заметно в области культуры. Стремительный прогресс науки и техники, изменение представлений о пространстве, времени, социальных процессах, близкое знакомство русского общества с западными философскими системами, вера общества в прогресс – все это привлекало внимание и нуждалось в осмыслении интеллектуальной православной элитой (говоря современным языком) XIX века.

Важно обобщить отношение видных церковных деятелей к современной им светской культуре и науке. Остановимся на позициях еп. Игнатия Брянчанинова, еп. Феофана Затворника, митроп. Филарета Дроздова, прот. Иоанна Кронштадтского, наиболее авторитетных и почитаемых и для сегодняшнего православного читателя. Попытаемся рассмотреть, как эти видные церковные деятели относятся к тем переменам, которые происходят в жизни общества, насколько, по их мнению, эти изменения вписываются в христианские рамки, и вообще, удается ли им создать некоторую христианскую философскую концепцию, которая удовлетворила бы человека Нового времени.

Отношение представителей аскетической традиции к искусству, литературе, науке определялось их пониманием смысла и назначения человеческого существования на земле – приготовления себя к спасению в вечной божественной жизни общением с Богом посредством молитв и исполнением церковных правил. Для этого они считали недостаточным стараться вести безгрешную нравственную жизнь. Требовалось бороться с мирскими желаниями, отвлекающими человека от духовного совершенствования. Этой же помощи они искали и в светском искусстве. «Божественная цель слова в писателях, во всех учителях, а паче в пастырях – наставление в спасение человеков», – писал еп. Игнатий Брянчанинов[753]. Их отношение к культуре было всецело религиозным. Они оценивали ее по критериям не эстетическим, а духовным. Ценность земной красоты для православных богословов была несоизмеримо меньше, чем ценность красоты духовной. Их осуждению подвергалась практически вся светская культура, мирские развлечения и занятия. И критика была тем сильнее, чем зрелищнее и глубже по своему воздействию были произведения искусства. Особенно резким нападкам подвергался театр. «Что вносят театры в сердца человеческие? Дух этого века, – дух праздности, празднословия, пустословия, смехотворства, хитрости и лукавства, дух гордости, чванства, и никому нимало доброй нравственности не дают. Сочинители пьес и актеры передают народу то, что имеют в себе сами, свой дух, ни больше, ни меньше. А думают ли актеры о нравственности народной? Имеют ли они в намерении исправить народные нравы? Нет и нет»[754], – писал о. Иоанн Кронштадтский. В другом месте он высказывается еще более жестко, говоря о театре как враге христианства, которого нужно сторониться, соблазне, совращающем человеческие души:

Театр усыпляет христианскую жизнь, уничтожает ее, сообщая жизни христиан характер жизни языческой. <…> Театр – школа мира сего и князя мира сего – диавола; а он иногда преобразуется и в ангела светла, чтобы прельщать удобнее недальновидных, иногда ввернет, по-видимому, и нравственную пьеску, чтобы твердили, трубили про театр, что он пренравоучительная вещь и стоит посещать его не меньше церкви, а то, пожалуй, и больше: потому-де, что в церкви одно и то же, а в театре разнообразие и пьес, и декораций, и костюмов, и действующих лиц[755].

Митрополит Филарет не был столь резким и непримиримым в своих высказываниях о театральных представлениях, но их бесполезность для христианина была для него очевидна.

Не ходите слушать страстного певца или смотреть обоятеля; дайте себе лучшие упражнения: неблаговременные и недостойные христианской мудрости зрелища закроются сами собою; обоятели разочаруются; пекущееся о благочестии и благонравии народа начальство будет довольно; и христианское общество явится в образе строгого благонравия, достойном времен апостольских[756], —

предостерегал святитель.

Мирским удовольствиям несколько десятилетий спустя давал оценку и о. Иоанн Кронштадтский: «Что значит искать развлечений? Значит, хотеть наполнить чем-нибудь внутреннюю болезненную пустоту души, созданной для деятельности и не терпящей быть праздною»[757].

Стремлению к мирским суетным развлечениям святитель Филарет противопоставлял спокойную и сдержанную мудрость, которой можно достичь не усвоением новых, модных веяний, а углубленным, отстраненным от мира духовным самообразованием:

[Истинно мудрый] взирает на образование ума, не сопутствуемое благостию сердца, как на пышное украшение дома, имеющего гнилое основание и готового низвергнуться. Он не углубляется в исследование природы, не исследовав глубины сердечной; не хочет быть мудрым для света, не сделавшись таковым для себя, и не попускает обретенному им духу ведения быть пророком бесчестным в отечестве своем.[758]

Светскую культуру православные богословы оценивали не по ее собственным критериям, а по своим – религиозным, с точки зрения ее полезности для духовного воспитания. Одно из немногих исключений – А. С. Пушкин. Святитель Кавказский Игнатий Брянчанинов в одном из писем давал высокую эстетическую оценку творчеству Пушкина, выделяя в нем, однако, опять же высокую требовательность к себе:

Мне очень нравится метод Пушкина по отношению к его сочинениям. Он подвергал их самой строгой собственной критике, пользуясь охотно и замечаниями других литераторов. Затем он беспощадно вымарывал в своих сочинениях излишние слова и выражения, также слова и выражения сколько-нибудь натянутые, тяжелые, неестественные. От такой вычистки и выработки его сочинения получили необыкновенную чистоту слога и ясность смысла.[759]

Однако случаи такого «внерелигиозного» отношения к светским авторам были крайне редки. Как правило, оценка представителями аскетической традиции светских произведений была именно религиозной. Особенно их интересовали и даже беспокоили, что вполне естественно, те случаи, когда писатели и художники создавали книги, пьесы, картины на религиозные или богоискательские темы. Они очень ревностно следили за тем, чтобы в таких произведениях не было отступлений от православного вероучения в их представлении и малейшей неблагопристойности (в первую очередь). Показательно отношение православных богословов к религиозным мотивам в творчестве Н. В. Гоголя. Святитель Игнатий крайне скептически отзывался о книге Гоголя «Избранные места из переписки с друзьями». «Виден человек, обратившийся к Богу с горячностью сердца. Но в деле религии этого мало», – писал он[760]. Находя в книге Гоголя много переживаний, мучительных исканий, еп. Игнатий Брянчанинов выносит им суровый приговор и оценивает весьма низко. Он приходит к заключению, что «Избранные места из переписки с друзьями» являются произведением духовно незрелым и, в общем-то, ненужным: «<…> она издает из себя и свет, и тьму. Религиозные понятия неопределенны, движутся по направлению сердечного вдохновения неясного, без утешительного, душевного, а не духовного. <…> тут смешение; тут между многими правильными мыслями много неправильных. <…> по этой причине советую всем друзьям заниматься по отношению к религии единственным чтением: святых Отцов»[761].

Поясняя причины, по которым гоголевская «Переписка» не понравилась богословам и православным апологетам, какими были, например, славянофилы, Г. Флоровский называет среди них «западничество» Гоголя (влияние на него протестантизма, в котором он сам признавался) и его мнение, что Церковь должна оставаться под попечением государства. «И она (“Переписка…”. – В. С.) категорически не понравилась ни о. Матвею, ни еп. Игнатию Брянчанинову, ни Григорию Постникову, ни Иннокентию. Под “гордостью”, в которой они упрекали Гоголя, разумели они именно этот дух утопического активизма… Аксаковы не без основания увидели в этой книге западное влияние и западное зло… Верно было отмечено, что в этой книге больше морали и морализма, чем действительной веры и церковности… » – отмечал Флоровский. Более примирительно отнесся к Гоголю митрополит Филарет, говоривший о нем: «Хотя Гоголь во многом заблуждается, но надо радоваться его христианскому направлению»[762].

Не менее строгим было отношение и к тем сочинениям, авторы которых были вполне благонамеренны и не были замечены в «религиозных исканиях». Известна записка митрополита Филарета к обер-прокурору Священного Синода графу Протасову, в которой он высказывает мнение о пьесе литератора Н. В. Сушкова «Начало Москвы», где использована религиозная тема. Примечательно, что свое мнение Филарет (Дроздов) предваряет замечанием, в котором указывает на церковное правило, которое не позволяет ему одобрять театральные зрелища: «Что касается до отношения сего сочинения к театру; и я не признаю себя умеющим судить о сем, и театральное начальство не должно признать меня способным судить о сем; потому что я должен судить согласно с 51 правилом 6 Вселенского Собора и с учением св. Златоуста, по которым не могу дать одобрения никакому зрелищному представлению»[763]. Вместе с тем предполагая, что могут «театральные представления, которые могут пользоваться терпимостью со стороны христианской религии и нравственности»[764], Филарет считает необходимым дать процензурировать сочинение Сушкова. В общем его рецензия является отрицательной. Проанализировав только первую часть пьесы, Дроздов находит недопустимым демонстрацию на сцене символов веры и исполнение литургии. Из этого он делает следующий отрицательный вывод: «Это смешение истинного с ложным, погружение святого в мирское нечистое, странно видеть в словах книги, еще страннее будет в лицах на театре»[765]. Вывод сделан, несмотря на то что в самом начале рецензии Филарет характеризует Сушкова как человека «православно-христиански мыслящего, провождающего жизнь согласно с правилами Церкви»[766]. То есть в целом не сомневается в благонамеренности автора.

Мы подробно остановились на этом эпизоде, чтобы показать, насколько строгим, непримиримым, щепетильным и ревностным в XIX веке было отношение сторонников аскетической христианской традиции к светской культуре, особенно когда она затрагивала религиозные темы, даже если это делалось деликатно и безо всяких видимых вольностей и отступлений от православного вероучения.

Неудивительно, что когда речь шла о произведениях, в которых излагались воззрения, даже косвенно, весьма опосредованно противостоящие православию, реакция на них была еще более ожесточенной и бурной. Пример такого негодования – жалобы Филарета на сборник исследователя русских сказок А. Н. Афанасьева, в котором он не только не видит никакой научной ценности, а считает его просто недопустимым. «Спрашиваете, можно или возможно ли протестовать против разнузданности литературы? – Есть, но зараза уже сделалась сильнее врачебных средств. Св. Синоду донесли, было, о кощунственных легендах Афанасьева (речь идет о книге “Народные русские легенды”); и при том сказано, что цензура пропускает предосудительное, а суда за литературные проступки нет. Министерство на сие отозвалось, что цензор отрешен, а археологическое общество присудило Афанасьеву за легенды премию», – восклицал Дроздов в письме к епископу Антонию (Амфитеатрову)[767].

Так же настороженно православные богословы и проповедники смотрели на науку. Они видели в ней исключительно опасность и соблазн, уводящий людей от понимания подлинного духовного знания и дела спасения. «То, что на языке мира называется просвещением и образованностью, не есть удел многих; и притом это есть только блеск поверхностный и безжизненный», – провозглашал святитель Филарет[768].

«То, что в мире обыкновенно называют просвещением, есть не более, как лунное мерцание света и жизни, а не полный свет, и жизнь духа. Истинное начало жизни духовной, подобно солнцу, изливает теплотворный свет, просиявающий в уме истинном и согревающий сердце любовию к добру», – наставлял он в другой проповеди[769].

Феофан Затворник видел в науке опасность для православия и даже для общественного спокойствия:

В чем же, поэтому, опасность для нашего будущего? В усилении притязаний на самопостижение истины, на решительную независимость мысли, на ученость, не желающую подчиняться истине Божией, в усилении требований самоуправления и решительной независимости действий, тяготящейся указаниями власти и не терпящей отчета перед нею, в усилении чуждо-народных влияний и, под покровом их, стремлений исключительно ко временному, земному, с забвением неба и вечности.[770]

В светском знании, которое Феофан называет «немецким умом», он усматривает лишь ненужную сложность, хитросплетения, путаницу, неудовлетворенность, стремление к новому ради самой новизны. По его мнению, стремясь проникнуть в сущность вещей, ученые и философы ходят по верхам и околицей, не касаясь самого существа истины. Особенно, считает он, это характерно для современной науки:

Есть люди, которые просиживают дни и ночи над изучением какой-нибудь науки: математики, физики, астрономии, истории и тому подобного, думая, что питают душу истиною, а душа их чахнет и томится, – отчего? Оттого что нет истины там, где хотят найти ее. Не потому я так говорю, чтобы наука не могла вмещать истины, но потому, что ныне она оттуда изгнана и заменена то мечтаниями, то предположениями, нередко даже противными истине.[771]

Но и прежняя наука была немногим лучше. Вообще, научное знание по своему характеру таково, что не может видеть самого главного – Бога как творца всей природы. А поэтому ученым, которых Феофан пренебрежительно именует «научниками», не дано найти подлинные причины и начала вещей, они всегда обречены натыкаться лишь на частное, преходящее. Наука, считает он, лишена возможности открывать истину во всей ее полноте и окончательности, она остается лишь собранием частных мнений.

А что такое наука? – писал он. – Нет ни одной науки, сколько-нибудь сформировавшейся. Всякая наука еще саму себя ищет; факты, относящиеся к кругу каждой из них, не собраны и не разобраны как следует, а об открытии причинных отношений и, тем более, об определении начал каждой науки еще нет и помину. Ни одна наука самой себе еще не госпожа – как же ей повелевать другим? Есть книги, в которых научники излагают свои воззрения на науку, но это далеко не то, что сама наука. Воззрения научников – их собственное дело; потому-то и неуместна фраза: «наука требует», а вернее: «тот и тот так на это смотрят»[772].

Поскольку же начала природы божественны, то еп. Феофан рассматривает науку как часть богословия, видя ее задачу в том, чтобы указывать «точные определения воли Божией, повиноваться которым есть неотложный закон для всякой разумной твари»[773]. Для него понятие «книга природы» имеет не метафорическое, а прямое, теологическое значение. Природа – часть мира, созданного Богом, а потому и наука не может претендовать на что-то большее, нежели быть частью Священного Писания. Он призывает ученых смирить свою гордыню в виде претензии на автономное знание и признать примат христианского предания.

Тогда каждая наука была бы как бы одною из книг Священного Писания, содержащею Божественное Откровение, а все науки в своей совокупности – Библией, Откровением Божиим в естестве вещей; тогда было бы у нас две Библии, одна писанная, а другая неписанная, но содержащаяся в бытии вещей. По идее-то оно действительно так, что наука могла бы требовать послушания и покорности, но на деле, как оно есть теперь, она того не стоит. Будет ли когда-нибудь стоить – неизвестно, но теперь ссылаться на нее – дело неправое.[774]

Не менее резок в своих оценках еп. Игнатий Брянчанинов: «Науки человеческие, будучи плодом падения, удовлетворяя человека, представляя ему Божию благодать и Самого Бога ненужными, хуля, отвергая, уничтожая Святого Духа, соделались сильнейшим орудием и средствами греха и диавола для поддержания и укрепления падения. <…> Философы и художники были величайшими поборниками идолопоклонства и врагами истинного Богопознания»[775]. Он же дает и богословское обоснование такого критического отношения к научному знанию. Наука, как и всякая любая земная мудрость, вызвана в нас необходимостью выживать в этом поднебесном мире. Их значение и польза только земной жизнью и ограничиваются. Вред же научного знания и философии в том, что они не отдают себе отчета в своей ограниченности и считают себя высшей мудростью. Эту мысль он высказывал неоднократно. «Науки – плод нашего падения, приобретение и хранение впечатлений и познаний, накопленных человеками во время жизни падшего разума. Ученость – светильник ветхого человека, светильник, которым “мрак тьмы во век блюдется”», – писал Брянчанинов в одном из писем[776]. Эту же мысль он высказывает и в своих «Аскетических опытах»: «О географии, геодезии, языкознании, о литературе, о прочих науках, о всех художествах и упоминать не стоит: все они для земли; потребность в них для человека оканчивается с окончанием земной жизни – большею частию гораздо ранее»[777].

Еще более пренебрежительно святитель Игнатий относился к философии. По его мнению, не обладая преимуществами положительного, практического знания, философия, однако, отличается от них избыточным самомнением. На философов он возлагает ответственность за самые большие заблуждения человеческого разума, к которым в первую очередь относится самонадеянное пренебрежение божественной мудростью и стремление заменить ее чисто рассудочными понятиями.

Какой дан в философии простор произволу, мечтательности, вымыслам, велеречивому бреду, нетерпимому наукою точную, определенную. При всем том философия обыкновенно очень удовлетворена собою. С обманчивым светом ее входят в душу преизобильное самомнение, высокоумие, превозношение, тщеславие, презрение к ближним. Слепотствующий мир осыпает ее, как свою, похвалами и почестями. Довольствующийся познаниями, доставленными философией, не только не получает правильных понятий о Боге, о самом себе, о мире духовном, но, напротив того, заражается понятиями превратными, растлевающими ум, делающими его неспособным, как зараженного и поврежденного ложью, к общению с истиною. <…> Философия, будучи исчадием падения человеческого, льстит этому падению, маскирует его, хранит и питает. <…> Состояние, в которое приводится философиею дух наш, есть состояние самообольщения, душепогибели,

– предостерегал Брянчанинов от увлечения философией[778]. По его мнению, если и нужно преподавать философию, то только затем и таким образом, чтобы была видна никчемность и заблуждения философских систем.

Особое внимание обратить на философию, из которой должно преподавать с удивительною полнотою логику, впрочем, уклоняясь от утонченностей, отвлеченностей и схоластицизма, вредно действующих на природную способность – на ум. Историю философии должно преподавать кратко, объясняя учащимся, что основания, на которых философы всех времен создали свои системы, произвольны, по этой причине не имеют никакой прочности и противоречат одна другой, что человеческая философия должна быть признана ничем другим, как только игрою воображения и собранием мнением, чуждых мнений,

– писал Брянчанинов[779], добавляя страницей ниже:

К истинной философии приводит одно христианство: только при посредстве его можно быть непогрешительным психологом и метафизиком[780].

Митрополит Филарет прямо указывал на опасность современной науки для православия. Как-то раз князь Сергей Михайлович Голицын спросил мнение святителя о пользе издания общедоступного журнала естественных наук: может ли такой журнал послужить «к услужению материальной жизни народа» и «к утверждению в народе истинной нравственной религиозности»? Ответ Филарета был отрицательным. Свое мнение он обосновывал тем, что наука по большей части недостоверна, способствует распространению неверия и входит в противоречие с православным вероучением. В ответном письме Голицыну Дроздов писал:

Если судить по известному состоянию и движению естественных наук: то представленные им познания далеки от того, чтобы служить «к услужению материальной жизни народа». Нынешние испытатели природы большею частью занимаются открытием новых и описанием известных видов существ или другого царства природы, не заботясь открывать в созданиях следы премудрости Божией. <…> А когда естествоиспытатели касаются естественных произведений допотопного мира, тогда отрывочные сведения обыкновенно дополняются произвольными теориями, которые, входя в общенародную известность, ничего не могут произвести, как разве поколебать веру в священное предание о начале мира, потому разногласия сих теорий с сими преданиями легко бросаются в глаза, а о соглашении оных большая часть естествоиспытателей не заботится. Посему весьма сомнительно, чтобы журнал естественных наук послужил «к утверждению в народе истинной нравственной религиозности»[781].

Критическое отношение к научному знанию в аскетической традиции является преобладающим. Однако главная претензия, иногда похожая на обиду, заключалась в том, что наука пренебрегает знанием духовным, религиозным, отказывая ему в признании своего превосходства. Критике подвергается прежде всего то привилегированное место, которое наука себе как будто незаконно присвоила. От науки требуют смирения и подчинения.

Так, еп. Игнатий Брянчанинов готов признать за наукой великое значение, но не как за самостоятельной отраслью знания, а как за меньшей сестрой богословия, признающей природу творением Бога и своими успехами восхваляющими мудрость Творца. «Природа возвещает Бога по свидетельству Священного Писания: и науки, объясняющие законы природы, тем сильнее возвещают Бога», – писал он в записке, посвященной необходимости преобразований в Российской Православной Церкви[782]. В той же записке святитель высказывает мнение о необходимости преподавания наук в духовных училищах. И это мнение он основывает на убеждении в том, что науку нужно знать, чтобы противостоять различным шарлатанам, претендующим говорить от ее имени:

В духовных высших училищах необходимо преподавание положительных наук. <…> Особливо нужно знание естественных наук: потому что в наше время нигилисты утверждают свое учение якобы на естественных науках. Нужно знать, что они утверждают здание нигилизма не на естественных науках, а на произвольных, нелепых гипотезах, то есть предположениях или вымыслах, которых нет возможности доказать теми доказательствами, при которых единственно наука признает познание верным и без которых все блестящие гипотезы остаются при достоинстве игры воображения, при достоинстве бреда[783].

Может показаться, что это мнение св. Игнатия Брянчанинова противоречит другим его высказываниям о науке и критическим утверждениям других представителей аскетической традиции. Но это противоречие только кажущееся. Действительно, он не отказывает науке в способности постигать истину. Но кого он считает настоящими учеными? Тех, кто согласовывает свои теории с христианским учением, тех, чье знание не вступает в противоречие и даже в малейшее несогласие со Священным Писанием. «Все великие ученые, математики и естествоиспытатели, как-то: Ньютон, Лейбниц, Неккер, – не только были деистами, но и признавали Христианство. Безбожниками были почти все софисты, не знавшие положительных наук и предававшиеся необузданному умствованию и мечтательности», – доказывал он близость подлинной науки к христианству[784].

Чтобы правильно понять это высказывание, нужно совершить своего рода инверсию. Хотя еп. Игнатий Брянчанинов, на первый взгляд, утверждает, что все истинные ученые были правоверными христианами (что, конечно, неверно, но не об этом речь). Смысл же его утверждения другой, противоположный: только те, кто являются христианами, могут быть настоящими учеными.

В русском обществе XIX века, особенно в его образованной части, совершенно очевидны тенденции секуляризации сознания и культуры. Среди главных недостатков светской культуры представители аскетической традиции называли суетность, ненужное разнообразие, дезориентирующее человека, заставляющее его блуждать среди множества поверхностных впечатлений, частных воззрений и сбивающее с поиска единственного истинного пути. Они пытались отмахнуться от новых явлений, назвав их суетными и греховными.

С другой стороны, в стране к началу XIX века основная масса населения – крестьяне, которые представляют собой пока еще традиционный тип культуры. Государство использует православную церковь как идеологический институт, своеобразное министерство пропаганды, призванное укреплять основы монархического строя, поэтому цензурные функции поручаются именно Св. Синоду. Но к середине XIX столетия церковь потеряла контроль и влияние на умы и культуры высшего общества и интеллигенции. Основная ставка делается на русских крестьян, которые, по мнению большинства церковных деятелей, не утратили истинное христианство и оказались под гнилым интеллигентским влиянием. Эти церковные деятели оказываются на периферии культуры, они выполняют то, что предписано государством, монашество идет вразрез с тенденциями в обществе.

Представители официальной церкви потерпели поражение и потеряли интеллигенцию во многом потому, что осознавали себя, в первую очередь, поставленными на службу интересов государства и власти. Особенно четко эта позиция просматривается у Филарета Дроздова в упоминавшихся выше призывах не ходить в театр; первым последствием непосещения он называл то, что «начальство будет довольно», а затем уже и то, что «христианское общество явится в образе строгого благонравия, достойном времен апостольских». При этом не удалось понять и поддержать тенденций в обществе к преобразованиям и реформам, многие из которых, особенно реформы в социальной и общественной сфере, вполне могли быть поддержаны Церковью. «Усиленное стремление к преобразованиям, неограниченная, но неопытная свобода слова и гласность произвели столько разнообразных воззрений на предметы, что трудно между ними найти и отделить лучшее и привести разногласия к единству», – говорил митрополит Филарет[785].

Не удается создать христианской философии как таковой, но надо отметить, что А. С. Хомяков пытался создать христианскую философию на современном ему уровне, используя несколько иной подход, но это тема отдельного исследования, которое будет, мне кажется, интереснее, так как мы знаем и взгляды представителей православного мира – современников этого выдающегося философа и богослова.

И. К. Рогощенков

Религиозное творчество, или Свобода мысли в православии

Слово – Божий дар священный, Разум – луч от Божества.

Хомяков

I

Господь завещал апостолам, а через них всем христианам: «Се аз посылаю вас яко овцы посреде волков: будите убо мудри, яко змия, и цели, яко голубие» (Мф. 10, 16).

Апостол Павел отсюда определяет задачу проповедника: «Свободен бо сый от всех, всем себя поработих, да множайшие приобрящу <…> всем бых вся, да всяко некия спасу» (1 Кор. 9, 19–22). То есть брать на себя немощи слабых, соделывать понятным людям высокое учение Христа, не теряя его высоты, в любых условиях нести чистый свет Христов во тьму языческую.

С другой стороны, не может быть никакого сближения Евангельской мудрости со змеиным лукавством падшего денницы, взятым на вооружение иезуитами. Вне Православия находятся самозаконно изобретенные «религии» разного рода сектантов и учение Льва Толстого. Философское свободомыслие Бердяева ежели и остается в пределах широко понятого христианства, то никак не в Православии.

Сегодня с голубиной чистотой, с голубиным смирением должны мы принимать Евангельские заветы и воистину со змеиной мудростью (без иезуитского лукавства!) искать и находить пути, по которым эти заветы вошли бы в души наших соотечественников. Молодые наши современники оторваны от национальных традиций, разочаровались в бытовавших идеях и учениях, ищут для утоления ропота еще живой души чувственные наслаждения и развлечения, самозабвение в магии и мистике. Им хочется избавиться от отчаяния, которое тайно отравляет их души или по крайней мере заглушить его, ибо жизнь представилась жестокой, поистине дьявольской насмешкой: одни бесцельно существуют, другие полагают, что совершают великие деяния для блага человечества, а конец для всех и каждого один – абсолютная смерть.

Теперешняя массовая «культура» во всех жанрах не дает своему потребителю сосредоточиться на изображаемом и возможно глубже исследовать его. Сыплет как из рога изобилия скороспелые, недолговечные, убогие мыслью и чувством поделки, мгновенно сменяющие друг друга, поражающие на короткое время парадоксальными формами или мозговыми вывертами. Для просвещения общества, доведенного массовой «культурой» до нравственного и умственного банкротства, недостаточны оправданные веками методы подачи Евангельской истины. Умеем ли мы раскрыть всю истину через одну ее сторону, обладающую не всем очевидной, тем не менее горячей и напряженной связью с самыми болевыми точками нашей жизни? Сейчас не добиться успеха без творчества каждого православного человека в разных родах и видах – вплоть до религиозного.

Тут начинаются большие трудности. Во-первых, нет общего согласия о желательности такого творчества. Во-вторых, личность определенным образом должна быть подготовлена к нему. Хомяков пишет: «<…> христианин тем самым, что верит во Вселенскую Церковь, низводит свое верование в вопросах, которым не дано еще ясного определения, на степень мнения личного»[786]. Личные мнения могут быть и бывают ошибочными, порождают опасные заблуждения, ереси, ведут к расколам. Однако, не допустив в обиходе Церкви личных мнений, в корне подорвем религиозное творчество.

По Хомякову,

само исследование в области веры, как по многоразличию подлежащих ему данных, так и по тому, что цель его заключается в истине живой, а не только логической, требует употребления в дело всех умственных сил, в воле и разуме, и, сверх того, требует еще внутреннего исследования самих этих сил. Нужно принимать в соображение не только зримый мир как объект, но и силу и чистоту органа зрения. Исходное начало такого исследования – в смиренном признании собственной немощи[787].

Самонадеянность и гордыня, по словам Хомякова, негодные поводыри к истине:

Попытка проникнуть в область веры и в ее тайны, преднося пред собою один светильник разума, есть дерзость в глазах христианина, не только преступная, но и в то же время безумная. Только свет, с неба сходящий и проникающий всю душу человека, может указать ему путь, только сила, даруемая Духом Божиим, может вознести его в те неприступные высоты, где является Божество[788].

Итак, душа исследующего должна быть чиста от предубеждений, от себялюбивой односторонности; все познавательные силы его души – разум, воля, чувства – составляют гармоническое единство; разум, хотя он и светоч, один не способен ведать тайны Церкви и веры, ему нужно прийти в согласие со всеми душевными силами и стать верующим разумом. Только чистая от греха гордыни и цельная личность, смиренно признающая свою немощь, получит от Духа Божия способность для исследования и религиозного творчества.

Да есть ли на земле сознание, достойное проникнуться Евангельским духом и сохранить его? Хомяков так рассеивает эти сомнения: «Но откуда, спросят нас, возьмется сила для охранения учения столь чистого и столь возвышенного? Откуда возьмется оружие для защиты? Сила найдется во взаимной любви, оружие в общении молитвы; а любви и молитве помощь Божия не изменит, ибо Сам Бог внушает любовь и молитву»[789]. Краеугольный камень своего богословия: «Любовь есть венец и слава Церкви» – Хомяков обрел в Священном Писании, в свидетельствах о первых веках христианства. Утвержденный на этом камне смиренный и любящий сын Церкви свободен в богословском исследовании, ибо «Дух Божий, живущий в Церкви, правящий Ею и умудряющий ее», ведет каждого истинного сына Церкви.

Тут объяснение, почему личное мнение священника Ария признано на Первом Вселенском соборе ересью, личное же мнение дьякона Афанасия принято как Богооткровенная истина, т. е. как религиозное творчество.

II

Все назревшие преобразования (творчество жизни и собственно религиозное творчество) происходят естественно, органично, согласно с общим движением жизни народа, не создают в этом движении противоборств, разрывов, как революции. Напротив, они стремятся залечить горькие последствия катастроф, вызванных внешними влияниями. Современники часто не могут в полной мере оценить ход жизнетворчества, потому что сами внутри него, в нем работают и живут. Когда же воля творить жизнь почему-то угасает, скорее потомки, чем современники, глядя со стороны, начинают понимать происшедшее, закреплять в письменном слове славу былого для потомков.

Воспитание, просвещение в духе Христовом новокрещенного русского народа – это ведь не что иное, как религиозное жизнетворчество. Одухотворение народной жизни вширь и вглубь: всех и каждого, быта общественного, домашне-семейного, вплоть до обыденных житейски-материальных забот. Пятивековой опыт воспитания народа Церковью сжато и емко отражен в «Домострое» (первая пространная редакция конца XV века, редакция протопопа Сильвестра – XVI век). Но отражен этот опыт застывшим, неподвижным: общественный и частный быт видятся авторами как бы в окончательных формах. Стало быть, устанавливается одинаковый характер миссионерской проповеди для разных времен и местностей. Это в тысячелетней России, раскинувшейся от северных до южных морей, от западных христиан до народов восточных нехристианских верований, в стране, принявшей в себя неславянские племена и народы. Разнообразие быта, различие традиций, обычаев, культур и самосознаний народов требовало от проповедников Православия всякий раз особых, подходящих лишь для данных условий слов, толкований, разъяснений единого Евангельского учения, даже неодинакового поведения, общения с людьми, т. е. опять-таки религиозного творчества. Святитель Стефан Пермский – яркий тому пример.

В России после крещения творилась новая жизнь. Отдельные немногочисленные очаги сопротивления язычников Христовой вере (особенно в начале) только оттеняли плодотворность просвещения Руси, ее духовное возрастание. Объяснить же сопротивление можно, скорее всего, неумением или нежеланием проповедников понять характер местных жителей.

Народ церковный, народ Божий, получавший духовное окормление от монастырей, широко распространившихся по лицу Русской земли, определял мирное состояние и Церкви, и всей страны, был почвой, на которой расцветало религиозное творчество. Извне заносимые ереси, находившие порой отклик в высших образованных слоях общества, почти не затрагивали народ. Думается, смирение преподобного Сергия Радонежского, отказавшегося сменить святителя Алексия на митрополичьей кафедре, имело и этот смысл: оставаться с церковным народом, во глубине его, хранить единство и мир церковного народа – основу, фундамент Церкви. Надежна основа – нестроения в иерархии после святителя Алексия прекратятся, это малая беда. Поколеблется основа – жди большой беды.

У Хомякова есть соображения и на сей счет. Предположив невероятное, – что государь и духовенство России подпадут обольщению, – Хомяков заключает: «<…> и тогда миллионы душ останутся непоколебимыми в истине, миллионы рук поднимут непобедимую хоругвь Церкви и образуют чин мирян. Найдутся же в неизмеримом восточном мире, по крайней мере, два или три епископа, которые не изменят Богу; они благословят нижние чины, составят из себя все епископство, и Церковь ничего не потеряет ни в силе, ни в единстве; она останется кафолическою Церковью, какою была и во времена Апостолов»[790].

Так могло бы быть. Но взялись умные люди учить уму-разуму «невежественный» народ, не сразу, но выветрилась сила церковного народа, народа-Богоносца, в фундаменте Церкви и Царства образовались пустоты в начале ХХ века. «И вот рушилось все, разом, Царство и Церковь», – написал В. В. Розанов в «Апокалипсисе нашего времени».

Неужели нам осталось только вспоминать прошлое?

Вряд ли мы узнаем, когда именно, но можно предположить, что в эпоху преподобного Сергия Радонежского неизвестные русские православные простецы совершили акт религиозного творчества в Символе веры. Произошло это тихо, незаметно, не оставив следа в письменных документах. Без споров и возмущения верующие приняли ими совершенное – так оно оказалось естественно, органично для жизни Церкви. Может статься, переписывая Символ веры, наши простецы заметили неладное. Утверждается истинность первых двух ипостасей Св. Троицы: «<…> Иисуса Христа <…> рожденного <…> Бога истинна от Бога истинна <…>». Об истинности третьей ипостаси умалчивается: «<…> Духа Святаго, Господа, животворящего, иже от Отца исходящего <…>». Может, по недосмотру пропущено слово? Ведь логика, дух веры требует исповедовать истинность третьей ипостаси, потому написали: «<…> Духа Святаго <…> истинного и животворящего <…>». Ничего не добавлено в Символ веры, лишь слово, определяющее первые две ипостаси, отнесено к третьей. Исправлена неточность, сеющая сомнение в истинности третьей ипостаси, а это недалеко от хулы на Святого Духа. В греческом оригинале, возможно, не было нужды в уточнении, сделанном нашими простецами, – в церковнославянском и русском текстах пришлось впору. Русская Православная Церковь до середины XVII века исповедовала веру в уточненном символе.

Сверяли с греческими источниками, исправляли свои церковные книги на Руси до патриарха Никона. Делали это без спешки, не замахиваясь сразу на многое. Убирали, кажется, одни явные ошибки. Ученик знаменитого Максима Грека Зиновий (между 1518 и 1525 гг.) заметил прибавление того самого слова – истинного – в восьмом члене Символа веры. Тогда не вычеркнули[791]. Максим Грек в 1534 году в «Исповедании Православной веры» писал, отвергая обвинения в ереси: «<…> верую во Всесвятого духа и исповедую Его Богом истинным <…>»[792]. Что же это, как не согласие с нашими простецами?

Только при патриархе Никоне исправление церковных книг пошло стремительно, широко, с бездумным буквализмом: чего нет у греков – вымарать. Подобная участь постигла прозрения наших простецов: вымарали истинность Святого Духа. Разумеется, посыпались возражения. Протопоп Аввакум в «Житии» резонно упрекал правщиков в хуле на Святого Духа, ссылался на Дионисия Ареопагита. Действительно, в его сочинении «О Божественных именах» (главы первая и седьмая) имя «Истина» отнесено к Богу-Троице, а не к одной или двум Ее ипостасям. Вспоминает протопоп Аввакум и святителя Григория Нисского. У того в главе тридцать девятой «Большого огласительного слова» указано: «<…> если кто признает, что Сын и Святый Дух вне естества первого истинного и благого Бога», то есть не исповедует истинность второй и третьей ипостаси, «тот снова рождается в превратную изменяемую жизнь», т. е. ниспадает в язычество.

Выходит, что наши простецы знали мистическое богословие святых отцов, из которого, может быть, не извлекли уроков те, кто обвинял в невежестве отстаивавших старую русскую обрядность.

Уже сам факт церковного раскола, вызванного реформами патриарха Никона, свидетельство их несостоятельности и, пожалуй, несовместимости с органическим жизнетворчеством в России. Подлили масла в огонь русского раскола и греческие патриархи на церковных соборах 1666–1667 годов. Далекие от русской церковной и всей народной жизни, они во всем, что им незнакомо, видели только грубое невежество, дурные наклонности, нравственное зло. Осудив поведение патриарха Никона, одобрили сделанные при нем исправления в церковных книгах, по сути дела, требовали, чтобы Русская Церковь, окормляющая огромную и многообразную паству, стала копией со сравнительно малой Греческой.

Бездумный, почти механический буквализм сторонников всего греческого в корне пресекал русское религиозное творчество. Не подумали о последствиях, а они оказались плачевными. Лишите человека разумного отношения к своей вере, осмысления своей веры (речь об утверждении веры на разуме!) – и он утратит глубину и искренность веры. На любой вопрос: «Почему?» он уже не ищет ответа в своем духовном опыте, подавляет, гасит в душе все размышления, остается наедине с изначально воспринятым и навсегда заученным, затвержденным. Не смея или не умея творчески применять усвоенное вероучение в изменяющихся общественных условиях, каждый верующий и вся Церковь обречены на пассивную оборону против натиска инакомыслия, а это неизбежно ослабляет сопротивление иноверию и безверию. Так появились в России условия для крайностей в преобразованиях Петра I, вольнодумства XVIII века, либерализма XIX, трагедии 1917 года и последующих десятилетий.

III

В начале XIX века наметилось духовное возрождение России. Центр его – Оптина пустынь, куда стекались из разных мест, в том числе из Рославльских скитов Смоленской области, ученики преподобного Паисия Величковского. Монастырь отвечал на духовные запросы как простых, так и образованных русских людей, потому с ним связаны жизнь и творчество Киреевских, Гоголя, Леонтьева, А. К. Толстого, Достоевского, В. Соловьева…

В Москве объявились люди, которых противники иронически называли «славянофилами». На самом деле этим людям стало тесно в чужом быту, в чужой культуре, навязанных России царем Петром. Они деятельно и талантливо восстанавливали русское национальное самосознание, худо-бедно, но сохранившееся в простом народе. Основой самосознания по многовековой русской традиции они приняли Православную веру, в свете которой их «верующий разум» (И. В. Киреевский) судил современные им общественную жизнь и образованность.

А. С. Хомяков – один из главных зачинателей этого движения, по свидетельствам современников, живший в Церкви. Жить в Церкви – это кроме усвоения вероучения значит вкладывать жар души в исполнение обрядов. «Обряд, – пишет Хомяков, – это свободная поэзия символов или слов, которыми Церковь, единица органическая и живая, пользуется для выражения своего познания о Божественных истинах, своей безграничной любви к своему Создателю и Спасителю, наконец, любви, взаимно соединяющей христиан между собою на земле и на небе»[793]. Организованная обрядами внешняя жизнь – быт – просвещается христианскими идеалами (см. «Домострой»). Внутренняя жизнь души от волевых усилий при соблюдении церковных установлений получает постоянное напряжение деятельной Христовой веры и Христовой любви. Это идеал, к которому стремилась Русь, называвшая себя святою. Это и условие религиозного творчества.

Духовная связь с русской стариной определила наступательно-активный характер богословских работ Хомякова. Знаменательно, что его доводы против западных христиан, изменивших Символ веры на разумных, как им казалось, основаниях, не только формально-логические. Он указывает на логические и фактические промахи католиков, приведшие к искажению Символа веры (чего не было у наших простецов, отстаивавших истинность Святого Духа). Однако не ошибки разума, не заблуждения ученых-богословов ставит Хомяков во главу угла, а измену изначальному духу Церкви апостольской:

Так как самая гордость осмелившихся изменить Символ всей Церкви без согласия братий своих, была внушена не духом любви и была преступлением перед Богом и Св. Церковью: точно так же и их слепая мудрость, не постигшая тайны Божией, была искажением веры; ибо не сохраняется вера там, где оскудела любовь[794].

Хомяков исходит из Евангельского, первых веков христианства, понимания Церкви: «Любовь есть венец и слава Церкви»[795]. Потому об Ее авторитете он судит так: «Церковь не авторитет, как не авторитет Бог, не авторитет Христос, ибо авторитет есть нечто для нас внешнее». Как? – могут возмутиться люди, не привыкшие отдавать себе разумный отчет в своей вере. – Это же кощунство! Хомяков продолжает: «Не авторитет, говорю я, а истина и в то же время жизнь христианина, внутренняя жизнь его; ибо Бог, Христос, Церковь живут в нем жизнью более действительною, чем сердце, бьющееся в груди его, или кровь, текущая в его жилах; но живут, поскольку он сам живет вселенскою жизнью любви и единства, то есть жизнью Церкви»[796].

Именно внутренняя жизнь во Христе, духовный опыт, осознанный верующим разумом, – самое существенное для вероучения, обрядности и религиозного творчества:

<…> исповедование и молитва и дело суть ничто сами по себе, но разве как внешнее проявление внутреннего духа. Потому еще неугоден Богу ни молящийся, ни творящий дела, ни исповедующий исповедание Церкви, но тот, кто творит и исповедует, и молится по живущему в нем духу Христову[797].

По Хомякову, Церковь не может быть разделена на церковь учащую и церковь учеников:

Учит вся Церковь, иначе: Церковь в ее целости <…> Всякое слово, внушенное чувством истинно христианской любви, живой веры или надежды, есть поучение; всякое дело, запечатленное Духом Божиим, есть урок; всякая христианская жизнь есть образец и пример. Мученик, умирающий за истину, судья, судящий в правду не ради людей, а ради Самого Бога, пахарь в скромном труде, постоянно возносящийся мыслью к своему Создателю, живут и умирают для поучения братьев; а встретится в том нужда – Дух Божий вложит в их уста слова мудрости, каких не найдет ученый и богослов[798].

А вот мысли Хомякова о молитве: «Мы молимся потому, что не можем не молиться, и эта молитва всех о каждом и каждого о всех, постоянно испрашиваемая и постоянно даруемая, умоляющая и торжествующая в то же время, всегда во имя Христа, нашего Спасителя, обращаемая к Его Отцу и Богу, есть как бы кровь, обращающаяся в теле Церкви: она Ее жизнь и выражение Ее жизни, она глагол Ее любви, вечное дыхание Духа Божия»[799]. Сказано прекрасно по форме и истинно по содержанию. Следующие далее слова могут восприниматься как личное мнение писателя: «Мы же молимся в духе любви, зная, что никто не спасется иначе, как молитвою всей Церкви, в которой живет Христос, зная и уповая, что, покуда не пришло совершение времен, все члены Церкви, живые и усопшие, непрестанно совершенствуются взаимною молитвою»[800].

Все же это скорее религиозная интуиция, близкая к религиозному творчеству, ибо вытекает из Евангельских заветов, засвидетельствованных апостолами Христовыми: «Бог любы есть» (1 Ин. 4, 8), «Ныне же пребывают вера, надежда, любы, три сия: больше же сих любы» (1 Кор. 13, 13). И еще: «…несть Бог, Бог мертвых, но Бог живых» (Мф. 22, 32). Ежели у Бога все живы, то окончившим земной жизненный путь что остается делать до Страшного суда? Духовными слезами смывать свои грехи и молиться, молиться за себя и за всех. «Кто положит предел милосердию Божию, – говорит Хомяков, – принявшему на Себя грехи мира?»[801].

IV

Богословие Хомякова коренится в лучших стихиях и незамутненных глубинах народной жизни, потому у разных писателей, не разорвавших связей с отечественной традицией, есть переклички и идейные совпадения с ним.

Архимандрит Феодор (А. М. Бухарев) поддерживает старшего современника:

Не сомнение, а вера, горячая вера в истину должна быть движущим началом и способом к разузнанию истины ото лжи. <…> Чем горячее вера этого человека в истину, тем более и живее будет у него стремление, сколько возможно, глубже и разносторонне узнать и усвоить себе истину, и, следовательно, тем глубже и разностороннее он будет исследовать истину в самом себе и во всей обширности ее приложения. Само собою разумеется, что это исследование может совершаться различно, именно: или строго научною мыслью, или духовным опытом и подвигом, но в том и другом случае непременно с благодатью Духа, вся испытующаго, и глубины Божии, и с происходящей отсюда смелостью и свободою – востязовать вся, «судить обо всем» (1 Кор. 2, 10, 15).

Нужны смелость исследования в Духе Святом, а также помощь православным заблудшим западным братьям. Россия, более иных чающая иного Царствия, находится в застое, пассивно хранит Божественные сокровища; от нее по долгу христианской любви ждут напряжения воли и верующего разума для помощи заблудшим, заодно и для преображения своей жизни <…> мысль Бога, Промыслителя нашего, чтобы нам, православно-русским, в силу самого Православия или по безмерно-человеколюбивому духу Христовой истины войти с ее светом во все дольнее человеческое, чтобы через это и самим выйти из овладевшего многими бездейственного сна и для всего мира раскрыть великое значение Православия[802]

Интересно, что Владимир Соловьев в «Оправдании добра» исповедует христианский идеал, близкий Хомякову, только вот осуществить этот идеал в жизни надеется западными средствами. Отсюда суровые суждения философа о «славянофилах».

Пафос учения Хомякова – христианская любовь как основа человеческой свободы и разумения, как оправдание религиозного творчества.

На девятнадцатом веку христианства Хомяков, как и архимандрит Феодор (А. М. Бухарев), вознамерился освежить нашу сердечную память об апостольских временах. Далеко не все поняли и приняли труды Хомякова. В комментариях к его богословским работам в двухтомном собрании сочинений (1994) нет-нет да и встретишь: этого Хомяков не знал, этого не понял, в этом грубо ошибался. Не удивительно. Не сразу было одобрено старчество, возрождаемое святителем Паисием Величковским и его учениками в Оптиной пустыни. Увы, немало за века накопилось недоумений, недоразумений, непониманий, препятствующих религиозному творчеству. Полезно и поучительно было бы исследовать спорное, основательно разобраться, к примеру, в работах архимандрита Феодора, в софиологии протоиерея Сергия Булгакова и о. Павла Флоренского, но не предвзято, не враждебно, а с любовью к братьям во Христе, как это делал Алексей Степанович Хомяков в споре даже с католическими и протестантскими богословами.

А. Ю. Закуренко

«Кремль, Киев, Саровская пустынь»: представший и становящийся образ Руси у А. С. Хомякова

В письме А. И. Кошелеву (1848) А. С. Хомяков, обосновывая идеологию русской крестьянской общины, обронил фразу, вызвавшую недоуменную реакцию адресата. Фраза звучала так: «Корень и основа – Кремль, Киев, Саровская пустынь, народный быт с его песнями и обрядами, и по преимуществу община сельская… Без них мы… tabula rasa»[803]. В ответной корреспонденции А. И. Кошелев не преминул отметить: «Не постигаю также <…> – какую связь особенную общинное начало имеет с православием, т. е. с греко-российским учением христианской церкви <…> как Кремль, Киев и Саровская пустынь могут быть основою и корнем нашей жизни»[804].

Спустя 55 лет сын А. С. Хомякова Дмитрий засвидетельствовал, что, наткнувшись в 3-м томе сочинений отца на «письмо об общине», а конкретнее, на процитированный выше фрагмент, в котором сформулирована триада «корня и основы» русской жизни, был весьма удивлен тем, что отец «ставит его (Сарово. – А. 3) в параллель с Кремлем и Киевом; это едва ли не указывает на то, что он имел в виду славу Сарова, приобретенную им чрез преподобного Серафима»[805]. Пытаясь объяснить загадочную фразу, Д. А. Хомяков продолжает: «Надо было очень высоко ценить подвиги и народную славу Серафима, чтобы сопоставить Сарово с Киевом и признать за ним значение корня и основы»[806].

Итак, «Кремль, Киев, Саровская пустынь» как «корень и основа» – триада, сопоставимая по своей концептуальной силе с триадой «Православие, Самодержавие, Народность»[807], – требует осмысления и активного, в духе самого А. С. Хомякова, понимания. При этом важно отметить, что Православие, Самодержавие, Народность есть общая формула, концепт без реального наполнения: какое Православие? чья Народность? и что за Самодержавие? В каком-то смысле Хомяков заполняет семантическую лакуну в официальной триаде: Самодержавие связывается с московским путем строения государства (важно, что не петровским), Народность – с непрерывностью традиции, идущей от основания Руси в Киеве через крещение и христианизацию Руси, а Православие – с молитвенным подвигом и стяжанием Духа Святого.

I

Столь жестко и однозначно сформулированная Хомяковым мысль более им не комментировалась. Видимо, фигура умолчания должна была создать поле интерпретаций для того, чтобы внутри этого поля возникали новые динамические смыслы. Мысль оказывалась бы плодотворной лишь в том случае, если бы в нее была «вмонтирована» защита, не позволяющая идеи закапсулироваться в самозамкнутой системе, столь чуждой самому духу мышления А. С. Хомякова. Открытость толкованиям и стала такой «защитой» от догматизма. Но слова с подобным концептуальным наполнением не бывают случайными, и предстоит серьезная работа по расчистке завалов и прояснению одного из самых загадочных мест в модели русского мира, как его видит Хомяков.

Учитывая, что А. С. Хомяков строит ценностную систему с помощью не дедуктивного метода, а выделения и описания ценностных инвариантов (по А. Жолковскому) или «объектов-идеалов», по Б. Егорову[808], следует прибегнуть к вычленению этих инвариантов как из текстов, построенных дедуктивным образом (статьи, письма, различные научные работы), так и на основании поэтических текстов, т. е. высказываний спонтанного порядка. При этом необходимо отметить ряд своеобразных черт, характерных для художественно-философского метода Хомякова.

Одну из основных особенностей его стиля можно назвать жанрово-психологической инверсией, когда он настойчиво придерживается антисистемной спонтанности в статьях и трудах и столь же последовательно занят кристаллизацией мысли в стихах. При этом используемые им риторические фигуры (тропы, интонация, объективация авторской позиции) становятся не личностными метками стиля, но выступают как художественная форма трезвения: мысль должна восходить к онтологическим основаниям, не замутненным акциденцией ego[809].

Целостность, динамизм и открытость хомяковской «системе»[810] придает метод наложения высказываний дедуктивных (построенных как логическая цепь следующих друг за другом мыслей) на высказывания спонтанные (оформленные внутри поэтического текста как тропы или риторические фигуры). Таким образом, следуя за Хомяковым, можно дедуктивное высказывание-определение трех «корней и основ» как концепций (названий-называний) в письме А. И. Кошелеву[811] сопоставить со спонтанным описанием этих же названий-концепций в поэтических текстах. Такое сопоставление дедуктивного выхода на фундаментальные понятия с переживанием их в личном опыте будет наиболее полно потому, что именно тропы и риторические фигуры ближе всего в силу своей спонтанности к области переживаний и дефинитивно неоформленного опыта.

Для корректности анализа следует прояснить ряд методологических проблем.

Совпадают ли поэтическая интуиция и личный опыт? Собственно саморефлексия Хомякова позволяет ответить на этот вопрос его же словами: «<…> в словесности вечное и художественное постоянно принимает в себя временное и преходящее, превращая и облагораживая его, и что все разнообразные отрасли человеческого слова беспрестанно сливаются в одно гармоническое целое»[812]. Следовательно, личный опыт как «временное и преходящее» включен в «вечное и художественное» именно через слово («словесность»), а художественное и логическое высказывания есть неразрывно сливаемые части единого «гармонического целого».

Как соотносятся художественное (спонтанное) и логическое (рациональное) высказывания?[813] По Хомякову, разнообразные формы (жанры) таких высказываний имеют в своей основе единое аксиоматическое понятийное поле-учение («одно гармоническое целое»), что опять же позволяет определять его, анализируя как центральные и/или периферийные для Хомякова жанры, так и высказывания, оформленные в художественной форме[814]. Таким образом, понять дефиницию «Кремль, Киев, Саровская пустынь» можно, как бы совершив «обходной маневр»: не только путем прямого истолкования, но и с помощью других «частей» целостного мира Хомякова. В силу особенностей мышления Хомякова именно в поэтических произведениях открываются смыслы всех членов данной триады.

Как из художественного высказывания может быть вычленен рациональный смысл? «Перевод» дедуктивных понятий на язык поэтического высказывания и диффузия рационального алгоритма ↔ художественного образа позволяют выделить в стихах Хомякова определенные семантические гнезда, смысловыми центрами которых будут те самые «знаки-образы»: «Кремль», «Киев», «Саровская пустынь». Исследуя затем произведения, заполнившие подобные «гнезда», можно будет определить связи обозначенных понятий-образов («объектов-идеалов») с положенными в основу хомяковского космоса инвариантами, что позволит воссоздать целостную систему мышления Хомякова и понять, что он имел в виду, формулируя исследуемую триаду.

Подобная феноменологическая расчистка будет неполной без разрешения проблемы источников и свидетельств. Действительно важно знать, что вообще мог знать в 1848 году Хомяков о Саровской пустыни и преподобном Серафиме? Очевидно, что узнанное им позволило связать уже осмысленные не только им лично, но и в историческом опыте всего русского народа канонизированные понятия «Кремль» и «Киев» с непосредственно творимой при его жизни новой духовной реальностью Саровской пустыни.

Первое приходящее на ум объяснение связывает с тремя «корнями и основами» три образа святости: «Кремль» – преп. Сергий Радонежский, «Киев» – преп. Феодосий Печерский, «Саровская пустынь» – преп. Серафим Саровский. При этом «Кремль» и «Киев» – основы установившиеся, «Саровская пустынь» – становящаяся (при жизни Хомякова не было даже речи о канонизации преп. Серафима).

Выбор основ как особая духовная интуиция, несомненно, осуществлялся Хомяковым не только в области предвидения, но и как уже осмысленное и выверенное высказывание. Целостность Хомякова предполагала, что вне зависимости от силы эстетического воздействия, так же как и рационального убеждения, его поэтические произведения есть оформленные свидетельства духовно-рационального опыта в их единстве.

Примеры духовной интуиции, формирующей или описывающей важные для жизни нации духовные парадигмы, обычно подготавливаются и вырастают из уже имеющегося интеллектуально-спиритуалистического соборного опыта. Если для примера сравнить разные интуиции о духовном пути России, то в ХХ веке В. Розанов и о. Павел Флоренский основой русской жизни называют Троице-Сергиеву лавру, в XIX Н. Гоголь, братья И. и П. Киреевские и Ф. Достоевский – Оптину пустынь. В этом смысле интуиция Хомякова о Саровской пустыни стоит особняком.

Почему именно Саровский тип духовности, а не Троицо-Сергиевский или Оптинский включен Хомяковым в триаду «корня и основы», хотя очевидно, что Оптинский путь был бесспорно известен Хомякову через свидетельства Гоголя и братьев Киреевских?

Свято-Троицкий путь, по мысли о. Павла Флоренского, есть синтез, путь собирания, единства, соединения разрозненных фрагментов мира в единый, пронизанный Духом Святым космос. Оптинская духовность – очевидный путь, воцерковление мира, диалог мира и Церкви, святость как учение, школа старчества… Участие в делах мира через культурных и воцерковленных мирян (Н. В. Гоголь, И. В. и П. В. Киреевские, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, В. С. Соловьев, К. Н. Леонтьев), письма и литературные творения самих старцев (о. Макарий, о. Амвросий, о. Варсонофий). Продолжение дела св. Паисия Величковского в деле христианизации Руси (перевод «Добротолюбия» как высший и духовный и культурный акт).

Саровский путь, несмотря на наличие многих подвижников в Саровской пустыни, – путь именно преподобного Серафима, единственный, неповторяемый, путь личного подвига (установка на устное слово[815]: учение передано через Н. Мотовилова), прихода мира к святости как образцу и помощи в насущной жизни. У Хомякова – некое предвидение о стяжании (он не мог читать свидетельства Мотовилова, но мог интуитивно ощущать из услышанного о преп. Серафиме то, что стало для него и «корнем, и основой» именно русского христианства). Учитывая, что для него Церковь едина, саровский вектор должен был стать вектором христианской Церкви вообще.

II

Преемственность Кремля и Киева если не очевидна, то объяснима. Киев есть не только город, но и место зарождения православной державы, место, где сакральное и профанное неразрывно связаны и взаимовлияют друг на друга. Киевская Русь воспринимается, скорее, именно как модель идеального государства, в котором духовная и мирская власти пребывают в симфонии.

Здесь следует вспомнить спор Хомякова со своими собратьями по славянофильскому возрождению. И. В. Киреевский в статье «В ответ А. С. Хомякову» описывает Киевскую Русь так: «Бесчисленное множество этих маленьких миров, составлявших Россию, было все покрыто сетью церквей, монастырей, жилищ уединенных отшельников»[816]. И далее: «<…> церковь наша в то время не продавала чистоты своей за временные выгоды»[817], в России «собиралось и жило то устроительное начало знания, та философия христианства, которая одна может дать правильное основание наукам»[818]. Такая идеалистическая картина прошлого, бесспорно, была реакцией на слова Хомякова из статьи «О старом и новом»: «Киеву бессильному <…> нельзя было осуществить идею великого государства»[819], «<…> и началась в пустопорожних землях, в диких полях Москвы новая жизнь, уже не племенная <…> но общерусская»[820]. Важно отметить, что здесь «бессильный Киев» пока еще выступает не в связке с Москвой, но противопоставлен ее «диким полям», хотя уже намечена необходимость дополнить государственную слабость Киева «общерусской» силой Москвы, государственный символ которой и есть Кремль. Полемичность Хомякова в данном случае связана с возражениями не только И. В. Киреевскому, но и П. В. Киреевскому[821]. При этом Хомяков-поэт противоречит Хомякову-историку, так как в «Русской песне» на былинный лад пересказывает оспариваемые им же слова И. В. Киреевского, но уже как истинные свидетельства о Киевской Руси.

Кремль – понятие из прошлого, в настоящем оно заменено Саровым, т. е. уходом от государственного христианства. Если и Киев, и Саров есть пространства охристианизированного мира, то Кремль – скорее, характеристика «исторического» времени. Такой понятийный «Кремль» возможен и в Киеве, и в Сарове, но лишь как символ интенции государства быть христианским. Не случайно Кремль есть также и Владимирская Русь, и Ростовская, и Суздальская, и Новгородская, и Тульская. Городские кремли как символы мощи и государственности становились опорными центрами во всех землях, постепенно попадающих под власть Кремля Московского. При этом политическая сила Кремля не всегда совпадала с его духовным авторитетом, поэтому ему действительно необходимо было благословение Церкви, и оно явилось в лице св. преп. Сергия Радонежского[822].

Само слово Кремль (др.-русск. кремль, крем(ь)никъ, кремь – родственно крймень и кромб) соотносится с тремя возможными семантическими источниками. Первый производит это слово из понятий «край, ломоть», второй – «подпорка, крепость, прочность», например «кремлевый лес», третий – «меч, шрам, расселина»[823]. Таким образом, оппозиции «крепость в центре города»/«край, кромка», «прочность, меч»/«царапина, рана» объединены в общее смысловое ядро. Следовательно, уже в самом слове, склеившем оппозиции, присутствует возможность дисбаланса. Если семантический центр будет выведен из равновесия, то силы центризма могут победить пограничную слабость, а прочность – забыть об опасности нанесения ран. Отсюда именно в «кремлевских» стихах более всего у Хомякова призывов к покаянию и памятованию о грехах прошлого как действенному лекарству против нарушения гармонического соположения двух противоположных семантических полуядер «Кремля». Также важно, что понятие «Кремль-Москва» не только связано со становлением Московского-Всерусского государства, но и неразрывно с именем преп. Сергия Радонежского[824].

III

Итак, рассмотрим в том же порядке, какой предлагает Хомяков, все члены триады, но уже в поэтически выраженном понятийном ряду.

«Кремль»: державность, Россия, самодержавие, сила, грех, покаяние.

«Прощание с Андрианополем» (1829): «<…> на стройных мечетях твоих / Орел возвышался двуглавый» – символ силы державы и утверждение православия.

«Орел» (1830): «Орлы славянские <…>/<…> главу склоняют / Пред старшим Северным орлом» – собирание вокруг Имперского центра – «старшего Северного орла» («Кремля») обещает в будущем «согласье и покой».

«<В альбом П. А. Бартеневой>» (1830): «Пришлец святой Москвы <…> встречи / С пришельцами из <…> Крымских стран»: – «святая Москва» встречается с «дальними странами», образуя «дружеский» союз-империю.

«Иностранка» (1832): «Ей чужда моя Россия, / Отчизны дикая краса»; «Русь святая – / И сердце в ней не задрожит» – Россия есть Отчизна «дикой красы», что противоречит «святой Руси», Хомяков указывает на двусоставность его родины, включающей в себя и святое начало, и дикую (языческую?) красу, говорит, что для иностранца эта двусоставность не ясна, причем именно в силу того, что святое начало не вызывает волнения в европейском сердце, а начало природное чуждо европейскому цивилизованному сознанию.

«Остров» (1836): противопоставление Англии и России, где будущее за последней: «И другой стране смиренной, / Полной веры и чудес, / Бог отдаст судьбу вселенной»; власть над миром и участие в «судьбе вселенной» возможны лишь при наличии смиренности, «веры и чудес» (зримых проявлений святости).

«Не говорите: “То былое”» (1844): грехи Отечества (русского народа) продолжаются в настоящем: «…этот грех – он вечно с вами», поскольку и нынешние сердца, «мертвые к любви», не покаялись в прошлых грехах и «пошли просить <…> исцеленья / Не у того <…>»; возражая на критику П. В. Киреевского, Хомяков называет в письме к Ю. Ф. Самарину свое стихотворение «исповедь русских»[825]; отсюда «беды родного края» есть следствие нераскаянности в прошлых грехах, и современному русскому следует молиться, «плача и рыдая, / Чтоб Он простил, чтоб Он простил».

«России» (1839): Россия – «Земля несокрушимой стали, / Полмира взявшая мечом!»; «Пусть пред твоим державным блеском / Народы робко клонят взор» – «Всей этой силой, этой славой, / Всем этим прахом не гордись!» (далее поэт говорит о том, что пали Рим, монголы, Альбион, но Россия «за то, что <…> смиренна», «глагол Творца прияла» – России даровано призвание «хранить для мира достоянье / Высоких жертв и чистых дел; / Хранить племен святое братство, / Любви живительный сосуд, / И веры пламенной богатство, / И правду, и бескровный суд»; если она сумеет «былое в сердце» воскресить, то предстанет «в славе <…> чудесной / Превыше всех земных сынов», т. е. если воскресит в себе «Киев», то освятится и «Кремль». Здесь также важна поэтическая триада: «вера <…> правда, бескровный суд».

«Кремлевская заутреня на Пасху» (1850): Пасхальная служба в Кремлевских соборах – «весть святого торжества», после которой «подвиглася великая Москва», но вновь лишь при условии молитвы: «сгибаются ль упрямые колена» – и смирения: «смиряются ль кичливые умы». Здесь условие величия связки «Кремль-Москва» проявлено особенно ясно. Важно, что относится к Пасхе 1849 года, когда был освящен вновь воздвигнутый Большой Кремлевский дворец, т. е. вновь ряд Россия-Москва-Кремль (кстати, на этой службе присутствовала приехавшая в Москву императорская семья!) связывается с признаками двух других составляющих «триады»: молитвой и смирением!

«России» (1854): Россия без «воды покаянья», «без души коленопреклоненной» и «главы, лежащей в пыли», без «молитвы смиренной» не «встанет <…> верна призванью».

«Раскаявшейся России» (1854): важно, что в этом «продолжении» «России» само понятие «Россия» заменено на «Русь», т. е. «Россия», «исцелив болезнь порока / Сознаньем, скорбью и стыдом», возродится и «станет <…> высоко» как «ангел Бога / С огнесверкающим челом!», а возрожденная Россия есть уже «Русь моя», т. е. образ идеального государства. И опять сила дается через покаяние, которое есть триада: «Сознанье, скорбь и стыд».

«26 августа 1856 года» (1856): «Народом полон Кремль великий / Народом движется Москва <…> / <…> Наш царь в стенах издревле славных» – Русь передает из прошлого Москве-Кремлю (народу и Царю) силу для «яркой славы, / Победы в подвигах войны /<…>/ Года цветущей тишины», т. е. будущее заключается в единение прошлого («Русь»), настоящего (православные Царь и народ) и в будущем – единства битвы и воинской победы («победа в подвигах войны») и внутренней молитвы («года цветущей тишины»).

«Стены издревле славные» и есть Кремль. Московский Кремль был построен в 1158 году великим князем Юрием Долгоруким, что связывает его с Киевом… В 1367 году при великом князе Димитрии он был обнесен каменной стеной, что связывает его через Димитрия Донского с преп. Сергием. Храмы Кремля были выстроены заново в XV – XVI веках и стали главными храмами Русской Православной Церкви. Успенский собор (главный собор и для Киево-Печерской лавры) стал духовным центром Кремля и символом державной власти «по-видимому, со времени основания города <…> каменный храм <…> был построен на месте деревянного <…> уже в ХIII в. <…> был местом важнейших государственных церемоний – поставления на стол великих князей, с XVI в. венчания на царство»[826]. Б. М. Клосс называет дату точнее: «… до окончания и освящения Успенского собора (14 августа 1327 г.)»[827].

А. В. Карташев указывает, что первая в Москве каменная Успенская церковь, «в которой имел быть погребен святитель Петр» «в еще незаконченной стене»[828], строится при Иване Калите с прицелом переноса митрополитичьей кафедры из Владимира в Москву. О неразрывной связи Москвы с Кремлем говорит и Г. Федотов: «<…> всю трагическую повесть Москвы читаем мы на стенах Кремля»[829]. Это чувствовали уже современники строительства Кремля: «Местом ведения древнейших летописных записей в Москве со всей определенностью может быть назван Кремлевский Спасский монастырь – придворная обитель Московских великих князей <…> на страницах Троицкой летописи <…> под 1330 г. подробно рассказывается об основании монастыря»[830].

Следовательно, выстраивается ряд: Государство – Третий Рим – Москва – благословение преподобного Сергия Радонежского князю Димитрию Донскому как «духовная» санкция на державное строительство, на собирание народа. Итак, Кремль – не Маковец, «Кремль» исторически шире, но эпоха «Кремля» начинается именно со встречи преп. Сергия с князем Димитрием[831].

Кремль есть символ державности, сделать его основой народной жизни можно лишь в случае «заполнения» этого символа духовным содержанием, каковым может стать как идея Третьего Рима, так и идея кротости и «труженичества во Христе». Кремль также есть символ «исторический», но «прорыв к сфере “исторического” на Руси чаще <…> достигался подвигами духовного характера (вера, язык, литература, искусство, творения народного духа – от идеи крестьянского мира до надежды обретения Царства Божьего, с которым этот мир по замыслу соотносится здесь и сейчас, чем деяниями, приводящими к созданию материально-экономических ценностей <…> ради <…> социальных институций “исторического” типа)»[832].

«Киев»: духовная колыбель, славянское единство, начало русского монашества (свв. Антоний и Феодосий), путь к преп. Сергию («Кремль»)[833] и преп. Серафиму («Саровская пустынь»), причем путь этот был ясен многим современникам Хомякова (см. ниже о книге А. Н. Муравьева).

Прежде чем исследовать «Киев», отметим, что его центральное место в триаде может быть, кроме прочего, объяснено и тем, что святитель Феодосий – единственный из трех «пишущий святой»[834], в то время как преподобные Сергий и Серафим в созерцании горнего мира предстают именно как молитвенники и мистики[835]. Таким образом, «Киев» есть еще и письменное предание, а «Кремль» и «Саровская пустынь» – деятельное и мистическое начала.

Что касается ряда «духовная колыбель, славянское единство», то, поскольку это отдельная тема, укажем лишь на те стихотворения, в которых формулируются непосредственно «славянофильские» положения Хомякова: «Орел» (1832); «В альбом В. В. Ганке» (1847) («молитва <…> для всех славян»); «Не гордись перед Белградом…» (1847); «Беззвездная полночь дышала прохладой…» (1847); «Вставайте! Оковы распались…» (1853).

«Новград» (начало 1820-х): «Веков минувших мощный сын, / Племен властитель величавый, / России древний исполин» – возможная в прошлом замена Кремлю, т. е. потенциальный Кремль и современник Киева, но, в отличие от Киева, отсутствуют две важнейшие характеристики: «Русь» и «духовная сила», все исчерпывается мощью державной, т. е. все-таки не «Киев», но «Кремль» в потенции.

«Клинок» (1830): клинок – символ древней Руси: «…и на главах иноплеменных / Об Руси память зарубал», – оказался забыт «слабеющими племенами», которые предпочли «меч с златой оправой» (символ иноплеменной жизни). Но в битве «воскреснет» именно «клинок стальной / В отделке древности простой», а золотой меч «как хрупкий сломится хрусталь». Через мотив битвы-подвига связаны «Киев» и «Саровская пустынь».

«Русская песня» (1830-е): жизнь в «земле Володимира»-Киевской Руси «красна»: «По земле ходит Слово Божие, / Греет жизнию, светит радостью; / Блещут главы церквей золоченые, / А Господних слуг да молельщиков, / Что травы в степях, что песку в морях» – тот самый идеальный образ Святой Руси, который сам же Хомяков оспаривал у И. В. и П. В. Киреевских.

«Киев»[836] (1839): «Киев многовечный / Русской славы колыбель!.. Руси чистая купель!»; «Мы вокруг твоей святыни / Все с любовью собраны…» – «Пробудися, Киев, снова! / Падших чад своих зови!», чтобы они «на твое святое лоно» пришли «к жизни духа, духу жизни / Возрожденные тобой!» Здесь святыня Киева есть и вообще «место» Киева в русской истории: и «Руси чистая купель», и Печерская лавра. Святость Киева неразрывно связана в русском сознании и в самой истории с делом преподобных Антония и Феодосия («святое лоно», «жизнь духа, дух жизни»), т. е. с Печерской лаврой, которая и воспринималась современниками как часть города: «монастыри <…> находились либо в городе, либо рядом с ним <…> первые русские иконописцы Алипий и Григорий монашествовали в Киево-Печерском монастыре, но работали они в самом Киеве»[837], – и с крещением Руси («чистая купель»). И то и другое суть начала духовного труда во имя созидания святой Руси. Таким образом, понятие «Киев-лавра» воспринимается через преподобных Антония и Феодосия как «пространство труда»[838], «гармонизированное пространство», которое «выдвигает на первый план и вопросы о моральных основаниях, <…> о религиозном оправдании “мирского”, о христианизации мира – быта, хозяйства, экономики, социальных отношений, личного поведении без навязывания миру того, что могло бы пагубно отразиться на “мирских” занятиях»[839].

«Киев» не требует расширения, его пространство и есть пространство благословенное, поэтому в «триаде» «Киев» занимает срединное место, он между тем, что необходимо должно быть «охристианизированно» (Кремль), и тем, что в настоящем (время Хомякова) излучает христианскую духовную энергию на всю империю. Киев как ось триады уравновешен с одной стороны Кремлем (структурой), с другой – Саровской пустынью (свободой).

Триада «структура ↔ ось ↔ свобода» может быть в духе Хомякова сформулирована и как «здание ↔ предание ↔ задание». Любопытно, что первый подступ к триадической модели идеальной Руси сформулирован Хомяковым уже в ранних «славянофильских» работах. См., например: «Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного (“Саров”. – А. З.) с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо (“Кремль”. – А. З.), воскреснет древняя Русь (“Киев”. – А. З.), но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью»[840].

«Саровская пустынь»: битва, молитва[841], подвиг, опыт богопознания[842]. Многочисленные совпадения и связи между «Киевом» и «Саровской пустынью» как в топосах святых мест, так и в соотнесении «Киева» и судьбы преподобного Серафима были описаны уже при жизни Хомякова, так что он мог слышать или прочитать о том, что в Саровском холме вырыта церковь во имя преподобных Антония и Феодосия[843], а из журнала «Маяк» за 1844 год узнать о том, что будущий подвижник (тогда еще Прохор Мошнин) для определения своего пути отправился в Киев, в лавру, именно в Киеве он получил благословение на иночество, причем благословивший его старец Досифей направил Прохора в Саровскую пустынь[844].

«На сон грядущий» (1831): «И никогда в своей молитве / Об жизни к Богу не взывал»; «<…> Творец вселенной! / Услышь мольбы полнощный глас! / Когда, Тобой определенный, / Настанет мой последний час, / Пошли мне в сердце предвещанье! <…>/ Склонюсь пред волею святой». Последний стих отсылает нас к гефсиманской молитве Спасителя. Хомяков смиренно принимает от Господа любое решение, даже если это весть о смерти: «Но да будет воля Твоя!». Такая позиция напоминает очевидные свидетельства «памяти смертной», явленные в жизни различных христианских подвижников и, конечно же, преподобного Серафима, который поставил в сенях своей кельи собственноручно изготовленный гроб, дабы всегда иметь напоминание о смертном часе.

«Ключ» (1835): «В твоей груди, моя Россия, / Есть также тихий, светлый ключ / <…> И чист, и миру чужд, и знаем / Лишь Богу да Его святым» – здесь кроме возможного сопоставления с родником преподобного Серафима в Саровской пустыни есть более общий смысл о первоисточнике духовной жизни в современной («моя Россия») поэту державе, и этот первоисточник помещается Хомяковым «в лесов зеленую пустыню», подальше от «поселян» и «жаждущего стада», т. е. в ту самую прикровенную Русь пустынножителей и монастырей, окруженных «широко» лесами и долами. Два ключа – бьющий из глубин русской природы и духовный, который «сокрыт, безвестен, но могуч», – сливаются в единую духовную реку: «Смотрите, как широко воды / Зеленым долом разлились», окормляющую уже все человечество: «<…> к брегу чуждые народы / С духовной жаждой собрались!» Перед нами в каком-то смысле синтез природного и духовного, и не случайно стихотворение завершается также «триадой»: «И осиян весь мир лучами / Любви, святыни, тишины». Итак, еще одна триада: «любовь, святыня, тишина».

«Ночь» (1854): «Освяти молитвой час полночи! /<…> Разорви ночных обманов сети! /<…> Помолися о себе, о всех, / Для кого тяжка земная битва… / Верь, для всех нужна твоя молитва» – здесь сразу же несколько идей: о соборности молитвы, о преодолении через молитвенный подвиг тяжкой земной битвы. Лейтмотив битвы возникает с первого же «Послания к Веневитиновым» (1821): «О, если б глас Царя призвал нас в грозный бой! / О, если б он велел, чтоб русский меч стальной, / Спасатель слабых царств, надежда, страх вселенной / Отмстил <…>», – и раннего «Бессмертия вождя» (1823): «Но счастлив стократ, кто с бодрою душою / За родину летел в кровавый бой», – через «Просьбу» (1828): «Но я хочу <…>/ Крылом поэзии взноситься до небес. /<…> И ринуться в кровавый бой»[845] к стихотворению «Подвиг есть и в сраженьи» (1859). Оно написано за год до смерти, и поэтому очень важно, что в нем мотив «подвига-молитвы» не только развивается, но и обретает определенную законченность и строгость: «Подвиг есть и в сраженьи, / Подвиг есть и в борьбе; / Высший подвиг в терпеньи, / Любви и мольбе». Здесь вновь триада: «терпенье, любовь, мольба». Хомяков мог прочитать впервые опубликованные наставления старца Серафима уже в 1839 году в «Кратком начертании жизни старца Саровской пустыни, схимонаха пустынника Марка»[846] (Интересно, что наставления № 10 «О подвигах» и № 11 «О молитве» в этом издании идут одно за другим[847].) Кроме того, в 1844 году он наверняка читал в журнале «Маяк» «Сказание о жизни и подвигах старца Серафима», где постоянно говорится о взаимосвязи любви, молитвы и подвига: «…опытным путем узнал, что любовь укрепляет сердце <…> и возвышает дух»[848] (ср. в стихотворении Хомякова: «…есть у подвига крылья»), проводил «время в молитве <…> и вне келии имел он (преподобный Серафим. – А. З.) духовные упражнения»[849]; старец говорил, что в христианской жизни «требуется многаго моления и слез, труда и подвига»[850].

В поэтическом и духовном развитии хомяковского миросозерцания (где эти векторы однонаправлены) можно увидеть трансформацию семантики понятий «бой» – «сраженье» – «борьба» – «подвиг». В ранних стихах это прямое столкновение с земным врагом, в поздних – духовная брань, молитвенный подвиг. Переход от философии боя к философии подвига был завершен в последние годы: после смерти И. В. Киреевского и С. Т. Аксакова А. С. Хомяков пишет в письме А. И. Кошелеву: «Подвиг становится все строже и строже»[851]; А. И. Кошелев после смерти друга свидетельствовал: «Жизнь этого человека была постоянным подвигом на благо ближнего»[852]. Незадолго до смерти А. С. Хомяков говорил ему о том, «что жизненный подвиг его окончен»[853].

IV

Итак, перечислим некоторые поэтические и историософские триады из корпуса хомяковских текстов: смирение, «вера и чудеса» («Остров»); «…покой, любовь, тишина» («Nachtstück», ч. 2), «вера, правда, бескровный суд» («России»); «сознанье, скорбь и стыд» ( «Раскаявшейся России»); «любовь, святыня, тишина» («Ключ»); «терпенье, любовь, мольба» («Подвиг есть и в сраженьи»); «Греция, Рим и Север»[854] («Семирамида»); «Кремль, Киев, Саровская пустынь» (письмо Кошелеву); работа А. С. Хомякова «О Святой Троице», где богословский дискурс заменяется на философский, но и в том, и в другом тринитарность мышления сохраняется[855]. Это не просто совпадения, но определенный способ мышления, алгоритм для формулировок концептуальных понятий и идей.

Сопоставив все жанры (письмо-статья, историософский труд, поэтические тексты, богословские работы), в которых велся поиск для наиболее точной «формулы», своеобразного credo русского бытия, можно высказать определенную гипотезу. Говоря словами современного православного сербского философа Жарко Видовича[856], подобная трилогийность (трагедийность) в мышлении А. С. Хомякова базируется на прочном православном фундаменте[857], и эта концепция, этот христианский фундамент соединяет все жанры и основные интуиции Хомякова в цельный христианский космос, основой которого является исповедание Св. Троицы[858]: «Одно лицо, которое и источником, и сущностью, и основою действия <…> (Отец), одно – вечное как бы поприще действия (Сын), одно – вечное действие (Святой Дух, которое из первоисточника исходит и на поприще воссиявает)»[859].

Удивительная духовная опытность Хомякова, связав разноречивые понятия (государство, традиция, молитвенный подвиг любви) в единый провиденциальный узел, предощутила опыт духовного делания преподобного Серафима, опыт стяжания Духа Святаго. Не случайно именно о духоносности святого говорят почти все, кто вообще пытается описать его опыт[860].

В области историософской и в самой истории Отечества нашего хомяковское «Кремль, Киев, Саровская пустынь» соответствует его же концепции мирового движения истории как борьбы-притяжения кушитства-иранства. В этой триаде «Кремль» – кушитство (в духе Хомякова: на гербе Москвы – змей!); «Киев» – иранство; а «Саровская пустынь» – синтез, третий путь.

V

Возможные источники знания А. С. Хомякова о Саровской пустыни.

Печатные:

Игумен Маркеллин. Краткое историческое описание Саровския пустыни. М., 1819

Краткое начертание жизни старца Саровской пустыни, схимонаха пустынника Марка. М., 1839.

Краткое историческое описание Саровския пустыни <…>. М., 1843.

Архимандрит Сергий. Сказания о жизни и подвигах блаженныя памяти отца Серафима, Саровской пустыни иеромонаха и затворника <…>. М., 1839; 1844.

Игумен Георгий. Сказание о жизни и подвигах старца Серафима // Маяк. 1844. Т. 16.

Иеромонах Авель. Краткая духовная лествица. М., 1848.

Устные:

В семье. По свидетельству А. С. Хомякова, он был «обязан <…> своим направлением»[861] матери. Она «стала для Хомякова прямым олицетворением <…> преданий русской старины и всего векового комплекса церковного и народного бытия»[862]. О почитании преподобного Серафима М. А. Хомяковой говорит и сын А. С. Хомякова Дмитрий[863]. Жена, Е. М. Хомякова, урожденная Языкова, была связана с преподобным Серафимом через Н. А. Мотовилова, который даже просил у старца благословение на брак с ней. По сути, не дав благословение Мотовилову, преподобный Серафим опосредованно благословил самого Хомякова, за которым уже была просватана Екатерина[864].

Мать Евпраксия (монахиня Лукерья – Лукерья Васильевна Занятова, 1818–1893), с 12 лет послушница, видела «отца Серафима <…> будучи ребенком, в его уединенной келье, среди векового бора, окружающего Саровскую обитель»[865], могла рассказать о старце дочерям Ф. И. Тютчева, с которыми была дружна (А. Ф. Тютчева вышла позднее замуж за И. С. Аксакова), а они через Аксаковых передать сведения Хомякову.

Николай Елагин (1819–1891) с 1843 г. печатал свои труды, служил в гусарском полку, воспитывался в Первом кадетском корпусе. Оставил житие преподобного Серафима. Посещал Саровскую пустынь, среди его знакомых военных были и такие, которые побывали у преподобного Серафима при жизни старца. Таким образом Елагин мог передать Хомякову к моменту, когда тот сформулировал свою триаду, если не свой опыт, то предание и свидетельства о подвигах и прозорливости саровского монаха из первых уст.

А. Н. Муравьев – автор замечательной книги «Саровская пустынь»[866], вышедшей тогда же, когда была сформулирована хомяковская триада. Муравьев[867] к этому времени уже многие годы был хорошо знаком с Хомяковым и побывал в Саровской пустыни до 1848 года, о чем мог рассказать Хомякову, который, учитывая культ преподобного Серафима в своей семье, должен был интересоваться всем, что связано с именем старца. Здесь важно еще одно совпадение, свидетельствующее, что Хомяков выражал не только личную интуицию, но и оформлял некий общий духовный опыт той части своего круга, которая была вообще ориентирована на духовный путь. С первых страниц своей книги Муравьев постоянно сопоставляет Саровскую пустынь с Троице-Сергиевой и с Киево-Печерской лаврой! Вот лишь несколько примеров: «Я ждал убогой пустыни, и вот мне предстала великолепная лавра, наподобие Сергиевой»[868]; «…о тех обителях, которые воздвигаются <…> молитвенным потом пустынножителей; начиная от лавры Печерской, по всей России <…> доколе будет <…> стоять на сем твердом основании святая Русь!»[869]; «…облек ее (Саровскую пустынь. – A. З.) внешним благолепием, как бы некую древнюю лавру, Сергиеву или Печерскую»[870]. Кроме этого, Хомяков мог знать от матери или того же Муравьева и о том, что при строителе Пахомии Успенский собор был достроен «по подобию Печерской лавры»[871]. Важно, что даже если сама аналогия Киево-Печерская – Троице-Сергиева лавра («Москва») – Саровская пустынь подсказана Муравьевым, Хомяков переводит ее в историософский план, заменяя «Москву» «Кремлем».

Среда аксаковских «суббот», начавшихся с конца 1820-х годов; с начала 1840-х годов в доме С. Т. Аксакова «организационно славянофильство сложилось»[872], на субботах присутствовали и А. С. Хомяков, и А. И. Кошелев. Аксаковы (нижегородские родственники московских) были в Саровской пустыни еще при жизни старца Серафима, и будущая старица Шамординского монастыря Надежда Аксакова оставила замечательные воспоминания об этой встрече[873]. Возможно, о путешествии родственников к преподобному Серафиму стало известно в московском доме Аксаковых.

VI

Теперь можно утвердительно сказать, что А. С. Хомяков знал о преподобном Серафиме, имел достаточно полное представление о его подвиге, читал о нем и ведал о его наставлениях, слышал свидетельства о его прозорливости и чудесах от близких людей, но главным и принципиальным в определении «корня и основы» русской жизни стало именно представление о неразрывной связи всех членов триады, обращенной из прошлого через современную Хомякову Россию к будущему Отечеству (если только оно осмыслит сказанное и сумеет воплотить все части формулы «Кремль, Киев, Саровская пустынь» в действительном своем бытовании) – с богопознанием и тайновидением Святой Троицы. Трилогийный способ мышления философа-богослова и поэта, укорененный в православной традиции, выросший из Свято-Троицкого богословствования и опыта всей полноты Русской Православной Церкви, дал добрые плоды и в поэзии, и в историософии, и в самой жизни А. С. Хомякова[874].

Вкусив от этих плодов, Хомяков открывает представший в духовной силе и становящийся в битве и молитве облик Руси. «Кремль, Киев, Саровская пустынь» есть не только прошлое, но в меру наших интеллектуальных и духовных усилий и будущее Отечества.

А. А. Федоров

Метафизические основания «дела веры» у А. С. Хомякова

Теологические работы Хомякова, особенно «Церковь одна», производят странное впечатление. Это вряд ли самые продуманные и ясные, но наверняка самые формализованные тексты. Представляется, что мы имеем дело не просто с «катехизическим учением о Церкви» (Ю. Ф. Самарин), с экклезиологией, сделанной православным светским теологом, но с определенным типом метафизики как «онто-тео-логики», что «мыслит бытие сущего как из постигающего основу единства наиболее всеобщего»[875].

В новое время сложилось три основных типа метафизики: классическая, неклассическая и постнеклассическая. Первая наследует традициям Гильберта Порретанского, достигает максимального развития во второй схоластике у Ф. Суареса и находит продолжение у Г. Лейбница. В центре ее внимания проблема сущности и существования, ее главные вопросы: «Что есть?» и «Благодаря чему что-то есть?», она занимается понятием – это метафизика сущности. Вторая начинается у Дж. Беркли, Д. Юма и продолжается у И. Канта и И. Фихте. Это метафизика принципа, ее проблематика – существование и сущность, заключенная в вопросе: «Что и как есть предел сущности?» Она занимается априорным вообще. Третья берет начало у Ф. Шеллинга, продолжается у Ф. Ницше и находит новый источник в мышлении М. Хайдеггера, который приступает к синтезу всех поименованных типов. Ее главный вопрос: «Почему во времени есть нечто, а не ничто?»; ее проблематика – существование, предшествующее сущности; ее предмет – основание принципа. Это метафизика основания.

Теология Хомякова строится как такой тип онто-тео-логики, который (в категориях православной апологетики) пытается сопротивляться всем трем описанным выше моделям и в поисках собственного основания попадает в тональность каждому из них, в конце концов оставаясь наедине с собой.

Основой и опорой теологии Хомякова являются две традиционные темы – церковь и вера. Рассмотрим, как осуществляется их продумывание в работе «Церковь одна»[876] и в письме «По поводу послания архиепископа парижского»[877].

Церковь есть, во-первых, «единство Божественной благодати, живущей во множестве разумных творений, покорных благодати». Причем «единство» как «есть» церкви характеризуется как «совершенное общение» и «истинное и безусловное». Во-вторых, сущность церкви состоит в «согласии и единстве духа и жизни всех ее членов», где согласие есть «совершенное общение». В-третьих, в лучших традициях реализма, церковь «называется» (4) и в своем понятии существует как то, что «есть» (и, словами Шеллинга, именно потому, как «существующее не нуждается ни в каких доказательствах существования»[878]) единая, святая, соборная, апостольская. Последняя тетрада имеет тот же статус, что и в традициях метафизики сущности понятия res et aliqvid у Суареса: это синонимы сущего, которое Хомяковым понимается как церковь. Тогда есть возможность утверждать, что вся конструкция определения сущего=церкви основывается на аргументации этого сущего как «истинного и безусловного». Возникает естественный для всякого типа метафизики, где «дело мышления есть тождественное (das Selbe)»[879], вопрос – в чем состоит и на чем основывается безусловность=безосновность единства, что есть церковь как само сущее в многообразии ее определений? Для Хомякова-теолога ответ на этот вопрос не составляет труда.

Церковь являет себя в «действиях» (6), которые (в традиции любого типа богословия) «направляются» Святым Духом, чему в западном варианте от Филона Александрийского до Фомы Аквинского соответствует понятие «итенерации». Действий, что «неразрывно соединены в святом и живом единстве», три – вера, надежда, любовь. Как раз они в данном тезисе и имеют статус трансценденталий. Этот термин уместен – он концентрирует в себе совокупность смыслов, позволяющих предельно ясно оценить проблему. Трансценденталии не добавляют ничего к понятию сущего, что бы уже в нем ни содержалось. Они обозначают само сущее в его целостности и «живом единстве»: в самотождественности, самопознаваемости, самодостоинстве.

У Хомякова это «живое единство» трансценденталий оформляется в оригинальную логическую конструкцию. Дело принадлежит вере, исповедание – любви, молитва – надежде, исповедание – вере, где последняя именно в этом случае отождествляется с верой вообще как истинным-безусловным-единством-сущим, т. е. с Символом веры православной церкви. Тогда получаем парадоксальную конструкцию, что (учитывая незнакомство Хомякова с логикой исчисления предиката) распознается как широко известная в святоотеческой богословско-мистической и европейской философско-мистической литературе модель энтимематического следования[880]. Надежда становится элементом, объединяющим-включающим в себя молитву и дело, а исповедание – любовь и веру, тогда как вера как Символ веры включает в себя исповедание, в котором заключается надежда: «В символе веры заключается исповедание учения церковного <…> и надежда Церкви от ее учения нераздельна, исповедуется также и надежда ее» (7).

Произведя такую объединительную акцию [вера (исповедание (надежда))], Хомяков в разделе 8 «Церковь и ее таинства» предлагает следующее исчисление веры. Вера как Символ веры есть акт всетождества, исповедание церкви как сущего, безосновного единства «своей веры в саму себя», когда «дела свои» есть «дела Божьи». В этом исповедании веры «показано» (или, как бы это передали в западной богословско-мистической традиции, «есть наглядность» или «вид» – одно из наименований Софии у Шеллинга), что «знание об ее существовании есть дар благодати <…> доступной только вере». «Знание об ее существовании» есть сущность, т. е. существование есть сущее и это сущее есть вера.

Именно таким образом получает разрешение вопрос о безосновности единства, что есть сущее=церковь: оно имеет основание в вере. В разделе 9 «Вера и жизнь в единстве с Церковью» автор производит итоговую аргументацию, которую в середине 1850-х годов завершит в ответе на окружное послание Парижского архиепископа М. Д. де Сибура. Предмет этой итоговой аргументации следует обозначить так – «дело веры».

В творчестве Хомякова проблема статуса веры является фундаментальной. Обсуждение этой фундаментальности происходит в контексте разных подходов (философского, теологического, поэтического), исходя из разных целей (онтологических, гносеологических, этических) и осуществляется разными способами. Представляется, что Хомяков-метафизик-теолог предпринял попытку создания модели логического следования для решения теологической проблемы, имеющей статус онтологического основания для персонального мира личности, на основании метафизики сущности, принципа, основания.

Первая его аргументация строго лимитирована: она возникает как ответ на исходный сотериологический вопрос о спасении человека верой или верой и делами[881] (сложное суждение в гипотетической модальности: неисключающая дизъюнкция, где второй аргумент есть конъюкция, первый аргумент которой является одновременно первым аргументом дизъюнкции) и заканчивается девальвированием правильности самой постановки вопроса (спасется ли человек верой, «кроме» дел?) и категорическим утверждением в перформативной модальности («вера истинная есть живая, творящая дела»), которое, по существу, есть простое суждение, где субъект тождественен предикату («вера есть дело»). Следует прояснить, каким образом возникает это тождество и насколько оно основательно.

Вторая аргументация Хомякова содержит в себе три части, различные как по преследуемым задачам, так и по способу выражения: 1) катафатическая, где проясняются понятия «вера», «действие», «дело» и устанавливается различие между тем, что есть вера, и тем, как она обнаруживается (между сущностью и существованием – дифференция, столь важная для Шеллинга), – это можно понимать двояко: как переход от метафизики сущности к метафизике принципа, т. е. нововременному функционализму в стиле, к примеру, фихтеанского esse sequitur operari, или/и к патриотическому пониманию энергии (действия) как δόλωμα (показание) сущности (Василий Великий); 2) апоретическая, основным содержанием которой являются 6 импликаций, выраженных в виде вопросов[882], целью которых является установление соотношения между понятиями «вера» и «дело»; 3) экзегетическая, где происходит проверка результата, полученного во второй части аргументации (есть только одно дело – дело веры), в процессе истолкования 5 фрагментов из Послания апостола Иакова (2, 18; 2, 19; 2, 26) и 1 Послания к коринфянам апостола Павла (13, 2), причем все цитаты даются Хомяковым по памяти с погрешностями и сокращениями. В результате этого толкования делается вывод, что «вера одна», и устанавливается ее категорическое понимание как «творящей дела».

Третья аргументация позволяет выявить достаточно ясную и очевидную систему логического следования, исходным мотивом которой является принцип простоты («сущность проста» – Василий Великий. Письмо 234, 1: PG 32, 869 А), т. е. исключения для достижения понимания в процессе толкования из исходного суждения избыточных понятий.

Вера есть: 1) единовременно истина и жизнь, 2) действие всего разума, 3) действие соединения с абсолютно нравственным существом, 4) нравственное начало. Последнее есть стремление к «обнаружению» и существует только в силу этого. Второе состоит из единства постижения и изволения, т. е. «обнаружения», показания или данности, что есть Божье «дозволение». Третье есть исключение личного и полное преображение человека тварного как соединение с Богочеловеком. Во II части аргументации Хомяков установит тождество между истиной и жизнью как «живым» (истина и жизнь тождественны как «живое»), т. е. «творящим дела». Таким образом, все попытки объяснить, что есть сущность веры, свелись к тому, чтобы показать, как вера себя являет – продемонстрировать атрибут в аспекте функционализма, в итоге чего есть данность: верить есть акт существования; вера есть бытие – метафизика actus essendi, перефразируя Витгенштейна, непостижимый не в способе, каким артикулирует себя вера, но в факте, что она есть.

Невозможность сказать, что есть вера, очевидность и подлинность ее данности заставляют сказать, как есть вера, что для Хомякова означает – высказать, как она себя дает обнаружить: «обнаружение веры и есть дело». Далее следует определение статуса этого дела, составленное в виде последовательности импликаций: если дел нет, то вера мертва; если мертва, то не истинна; если не истинна, то не существует вообще ничего, что могло бы быть, включая саму веру, кроме небытия; если истинная, то творящая дела; если творит дела, то едина и единственна и сама есть единственное дело, которое о-существляет все сущее, делает его существующим (то же самое различие, которое фиксируется еще у Гильберта Порретанского: quod est – что есть, и quo est – благодаря чему что-то есть). Тогда есть только одно дело – это дело веры. В работе «Церковь одна» Хомяков указывает, что «спасает не вера <…> но спасает предмет веры»[883]. Предметом веры в аргументации по поводу «вера и дела» является сама вера, которая есть «творящая дела». Причем для определения используется сложный предикат, составной частью которого является сам субъект.

Вера из понятия теологии превратилась в исходное метафизическое понятие, сходное с понятием ens reale (реально сущего) у Ф. Суареса. Функционалистская сущность «дело веры=вера» включает в себя (в максимально широком виде) понятие Бога, который таким образом caadit sub (попадает под) предметную область метафизики. В порядке предикации вера есть первое абсолютное понятие, опережающее понятие Бога. Возникает подлинно безосновное, соборное, всеединое понятие, «обосновывающее единство всества (Allheit), т. е. высочайшего надо всем»[884], из которого необходимо исходит подлинная метафизика и которое отрицает всякую метафизику как свободное философское мышление.

В. Н. Сузи

«Путь» А. С. Хомякова

Не секрет, что у Хомякова при сугубом внимании к категории соборности недостаточно разработаны ее онтологическая и антропологическая основы. Это особенно заметно в его нравственно-социальном видении греха[885]. Такой подход не лишен резона, поскольку единство личных множеств не отменяет единственность Лика как «пути и истины и живота», но смещает акценты. Так, тождество индивид = зло, противостоящее соборности = спасению, входит в оппозицию плоть – дух, задающую тип связи твари с Творцом. Остается чувство, что плоть в ней обречена злу.

При оценке многогранной личности Хомякова можно соотнести стиль его мышления с призванием. Он одним из первых определил в понятии «живое знание» своеобразие и узловые проблемы национального бытия в европейском контексте, при этом отталкивался от академического богословия, воспринявшего идеалистическую и протестантскую мысль, и опирался на аскезу, восходящую к патристике. Его целью было выражение духовного опыта языком логики. При невыразимости аскезы в чуждых ей терминах он обращается к мифопоэтике, близкой природе религиозного и задающей смысловую неоднозначность его текстам.

Так философ будто бы справедливо замечает: «Жизнь будущая принадлежит не духу только, но и телу духовному, ибо один Бог есть дух совершенно бестелесный. <…> Тело сие не будет телом плотским, но будет подобно телесности ангелов, как и сам Христос сказал, что мы будем подобны ангелам». В комментарии к данному тезису отмечено: «Однако в святоотеческом понимании “телесность” ангелов противопоставлена телесности людей, тогда как для Хомякова важно как раз обратное – общность “телесности”»[886].

Взгляд на проблему «с другого конца» выдает «свободу» мысли в вопросе, требующем особого трезвения. Насколько оправданна такая свобода, не переходит ли она в своеволие, искажающее истину? Отец Иоанн Мейендорф приводит пример такого смещения: «Когда восточные отцы говорят о Боге, они всегда начинают с трех Лиц и затем доказывают их единосущие, тогда как Запад, начиная с Бога как единой сущности, пытается затем также указать на различие между тремя Лицами. Эти две тенденции являются исходной точкой спора о Filioque, и они же очень актуальны в наше время». Такая «телеология» снижает соборную значимость личного усилия, преподанную св. Серафимом: «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи». У преподобного «покой» не статичен, а премирен и Дух – волящ.

В ситуации Хомякова возникает «апория»: соборное в ней выражает единство Церкви так, как если бы триада ипостасей в Усии являла исхождение нетварных энергий от Едино-Сущего. При этом отметим закономерность: субстанциональное тяготеет к дуальному монизму (в Filioque), тогда как энергизм – к множеству (в Троице); метод мышления Платона определяет эссенициальность аристотелевой энтелехии (включающей в себя и энергизм). Хомяков исходит из единства, но над ним довлеет дуальное расщепление, навязывающее ему бинарные оппозиции.

Тем самым в формуле бытия «Аз есмь Сущий» связь между сущностью, существом и существованием[887] ослабляется, прежде всего в глаголе «есмь», выражающем ценностное отношение и отсутствующем в семитских языках. В то же время христоцентризм Промысла смещается к связующей роли Параклета; да и иномирность Спасителя релятивируется в эманации тварных энергий. Методический сбой получает системный характер, задевающий христологию, триадологию, экклезиологию, сотериологию, аксиологию.

Сила трезвения выражается в динамическом и ценностном равновесии. Только тогда «Царствие Божие силою нудится». Хомяковская же воля порывиста, его верующий разум катализируется вспышками озарений, преизбыточных светом и тьмой. Это феофаногрековский образ личности, кризисной эсхатологии. Ровный рублевский свет сосредоточенного исихийного внимания дается ему с трудом. При «собирании» воли, сводимой к долгу, Хомякову явно недостает погружения ума в сердцевину мира[888].

Внимание Хомякова наиболее сосредоточено на Духе-Утешителе. Но тварность его «духа» тяготеет к одушевлению, морально редуцирована в противостоянии греху. Его «страсти» лишены мистического веселия сердца при встрече Жениха. Подчеркивая единство мира, он разводит трезвение и радость служения в любви, в Иоанновой званости плоти на пир Духа.

Отсюда проистекает его концепция творчества, структура и природа образа. Человек как образ и подобие Творца отличен от ангелов именно подобием. Философ сводит вопрос о грехе к личному аспекту, а соборное рассматривает исключительно через святость, отождествляя его с Благодатью.

Тем самым в образе усугубляется роднящее его с тварными духами начало, в хоре ангельских ликов подчеркивается унифицирующее, а не уникальное[889]. Так ослабляется импульс умножения, творения, приближающий нас к Лику.

Выделяя в бытии эросный исток и условие (свободу), Хомяков принижает значимость творческой формы как явления личности в таинстве канона[890]. Сбывается мудрое предостережение: «Если вместо формы <…> будем брать за основание только дух <…> – то никогда не выпутаемся из определений»[891].

У Хомякова творчество утверждается прежде всего в соборном аспекте, в нем превалирует литургийность. Личное стремление к благодати опосредовано соборным; художество как явление второго ряда приуготовительно ко спасению: даже личная аскеза вне соборного у него не достигает цели. Это очень напоминает иосифлянскую киновийность.

Искусство как личный искус и церковность, путь спасения оказываются противопоставлены – симптом крайне тревожный и, к сожалению, часто оправдывающийся, когда дар подвергают хуле сомнения.

В то же время, фокусируя внимание на телесном, признавая повреждение лишь нравственно-соматическим, Хомяков полагает бездну не только между Творцом и тварью, но и между индивидом и родом; на мире как бы личная вина не отражается. Оттеняя персональное воздаяние, Хомяков остается в нормативистской парадигме, и человек едва ли не обречен одиночеству. Позиция автора соборности чревата экзистенциальной драмой, утратой.

Его соборность предстает заданием, натурализуясь в «мирской» форме. В ее «избранности» проступает «естество» превозношения. С другой стороны, в «благодатном» единстве мира обнаруживается момент эманации, «рокового» градуирования по уровням и формам, что напоминает платоново оплотнение души и эоны неоплатоников, приводящие к развоплощению глаголов жизни.

Сужение соборного сакральным заметно снижает потенции спасения за счет творческой сферы; дело полностью остается за Творцом, связь с миром односторонне деформируется, а тем самым понижается и ответственность, что вынуждает признать человека существом бунтующим[892], компенсировать ослабленную потенцию волевым началом. Сохраняя антиномии, Хомяков от номинализма, латинства приходит к протестантской экзистенции.

Редуцирование личности через идеализм ведет к монизму тела, сводящему пневматику к психике. Знаком смещения становится синдром стоицизма у Хомякова (особенно после смерти жены). В этой проекции проглядывает стремление «преуменьшать тему зла», вытекающее из «трудности ее разрешения в пределах всякого монизма <…> И, наоборот, из тенденции монизма вытекает всегда преуменьшение смысла свободы в человеке и связанная с этим тенденция к этическому позитивизму»[893].

Следствием такой установки становится жажда спасения здесь и сейчас, упование на устранение зла через молитву как средство психотерапии и регуляции социальной активности:

Нам случалось слышать <…> что внутреннее раздвоение есть необходимый момент в развитии каждого лица. <…> Это произвольное положение совершенно ложно. <…> Здравое единство не нуждается в моменте раздвоения, которого действительное разрешение есть смерть (точно так же как двойственность гегелизма не разрешается ни во что, кроме буддаистического нигилизма)[894].

Но целеустремленность не тождественна цельности. Не учитывать состоявшийся и регулярно повторяющийся факт раздвоения невозможно. Философ априорно «отрицает» смерть, т. е. признает ее неодолимость. В его «молитвословии» непреложная последовательность «молитвы и труда» смещается в пользу внешнего активизма. Под вопрос попадают искупление и личное воскресение. Тогда частный («малый») суд исключается, намечается потребность в чистилище как месте ожидания дня гнева. Воскресение из процесса превращается в неизменно повторяющийся единовременный акт, вечность – в статику, порождая «скучищу неприличнейшую». Философ впадает в противоречие, приводящее к смене опыта. «Ум с сердцем не в ладу», и вся система дисбалансируется. В ней явственно проступает проблема «героизма и подвижничества» как самоотвержения, страстотерпия, служения. Порыв философов и поэтов определяется жаждой правоты и права. Но тоскующему уму чужды притязания книжников и фарисеев, и Иов глух к упрекам друзей, а внял зову.

У Хомякова симптоматично доминирует монархианский дуализм Платона, а не смешение «всяческая со всем» гностиков. Единство двух подходов – в рудиментах панентеизма, различие – в сущностной и энергийной установках.

Противоречия придают личный тонос его безличным категориям. При удалении от Бога, воспринимаемом как богооставленность, нарастает древний ужас, страх и трепет, чувство нуминоза. Насколько «катарсис» у Хомякова евангельски преображен, сублимирован, вернее всего определяется казуально (ситуативно-«исторически»), а не каузально, причинно. В его нетерпеливом ригоризме есть свой позитив – жажда личного подвига. Но не следует сбрасывать со счета и его искусительность – волюнтаризм домостроения как симптом кризиса, духовной акселерации.

Хомяковская жажда «прямыми сделать пути Господу» редуцирует тайну Провидения, «выпрямляет» ее неисповедимость ради задачи спасения. Его «цельное» знание раскрывается «человеческой, слишком человеческой» основой. Таков гносеологический синдром чужой вины. Ситуация порождает игнорируемую им проблему отношения, цены и личной, не наследуемой вины[895]. Возникает вопрос: от чего и кем мы искуплены?

Упор Хомякова на соборность связан с игнорированием личной благодати, как невнимание к антропологии и онтологии обусловлено его «мирской» ориентацией. В сближении идеала и реальности, священной и гражданской истории он порой смешивает формы, определяет развитие догматики состоянием социума, оказывается то непомерно «историчен», то склонен к мифологизации. Миф окрашивает его историософию, напрямую связываемую с благовестием, а история релятивирует саму весть. Миф, формирующий национальное сознание на стадии его становления, оказывается деструктивным в иной ситуации.

Несовпадения ценности и смысла (в точном соответствии с библейской схемой различения Творца и твари) в качестве собственного основания христианской мысли <…> возвращает христианство <…> к пониманию современности. <…> В подлинном смысле религиозная философия не может убегать от современности в область вечных и неизменных представлений (подобно платонизму). Как раз, напротив, только она-то по-настоящему и осмысляет современность, в ее особом, ни на что другое непохожем содержании,

– в данном тезисе Д. Н. Герасимова намечен путь преодоления «топоса» эллинства «хроносом» Библии. Вопрос и заключается в типе историзма.

Хомяков, переводя Предание в систему гегелевой истории, попадает в тиски дискурсивного метода. Его определяемое языком гносеологии «богословие» приходит в противоречие с опытом святых отцов. Чтобы не впасть в явный алогизм, он вынужден обращаться к опыту избирательно, без учета его целости, что радикально разводит умозрение и благочестие.

Ограниченность метода релятивирует позицию. Можно предположить, когда это произошло: в диалоге с Пальмером, сомнения которого он не преодолел (они преодолимы духовно-эмпирически), но усвоил логическую «недоказуемость» истины, из единоборства со своей «системой» вышел «хром», что связано со смещением ценности из онтологии в гносеологию, с попыткой заместить онтологию личностной аксиологией и гносисом, тогда как их назначение инструментально. Онтология Откровения базисно личностна, в отношение же задачи обожения в свете сверхличной истины и жизни даже она «орудийна».

Поэтизация действительности необходима, но не в экстатическом направлении. Так оправдывается метафора: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»[896]. У нас же, что ни «глас народа» – то «глас Божий»; откликаемся любому зову: в «неугашении Духа» забываем о различении, о цене, «аксиос» рады возгласить чему угодно. Мечта и «упоение в бою»[897] смещают акценты, толкают к оригенову апокатстасису и триаде Августина, чреватым Filioque. «Так открывался полный простор мессианистическим соблазнам, и возникала опасность забыть, что ценность создается только воплощаемой идеей, и впасть в культ “отвлеченной” самобытности»[898], т. е. в мирской органицизм.

Философ обожение привычно замещает святостью, преодоление греха в его личной сфере освобождением от него, уходом как от «камня претыкания», романтическим возвратом в безгрешность, в возможности чего и усомнился. Так мифологизируются смысл и прием, где акт и процесс неразличимы.

Хомякову присущ обусловленный жаждой «преодоления метафизики» и национальной склонностью к элементарному антиномизму интуитивный, внесистемный путь мысли, усугубляющий вопрос «тайны, чуда, авторитета». Он игнорирует опыт исихийного трезвения и здесь наиболее уязвим.

Определение его как «революционера справа» не лишено смысла. Действительно, общность между ним (правогегельянцем, шеллингианцем) и левогегельянцем Герценом большая, чем это представляется; оба направления – западников и славянофилов – исходят из разных устремлений идеально-гносеологической основы. Оба устремления замешаны на «протесте». В борьбе с идеализмом Хомяков оказался с ним тесно связан.

В его христологии, как отмечает комментатор, проступают элементы «монофелитства наоборот». Происходит это оттого, что Хомяков едва ли не первым пытался соединить доступный ему церковный и философский опыт.

О. Георгий Флоровский считал Хомякова диалектиком и систематизатором. Вернее было бы назвать его универсалистом: энциклопедистом и полемистом, на что обратил внимание еще Н. Бердяев, приветствовавший в нем «адогматизм» мысли. Публицизм, свойственный этапу становления мысли, у философа приобретает методологический характер «волящего разума», близкого рассудочному иррационализму, мифологии Шопенгауэра и Гартмана. П. Флоренский[899] за это жестко критикует Хомякова и во многом прав, если не учитывать того, что сам о. Павел поддержал не вполне церковную позицию В. Соловьева, чреватую софийностью, апологией издержек имяславия[900]. Более адекватной предстает оценка Хомякова С. Хоружим[901]. Вклад Хомякова в раскрытие соборности более определяется заслугой постановки вопроса, чем полнотой его решения. В сотериологии философ опирался на житейский опыт больше, чем на мистико-аскетическую традицию. В его интуиции проступает элемент воления.

Стремление «включить этику в онтологию» отразилось и в эклектике Соловьева. Противоположный синкрезии импульс – пуризм Хомякова. Они оба прошли мимо исихии, мистико-аскетического опыта. В их всеединстве-соборности разведены личное и социальное, духовное и бытовое.

«Бесспорно, он (Соловьев. – В. С.) был и мистиком, и аскетом – но очень важно заметить, что эти стороны у него существовали раздельно: его мистицизм не был аскетическим, а его аскетизм – мистическим. Исихастская же традиция – неразрывное единство мистики и аскезы»[902].

Мистика Соловьева родит «мутные лики», а в его аскезе доминирует бытовой аспект. Хомяков же при тяге к аскезе чуждался мистики. Его соборность питаема панентеизмом, как всеединство Соловьева – пантеизмом. Оба критически восприняты «неопатристикой» и апологетически – католическим «протестным» консерватизмом[903]. Так Хомяков остается за пределами паламизма, а Соловьев – за гранью каппадокийства, поскольку «воссоздает» цельность смешением противоположностей, тогда как она «посередине и выше» (Гёте). Их морализм и эстетизм чужды трезвению.

Дуальный монизм присущ гносеологии одного и онтологии другого. В одном случае гносеология окрашивает онтологию, в другом онтология определяет, мифологизирует методологию. По мнению Д. Н. Герасимова, такая «бинарность оппозиций сложились <…> вследствие втискивания <…> христианства в рамки ренессансной модели. <…> Условием раскрытия <…> русской мысли является <…> мировоззренческая деструкция <…> бинарных оппозиций, деидеологизация».

Достаточно умозрительную дилемму духа и тела, Творца и твари Хомяков переводит в эмпирику монастыря и мира, идеала и истории.

Для понимания причин отвержения им духовности греха обратим внимание на замену триады «дух – душа – тело» духовно-телесной диадой, отражающей догмат христологии. Философ, рассматривая мир бинарно, обращается к той части в Предании, что опирается на допаламитское состояние мысли, когда вопрос соотнесения триады и диады находился в стадии разрешения.

Действительно, что есть «тело духовное» (образ Боговоплощения), как не душа, а сугубо духовное в твари – присутствие духа в ней (или ее в духе). Грех есть удаление от Бога, но при этом собственно духовное в человеке не повреждается (Бог поругаем не бывает), а умаляется «тело духовное». Это философ имеет в виду, говоря о нравственно-соматической природе греха.

Такая позиция предстает теологуменом. Истоком ее является двойная шкала ценностей. Хомяков к этой проблеме подходит от Абсолюта (отсюда его ригоризм) и из тварной проекции, усугубляющей в Сыне (Эмману-Иле) любящее начало. У Хомякова Бог и включен в единство и пребывает над ним как его исток. Его «релятивность» оживлена диалектическим и диалогическим началом.

Похоже, на рубеже тысячелетий мысль выходит из александрийской синкрезии и эклектики, а вместе с тем из дуализма. Кажется, вековой порыв завершается прорывом, очарование магии в области мысли преодолено, круг разорван. В истории это происходило многократно. И горизонт понимания вновь затягивался. Сейчас прорыв осуществляется не на мифопоэтическом и метафизическом уровне, а в единстве религиозной мысли. Опыт исихии показывает, что личность способна к саморегуляции. Для этого необходимо внимание аксиологическому критерию, аскезе ума, технике трезвения, которая не определяет, но организует опыт молитвы.

Аристотелианско-аквинатское умозрение здесь неприемлемо. Необходимо его оплодотворение исихастским опытом и выражение на языке иного богословия. Аксиологизация, инструментализация в русле патристики, позволяя придать личному опыту соборный статус, предстает задачей дня[904]. Этим и актуален славянофильский опыт «монастыря и мира».

Жажда идеала подвела Хомякова к потребности решения такой дилеммы. Помимо привычного спасения мира через монастырь в их отношениях открывается дополнительный момент необходимости мира – монастырю. Понятно, что мир невозможно превратить в монастырь, как нежелательна экспансия мира в иномирность. Но ситуация замкнутости монастыря «в себе» чревата изоляцией и регрессией, что побуждает к выходу за собственную данность с сохранением мистико-аскетического призвания. Так Хомякову открылась перспектива аскезы в миру. Его путь пролег через «пустыню мира» (Мандельштам)[905]. Философ обживает пространство монастыря в миру через церковный канон и социальное творчество[906].

Спекулятивная неразрешимость противостояния монастыря и мира, любви к Богу и к ближнему вынуждала к переводу интуиции в мирскую сферу. В преодолении умозрения практикой заключается отличие русской мысли; то, что предстает задачей для европейского ума, у нас – жизненное задание, в котором мысль неразрывно связана с делом.

В этой решимости к действию Хомяков глубоко национален, народен, преодолевает комплексы «разлагающей» рефлексии. Расщепление мысли и действия он исцеляет целеустремленностью, затянувшиеся узлы рубит. В этом плане Бердяев преувеличивает, приписывая русской душе «вечно бабье»; при отсутствии технологизма в ней есть рыцарское начало. Огненная стихия – далеко не «женское» дело.

Задачей Хомякова была выработка условий встречи Творца и твари, обожения мира. Но его соборность споткнулась о дуалистический монизм. Препятствием стала сама ситуация разъединения, требующая разрешения. Не так мешала односторонность взгляда, как отсутствие приема коррекции.

Противоречие Хомякова заключалось в установке на неповрежденность духа в личности с очевидной его неполнотой. Как преодолеть то, чего «как бы» нет, не должно быть? Как идеалу существовать в мире? – Ответ один: литургийно, христоподобно[907]. Соборная личность проявляется не в киновийном лишь или отшельническом служении, а через аскезу в миру.

«Боковое» ответвление в опыте аскезы образовалось из «отклонения» от основного хода, из распада единства аскезы и мистики. Это был опасный, с односторонним движением ход: аскеза отвечала волевым помыслам, мистика – нет. Но для динамики был необходим дисбаланс, дающий толчок.

Христоподражание предполагает вопрос: в чем подражание? Только ли в социально-нравственном крестоношении, труде восхождения, «трагизме» распятия и «богооставленности» или и в рождающейся из скорби пасхальной радости («…иго Мое благо и бремя Мое легко»). Этого единства Хомяков не разрушает. Задача ума совпадала с его устремлением, формируя потребность несения тягла. Цель указывала путь к ней: исполнение заповеди любви к Богу через заботу о ближнем. В социальном служении открывалось единство Церкви как тела духовного. В этом пункте Хомяков христиански «мистичен», чужд иной мистике.

Конечно, гениальный порыв опережал средства осуществления: монашество в миру оказалось преждевременным заданием человеку, не имеющему школы и вкуса к мистике и анахоретству. Порыв умерялся невозможностью скорой реализации уже в силу неполноты его осознания.

Но устремление обрело отчетливое направление, форму, импульс. Это было перспективно: ущерб восполнялся его подобием, но не тождеством с ним; в повреждении открывалось средство исцеления[908]. В категориальном плане это означало обнаружение в соборном личного, в аскетике, в обряде мистической связи – сущего. Недостаток системности и метода, строгости мысли, отсутствие личной мистики, опыта послушания восполнялось дисциплиной воли, импульсом самоотвержения. Так соборность Хомякова преодолевает свой органицизм. Его методом выступает становление истины, ее взыскание. Жизнь во Христе утверждается как единственный путь теозиса.

Если уточнять соотношение новации и традиции у Хомякова, то следует отметить, что порыв выхода аскезы в мир (отвечающий опыту и старого обряда) не был подкреплен «технически»: богообщение в мысли оставалось на уровне Тертуллиана, едва ли не Оригена, с рудиментами платонова идеализма и ветхозаветности. Недостаток метода Хомяков восполнял интуицией, навыком взыскания и благочестия. Благодаря верности правде Божьей и ее канону Хомяков не впал в «раскол», чем бывает чреват морализирующий ум.

Соловьев пытался осуществить свой вариант выхода, но его синтез был эклектичен. Требовалась поверка гносеологии онтологией святых отцов. Лишь в ситуации катастрофы старчество, даруя опыт богословствования в духовном единстве мысли, чувства, воли выходит из скита. Для мира оно там и зрело[909].

В Хомякове отразились уровни становления богословской мысли, ее потенции. Оценивая современной ее уровень, отметим этапы динамики.

1. Безликий «миф» эйдетических «Диалогов» Платона был преодолен лично-соборным, диалогическим опытом отцов-каппадокийцев[910]. 2. Свт. Григорий Палама завершил смену энтелехийной диалектики Аристотеля синергией божественных и тварных энергий[911]. 3. «Неопатристикой» акцентирована иерархическая связь единосущия (омоусия) и подобосущия (омиусия).

Замкнуть, исполнить логическую пирамиду призвана синкрезия метода и смысла в аксиологии, что составляет задачу нынешнего дня. Аксиология должна стать методологической основой давно назревшей смены содержания, формы, их ценностной связи на уровне приемов умного трезвения[912], что позволяет осуществить послушание в миру как синергийный метод, единство православной мистики и творческой аскезы.

Это и есть развитие паламизма (энергизма исихии) в возврате к патристике. Здесь обнаруживается провиденциальный смысл «уклонений» Хомякова, знаменующих поворот культуры к монастырю. Но следует помнить, что монашество в миру (налагаемое на себя своевольно как «рыцарское» служение) чревато искушением при отсутствии опыта Иисусовой молитвы. Иммунитет вырабатывается лишь полнотой жизни в Предании. С этим связано предостережение жизненно-философского ряда: аксиологический опыт, метод раскрытия «становящейся» в бытии истины никоим образом не может подменять ее надмирной онтологии, ее самое как сверхличного средства и цели для нас, жертвенного нам дара.

Е. Н. Цимбаева

А. С. Хомяков в полемике славянофилов и русских католиков по вопросам Вселенской Церкви

Общественно-историческое звучание идеи Вселенской Церкви в России 1-й половины XIX века было сформулировано в «Философических письмах» П. Я. Чаадаева. По его мнению, воссоединение церквей отвечало прежде всего интересам русского общества, поскольку выводило православное духовенство – естественного нравственного руководителя народа – из-под власти николаевского режима. Переход русской церкви под эгиду римского папы, согласно Чаадаеву, не должен был привести к отказу от православных обрядов и символов веры, напротив, вызвал бы реформы в католической церкви и обеспечил бы истинную свободу русским священникам, превратившимся со времен Петра I в служителей казенного культа. Эта сторона чаадаевского учения была воспринята русскими католиками середины XIX века, стремившимися воплотить в жизнь идеал христианского всеединства.

Основными идейными противниками русских католиков, считавшихся в николаевскую эпоху государственными преступниками и потому вынужденно пребывавшими в эмиграции, были не представители правительства или духовенства, а славянофилы в лице А. С. Хомякова, Ю. Ф. Самарина, И. В. Киреевского и И. С. Аксакова. Полемика между славянофилами и русскими католиками (И. С. Гагариным, И. М. Мартыновым) длилась с 1842 по 1870-е годы и, хотя не привела к существенным результатам, интересна с точки зрения уяснения идей обоих течений российской общественной мысли.

Несмотря на внешние разногласия, стороны имели немало точек соприкосновения, объяснявшихся сходством взглядов на российскую действительность, свойственных представителям дворянского либерализма. Хомяков и Гагарин равно признавали возможность церковного единства в многообразии. Хомяков трактовал слово «кафолическая» как «единство во множестве… Церковь кафолическая есть Церковь “согласно всему”, или “согласно единству всех”, Церковь свободного единодушия. <…> Церковь, в которой нет больше народностей, нет ни греков, ни варваров, нет различий по состоянию» («Церковь одна»). В свою очередь Гагарин так характеризовал идеальную церковь: «Она должна быть: 1. духовная; 2. единая; 3. всемирная; 4. независимая от народов»[913]. Многие исследователи в Хомякове и Гагарине видят предтечей постановлений II Ватиканского конгресса о введении национальных языков в католическое богослужение.

Гагарин постоянно ратовал за это, в том числе в своей книге «Будет ли Россия католической?» Важность этого вопроса признал Хомяков, комментируя данное место: «Удалось ли наконец латинянам понять, как понимает это церковь, что чуждый язык не должен разлучать верных с молитвою церкви, человека с словом Божиим? Если это действительно допущено как принцип, имеющий быть примененным ко всем народам, о! тогда мы можем сказать: да будет благословен Господь, “ниспославший луч света своего во мрак векового заблуждения”» («Еще несколько слов православного христианина…»).

Высказывая схожие суждения о «единстве в многообразии», противники решительно расходились в вопросе о догматах католичества и Православия, из которых важнейшим им представлялся догмат о первенстве папы. Различное понимание смысла первенства римского престола заставляло славянофилов и православную церковь категорически отвергать его, а Чаадаева с Гагариным – твердо отстаивать.

В глазах Самарина «всемирное господство являлось искони идеалом латинского Запада и было целью всех его стремлений, основным побуждением всех его подвигов. <…> Свойство Вселенскости исказили до понятия о всемирном обладании, религиозная пропаганда приняла характер завоевательного стремления. Все историческое развитие западной церкви или лучше церковного государства было только осуществлением и приложением на деле этой основной мысли»[914].

О том же пишет Хомяков: «Государство земное заняло место церкви Христовой. Единый живой закон единения в Боге вытеснен был частными законами, носящими на себе отпечаток утилитаризма и правовых отношений. Рационализм развился в форме властительских определений» («Несколько слов православного христианина… По поводу брошюры г. Лоранси»).

Во всех случаях вопрос о власти папы переводится в плоскость политическую, в ней видится, как в давние века, угроза национальной самобытности России. В полемических целях понятие «католическая церковь» неправомерно уравнивается с понятием «папское государство», и Риму припоминают все преступления и гонения, которые были свойственны ему в эпоху Средневековья или инквизиции.

Напротив, в трактовке первенства папы Гагариным или Чаадаевым политические мотивы полностью отсутствуют. Папа для них есть не только живое воплощение духовного единства, но прежде всего гарант идейной независимости церкви и паствы от подчинения правительству в области идеологии. Переводя эту мысль на язык российских реалий середины века, признание папы главою церкви есть действенное орудие борьбы с официальной идеологией в духе уваровской триады «православия, самодержавия и народности».

Даже прежняя история римского престола не представляется Гагарину в столь однозначном свете, как его оппонентам. Отвечая Самарину, он пишет: «Папа есть ли мирской властелин католических народов? Он ли пишет законы, заключает договоры, объявляет войну? Мысль государства и церкви слита ли в одно? ты мне укажешь на другие века? что же я вижу? борьбу вековую между властью духовной и властью светской; следовательно, они обе существовали, если боролись одна с другой. И которая победила? которая уничтожила соперницу? не надобно ли переделать всю историю, чтобы в мире католическом церковь была государством?»[915].

В середине XIX века значение папского государства как государства полностью исчезает, но растет роль папы как символа христианского единства и церковной независимости. В двух работах 1856 года – «Будет ли Россия католической?» и «Об изучении теологии в русской церкви» – Гагарин предлагает русскому духовенству признать первенство папы в обмен на избавление от унизительной зависимости от правительства. Возражая, Хомяков отвергает саму идею договора, «трактата», видя в этом что-то сугубо рационалистическое, но, по существу, скорее, подтверждает мысль Гагарина: «Как христиане, мы живем в государстве, но мы не от государства. <…> Клир в действительности <…> христианский есть непременно клир свободный» («Еще несколько слов…»). Принимая во внимание очевидную несвободу русского духовенства, остается сделать вывод, что Хомяков просто отвергает свободу, купленную ценой компромисса в догматах.

Механизм воссоединения церквей также трактуется различно. Для Гагарина реализация идеи Вселенской Церкви не представляется затруднительной: «Вы признаете непогрешимый авторитет Вселенского Собора, мы признаем его так же. Следовательно, Вселенский Собор, признанный обеими сторонами, на котором присутствовали бы и восточные, и западные патриархи и епископы, обладал бы всей необходимой властью, дабы положить конец вековому разделу»[916]. Хомяков ставит вопрос непримиримо наоборот: «Собор дотоле невозможен, пока Западный мир <…> не вернется к первобытному символу и не подчинит своего мнения, которым он был поврежден, суду вселенской веры. <…> Итак, не собор закроет пропасть; она должна быть закрыта, прежде чем соберется собор» («Несколько слов православного христианина… По поводу брошюры г. Лоранси»).

Однако, с точки зрения истории русской общественной мысли, важны не столько сходства и различия позиций славянофилов и их противников, сколько сама постановка вопроса освобождения православной церкви от подчинения светской власти. Как в полемике славянофилов и западников не столько решались вопросы будущего развития России (дворянские интеллигенты не властны были его определять и направлять), сколько подготовлялся реально возможный его вариант, так и в полемике с русскими католиками впервые в острой форме был поставлен не абстрактный вопрос о Вселенской Церкви, а жгуче актуальный вопрос о введении свободы совести и – шире – идейной свободы, свободы мысли в России. И в пору николаевской политики «официальной народности», и в пору «Великих реформ» проблема духовного «единства в многообразии» российского населения полностью игнорировалась правительством либо решалась в духе унификации (как при русификации Польши, против которой решительно боролись Гагарин, Мартынов и другие русские католики). Утопичность идеи воссоединения церквей в постановке и славянофилов, и русских католиков, бессмысленность попыток ее воплощения (поскольку ни те, ни другие не говорили от лица представляемых ими конфессий) не могу заслонить глубокого общественного смысла этой идеи. Бесплодность их незаконченного спора определилась сложностью самого идеала свободомыслия, так и не достигнутого в России ни в XIX веке, ни в последующие эпохи.

К. М. Антонов

Миссионерские стратегии и тактики А. С. Хомякова

Ю. Ф. Самарин первым написал об удивительном сочетании чрезвычайной многосторонности занятий Хомякова и полной внутренней цельности и сосредоточенности его натуры[917]. С тех пор это представление стало общим местом, своего рода мифом, который, как и всякий миф, нуждается в исторической критике и проверке[918]. Можно ли в действительности все разнообразие видов деятельности Хомякова свести к какой-нибудь одной, главной, к которой все остальные будут относиться как средства к цели?

Наибольшие шансы занять место такой основной деятельности в структуре личности и творчества Хомякова имеет христианская миссия. Именно как миссионер он представал перед своими современниками, будь то верный ученик и последователь Самарин или же религиозный и идейный противник Герцен.

Прежде всего важно понять сам характер этой деятельности, ее объект, основную цель, стратегические задачи, тактические приемы и попытаться увидеть, как связаны с нею остальные элементы его творчества: богословие, философия, эстетика, философия истории. Если они предстанут как опыты решения стратегических и тактических задач христианской миссии, то такая реконструкция может рассматриваться как успешная.

Чтобы лучше понять исторические обстоятельства, смысл и характер хомяковской миссии, необходимо обратиться к свидетельствам современников мыслителя.

Наибольший материал дает здесь, разумеется, известное предисловие Ю. Ф. Самарина к изданию богословских сочинений А. С. Хомякова. В характеристике, что Хомяков – «учитель Церкви», как и предвидел Самарин, чаще всего видят недопустимое преувеличение, оправдываемое только дружескими и ученическими чувствами. Между тем в действительности это вообще не титулование, но точное определение того служения, которое нес Хомяков в Церкви, служения дидаскала. Самарин уточняет свою мысль: учитель Церкви – это тот, «кому давалось логическим уяснением той или иной стороны церковного учения одержать для Церкви над тем или другим заблуждением решительную победу»[919].

Со времен древней Церкви, св. Иустина Философа и Климента Александрийского служение дидаскала неотделимо от служения миссионера, которые соединяются в одном служении апологета. В творчестве того или иного мыслителя они могут быть различены сообразно интенции произведения или даже его отрывка. Обращение к внешним целям увещательного слова, протрептика, будет осуществлением миссии; обращение поучения к внутренним – учительством. Однако они не могут быть реально разделены, поскольку убедить или переубедить иноверца, еретика, отступника может лишь тот, кто обладает от Бога соответствующим благодатным даром гнозиса. Хомяков, безусловно, им обладал. Как говорит Самарин, «он выяснял и выяснил идею Церкви в логическом ее определении»[920]. Таким образом, Хомяков оказывается учителем Церкви вдвойне, выяснив для нее учение о себе самой.

Тем самым фиксируется двойственная направленность хомяковской мысли, характерная именно для апологетики: она направлена одновременно вовне, в отпадшее от Церкви образованное общество, и внутрь, в само общество церковное. Самарин отмечает чрезвычайно важный момент: речь Хомякова направлена внутрь Церкви прежде всего постольку, поскольку в саму Церковь проникло обмирщение и стерлась граница между Церковью и миром. В результате «среда, в которой родился, жил и умер Хомяков», т. е. поле его миссионерской деятельности, определяется четырьмя видами неверия: научным, бюрократическим, бытовым и «неверием от недоразумений»[921]. Все они проявляются, хотя и по-разному, в жизни и общества, и Церкви.

Православная церковная школа восприняла в себя начала западного «подчинения веры внешним для нее целям официального консерватизма»[922]. С точки зрения Самарина (и самого Хомякова), именно это сделало ее бессильной противостоять последовательному развитию рационалистических идей: «Две брошюры Бюхнера, да две или три книжки Молешотта и Фохта, да Жизнь Христа Ренана (даже не Штрауса), да десяток статей Добролюбова и Герцена, и дело было сделано»[923]. Больше того, можно сказать, что обмирщение Церкви, вторжение рационализации и бюрократии спровоцировали отпадение общества и культуры от Церкви.

Вопрос о правоте Самарина довольно сложный. Ясно лишь, что он, по-видимому, довольно точно реконструирует то видение исторической реальности, которое было присуще не только ему лично и Хомякову, но и всему славянофильскому кружку, по крайней мере его старшему поколению[924]. Тем самым он вскрывает их (и свои собственные) побудительные мотивы.

При этом определяется и объект этой деятельности – русское образованное общество, характер которого И. В. Киреевский очень точно определил словами: «европейско-русское просвещение». В нем Хомяков выделял преимущественно ту его часть, которая пала жертвой неверия от недоразумений. Обращение этого общества, возвращение его к церковным истокам бытия было целью славянофильской миссии. Для этого необходимо было отыскать эти истоки, в самом церковном бытии различить церковное и мирское, внутреннее и внешнее, вечное и историческое, изменчивое. Важно было разработать учение о Церкви и прояснить генеалогию обмирщения.

Хомяков не пережил религиозного обращения в явном виде. Он никогда не терял веры и потому не прошел обычный для подавляющего большинства русских религиозных философов цикл: детская религиозность – юношеская потеря веры – обращение. Все обстоятельства говорят о том, что Хомяков глубоко прочувствовал судьбу русской интеллигенции, пережил ее в своем сознании как некоторую возможность, реализовать которую, однако, сознательно отказался: «Он хорошо знал, продумал и прочувствовал все то, чем в наше время колеблется и подрывается вера <…>, – пишет Самарин. – И при всем том его убеждения не пошатнулись»[925]. Все, что мы знаем о его деятельности, и находим в его писаниях, говорит о том, что точкой отталкивания для него стала логика развития европейского секулярного сознания от внесения первых элементов рационализма в католичестве до торжества этого рационализма в младогегельянстве и материализме середины XIX века.

Проследив эту логику (первоначально, вероятно, в значительной мере интуитивно) и сделав выбор, заняв определенную творческую позицию, Хомяков выступил со своей проповедью, со своим «направлением». Философская ясность этой позиции была обретена в результате его встречи с И. В. Киреевским, в обращении которого Хомяков сыграл не решающую, но, по-видимому, очень важную роль. Именно Киреевский в «Ответе А. С. Хомякову», и особенно в статье «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России»[926], проследил указанную логику и придал славянофильской позиции необходимую отчетливость и законченность. Действительно, Хомяков сыграл решающую роль в религиозном обращении К. С. Аксакова и Ю. Ф. Самарина, «русское направление» которых до встречи со старшими славянофилами было только культурным возвращением[927] и определялось прежде всего философскими, в особенности гегельянскими мотивами. Приблизительно с середины 1840-х годов славянофильский кружок, приняв ряд новых молодых членов, предстает как значимое общественное и интеллектуальное движение и начинает активную миссионерскую деятельность, создавая интеллектуальные и культурные условия для религиозного обращения своих образованных современников.

Эта миссионерская работа осуществлялась в самых разных формах, причем преимущественно не письменных, а устных. Центр тяжести хомяковской (и вообще славянофильской) проповеди лежал именно в устной речи, в салонном разговоре, дружеской беседе, личной полемике с идейным противником. Хомяков неоднократно подчеркивал, что «изустное слово плодотворнее письменного»[928]. Объектом этой устной проповеди была преимущественно образованная публика, прежде всего молодежь и женщины, игравшие в русском обществе того времени весьма значительную роль. Им адресовались и художественные произведения как самих славянофилов, так и близких к ним в идейном и эстетическом отношении литераторов (от Н. В. Гоголя, С. Т. Аксакова, А. К. Толстого до г-жи Кохановской). Здесь следует вспомнить, что свою творческую деятельность Хомяков начинал именно как поэт и драматург.

Адресатом большинства письменных форм творчества – богословского трактата, философской статьи, исторического или филологического исследования – было прежде всего научное сообщество (как светское, так и церковное). Целью славянофилов было изменить господствующие в области знания правила таким образом, чтобы сообразное ей выражение церковной истины могло легитимно претендовать на общезначимость и убедительность.

В России середины XIX века научное сообщество и образованная публика не были дифференцированы достаточно четко, вследствие чего отсутствовала достаточно четкая классификация в системе жанров и строгое разделение науки и публицистики.

Яркое описание устной миссионерской деятельности Хомякова дает в «Былом и думах» Герцен – безусловный его идейный противник, оставивший много драгоценных свидетельств как умный и проницательный очевидец. Хотя сознание Герцена Хомяков воспринимает как больное, «свихнутое», для исцеления которого «надобна вера». Таким же он видит и сознание нарождавшейся русской интеллигенции[929].

Герцен последователен в своем неверии, ясно отдавая себе отчет во всех его последствиях. Этим он удивляет Хомякова, который ничего не может поделать с его твердым «На нет и суда нет». Герцен в свою очередь пытается поставить Хомякову диагноз: неумеренная говорливость прикрывает душевную пустоту.

Терапия Хомякова направлена на другой разряд людей. Как выражался тот же Герцен, он «бил наголову людей, остановившихся между религией и наукой». «Как они ни бились в формах гегелевской методы, какие ни делали построения, Хомяков шел с ними шаг в шаг и под конец дул на карточный дом логических формул или подставлял ногу и заставлял их падать в “материализм”, от которого они стыдливо отрекались, или в атеизм, которого они просто боялись»[930]. Хомяков проясняет своим оппонентам смутные для них самих предпосылки и следствия их идей. Тем самым он дает им возможность сделать сознательный выбор не между наукой и религией, как это представлялось Герцену, а между научным и религиозным мировоззрением. Самарин писал: «Для людей, сохранивших в себе чуткость неповрежденного, религиозного смысла, но запутавшихся в противоречиях и раздвоившихся душою, он был своего рода эмансипатором, он выводил их на простор, на свет Божий, и возвращал им цельность религиозного сознания»[931].

Здесь отчетливо видны основные тактические приемы хомяковской миссии. Эти приемы использовались им (и другими славянофилами, например тем же Самариным) и в письменной разработке соответствующих тем. Возможно, я ошибочно воспроизвожу духовный мир Хомякова, но мне кажется, что выбор именно этих, а не других приемов спора хорошо согласуется с этой реконструкцией. Суть их очень проста: показав оппоненту неизбежность неприемлемых для него (как в интеллектуальном, так и в экзистенциальном планах) следствий его собственной позиции, предложить ему другую, более продуктивную позицию – позицию Церкви.

Чтобы продемонстрировать продуктивность этой позиции, славянофилы должны были разрушить «непроницаемую тучу недоразумений», застилавших истинный образ Церкви и сводивших к одному – к предположению о противоположности Церкви и свободы[932].

Другой стороной той же тактики была демонстрация интеллектуальной мощи, свободы и пластичности религиозного сознания. О «страшной эрудиции» Хомякова говорит и Герцен, перечисляя полемические приемы своего оппонента: «Он забрасывал словами, запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над собственными убеждениями и верованиями, оставляя его в сомнении, есть ли у него у самого что-нибудь заветное»[933].

В действительности это не было результатом беспринципности Хомякова. Такая подвижность стала возможной благодаря тому отношению между верой и разумом, которое он установил в собственном сознании и стремился передать людям, проходившим при его участии путь религиозного обращения.

Суть его состояла в том, что область веры определялась как область свободно избираемых убеждений, обоснованных прежде всего опытом воли. Рационально обоснованное сомнение в этой области невозможно по определению, а доказательство излишне и, скорее, свидетельствует о неверии[934]. Напротив, область рассудка живет исключительно по законам логики, и здесь никаких априорных ограничений (в том числе и вероучительных) для сомнения установлено быть не может. В то же время область рассудка вторична по отношению к области веры (в широком смысле слова, как области непосредственного опыта человеческой воли). Ее конечной целью, следовательно, будет не что иное, как рациональная реконструкция мира опыта и веры.

Такой подход, с точки зрения Хомякова, не только устранял препятствия на пути обретения веры, но и решал проблему социальной адаптации людей как в гражданском, так и в церковном сообществе. Преодолевая внутреннюю раздвоенность, они входили в эти сообщества как полноправные, творчески активные члены. (Пример – участие славянофилов в крестьянской реформе.)

Этот терапевтический аспект миссии славянофилов не случаен: он в значительной мере определяет их стратегию и тактику. Исцеление невозможно без веры, но и обретение настоящей веры возможно только для здорового человека. Из этого проистекает и пресловутое «славянофильство»: разрыв с народом – в образе жизни, системе основных ценностей – часть общей болезни «образованного класса». Следовательно, преодоление этого разрыва – важный шаг на пути к вере.

Как из состояния общества, так и из особенностей православной религиозности вытекают стратегические задачи миссии: интеллектуальное преодоление рационализма и культурное – европеизации. Выполнением этих задач достигались опять-таки как внутренние, так и внешние цели: присоединение образованного общества к церковной полноте должно было обеспечить устойчивость и целостность церковного организма, его способность противостоять разрушающим внешним воздействиям и внутренним разделениям. Оно же должно было уничтожить установившееся со времен Петра I противостояние народа и публики, Земли и Государства. Еще раз подчеркну, что славянофилов заботил не только внешний, так сказать, социальный аспект этого разделения, но и внутренний, личностный.

Первая задача решалась путем систематической философской критики европейских идей, форм жизни и социальных институтов, а главное, их российских проекций по двум направлениям. При этом все они рассматривались в контексте европейской культуры. Славянофилы указывали как на их ограниченность, так и органичность в своих рамках. Логика развития ведет Европу в рационалистический и атеистический тупик, что хорошо осознается самими европейцами. В этом отношении славянофилы примыкают к традиции европейской самокритики. Тем не менее указанные идеи, формы жизни, социальные институты суть органические моменты европейской жизни, они закономерно возникают в ходе ее движения и, возможно, так же будут преодолены, изжиты. Указанием на их относительную правомочность начинается, как правило, движение критики по второму направлению. Российские проекции элементов европейской культуры неизбежно неадекватны своим оригиналам, а потому не могут быть использованы для достижения соответствующих целей[935].

Вторая задача (преодоление европеизации) решалась путем осмысления темы народности в области эстетики и социальной философии, реализацией жизненных практик, отвечающих, с точки зрения славянофилов, основным интенциям древнерусского просвещения и сохранившимся до настоящего времени его элементам. При этом речь не идет о полном отказе от технических и духовных достижений европейской культуры и секуляризации вообще[936]. Он привел бы не столько к преодолению указанной раздвоенности, сколько к ее подавлению и вытеснению из области сознания.

В противоположность такой обскурантистской установке славянофилы, прежде всего Хомяков, стремятся к сочетанию полной открытости к любой культурной и интеллектуальной новизне с абсолютной верностью началам Предания. Такая позиция подразумевает, конечно, рефлексивное отношение к обеим составляющим вообще и в каждом конкретном случае. Иными словами, она подразумевает философствование.

Ответом на вопрос об общих условиях возможности такой позиции является хомяковское учение о Церкви, суть которого – в последовательном различении внутренних, вечных и незыблемых, и внешних, исторических и изменчивых, аспектов церковной жизни.

Церковь, по выражению Ю. Ф. Самарина, «не доктрина, не система, не учреждение»[937], которые есть лишь проявления Церкви, причем сменяемые в зависимости от исторических обстоятельств. Церковь, по определению Хомякова, есть «единство Божьей благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати»[938].

В каждом из этих разумных творений сохраняется возможность лжи и, следовательно, отпадения от Церкви, обмирщения, что при известных условиях реализуется в жизни[939]. Но эта личная (и общественная) ложь не уничтожает полноты истины, принадлежащей Церкви как телу Христову. Жизнь Духа Божия в этом Теле и есть собственно Церковь. Тем самым она осуществляет непрерывность хранения Предания, понимания Писания и творения соответствующих дел. Приобщение к ней осуществляется верой и постигается особым, внутренним знанием. В этом смысле Церковь оказывается вне какой бы то ни было критики, участие в ней есть акт свободного избрания. Вместе с тем она сама, через своих верных чад, в высшей степени способна к критике всего внешнего, в том числе и своих собственных проявлений, поскольку они в историческом существовании отрываются от ее полноты.

Славянофильская доктрина не в полной мере, но в значительной своей части возникла из нужд христианской миссии и для обслуживания их. Среди всех славянофилов именно Хомяков может быть назван миссионером по преимуществу: он не только осуществлял (и с успехом) миссию на практике, но и продумывал теоретические основы, разрабатывал ее стратегические задачи и тактические приемы. В этом смысле можно и нужно говорить об определяющем влиянии Хомякова на последующую русскую религиозную мысль и об актуальности его наследия для современной церковной жизни[940].

Д. Вёрн

Философские и богословские традиции Тюбингена и экклезиология А. С. Хомякова

Тюбингенское протестантское дуxовное училище (das Evangelische Stift) играет важную роль в становлении немецкого философского идеализма. Здесь с 1788 по 1793 год изучали теологию и философию Георг Вильгельм Гегель и Фридриx Гёльдерлин, а с 1790 по 1795 – Фридриx Вильгельм Йозеф Шеллинг. Они получили солидное образование по обоим предметам. Трое молодыx семинаристов провели бок о бок три года в одной квартире. Совместная студенческая жизнь в Тюбингене кладет начало иx дальнейшему дуxовному развитию. Связующей нитью была разделяемая всеми троими вражда к традиционному окостенелому протестантскому богословию, спор с критицизмом Kанта, встреча с философом Фиxте и с его идеями, любовь к немецкой поэзии того времени, прежде всего Шиллера, и юношеская восторженность началом Французской революции.

Общим идеалом треx друзей, позднее воплощенным в жизнь каждым на собственный манер – будь то в форме лирического творчества у Гёльдерлина или философского рассуждения у Шеллинга и Гегеля, – было убеждение в дуxовной связи всего существующего на основе свободы и солидарности, стремление к осуществлению этого идеала путем синтеза теоретического и морального разума, набожности народа и философски просветленной xристианской религии. Общий иx девиз гласил: «Да придет царство Божие!»

После уxода из Тюбингена Гегель писал в Бёрне и во Франкфурте целый ряд теологическиx работ, которые отражают умонастроение и дискуссии тюбингенского периода. В центр xристианской религии Гегель ставит не догму, ритуал и традицию, а синтез свободы и любви. Ранние произведения Гегеля по богословию были опубликованы в Тюбингене только в 1907 году и возбудили новый всплеск интереса к его творчеству. Иx содержание и методика будут развиты им позднее в труде «Философия религии».

Шеллинг еще до своего вступления в протестантскую семинарию получил солидные знания в области классическиx языков в расположенной недалеко от Тюбингена протестантской школе в Бебенxаузене в бывшем монастыре ордена цистерцианцев. Он уже в Тюбингене заинтересовался древней мифологией и историей религии, т. е. именно теми темами, которым посвятил свои поздние философские размышления.

Гёльдерлин за свои студенческие годы становится великим поэтом, воспевающим мифически воспринятую природу, надежду на дуxовное обновление человечества путем возрождения античного мифологического миропонимания и примирения античной дуxовности с дуxом xристианства, построенного не на догматичности своиx учений и утверждений, а на началаx любви и свободы. Философский контекст идейного мира Хомякова – это философия немецкого идеализма, один из главныx источников которого наxодится в Протестантском дуxовном училище в Тюбингене.

Особенное место в мировоззрении Хомякова занимает учение о церкви, изложенное в труде «Церковь одна», а также в ряде полемическиx писем. Большую роль в xомяковской экклезиологии играет так называемая Тюбингенская католическая школа первой половины XIX века. Несмотря на то что в своиx богословскиx трактатаx Хомяков, по всей видимости, намеренно не указывает на главные источники своиx изысканий, научные исследования в области теологии уже давно подтвердили, что на его богословские идеи сильно влияла современная ему западноевропейская теологическая мысль.

На сxодство xомяковской экклезиологии с научно более надежно разработанной тюбингенца Иоганна Aдама Mёлера уже указывал Владимир Соловьев, который в своей критике Хомякова (в трудаx «История и быдущность теократии»; «Национальный вопрос в России»; La Russie et l’Eglise Universelle) констатировал однобокость и историческую сомнительность его аргументации.

Сxожесть и очевидная зависимость Хомякова от Тюбингенской католической школы, в особенности от Mёлера, были в деталяx доказаны Георгием Флоровским в труде «Пути русского богословия», Николаем Aфанасьевым, Фр. С. Тышкевичем. Особенно убедительно показал это Сергей Большаков в монографии The Doctrine of the Unity of the Church in the Works of Khomyakov and Moehler («Учение о единстве церкви в трудаx Хомякова и Mёлера», 1946).

В 1817 году в Тюбингенском университете был основан факультет католического богословия, где очень быстро сформировалась собственная школа с выдающимися учеными-теологами. Эта школа тесно сотрудничала с факультетом протестантского богословия, который, однако, весьма скоро превратился в очаг историко-критического анализа Библии. Проблематичными стали отношения католическиx теологов с вюрттембергским государством, а также с традиционной старомодной католической теологией и с консервативно настроенной церковной администрацией.

Общим фундаментом Тюбингенской католической школы являлся исторический взгляд на вопросы догматики в дуxе историзма Гердера и романтизма, идеал строгой научности и ярко выраженный интерес к дуxовным течениям и к новым идеям современности. Школа впитала важные положения немецкого романтизма, в особенности мышление в категорияx органологии, заимствованное из натурфилософии Гёте и Шеллинга.

Склонность к пневматологии, свойственная Тюбингенской католической школе, в пору ее становления наxодилась под влиянием философии дуxа немецкого идеализма того времени, в особенности Шеллинга и Гегеля. Школа и ее теология служили делу исторического познания и утверждения подлинно xристианской идентичности, а более того – делу самоутверждения католической церкви и ее вероисповедания на фоне растущей секуляризации в области политики, общественной жизни и философии.

В 1825 году Иоганн Aдам Mёлер опубликовал свой первый основополагающий труд под названием Die Einheit der Kirche oder das Рrinzip des Katholizismus («Eдинство Церкви или начало соборности» в переводе Г. Флоровского), пневматологическое учение о церкви которого и поныне является камнем преткновения в католической теологиии. Новизна подxода Mёлера заключалась в том, что он для определения надежной основы обращается к экклезиологии отцов церкви. Сподвигнули его на это протестантские богословы, в частности Aвгуст Неандер.

По представлению Mёлера, xристианская церковь по сути своей – это жизнь, наполненная Святым Дуxом и взаимной любовью в мистическом единении с Иисусом Христом. Традиция и Священное Писание образуют неразделимое единство.

Следуя логике своего пневматологического подxода, в первой части труда «Eдинство Церкви» Mёлер излагает «внутреннее единство дуxа Церкви». Это внутреннее мистическое единство является даром благодати Святого Дуxа. Лишь во второй части своей работы Mёлер говорит о «внешнем единстве Церкви» в ее иерарxической структуре и историческом обличье. Церковь как историческая величина, живущая и развивающаяся в потоке времени, руководима на своем историческом пути Святым Дуxом. Все внешние формы и проявления оправданны лишь в той мере, в какой они не теряют свою живую связь со Святым Дуxом и насколько они остаются верными принципу дуxовного единства в историческом многообразии. Святой Дуx управляет всем xристианским народом в его совокупности. Для соxранения чистоты веры церковная иерарxия не имеет первостепенного значения.

Такая экклезиология в принципе своем пневматологична. Помимо этого, она соответствует традиционной xристологии, учению о гипостатичном единстве двуx естеств в Богочеловеке, в котором «неслиянно и нераздельно» соединены божественная и человеческая натуры.

В xоде изучения истории ранней Церкви, в особенности жизни и трудов Aтанасия Aлександрийского, Mёлер был вынужден признать, что историческим факторам и роли иерарxии в развитии Церкви и в соблюдении чистоты веры необxодимо придавать большее значение. Современные ему политические события также подтверждали правильность пересмотра некоторыx прежниx взглядов.

В знаменитой его «Символике», опубликованной в 1832 году, вопросы исторического становления Церкви удостаиваются уже более пристального внимания. Mёлер признает за внешними учреждениями Церкви больший собственный вес и оправдывает – кстати сказать, в дуxе традиций ранней Церкви – главенствующий авторитет папы римского. В то же время он не отрекается от своиx первоначальныx убеждений о пневматологической первооснове Церкви.

Богословские исследования подтвердили значительное совпадение основныx идей экклезиологии Хомякова с утверждениями, высказанными Mёлером в книге «Eдинство церкви»: причиняемое и оxраняемое Святым Дуxом особое мистическое, дуxовное единство всеx верующиx между собой и с Христом на основе свободы и взаимной любви (Katholizität, «кафоличность»; «соборность»), xранение всем xристианским народом первоначальной чистоты xристианской вести в единстве церковной традиции и Священного Писания.

Такие известные католические критики притязания папы римского на полную юридическую верxовную власть в церкви и на непогрешимость в области доктрины, как историк церкви Kарл Йозеф фон Хефеле и теолог Иоганн Йозеф Игнац фон Дёллингер, ссылались в своиx аргументаx на экклезиологию раннего Mёлера.

Хомяковская экклезиология, в отличие от мёлеровской, не знает развития. Хомякова-богослова занимает лишь идеал Церкви, ее метафизическая сущность, а не развитие через историю в ожидании второго пришествия Спасителя. Хомяков знает только «божественное естество» церкви, он пренебрегает ее «человеческим естеством». Mнение Хомякова по поводу сxизм позднеантичной и средневековой церкви, его полемическое осуждение католической и протестантскиx церквей как источников ересей, его отношение к проблеме раскола русского Православия в XVII веке и к русскому сектантству исторически весьма сомнительны. Eго утверждение, что-де только Православная Церковь соxраняет чистоту xристианского учения, может ласкать национальное самолюбие и льстить чувству собственной величины определенныx политическиx, общественныx и церковныx кругов. В этом отношении суровая критика Вл. Соловьева односторонности xомяковскиx утверждений является полностью обоснованной.

Так как Хомяков, в конечном счете, основывает свою экклезиологию только на благодати и вере (причем его антропологические и гносеологические взгляды на место и функцию веры в связи с другими душевными и дуxовными качествами человека мне кажутся уязвимыми), иммунизирует свое учение, делает его неприкосновенным и внедоступным историческим фактам и аргументам. Хомяковская экклезиология, таким образом, является закрытой системой, т. е. идеологией.

В отличие, к примеру, от учения отца церкви Aвгустина, утверждавшего, что «Церковь на своем историческом пути является civitas permixta» («смешанным обществом»), нераздельным сплавом божественного и дьявольского, небесного и светского и что божественная сущность Церкви проявится лишь при втором пришествии Спасителя в конце истории, Церковь у Хомякова, по аналогии со взглядами раннего Mёлера, присутствует с самого начала и остается идентичной на своем историческом пути во всей полноте и чистоте. Подлинного исторического ее развития нет, что неминуемо ведет к ереси.

Церковь в теологической системе Хомякова и у раннего Mёлера занимает то место, которое в философии идентичности молодого Шеллинга занимает абсолютное. Церковь, как и абсолютное, стоит у истоков, как идеи Платона. Настоящее историческое развитие в пространстве и времени в этиx системаx не предусмотрено. Mёлер преодолел статичность своей ранней экклезиологии благодаря своему историческому чутью и посредством научного исторического подxода к развитию Церкви, а также с помощью внутренного динамизма диалектического мышления Гегеля, которое предполагает существование абсолютного не как данность в начале начал, но как цель и результат исторического процесса. Эти сложные вопросы взаимосвязи философского и богословского мышления Mёлера обстоятельно исследовал Гаральд Вагнер в книге Die eine Kirche und die vielen Kirchen. Ekklesiologie und Symbolik beim jungen Mцhler (1977).

В тридцатые годы в Тюбингене наряду с Kатолической богословской школой появилась и протестантская школа, основанная Фердинандом Kристианом Бауром, который положил начало радикальной исторической и филологической критике Библии, историко-научному исследованию истории раннего периода xристианства, жизни Иисуса и сложныx взаимосвязей текстов Нового Завета. В XIX веке подобное начинание было расценено широкими кругами, прежде всего представителями ортодоксального богословия, как скандальное заблуждение. Нападки Баура на книгу Mёлера «Символика» заставили последнего покинуть Тюбинген.

Прежде всего книга «Жизнь Иисуса» тюбингенца Давида Фридриxа Штрауса, опубликованная в 1835 году, сделала Тюбингенскую протестантскую школу знаменитой во всей Eвропе. Эта книга оказала большое влияние и на русскую дуxовную культуру XIX века, например на образ Иисуса у Достоевского. Не случаен тот факт, что Aнтиxрист в «Kраткой повести об Aнтиxристе» Вл. Соловьева за написанный им юношеский труд в дуxе тюбингенского критицизма Библии и за симпатию к этому направлению получил титул Почетного доктора теологии Тюбингенского университета.

Результаты исследований этой школой в области библиеведения ныне являются общепризнанными.

Хомяковские рассуждения об истории возникновения и о взаимоотношении текстов Нового Завета, по всей видимости, были вызваны к жизни богословскими дискуссиями, у истоков которыx стояли Баур и Штраус. Однако взгляды самого Хомякова не выдерживают научной проверки.

И в нынешнее время в Тюбингене ощущается дуx учений богословскиx школ XIX века. На факультете католической теологии продолжаются научные исследования собственныx традиций, и в особенности богословскиx достижений Mёлера. Ссылаясь на труды раннего Mёлера, а также Хефеле и Дёллингера, некоторые католические ученые-богословы и ныне ставят под сомнение централизм папской власти и догму о папской непогрешимости. Решительнее всеx выступает против этого Ганс Kюнг, который вследствие своей радикальной позиции был лишен права на преподавание на факультете католического богословия. Достоин упоминания и Вальтер Kаспер, ранее профессор теологии в Тюбингене, потом епископ епарxии Роттенбург-Штуттгарт, а ныне ответственный за вопросы экумении в Ватикане и пытающийся в рамкаx официальной политики Ватикана действовать в дуxе Mёлера.

В области гуманитарныx наук следует назвать два имени. Mой тюбингенский коллега Эберxард Mюллер в 1966 году опубликовал монографию об Иване Kиреевском Russischer Intellekt in europдischer Krise, в которой неоднократно упоминается и Хомяков. После завершения этого труда Эберxард Mюллер занялся исследованием разныx аспектов славянофильства, в особенности иx отношением к Шеллингу.

Mой уважаемый учитель, доктор богословскиx и философскиx наук Людольф Mюллер был основателем Института славистики в Тюбингене в 1961 году. Он преподавал там русскую литературу до 1982 года. Людольф Mюллер является всемирно признанным экспертом в области церковнославянской филологии, древнерусской истории, литературы и культуры, специалистом по изучению творчества Пушкина, Достоевского, Толстого, Вл. Соловьева, Пастернака, издателем, переводчиком и комментатором «Повести временныx лет», творений Илариона, «Слова о полку Игореве», переводчиком русской лирики XIX – XX веков.

Будучи молодым доцентом, в 1951 году он написал работу Russischer Geist und evangelisches Christentum, где с позиции экуменически настроенного протестантизма рассмотрел «Kритику протестантизма в русской религиозной философии и поэзии в XIX и ХХ векаx» (таков подзаголовок его исследования). В книге, которая невелика по объему, но богата по содержанию, дается емкое изложение и анализ воззрений Хомякова.

Следуя экуменическому дуxу своей книги, Людольф Mюллер после Второй мировой войны начал активную деятельность по налаживанию контактов и проведению рабочиx бесед с Русской Православной Церковью, старался поддерживать ее во время гонений в 1950–1960-е годы. Он привил любовь к русской дуxовной культуре. Уместно добавить, что Людольф Mюллер – автор поэтическиx переводов на немецкий язык нескольких стиxотворений Хомякова.

В этой статье xотелось, с одной стороны, напомнить о некоторыx важныx философскиx и богословскиx импульсаx, исxодившиx из университетского города Тюбингена и повлиявшиx на мировоззрение Хомякова, а с другой – показать, что в Тюбингене и в наше время жив интерес к русскому религиозному мышлению, и в частности к Хомякову.

В. А. Воропаев

Церковь одна: А. С. Хомяков и Н. В. Гоголь

Алексей Степанович Хомяков сегодня более известен как один из идейных вдохновителей славянофильства, как поэт и публицист В наше время были опубликованы его поэтические произведения в Большой серии «Библиотеки поэта» (Л., 1969) и критические статьи (О старом и новом. М., 1988). Но с начала 1990-х годов начали переиздаваться и его историософские и – главное – богословские сочинения (Соч.: В 2 т. М., 1994; Соч. богословские, СПб., 1995). В 1991 году была напечатана «Церковь одна» (Литературная учеба. № 3). Это первое и наиболее яркое богословское произведение Хомякова. В сжатой, отточенной и образной форме он обосновывает учение о единстве и единственности Церкви. Трактат произвел в свое время большое впечатление на тех людей, кому Хомяков дал его прочесть под видом не своего, а как бы обнаруженного сочинения неизвестного православного автора прошлых времен.

Впервые «Церковь одна» была опубликована уже после смерти Хомякова в 1864 году в тринадцатом томе журнала «Православное обозрение» под названием «О Церкви. Из неизданных сочинений А. С. Хомякова» по рукописи, предоставленной сыном философа Дмитрием Алексеевичем. В рукописи это произведение озаглавлено «Церковь одна»; под этим названием в дальнейшем оно и издавалось. Трактатом открывается второй том собрания сочинений Хомякова (Сочинения богословские. Прага. – на титуле 1867, в действительности – 1868 год), изданного под редакцией Юрия Федоровича Самарина – представителя младшего поколения славянофилов, публициста, литературного критика, историка и богослова. Здесь же появилось и второе название труда – «Опыт катехизического изложения учения о Церкви», уточняющее его характер. Самарин снабдил том предисловием (имеющим вполне самостоятельное значение), в котором с художественной силой и наглядностью раскрыл смысл богословских сочинений Хомякова. К распространению в России это издание постановлением Святейшего Синода было разрешено в 1879 году; и первая русская публикация его (М., 1880) сопровождалась следующим примечанием: «<…> неопределенность и неточность встречающихся в нем некоторых выражений произошли от неполучения автором специально-богословского образования». Примечание сохранялось во всех последующих изданиях, включая последнее, одиннадцатое (М., 1918). Однако имеются свидетельства, что трактат одобрен был святителем Филаретом, митрополитом Московским, а харьковский архиепископ Нектарий дал положительный отзыв о богословских сочинениях Хомякова.

В XX веке отдельным изданием «Церковь одна» выходила неоднократно. В 1926 году философ Лев Карсавин выпустил ее в Берлине со своим предисловием и примечаниями, в которые он включил обширные отрывки из других богословских произведений Хомякова, помогающих уяснению «Опыта…» В 1953 и 1975 годах «Церковь одна» была издана иждивением Братства преп. Иова Почаевского в США – оба раза с предисловием Юрия Самарина к богословским сочинениям Хомякова. Однако эти издания в текстологическом отношении не могут считаться образцовыми, так как за основу текста в них было принято не издание Самарина (сделанное по рукописи), а последующие перепечатки в собраниях сочинений с редакторскими исправлениями.

Неудовлетворительно в текстологическом отношении и издание 1994 года (Приложение к журналу «Вопросы философии» – подготовка текста В. А. Кошелева, В. М. Лурье, Н. В. Серебренникова, А. В. Чернова). Источниками публикации стали две авторизованные копии: одна сделана рукою П. И. Бартенева, другая – Ю. Ф. Самарина (обе хранятся в Государственном историческом музее в Москве). Поскольку рукопись Самарина отличается большей полнотой и точностью, она и положена в основу публикации текста. Разночтения приведены в комментариях. Но вот что любопытно: в обеих копиях пропущен текст Никео-Константинопольского символа[941].

В первых изданиях трактата (в «Православном обозрении» и пражском) приводится текст Символа Веры, где использована грамматическая форма множественного числа, – в точном соответствии с деяниями первых четырех Вселенских соборов. В церковной практике с глубокой древности утвердилась форма единственного числа: «Верую…», «Исповедую…», «Чаю…» В собраниях сочинений Хомякова, начиная со второго издания 1880 года, Символ Веры приводится в церковно-канонической редакции. В этой редакции напечатан он и в издании 1994 года.

Вернемся теперь к истории создания трактата. В краткой преамбуле к нему Самарин писал: «Мы не можем определить в точности, к какому году относится этот опыт; но несомненно, что в сороковых годах он уже был написан. А. С. Хомяков долго держал его в портфеле, так что об нем не знал никто; впоследствии он возымел мысль перевести его на греческий язык и напечатать в Афинах, но это предположение не состоялось».

В этих словах Самарина есть по меньшей мере две неточности. Дело в том, что Хомяков первоначально выдавал свое произведение за найденную древнюю рукопись на греческом языке – которую он перевел на русский – и в этом качестве показывал ее многим и пытался опубликовать. Самарин не мог не знать об этом: именно к нему обращено письмо Хомякова 1846 года с просьбой содействовать публикации рукописи в Германии: «Покойный Д. А. Валуев (историк-славянофил и родственник Хомякова. – В .В.) нашел греческую рукопись (кем писанную, греком или другим каким православным, неизвестно), содержащую в себе изложение православного учения, и вез ее в чужие края с намерением напечатать, находя ее весьма примечательною. К ней приделал он маленькое предисловие по-латыни, и вся рукопись составила бы около двух печатных листов. Мы, то есть здешние друзья Валуева, желали бы исполнить его намерение и напечатать рукопись, которая в России может встретить цензурные затруднения, а в Германии может или принести пользу, или по крайней мере обратить на себя внимание».

Петр Бартенев, публикуя это письмо в «Русском архиве» (1879. Кн. 3), сопроводил его следующим комментарием:

Эта греческая рукопись – мистификация. Дело шло об известном труде Хомякова, напечатанном во втором томе его сочинений под названием «Опыт катехизического изложения учения о Церкви». Впрочем, на рукописи стояло другое название: «Церковь одна». В секрет, кажется, был посвящен только один Валуев; вероятно, он же или кто-нибудь по его заказу перевел ее на греческий язык, с целью напечатать в Афинах или за границей. Она несколько времени ходила по рукам в Москве в рукописи с русским текстом, выдаваемым за перевод, и даже самые близкие друзья не знали настоящего автора. Говорят, покойный митрополит Филарет не дался в обман и, признав ее вполне замечательною, выразил, однако же, мнение, что она писана не греком и не лицом духовного звания, а светским (вероятно, по оригинальности некоторых мыслей и по своеобразию приемов, чуждых нашей официальной богословской школе). Впрочем, кажется, через год секрет раскрылся. Причина, почему Хомяков скрывал свое авторство, понятна: ему нужно было узнать мнение, свободное от всякого предубеждения в пользу или против его имени, да и не хотелось в дело такого рода вмешивать невольные притязания личности.

Биограф Хомякова Владимир Завитневич предполагал, что Валуев не только был посвящен в «секрет», но до известной степени был даже инициатором написания трактата (как это было в другом случае, когда он запер Хомякова в комнате и унес с собой ключ, заставив его начать писание «Записок по всемирной истории»). Таким образом, «Церковь одна» датируется концом 1844 – началом 1845 года; во всяком случае, она написана не позднее конца 1845-го – Валуев умер в декабре этого года.

В греческом происхождении рукописи были, например, уверены друзья Хомякова – Николай Гоголь и Василий Жуковский. Это и не удивительно. Катехизис Хомякова от начала до конца настолько тонко и последовательно выдержан в стиле древней рукописи, что у читателя-знатока, даже убежденного в том, что это сочинение Хомякова (сомнений в этом не возникало ни у его младших современников – Самарина, Ивана Аксакова и других, ни у богословов XX столетия – В. Зеньковского, Г. Флоровского, И. Андреева), невольно закрадывалась мысль о существовании некоего оригинала. Искусная имитация Хомякова делает честь ему не только как автору-богослову, но и как стилисту-литератору.

Весной 1847 года Хомяков, захватив с собой рукопись, едет за границу. Встретившись в Эмсе с Жуковским и Гоголем, знакомит их с нею. План быстрого напечатания трактата не осуществился. По-видимому, на совете с Гоголем и Жуковским было решено, что рукопись нуждается в предисловии, которое Хомяков должен был написать по возвращении в Россию и переслать Жуковскому, – что он и исполнил. Жуковский получил рукопись в Бадене через князя Петра Андреевича Вяземского в конце 1847 года, но напечатать ее не сумел. По версии Завитневича, «Церковь одна» могла быть опубликована и произвести эффект только при условии перевода ее на один из европейских языков, что представляло значительные трудности ввиду особого характера рукописи, написанной крайне лаконическим языком и требующей специальных богословских знаний. Хомяков же рассчитывал прежде всего на русского читателя; но в России «Церковь одна» в то время не могла быть напечатана из-за того, что написана светским лицом, так что Хомяков оставил мысль о ее публикации. По-видимому, он пытался предпринять какие-то шаги через святителя Филарета, митрополита Московского, с которым часто общался в начале 1850-х годов по поводу своей известной переписки с англиканским богословом Пальмером, – но, очевидно, безуспешно. Впоследствии Хомяков писал Ивану Аксакову, что многие духовные лица, прочитавшие его «Исповедание» (как называл он свой трактат), «согласились, что оно вполне православно и только к тиснению неудобно или сомнительно». По этой же причине – чтобы избежать недоверия отечественной духовной цензуры – и Самарин издал богословские сочинения Хомякова не в России, а за границей.

При жизни Хомякова «Церковь одна» была оценена немногими. В числе их Гоголь, скорее всего, так и не узнавший, что она написана Хомяковым, и ценивший ее как святоотеческое творение. В августе 1847 года он извещал своего ближайшего друга графа Александра Петровича Толстого: «Хомяков, между прочим, привез с собой катехизис, отысканный им, на греческом языке в рукописи. Катехизис необыкновенно замечательный. Еще нигде не была доселе так отчетливо и ясно определена Церковь, ее границы, ее пределы».

К мнению Гоголя стоит отнестись с доверием: он был весьма начитан в святоотеческой литературе. Ныне известен большой сборник его выписок из творений святых отцов и учителей Церкви. После смерти Гоголя в его бумагах была найдена тетрадь, в которую он собственноручно переписал «Церковь одну»; это свидетельствует, что он ценил ее именно как православный катехизис. Данная рукопись подала повод к курьезной ошибке: сочинение было принято за гоголевское. 13 ноября 1895 года известный издатель Адольф Федорович Маркс писал биографу Гоголя Владимиру Шенроку (письмо хранится ныне в Российской государственной библиотеке):

Спешу препроводить на Ваше заключение вновь найденную оригинальную рукопись Гоголя под названием «Церковь одна», которую мне предложил приобрести Василий Яковлевич Головня, сын сестры Гоголя, Ольги Васильевны. По словам г. Головни, рукопись эта нигде не была напечатана и представляет большой интерес. Я не успел просмотреть ее, так как г. Головня приехал специально в Петербург для продажи этой рукописи и требует ответа до четверга. За рукопись и право печатания он просит тысячу рублей. Рукопись и это письмо Вы получите завтра, во вторник. Будьте добры сейчас же рассмотреть ее и возвратить в тот же день и никак не позднее среды. Прошу также при возвращении рукописи сообщить мне, насколько она представляет интерес, стоимость ее по Вашему мнению и где можно бы поместить статью эту – в 6 или 7 томе[942].

В перечне хранящихся в Московском Румянцевском музее рукописей Гоголя, помещенном В. И. Шенроком в седьмом томе 10-го издания «Сочинений» Гоголя (СПб., 1896), значится и «Церковь одна». Местонахождение ее в настоящее время неизвестно.

В высокой оценке рукописи как святоотеческого творения Гоголь невольно сошелся с мнением своих современников – Ивана Аксакова и Юрия Самарина, знавших настоящего автора катехизиса и ставивших его, может быть, несколько преувеличенно, наравне с учителями Церкви. Иван Аксаков в 1860 году говорил о значении трудов Хомякова: «Мудрец с младенческой простотой души, аскет, постоянно озаренный святым веселием души, поэт, философ, пророк, учитель Церкви, Хомяков, как и в порядке вещей, был оценен при жизни очень немногими, но значение его будет расти с каждым годом. Его слово еще звучит, несется через современные поколения к поколениям грядущим…»

Юрий Самарин писал в предисловии ко второму тому сочинений Хомякова: «В былые времена тех, кто сослуживал православному миру такую службу, какую сослужил ему Хомяков, кому давалось логическим уяснением той или другой стороны церковного учения одержать для Церкви над тем или другим заблуждением решительную победу, тех называли учителями Церкви».

Религиозное мировоззрение Хомякова основывалось не только на глубоком знании святоотеческих писаний, но и на живой, горячей вере, на практической жизни в лоне Русской Православной Церкви. Об этой особенности единодушно свидетельствуют близко знавшие его. «Церковь была для него живым средоточием, из которого исходили и к которому возвращались все его помыслы; он стоял перед ее лицом и по ее закону творил над самим собою внутренний суд» (Юрий Самарин). «В нем поэт не мешал философу, и философ не смущал поэта; синтез веры и анализ науки уживались вместе, не нарушая прав друг друга; напротив, в безусловной, живой полноте своих прав, без борьбы и противоречия, но свободно и вполне примиренные. Он не только не боялся, но признавал обязанностью мужественного разума и мужественной веры спускаться в самые глубочайшие глубины скепсиса, и выносил оттуда свою веру во всей ее цельности и ясной, свободной, какой-то детской простоте» (Иван Аксаков).

Значение Хомякова состоит не только в том, что он, мирской человек, писатель, оказал значительную услугу Русской Православной Церкви в ее самоопределении перед лицом инославия; его работы являются целым этапом в развитии русской религиозной мысли, отсюда ведет свою родословную новая философско-богословская школа конца XIX – начала XX века.

Катехизический трактат Хомякова в нашу эпоху приобретает новое, сугубо современное звучание: он противостоит, с одной стороны, всем попыткам раскола Церкви, с другой – попыткам «соединения» якобы разделенных Церквей. На бесплодность как того, так и другого указывает само название трактата: «Церковь одна». И если мы прибавляем к слову «Церковь» определение «Православная», то лишь в силу существования в христианском мире отколовшихся от нее частей. По словам Хомякова: «Когда исчезнут ложные ученья, не нужно будет и имя Православия; ибо ложного Христианства не будет».

О. Л. Фетисенко

Неизвестный отзыв преподобного Амвросия Оптинского и иеромонаха Климента (Зедергольма) о Хомякове

Когда говорят о теме «Оптина пустынь и славянофилы», главным образом подразумевают преп. Макария Оптинского (1788–1860) и семью Киреевских – яркий пример синергии церковной и светской культуры. Пожалуй, кроме И. В. и П. В. Киреевских, из старших славянофилов никто в Оптиной «замечен не был». Гораздо теснее связь их с Троице-Сергиевой лаврой и Московской Духовной академией[943]. В истории изучения «оптинской» (и шире – церковной) темы заметна следующая тенденция: взгляд светских исследователей направлен преимущественно на выявление и xapaктеристику творческих и биографических связей писателей с монастырем и старцами, церковные же писатели и агиографы используют литературные сюжеты в «апологетико-катехизических» целях, для того чтобы показать: глубокая религиозность не мешает литературному творчеству. В обоих случаях центр тяжести оказывается смещенным в сторону великих посетителей[944], а не обитателей монастыря. Так, долгое время больше писали о том, что Достоевский думал о русских монастырях вообще и об Оптиной пустыни в частности, нежели о том, как воспринимали в Оптиной его самого и его произведения[945].

Между тем для исследования важен взгляд «из-за церковных стен» – отзывы старцев о писателях и философах, их отклики на светские публикации по церковным вопросам. Интересны фрагменты такого рода в письмах старцев или их высказывания, сохраненные мемуаристами, но еще значительнее заметки или письма аналитического характера. Один из документов подобного рода сохранился в фонде К. Н. Леонтьева в отделе рукописей Государственного литературного музея (Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 337). Это записка оптинского иеромонаха Климента (Зедергольма) о Хомякове. На л. 1 есть помета Леонтьева, сделанная карандашом: «О Хомякове. Оптинское мнение о. Амвр<осия> и о. Климента». Леонтьев упомянул об этой рукописи в заметке, получившей заглавие «О богословствовании мирян»[946]. К тексту о. Климента исследователи не обращались. Между тем он важен, поскольку является фактически записью отзыва Оптинского старца о богословствовании Хомякова и о его роли в Церкви.

Иеромонах Климент (в миру Константин Карлович Зедергольм, 1830–1878), церковный писатель и переводчик, письмоводитель старца Амвросия (Гренкова), стал другом и духовным наставником («катехизатором») Леонтьева в 1874 году, с первого его приезда в Оптину. Они находились в постоянном общении, переписывались. (К сожалению, в настоящий момент известно лишь одно письмо Леонтьева к Клименту, написанное незадолго до смерти последнего.) Старец Амвросий, не имевший возможности уделять много внимания новому духовному сыну, поручил Леонтьева, которому «нужно еще тогда было кое-чему доучиваться»[947], своему близкому ученику.

Из книги Леонтьева «Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной пустыни», написанной через год после смерти друга, известно, что общение их не было благостным. Леонтьев постоянно спорил со своим «катехизатором», заставляя того опасаться за чистоту его воззрений. Предметом спора становилось отношение к католичеству, русскому старообрядчеству, возможно, и к современному богословию, которым Леонтьев начинал интересоваться.

Живя в 1850-е годы, как и К. Зедергольм, в Москве, Леонтьев принадлежал к совершенно иному кружку. В воспоминаниях об Ап. Григорьеве (1869) он писал о том, что его отношение к славянофилам первоначально было сформировано под влиянием либерального кружка гр. Е. В. Салиас де Турнемир, в который он был введен И. С. Тургеневым[948]. «Биографически» у Леонтьева была возможность познакомиться с Хомяковым, братьями Киреевскими, Ю. Ф. Самариным еще тогда, но в ту пору ему, по его выражению, претил «морализм» старших славянофилов. В 1874 г. он вспоминал: «Я видал Хомякова и Погодина, но они мне не нравились тогда: они мне казались такими моральными людьми, а я морали тогда не любил. – Сочинениям их я не находил в душе моей ни малейшего отголоска»[949]. Мимолетная встреча с И. Аксаковым в 1856 году в Крыму не оставила в его жизни особого следа[950], хотя и пригодилась при возобновлении знакомства в 1874 году. А позднее, в начале 1860-х годов, когда Леонтьев пережил свое первое обращение – перемену воззрений, – возможность личного общения с московскими славянофилами была упущена. Киреевских и Хомякова уже не было в живых. Несомненно, Леонтьева, всегда внимательного к подробностям и краскам, обрадовала возможность через рассказы о. Климента прикоснуться к тому пласту русской жизни, мимо которого он когда-то прошел. Отметим попутно, что Леонтьев в 1870-х годах, вернувшись в Калужскую губернию, познакомился с детьми И. В. Киреевского, а еще позднее, в Москве, с дочерью философа – М. И. Бологовской, оказавшейся его соседкой по дому в Денежном переулке.

Об отношении о. Климента к Хомякову (они были знакомы еще в 1850-х годах через И. В. и Н. П. Киреевских, в имении которых К. Зедергольм был домашним учителем) известно мало. Леонтьев приводил в своей книге слова о. Климента, сравнивавшего Хомякова и Киреевского: «Хомяков, – говорил мне Зедергольм, – был холоднее; он, разумеется, был человек тоже искренне-православный, но его диалектика, его страсть к словопрениям увлекла его до того, что он вступал в споры и с людьми православными иногда о самых существенных вопросах, противоречил и впадал в некоторые уклонения»[951].

Заметим, что и тема «Леонтьев и Хомяков» является неразработанной. Насколько вообще Леонтьев был знаком с его трудами? Есть свидетельство о том, что серьезно изучать сочинения Хомякова Лeoнтьeв стал лишь в последние годы жизни. Оптинский монах о. Эраст (Вытропский, 1828–1913) сообщил в адресованном о. И. Фуделю примечании к недатированной записке Леонтьева, содержавшей просьбу прислать два первых тома «Истории Русской Церкви» митрополита Макария: «Еще послал 2 тома Хомякова. До сего времени К<онстантин> Н<иколаевич> Хомякова не читал, кроме французской брошюры о вопросах веры, которую прочел на Афоне по рекоменд<ации> о. Иеронима[952].»[953].

Едва ли дело ограничилось одной брошюрой. В 1879 г. Леонтьев в книге об о. Клименте по памяти цитировал «Письма к Пальмеру»[954], но вряд ли это та самая «единственная» брошюра, знакомая еще по Афону. О чтении Хомякова на Афоне говорится в «Афонских письмах» (1872, 1884)[955]. В предсмертном письме к Л. А. Тихомирову Леонтьев вспоминал: «От. Иероним (самоучка из старооскольских купцов 20–30-х годов) читал с удовольствием Хомякова и Герцена и рассуждал со мною о них»[956]. Тем не менее серьезное изучение трудов Хомякова, действительно, относится уже ко времени окончательного переселения Леонтьева в Оптину пустынь (конец 1880-х годов).

Почему заметка о. Климента оказалась у Леонтьева? Была ли она подарена ему другом-«катехизатором» или взята Леонтьевым в ряду других материалов для книги об о. Клименте (наряду с его путевыми заметками или письмами к отцу)? Ответить на эти вопросы трудно. В книгу записка во всяком случае не вошла. Возможно, она была составлена специально для Леонтьева – как ответ на его вопрос о догматической авторитетности хомяковского наследия.

Заметка особенно интересна в контексте современных споров о богословии славянофилов. В ней обнаруживаются любопытные переклички со статьей В. М. Лурье[957], который о существовании этого текста, скорее всего, мог знать лишь по упоминанию в леонтьевском отрывке. Насколько «мнение о Хомякове» принадлежит Оптинскому старцу, а насколько его ученику и письмоводителю, еще предстоит определить.

Приложение

О Хомякове

В богословских сочинениях Хомякова много хорошего; но Самарин очень ошибался, признавая его учителем Церкви[958]. Благо бы было Хомякову, если бы он всегда оставался, по словам того же Caмарина, скромным мирянином[959]. Когда Хомяков рассуждал просто и скромно, он говорил много справедливого. Особенно он хорошо понял и хорошо выразил главные, коренные ошибки и недостатки Римской Церкви и протестантов. Но в чем он упрекает папу и Лютера, в том он и сам иногда повинен. Забывая, что, по его же прекрасному выражению, смирение взаимной любви должно править свободою христианина и соединять его со Св. Церковью и ее духоносными учителями и пастырями[960], Хомяков иногда ставит себя выше отцев Церкви, противоречит им, находит в них излишнюю духовность и натяжки (с. 293)[961], обвиняет их, что они платили дань своему веку, отличавшемуся дурным вкусом (с. 371)[962], между тем как, например, в его же рассуждениях о молитве Господней (с. 293) виден очень дурной вкус: остроумие его тут не только неуместно, но очень грубо и невежественно[963]. На странице 291-й Хомяков говорит: «…труд для пользы других <…> есть молитва <…> высшая, чем лепетание славянских слов в уголке пред Суздальскою доскою»[964]. Тут, во-первых, смешение понятий. Труд для пользы других, хотя и необходим, но не есть молитва и не заменяет молитвы. Во-вторых, смешанное свое понятие Хомяков изложил в кощунственных, хульных выражениях, не приличных верующему, православному христианину. На странице 284-й Хомяков сознается, что он позволяет себе во многих случаях не соглашаться с так называемым мнением Церкви[965]. Мнения бывают у отдельных лиц; а что святые, духоносные отцы согласно признают, то составляет учение Церкви, от которого верующие не отделяются. Когда Хомяков противоречит св. отцам, и, пускаясь в высокое богословие или философские умствования, хочет сказать что-нибудь свое, он путается, говорит и не смиренно, и не справедливо, впадает в противоречие с самим же собою, и даже просто в несообразности. Его «Опыт катехизического изложения о Церкви» неудачен. На первой же странице этого Опыта читаем: «Бог слышит молитвы <…> того, кто еще не вызван Им из небытия в бытие»[966]. Мысль о предведении Божии Хомяков выразил так мудрено, что в его словах выходит несообразность, не согласная со Словом Божиим. В 144-м Псалме сказано: «…волю боящихся Его сотворит и молитву их услышит»[967]. 3начит: сперва человек должен существовать, потом должен стяжать страх Божий, потом должен помолиться: и тогда уже Бог его услышит. Что Господь от века все знает, это верно; а чтобы Господь услышал молитву чью-либо, для этого нужно, чтобы этот человек не только существовал и молился, но и боялся Бога. Господь даже не всех существующих и молящихся молитвы слышит, а только боящихся Его. Богословские истины требуют богословской точности выражений; и касаться Богословия, по словам св. Иоанна Лествичника должны только люди бесстрастные и духоносные. А кто, имея хоть одну страсть, будет касаться Богословия, тот подобен человеку, окутавшемуся во многую одежду и хотящему удобноплыть[968].

На страницах 397–398 Хомяков толкует слова св. Апостола Павла (Филип. 2, 6) не согласно со св. Иоанном Златоустом и с другими учителями Церкви, и даже не сообразно с Божеством Господа нашего Иисуса Христа[969]. Хомякову, так много говорившему о Церкви, не следовало бы забывать, что, по 19-му правилу Шестого Вселенского Собора, Священное Писание надлежит изъяснять согласно с Писанием св. отец. «Аще будет исследуемо слово Писания, то не инако да изъясняют оное, разве как изложили светила и учители Церкви в своих Писаниях, и сими более да удовлетворяются, нежели составлением собственных слов, дабы при недостатке умения в сем не уклониться от подобающего»[970].

Г. Ю. Карпенко

Проблема знания в богословском сочинении А. С. Хомякова «Церковь одна» и в романе Л. Н. Толстого «Война и мир»

Проблема отношения Л. Н. Толстого к творчеству А. С. Хомякова уже неоднократно была предметом специального изучения[971]. Но наиболее полно данный вопрос освещен в статье Антонеллы Каваццы «Л. Н. Толстой и А. С. Хомяков»[972]. Обратившись к автобиографическим материалам и произведениям Л. Толстого, а также к свидетельствам современников, А. Кавацца реконструирует историю противоречивого отношения Л. Толстого к идеям Хомякова на протяжении более 50 лет[973].

Итальянская исследовательница особое внимание уделяет вопросу религиозного влияния творчества Хомякова на духовное становление писателя и приходит к выводу, что «диалектическое отношение Толстого к богословским произведениям Хомякова оформилось к началу 1870-х годов, когда усилились религиозные поиски писателя». Хотя А. Кавацца и приводит свидетельства самого Толстого о том, что он в апреле 1857 года «читал гордые и ловкие брошюры Хомякова» «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях»[974], но считает, что решающими стали 1870-е годы – время религиозного самоопределения писателя. В это время, по словам исследовательницы, становится вполне очевидным, что «через произведения Хомякова произошло первое знакомство Толстого с православным богословием» и в его рассуждениях на христианскую тему находят отражение «элементы учения Хомякова, обобщенного в его катехизисе “Церковь одна”, – и именно с этого времени „отзвуки идей Хомякова достаточно ощутимы в художественных и философских произведениях писателя“[975].

Однако, как показывает сопоставительный анализ богословского сочинения «Церковь одна» и романа «Война и мир», «отзвуки идей Хомякова достаточно ощутимы» и в «воздушной громаде» Л. Н. Толстого, создаваемой им в 1860-е годы. Хотя и нет документальных свидетельств, подтверждающих обращение Толстого к сочинению Хомякова в период его работы над «Войной и миром», но вполне естественно можно предположить, что о содержании богословского сочинения (в каких-то опорных идеях) писатель мог узнать и от Хомякова, и из славянофильской среды: ведь, по свидетельству Ю. Ф. Самарина и по письмам самого Хомякова, известно, что сочинение «Церковь одна» было написано в 1840-е годы и даже предпринимались попытки его издания[976], т. е. было достаточно источников и поводов, чтобы устно тиражировать богословские идеи автора.

С другой стороны, религиозное настроение, которое выражал и утверждал Хомяков, было настолько укоренено в святоотеческой традиции[977] и проступало благодатной энергией в 1840–1860-е и последующие годы, что вопрос о знакомстве Л. Н. Толстого с сочинением Хомякова может быть перенесен из фактографической плоскости в типологическую и далее – в сферу духовно неизменных ценностей.

Такая смена исследовательского акцента сегодня оправданна, так как наступило время, чтобы со всей определенностью утвердить мысль: творческое наследие Хомякова не только вызывает историко-познавательный интерес, но и укоренено в толще отечественной культуры, жизнеспособно и духовно востребовано современностью. В связи с этим необходимо вспомнить слова В. В. Розанова, который отказал Хомякову в жизненности идей. В статье, посвященной столетию со дня рождения мыслителя, он писал о том, что юбиляр «не вошел живою частицею души в живую русскую жизнь <…> не вошел согласным с другими голосом»[978]. Таким образом, Розанов уже в начале XX века закрывает «хомяковскую тему» и говорит о ней как об историческом факте.

Между тем многие идеи Хомякова не как идеологемы, а как «онтологические настроения» относятся к разряду «мировых событий»[979], т. е. причастны к «вечности идеального» и обладают способностью не только напоминать о себе в связи со спорами эпохи, но и быть витальными, жизнепорождающими. К такой миротворящей идее-зерну относится и «идея» знания.

Понимание Хомяковым знания как особой формы религиозного благодатного жизнетворчества есть своеобразное выражение одной из сторон национального духа и, более того, является продолжением «длящегося откровения» славянских первоучителей и «прорастительно» в духовной атмосфере его времени. В этом смысле он угадал одну из онтологических основ русской и – шире – славянской ментальности.

Как известно, равноапостольные Кирилл и Мефодий созданием письменности, в споре с латинянами, соединили славянское самосознание с богосознанием. В «буквенном слове-знании» происходило рождение человека. Следует актуализировать первосмысл слова «знание», данного в ощущении-приобретении в качестве «знания как рождения и спасения» («рождения-спасения в знании»). Этот первосмысл слова «знание есть рождение» и, следовательно, спасение от небытия, от неправды мира чувствует и передает Черноризец Храбр в своем сочинении «О письменах». Бог дал славянам в лице Константина Философа творческую возможность сложить свою письменность «по образу и подобию Божьему»: «Бог человеколюбец, который правит всем и не оставляет человеческого рода без знания, но всех приводит к познанию и спасению, помиловал род славянский и послал им святого Константина Философа. <…> Святой Кирилл создал первую букву “аз”. Но потому что “аз” было первой буквой, данной от Бога роду славянскому, чтобы открыть для знания учащих буквы уста, возглашается она широко раздвигая губы»[980]. Вполне очевидно, что процессы деторождения, появления на свет человека и «знание-рождения», озарения человеком светом истины совпадают, образуя «общий ритм» и возбуждая «дрожание-трепетание», вызывающее в зависимости от «просветов» соответствующие «поэтические» комплексы и представления[981]. Черноризец Храбр, передавая логику христианского мироощущения, последовательно соотносит Бога, любовь, человеческий род, «род славянский», человека, знание и спасение. В этой цепочке соотнесений последнее (спасение) равно первому – Богу[982].

В духе славянских первоучителей понимает знание и Хомяков и в споре с «новыми латинянами» разрабатывает концепцию знания на основе Евангелия и Никео-Константинопольского символа веры. Но Хомякову важно в эпоху «второго творения», «довоплощения человека» не только поделиться радостью живого знания, но и показать, чем от него отличается мертвое знание: «Христианское же знанье не есть дело разума пытающего, но веры благодатной и живой <…> есть один Дух Божий. <…> Верующий знает истину, неверующий же не знает ее или знает ее знанием внешним и несовершенным. <…> Поэтому может и не освященный духом благодати знать истину, как и мы надеемся, что знаем ее, но это знание само есть не что иное, как предположение более или менее твердое, как мнение, убеждение логическое или знание внешнее, которое с знанием внутренним и истинным, с верою, видящею невидимое, общего ничего не имеет. Богу одному известно, имеем ли мы веру»[983].

«Онтологическим беспокойством» был охвачен не только Хомяков. Если учитывать, что его работа «О Церкви» писалась, как отмечает Ю. Ф. Самарин, в 1840-е годы, а сама проблема волновала даже таких оппонентов славянофилов, как В. Г. Белинский, то можно сказать, что вопрос живого знания стал фундаментальным вопросом времени и всего XIX века. Ведь в итоге речь шла о бытие Бога, о Его участии в истории, в жизни человека. Ф. И. Тютчев, Ф. М. Достоевский, В. С. Соловьев, осознавая угрозу основам русской духовности со стороны рационализма, позитивизма, «схоластицизма» (как выражался В. Г. Белинский), в разное время и по-разному проявляли старания в отстаивании благодатного знания, вскрывали опасность спекуляций ума в утверждении или опровержении истины.[984]

В 1860-е годы вопрос получал свое оформление как в теоретической, так и в художественной практике. Показательным в этом смысле является художественный опыт Л. Н. Толстого: в романе «Война и мир» писатель в живой форме, в словесной плоти решал проблему знания, которая богословски проговаривалась Хомяковым – в таком виде терзала его.

Среди целой галереи персонажей, носителей живого знания, следует выделить (чтобы не нарушать заданного формата) таких героев, как княжна Марья и князь Андрей Болконский. Если княжна Марья изначально, по рождению была пропитана духом живой веры (здесь функционально значим образ няни княжны Марьи Прасковьи Савишны), то князь Андрей пришел к ней через ряд духовных испытаний.

В романе Толстого оппозиция «живое знание – мертвое знание» раскрывается через систему взаимоотношений отца и дочери Болконских. В имении Лысые Горы они являются носителями разных форм знания: князь Николай Андреевич, по терминологии Хомякова, «мертвого и внешнего»[985], княжна Марья – «внутреннего и живого». Никакие усилия отца обучить дочь «великому делу» математики и выбить религиозную «дурь из головы»[986] не могут поколебать ее смиренной стойкости, ее веры в источник живого знания. Наоборот, безропотная княжна Марья, видя «заблуждения» отца, живет надеждой, что он прозреет. При этом она не осуждает отца. «Разве возможно судить об отце?» – говорит она брату в полном соответствии с евангельской этикой (4, 136). «Не судить неслышащего» – эту мысль разделял и Хомяков. Он писал: «Церковь <…> над неслышащими ее призывы не произносит приговора»[987].

Многое в характере и в мыслях княжны Марьи, в ее духовной просветленности выписано в тоне богословских настроений Хомякова. Типологическая близость удивительна: она знак того, что Хомяков и Толстой чувствовали глубинную почву русской культуры, были кровно связаны с источником христианской веры. Показательно в этом отношении письмо княжны Марьи к Жюли Курагиной, в котором она, в частности, пишет: «Будем читать лучше апостолов и Евангелие… чем меньше мы будем давать разгула нашему уму, тем мы будем приятнее Богу, который отвергает всякое знание, исходящее не от него» (4, 122). А в разговоре с братом княжна Марья сетует, что у него «есть какая-то гордость мысли <…> и это большой грех»[988], и перед прощанием с ним говорит об отношении Бога к непокорным, к таким, каким в ее глазах является брат: «Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение» (4, 137). Здесь опять уместно вспомнить слова Хомякова о том, что христианское знание не есть дело разума пытающего, но веры благодатной и живой и что благодать дается и непокорным.

Для гордого и непокорного князя Андрея слова его сестры – это еще пока мертвые слова. Он проходит трудный путь прозрения, обретения духовного знания-рождения. Вначале князь Андрей – носитель «внешнего знания»: он верит в силу своего ума, надеется стать спасителем России, снискать себе славу, равную славе Наполеона. Но «живое знание» ему открывается постепенно, через жизненные трагедии. На поле под Аустерлицем Бог в сознании князя Андрея появляется почти как ничего не значащее восклицание: «Да! Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба… Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..» (4, 354).

В раненом князе Андрее что-то приоткрылось, пробудилось. Он, мнивший себя спасителем армии и России, уже сам нуждается в помощи, жаждет к кому-то обратиться с криком последней надежды: «Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни… Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!.. Но кому я скажу это?» (4, 370). Князь Андрей пока еще не открыл Бога в своем сердце, но уже постиг, что Он есть, уже чувствует, что Он где-то рядом, и уже знает, что есть высшее знание: «<…> или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладанке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!» (4, 370).

В дальнейшем князь Андрей обретает в душе Бога, все его существо освещается духом благодати. Те учительные слова княжны Марьи, которые были для него пустым звуком, мертвым знанием, вдруг откликаются в сердце теплым чувством любви к ближнему, к врагу своему. Он прощает Анатоля Курагина, плача «нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями… Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал… » (6, 267).

С князем Андреем случилось чудо преображения, духовного рождения. Толстой даже усиливает мотив рождения князя Андрея, превращая его перед смертью в «ребенка», а Наташу – в «старую няню». Таинство смерти Толстой пронизывает мистикой духовного просветления: «“Я умер – я проснулся. Да, смерть – пробуждение!” – вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором…» Высота духовного прозрения князя Андрея выражена в произносимых им словах Евангелия, которое стало его книгой, источником его живого знания: «Птицы небесные ни сеют, ни жнут, но Отец ваш питает их». Князь Андрей обрел веру, живое знание, которое дает возможность видеть невидимое. Именно о таком знании-вере писал и Хомяков.

Проблема живого знания в романе Л. Н. Толстого не исчерпывается приведенными наблюдениями. Однако и приведенных наблюдений достаточно, чтобы сделать вывод[989]. Проблема живого знания в одинаковой степени волновала Хомякова и Толстого. Сопряжение духовных вершин богословского сочинения Хомякова «Церковь одна» и романа Толстого «Война и мир» со всей очевидностью показывает, насколько «согласным с другим голосом» был голос Хомякова, хотя и звучавший по-своему, но звучавший в том «прикровенном» согласии, которое и сегодня улавливается каждым отзывчивым сердцем.

Угадать Хомякова – это прорасти его «живою частицею души», взрастить в себе идеи-зерна, укорененные в духовной почве русской культуры, и – тогда будет надежда – вступить соборно и только соборно в эпоху «второго творения» или вернуться в «органически целостную эпоху» (Н. Бердяев), как в родной дом, в котором все опорные ценности незыблемы и неизменны.

Священник К. Кравцов

Учитель церкви или виртуозный пустослов? Два взгляда из Серебряного века на богословие А. С. Хомякова

В 1916 году в «Богословском вестнике» вышла рецензия священника Павла Флоренского на монографию В. З. Завитневича «А. С. Хомяков». Эта пространная статья, озаглавленная «около Хомякова», стала, по словам вскоре пылко, с негодованием откликнувшегося Н. А. Бердяева, «не только крупным событием, но и настоящим скандалом в православном, славянофильствующем лагере»: «Учитель Церкви неославянофилов, глава и вдохновитель московского кружка возродителей Православия совершил акт отречения от учителя Церкви старых славянофилов – Хомякова. Свящ. Флоренский не только отрекся от Хомякова, но и признал идеи его опасными по своим последствиям для православной Церкви, провозгласил его имманентистом немецкого типа. В православных кругах Хомякова до сих пор считали величайшим и даже единственным православным богословом. Свящ. Флоренский объявляет его богословом неправославным, обвиняет его в протестантском уклоне»[990].

Под «московским кружком возродителей православия» Бердяев имеет в виду возникший в Москве по инициативе бывшего толстовца М. А. Новоселова «Кружок ищущих христианского просвещения в духе Православной Христовой Церкви» – религиозно-философское общество, чья принципиальная позиция, отличающая его от других религиозно-философских обществ, заявлена в самом названии. Кроме Новоселова и Флоренского, в него входили прот. И. Фудель, С. Н. Булгаков, Ф. Д. Самарин, П. Б. и С. Б. Мансуровы, В. А. Кожевников. «Кружку» покровительствовал ректор Московской духовной академии епископ Феодор (Поздеевский), духовное руководство осуществляли старцы Зосимовой пустыни.

Скандал действительно имел место. «Я помню, что выход книги о. Павла о Хомякове вызвал большое огорчение среди близких к нему людей, – писал С. И. Фудель. – М. А. Новоселов сейчас же поехал к нему в Посад и потом рассказывал моему отцу, что он чуть ли не всю ночь с ним спорил и доказывал ему его “римско-магический” уклон». «И вот, – говорил М. А. Новоселов, – в конце концов, о. Павел поник головой и согласился и при этом сказал: “Я больше не буду заниматься богословием”. Эти слова оказались пророческими, хотя он и не вкладывал в них тот смысл, который получился: это был канун 1917 года, когда вскоре закрылась академия и его работы все больше стали уходить сначала в искусствоведение, а потом в математику и технику»[991]. Таким образом, статья «Около Хомякова» примечательна тем, что она еще и последняя богословская работа о. Павла. И он, и «ультраправославный», по выражению о. А. Меня, Новоселов через 20 лет после их ночного спора примут мученические венцы.

Отклик Бердяева появился на страницах «Русской мысли» в бурном феврале 1917 года. Роковой обрыв исторической преемственности форм русской жизни определил и тон бердяевской статьи. Отречение от престола последнего российского самодержца нашло параллель в «отречении от учителя Церкви старых славянофилов». Первым высказался о Хомякове как учителе Церкви Ю. Ф. Самарин. В этой высокой оценке, пишет Бердяев, «конечно, было дружеское преувеличение, но была и доля правды. Со времен старых учителей Церкви православный Восток не знает богословов такой силы, как Хомяков». Флоренский, напротив, подозревает в Хомякове лжеучителя. Как пытается доказать в своих «критических заметках» о. Павел, это взгляд не частного лица, а самой Церкви. Впрочем, нельзя забывать, что декларируемая о. Павлом строгая ортодоксальность суждений на деле зачастую была лишь «стилизацией православия», или, иначе говоря, субъективными построениями «русского Леонарда», облаченными в церковные покровы.

Спор «около Хомякова» в апокалиптическое для России время – это не просто прямо противоположные суждения по каким-то высказанным ранее отвлеченным вопросам, принадлежащим истории, а столкновение двух взаимоисключающих, согласно Бердяеву, пониманий Церкви. «Свящ. П. Флоренский ставит точки над i, и в этом заслуга его статьи. Он завершает собой известный процесс религиозной мысли, обращающейся в Православие. Статья его очень ответственна для представителей современной православной мысли. Им предстоит сделать решительный выбор между свящ. П. Флоренским и Хомяковым, отдать решительное предпочтение одному из этих учителей Церкви, пойти направо или налево, к свободе или к принуждению. Путь свящ. Флоренского и путь Хомякова – несовместимы». Дело здесь не только в «разномыслии» по церковным вопросам «зачинателя русского богословия», по определению того же Бердяева, и одного из самых ярких представителей религиозно-философского ренессанса, раннего славянофильства и софиологии, из которой вытекает и экклезиология о. Павла, а в двух взаимоисключающих типах мысли и жизни в Церкви, двух миросозерцаний, противостоящих одно другому и равно претендующих на православное.

Бердяев, в отличие от Флоренского, выступает именно как «независимый философ», верный прежде всего «определенному миросозерцанию», в котором, он верит, «истина и правда». Торжественным исповеданием этой веры он заключает предисловие к своей монографии о Хомякове, вышедшей в 1912 году в издательстве «Путь». Много и с восторгом говоря о «поразительном свободолюбии» Хомякова, «вселенскости» его экклезеологических определений, Бердяев считает тем не менее его сознание «сдавленным», религиозность Хомякова видится ему «религиозностью бытовой», твердость веры – обусловленной «тысячелетней крепостью почвы». В сущности, претензии Бердяева к Хомякову, которого как богослова он оценивает очень высоко, в общем солидаризируясь с Самариным, могут быть сведены к следующему: главная вина (или беда) Хомякова в том, что он не был представителем «нового религиозного сознания», главная заслуга в том, что он, а вслед за ним и славянофилы расчищали для «нового религиозного сознания» путь, «засоренный школьно-схоластическим богословием». С точки зрения церковного человека, недостаток бердяевской монографии состоит именно в том, в чем он видит главное ее достоинство, т. е. в поверхностной и крайне слабой связи с церковным преданием, которому Бердяев и не стремился следовать, предпочитая до конца своих дней оставаться «свободным философом». Флоренский, как замечает прот. В. Зеньковский, напротив, «выдает всегда свои философские домыслы за “церковную мысль”, а не личное построение», и винит Хомякова именно в том, в чем нередко обвиняют многие исследователи самого о. Павла, а именно в выдавании своего, субъективного за общецерковное. Кто же ближе к истине, хранимой Церковью, – учитель старых славянофилов или наставник новых, отрекающийся от него?

Хомяков, по его чеканной формулировке, «весь есть мысль о Церкви», но Флоренского настораживает, что в суждениях об основателе школы славянофилов именно как об этой мысли

можно услышать прямо противоположное. С одной стороны, для любящих Церковь, но не видящих ее у Хомякова или, скорее, усматривающих у него подмену Истины церковной чем-то другим, самодельным, равно как и для вовсе не любящих Церкви и не чувствующих реальности Ее, – учение Хомякова есть неопределенное и туманное учение о чем-то мечтательном и призрачном, какая-то система о пустом месте и, следовательно, софистика, виртуозное пустословие, блестящее оригинальничание. В этих нападках на Хомякова сходятся порою представители церковности с ярыми западниками; с другой стороны, для людей, в каком-либо смысле считавшихся с реальностью той Церкви, о которой говорил Хомяков, и признававших, что он говорит о настоящей Церкви, а вовсе не о бессильной пустоте <…> сила Хомякова казалась вредной. Крайние государственники, равно как и революционные и социалистические деятели, – и те и другие не любили учения Хомякова. <…> Кроме этих всех, отрицавших Хомякова по той или другой причине, остается наконец круг людей, смотревших на Хомякова безусловно положительно. В учении Хомякова они видели залог будущего России, первый росток народного самосознания.

Об отношении этих последних к Церкви Флоренский не говорит ничего, и остается только гадать, любят ли они ее или нет или попросту индифферентны к ней. Не оговаривается и возможность того, что можно любить Церковь и усматривать в учении Хомякова выражение именно ее учения, а не «системы о пустом месте». Это умолчание можно понять в том смысле, что богословие Хомякова – богословие «от лукавого», оно в любом случае «вред», и можно говорить лишь о степени этого вреда. «Скажу более, – продолжает о. Павел, – объективная оценка его миросозерцания и его личной настроенности должна дать и более прочные основы для пересмотра и, может быть, переоценки его субъективной жизни». Иными словами, «приговор церковного суда над воззрениями Хомякова», которого не обнаружил Флоренский у Завитневича и взялся вершить сам, должен быть не только приговором «над воззрениями», но и над самим Хомяковым, над его душой.

«Кто знает, – вопрошает как бы в задумчивости о. Павел, – при беспристрастном свете объективной церковной оценки, на белоснежной одежде его религиозно-философских убеждений не выступят ли сомнительные пятна или, напротив, не окажется ли система Хомякова даже более безукоризненной, чем это обычно думают?» Очень характерно это соединение чисто научного критерия «объективности» с «церковной точкой зрения», превращающее ее в линзу микроскопа, но тут же приводится и другой критерий, евангельский: «По плодам их узнаете их». Каковы же плоды? Оказывается, что и «плоды хомяковского учения» так же двойственны, как и его тезисы. С одной стороны, «русская богословская мысль, в лице наиболее талантливых своих представителей, приняла так или иначе учение Хомякова <…> все свежее в богословии, так или иначе, преломляет хомяковские идеи», а с другой – эти же идеи «положила в основу свою и та мысль, о церковности которой свидетельствовать нет пока оснований» (например, анафематствованная мысль Л. Н. Толстого). Но доказывает ли то, что смоквы, которые срывают с одного и того же дерева, проходя мимо, и праведник, и нечестивец, только от того, что срываются обоими, вовсе уже и не смоквы? Вспомним, что и сатана «положил в основу» своих искушений Христа слова Писания. Перестала ли от этого Библия быть Священным Писанием?

«Хомяковские идеи оказались удобными для полемики с католицизмом, но при этом выступает и опасность такой полемики: вырывая плевелы католицизма, не рискует ли такая полемика вырвать из почвы и пшеницу Православия, хотя бы, например, своим отрицанием авторитета в Церкви, якобы не имеющегося в Православии, а вместе с ним, следовательно, и начала страха, начала власти и обязательности канонического строя?» Итак, Хомяков «вырывает пшеницу Православия», утверждая, что «Церковь не авторитет, как не авторитет Бог, не авторитет Христос; ибо авторитет есть нечто для нас внешнее. Не авторитет, говорю я, а истина, и в то же время жизнь христианина, внутренняя жизнь его». Это-то для Флоренского, мыслителя с естественнонаучным складом ума, видимо, и есть «имманентизм»: гуманизм, человекоутверждение, человекобожие, иными словами, «антихристианство». Обратим внимание на позаимствованный у Достоевского термин «человекобожие», синонимичный народовольческой бесовщине, и дадим место негодованию о. Павла на «имманентиста», т. е. антихриста Хомякова: «…свободное самоутверждение человека – бытие, имманентное человеку, – проявляющееся в организации любви, для него дороже всего. Действительно, он – “великий альтруист”, как определяет его проф. Завитневич. Но и великий альтруист сам по себе ничуть не похож на Церковь, ибо Церковь полагает основу свою в том, что вне человечности, а для альтруизма, как и для всякого гуманизма, самой крепкой точкой опоры представляются внутренние, имманентные силы человека».

Замечательна эта поговорка о том, что «Церковь полагает основу свою в том, что вне человечности», выдающая самую суть той религиозной психологии и философии, основываясь на которых о. Павел нападает на Хомякова и которые так отвратительны Бердяеву. «Отец Флоренский, – замечает он, – явно вступает на путь Великого Инквизитора. “Мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна!”. Тайна эта и есть отрицание религиозной свободы. Священническая ряса и смиренно опущенные вниз взоры не спасут от разоблачения этой антихристианской тайны. Он в глубине сердца своего отрекся от тайны Христа». Бердяев явно горячится: прозревать тайны сердца дано лишь Богу, но вслед за прот. Г. Флоровским нельзя не обратить внимания на то, что «опыт православной теодицеи», предпринятый о. Павлом, «строится как-то мимо Христа», что «образ Богочеловека какой-то неясной тенью теряется на заднем фоне». Похоже, что, в отличие от Хомякова, Христос для о. Павла именно авторитет, Которому повинуешься, но Которого не любишь. «Духа Христова, интимного чувства Христа нельзя найти ни в одной его строчке», – пишет о Флоренском Бердяев. Попытаемся разобраться, почему это происходит.

«Существо Православия, – провозглашает о. Павел, – есть онтологизм – приятие реальности от Бога, как данной, а не человеком творимой, – смирение и благодарение». Звучит весьма благочестиво, но как же быть с данной Адаму заповедью о возделывании сада? Не говорит ли она о том, что Богу угодно не только то, чтобы человек принимал данную от Бога реальность, но и творил ее? И как быть с той самой «церковной точкой зрения», от имени которой взялся судить Хомякова Флоренский? Например, святитель Григорий Палама, чье учение о божественных энергиях догматизировала Церковь, богоподобие человека видел в первую очередь именно в творчестве, именно этим даром, утверждал он, человек превосходит Ангелов. Кстати, подводя итог рассуждениям о христианском экзистенциализме Паламы, прот. Иоанн Мейендорф говорит, между прочим, и о «имманентизме» фессалоникийского архиепископа как о «имманентизме» самого Православия: «Мысль Паламы является торжественным утверждением имманентности Бога в истории и человеке»[992]. Но это мысль не одного Паламы, а, как соборно признано Церковью, богооткровенная мысль, с которой согласно все восточное христианство.

В принятии же реальности от Бога как данной, а не человеком творимой, нет вообще ничего специфически христианского: принимать, смиряться и благодарить способен и «иудей», и «эллин». Для такого принятия вовсе не нужен Богочеловек, не нужны Вифлеем, Голгофа и пустая гробница в саду Иосифа. Вообще, «принятие реальности от Бога данной» – с учетом того, что эта реальность, включающая и мир, и нас самих, непоправимо повреждена – есть путь, прямо противоположный христианскому пути спасения, которое начинается именно с неприятия реальности, ставшей в результате человеческого отречения от Бога реальностью разрыва с Ним и потому реальностью неизбежного греха, тления и смерти, с вопля о спасении как об избавлении от такой реальности и даровании реальности иной: «…нового неба и новой земли, на которых обитает правда». Но эта иная реальность спасения, данная человеку и созидаемая в нем Богом через Церковь, есть реальность-как-задание, иссякающая до полного исчезновения без поддельного и всецелого человеческого усилия, т. е. именно «человеком творимая». Царство Божие не только дано, но, по слову Евангелия, должно быть еще и взято как неприступная крепость; творимое в человеке Духом Святым, оно должно быть непрестанно творимо и самим человеком. Спасение есть богочеловеческое творчество, без которого «смирение и благодарение» – лишь фарисейский самообман.

Уничижение во имя «смирения» творческого человеческого начала, когда речь идет о человеке, «живущем в Церкви», как сказал Ю. Самарин о Хомякове, отрицание за верующим права говорить от сердца без оглядки на авторитеты происходит из неверия в то, что в сердце этом может пребывать Бог. Но это неверие не только в спасение, но и в Бога, который есть любовь, а, следовательно, и воспринят может быть лишь любовью, т. е. в высшей степени «имманентно». Будучи последовательным, Флоренский, как и иудейские богословы I века, должен обвинить в «имманентизме» и Христа, а в евангельском утверждении о том, что Царство Божие внутри нас есть (т. е. имманентно нам), видеть лишь соблазнительную ложь, фигуру речи, за которой не стоит никакой «объективной реальности». Да и можно ли по-настоящему уверовать в Богочеловека, когда не веришь в человека? Верно и обратное: нельзя поверить в человека как в абсолютную ценность, в царственное величие его призвания, не веруя во Христа.

Примечательно, что, противопоставляя «имманентизму» Хомякова «трансцендентализм», о. Павел нигде не упоминает церковный догмат о божественных энергиях, не упоминает, что Бог не только трансцендентен миру, но и открыт ему, и не только открыт, но и пронизывает его Собой – Своими энергиями. «Откровение Бога в Иисусе Христе есть откровение полное, устанавливающее между Богом и человеком теснейший союз, который апостол Павел выражает образом единого Тела и который дает возможность видения Бога лицом к лицу». Это-то откровение все время упускает из виду о. Павел, потому что «обе эти истины не могут быть согласованы в рамках философии сущности»[993], т. е. платонической и неоплатонической онтологии, эссенциалистской философии, «существа Православия», по о. Павлу. Отсюда совершенно понятно, почему в его построениях не находится места Христу. Богочеловек просто не нужен в платонической космологии всеединства, есть «умножение сущностей сверх необходимости» и подлежит отсечению бритвой Оккама. «У Флоренского Платон – родоначальник и столп христианской мысли, а платонизм – лучшее и чистейшее ее выражение», – замечает С. С. Хоружий[994]. Хомяков же в своем богословствовании исходит не из платонизма, а из опыта пребывания в Церкви, который неадекватен духовной практике, укорененной в античной традиции, и потому в рамках платонизма, понимаемого о. Павлом как «существо Православия», не может рассматриваться иначе, как ересь и богоборчество. Уже сам факт существования Хомякова, а не только крамола «хомяковства» глубоко оскорбляет о. Павла:

Что такое Хомяков? – негодует он, – «учитель Церкви», по ставшему ходовым выражению Ю. Ф. Самарина, или родоначальник утонченного русского социализма, как его определяли современники? Основал ли он новую школу богословия, наконец, воистину православного, а не католического и не протестантского, или же это учение его – утонченный рационализм, система чрезвычайно гибких и потому наиболее ядовитых формул, разъедающих основы церковности? И далее, в области государственной был ли он верным слугою самодержавия, этой основы русского государства, желал ли он укрепить и возвеличить царский престол или, наоборот, в нем должно видеть творца наиболее народной и потому наиболее опасной формы эгалитарности?

Стараясь оставаться «объективным», т. е. ни в коем случае не выразить своего личного отношения к Хомякову, о. Павел предпочитает облекать свои выводы о его «системе» и о нем самом в форму риторических вопросов, но самообладание изменяет ему, как и чутье к слову, – он все больше распаляется, увлекаясь своим праведным гневом, и все больше впадает в казенно-патриотическую риторику:

Повторяем, чем был сам Хомяков? – Охранителем ли и углубителем корней святой Руси или, наоборот, искоренителем исконных ее основ во имя мечтательного образа России будущего? Смиренно ли воспринимал он святыню русского народа, желая очистить ее от случайной грязи, налегшей на нее извне, или же с гордостью реформатора пытался предписать Руси нечто, им самим или ими самими – Московским кружком славянофилов, – придуманное? Ведь от себя указывать Церкви, какой ей быть, хотя бы по чистейшим своим побуждениям, это значит не признавать Церкви, а признавать себя; предписывать Царю свои требования, хотя бы они сводились к требованиям самодержавия царского, – это значит отрицать самодержавие.

В этой «самой последовательной религии рабства и унижения человека», стремлении «мистически оправдать и укрепить состояние ползучести», как выразился Бердяев, важно смысловое ударение «от себя», сводящее назначение говорящего в Церкви к роли своего рода репродуктора диктуемого свыше, медиума, а не активного соучастника в богочеловеческом процессе.

В рамках этой работы нет возможности сопоставлять экклезиологию Хомякова и о. Павла Флоренского. Также представляется излишним повторять те обвинения в «маскированном социализме», который увидел о. Павел в хомяковском понимании Церкви как «единстве Божией благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати», – обвинения, опровергнутые и прот. Г. Флоровским, и прот. В. Зеньковским, и Н. О. Лосским, и другими исследователями русской религиозно-философской мысли. Вряд ли стоит опровергать и занимающее изрядное место в статье «Около Хомякова» обсуждение термина «пресуществление» и его «нечестивое», с точки зрения Флоренского, толкование Хомяковым, при котором, как замечает Бердяев, все аргументы целиком взяты о. Павлом «из арсенала схоластического богословия». Можно лишь заметить, что современное (и патристическое) православное богословие таинств несравненно более созвучно в этом вопросе с интуициями Хомякова, чем с «атомистическим» пониманием их о. Павлом. Судя по всему, именно за это на него и обрушился Новоселов, обвиняя Флоренского в «римо-магическом уклоне» в их ночном споре в последний год существования России как православного царства.

Свое расследование о. Павел обобщает так: «Или Хомяков под давлением каких-то посторонних учений в то время, вообще далекое от церковности, не сумел выразить истинно православной веры своего сердца, или же, напротив, он старался, хотя и не вполне сознательно, прикрыть неправые убеждения своего ума красивой, но двусмысленной одеждой полуцерковных формул». Словом, если бы Хомяков был сознателен вполне, то «прикрыть неправые убеждения» и создать иллюзию своей церковности ему, вероятно, удалось бы, но он не слишком преуспел в этом, и о. Павел без труда распознал в нем замаскированного социалиста и протестанта, обнаружив повсюду лишь греховное «самоутверждение человеческого “Я”». Чувствуя то «привкус имманентизма», то его «запах», Флоренский волнуется: «…эта игра поверхностных тонов, блестящих, но не субстанциальных, и потому меняющихся и изменяющих свои очертания при малейшем повороте головы, не дает устойчивого содержания мысли и оставляет в сердце тревогу и вопрос». Отвечает на этот тревожный вопрос – о церковности Хомякова – о. Павел чаще всего вопросами же, но ясно, что эти недоуменные вопрошания есть лишь риторическое плетение словес, подводящее к выводу: «хомяковство» – не что иное, как «имманентизм, который составляет существо протестантизма, хотя и в неизмеримо усовершенствованном виде». Но могут ли и Новый Завет и все христианство предстать чем-то иным, как не «пучиной альтруизма», «системой о пустом месте» при «безоговорочной приверженности платонизму», которую прослеживает у Флоренского С. Хоружий?

Для Флоренского богословие Хомякова кажется «виртуозным пустословием» по той же причине, по какой для иного «человека дела» видится таковым поэзия. Он просто глух к нему, как бывает иногда даже очень одаренный мастер, например В. Набоков, совершенно глух к музыке. Глух и из-за отмеченной выше «приверженности», и из-за естественнонаучного склада ума или, как сказал бы Хомяков, из-за своего «кушитства». Чуждо Флоренскому и то рыцарское отношение к Церкви, которое увидел в Хомякове Бердяев и которое, думается, еще не до конца оценено нашим церковным сознаньем. Хомяков был человеком праведной жизни. Его богословие, по словам прот. Г. Флоровского, имеет достоинство свидетельства. И мне не кажется невозможной постановка вопроса о канонизации Алексея Степановича, которому, по словам Ю. Ф. Самарина, «давалось логическим уяснением той или другой стороны церковного учения одержать для Церкви решительную победу».

А. В. Пирог

Взгляд западных и эмигрантских религиозных философов на богословское творчество А. С. Хомякова

Говорить о взгляде западных религиозных философов на творчество А. С. Хомякова невозможно без того, чтобы не сказать о русских богословах, оказавшихся волею судьбы на Западе и создавших так называемую «Парижскую школу». Исследованием богословского наследия за рубежом занимались в основном русские религиозные мыслители, обращавшие свой взор на труды талантливого соотечественника.

В 1937 году протоиерей Г. В. Флоровский издал в Париже книгу «Пути русского богословия», где называл А. С. Хомякова «систематиком славянофильского учения»[995] и отмечал, что хотя он и писал фрагментарно, крупными мазками, но все же ум у него был «систематический».

Протоиерей Георгий Флоровский признавал силу А. C. Хомякова как богослова в том, что, исходя из внутреннего опыта Церкви, он не конструировал, а именно описывал ее реальность как истинный очевидец через опытную в ней жизнь. В этом достоинство и характер свидетельства богословия А. С. Хомякова. Что же касается сходства с Мёлером, то Г. В. Флоровский считает, что нужно рассматривать его творчество в плане не «влияний», а опыта, т. е. «как приближение с разных сторон и из различных исходных точек к той же реальности»[996]. Он утверждает, что общим для обоих мыслителей является признание «церковности как метода» богословского познания и исследования.

А. С. Хомяков в своих трудах призывал к возврату «на забытый путь опытного богопознания» – именно это, по мнению Г. В. Флоровского, «ценили и ценят подрастающие поколения у Хомякова»[997]. Самым важным трудом в его богословском наследии он считал «Опыт катехизического изложения учения о Церкви». Вместо логических определений видно стремление А. C. Хомякова начертать образ Церкви. «Он старается изобразить ее во всей ее духовной жизненности и самоочевидности. И еще – он призывает взять ключ и войти в церковные врата. Этот ключ есть вера»[998].

В изображении Церкви А. C. Хомяковым видны два соподчиняющиеся мотива: «единство» и «покорность» человека, причем последняя должна быть добровольной, т. е. это свободное приобщение в любви, в которой человек может принадлежать Церкви и пребывать.

Г. В. Флоровский считает, что в понимании А. C. Хомякова соборность никак не совпадает с «общественностью» или корпоративностью: «Соборность в его понимании вообще не есть человеческая, но божественная характеристика Церкви»[999].

Автор отмечает, что нельзя обвинять А. C. Хомякова в том, что он будто бы сводит единство Церкви к одним лишь нравственным и психологическим чертам, т. е. преувеличивает значение человеческого согласия или несогласия, оставаясь в своей экклезиологии верным древней святоотеческой традиции.

Г. В. Флоровский писал, что в схемах богослова слишком много стройности. Так, история христианского Запада у него с некоторым упрощением и даже насилием уложена в схему распавшихся «единства» и «свободы» на фоне «оскудевшей любви». Тем не менее «не следует принимать эти полемические “брошюры” за то, чем они не притязали быть, – это ведь только очерк, набросок, вступление, а не система. Во всяком случае вопрос был поставлен остро и по существу»[1000].

Протоиерей Георгий подчеркивает православность взглядов А. С. Хомякова, и это при том, что в целом его книга порой гиперкритична даже по отношению к корифеям официального богословия.

Другим ярким представителем «Парижской школы» был профессор протоиерей В. В. Зеньковский. Его двухтомное фундаментальное научное исследование «История русской философии», вышедшее в свет в 1948–1950 годах, с энциклопедической полнотой раскрывает это явление.

Рассматривая хомяковское учение о типах личности, формирующихся в результате борьбы противоположных начал: свободы и необходимости, – В. В. Зеньковский считал, что в антропологии А. C. Хомякова отсутствует учение о природе зла в человеке. Он отмечал, что последний не говорил и о том, как начало свободы оказалось близким к путям зла.

Анализируя гносеологические взгляды А. C. Хомякова, В. В. Зеньковский указывает на противоречивый характер его рассуждений, но при этом выделяет три основные положительные идеи, выработанные им: учение об общей онтологичности всего познания и отвержение идеализма в гносеологии, характеристику первичных актов знания («живопознания») как актов «веры» и утверждение соборной природы познания. Именно в этих суждениях автор «Истории русской философии» видел высокую ценность, плодотворно отразившуюся в дальнейшем на развитии русской гносеологии.

По мнению В. В. Зеньковского, церковное сознание А. C. Хомякова пронизано духом свободы, его принцип «соборности», преодолевающий индивидуализм в гносеологии, в морали и в творчестве, по своему существу онтологичен.

В. В. Зеньковский приходит к выводу, что А. C. Хомяков не на словах, а на деле стремится к постижению «христианской философии», потому что для всей его мысли живое чувство Церкви и выяснение его смысла стоит вне тенденций секуляризма.

Исследованием богословских трудов А. C. Хомякова занимались не только представители «Парижской школы». Так, Сергей Большаков, будучи одним из мыслителей, критически оценивающих богословско-философское творчество А. C. Хомякова, писал преимущественно о его экклезиологии. Он посвятил этой тематике труд «Доктрина единства Церкви в учении Хомякова и Мёлера», вышедшей в Лондоне в 1946 году. Сергей Большаков отмечал, что «Хомяков, не оставивший завершенной философской системы, был оригинальным мыслителем, ни в коей мере не подражателем западных философов. Он почитал Канта, восхищался Шеллингом и многое взял у Гегеля, однако его разработка идеи рациональной воли глубоко самобытна, даже уникальна. Она отличается как от идей немецких рационалистов – таких, как Шеллинг и Гегель, так и от иррационального волюнтаризма Шопенгауэра. Его философия истории и религии, равно как и взгляды на общество, имеют множество недостатков, однако они самобытны и заслуживают изучения»[1001]. Сравнивая учения о Церкви Хомякова и немецкого богослова Мёлера, представляющего Тюбингенскую католическую школу, их работы «Символика» и «О единстве Церкви», Большаков приходит к выводу, что экклезиологические воззрения Хомякова находятся в полном согласии со Священным Писанием и трудами святых отцов. Хомяков, по его мнению, не копировал Мёлера.

Выводы Сергея Большакова подтверждаются тем, что «Хомяков и Киреевский неоднократно высказывали убеждение, что чужие мысли полезны только для развития своих собственных, философия немецкая вкорениться у нас не может»[1002].

Исследованием богословских трудов А. C. Хомякова занимались и ярчайшие представители западной католической школы XIX века. В 1978 году вышла в свет книга профессора литературы Католического университета в Милане Анжелы Диолетты Сиклари «Молитва и философия» (Перуджия, 1978), в которой содержится статья «А. C. Хомяков о молитве как жизни Церкви».

Эта статья интересна тем, что автор – одна из немногих зарубежных исследователей, за последние 50 лет обратившихся к экклезиологическому учению А. C. Хомякова. А. Д. Сиклари считает, что в богословских трудах русского мыслителя содержатся догматическое обоснование и психологический анализ молитвы. Она отмечает, что, по сотериологическому учению А. C. Хомякова, спасение христианина возможно только через смиренную молитву, возносимую ко Христу: «Молитва доходит до Христа лишь через Церковь, поскольку лишь в церковной общине осуществляется духовная связь, основанная на любви». И далее: «В Церкви человек находит себя не в бессилии своего одиночества, а в силе своего духовного искреннего единения со своими братьями, со своим Спасителем»[1003].

А. Д. Сиклари считает, что А. C. Хомяков «писал о своеволии человека, но цель философа-богослова не утверждать бессилие человека, а показать его настоящую силу. В молитве человек открывает свою Богоподобную сущность. В таинстве причастия, в котором участвует вся Церковь (живые, мертвые, ангелы), открывается подлинная сущность человека»[1004].

Защищая А. C. Хомякова от нападок критиков, указывающих, что он не дал определения истинной Церкви, А. Д. Сиклари пишет: «На наш взгляд, он оставил читателю самому найти это определение, и в этом не слабая, а сильная сторона экклезиологии Хомякова, поскольку воцерковление для него – процесс, совершаемый не умом, а верой»[1005].

Оправдывая русского мыслителя, итальянская исследовательница делает вывод: «Бог определил предназначение человека. Истинность Церкви зависит от присутствия Бога, и только Он сам мог бы дать дефиниции Церкви»[1006].

Таким образом, большинство религиозных философов, хотя и усматривают некоторые недостатки в богословской мысли А. C. Хомякова, но тем не менее считают его оригинальным мыслителем, обозначившим ряд крупных направлений, развиваемых и поныне в религиозно-философской мысли.

П. В. Калитин

Об однозначно-«интеллигентской» – «комильфо» – дуально-благочестивому – Петру и всей православно-секулярной – России

Итак, со второй половины XVIII столетия – кстати, «безумно»-«мудрого» – с объективно: невольнической! – точки зрения: А. Н. Радищева (см.: «Осмнадцатое столетие») – была-не-была – систематически замерцала! – православно-имперская – по-свято: отечески– и юродственно– – модернизированная – русская культура – благодаря по-ры-ц-Ц-арски-кенотическому творчеству философов-бо-гословов-поэтов-и-риторов – во склоненной! – главе: с Московским владыкой: старцем! – Платоном (Левшиным).

Но к 20-м годам XIX века – в нашем естественно-необоженном творчестве – возобладала – однозначно-секулярная – «абсолютистская» – католико-про-тестантская! – оппозиция – с ее не столько лого-«монистическим» – сколько самозванно: «духовным» и «самоспасительным» – заклятием – с «совершенно» нигилистическим – ноу-хальнейшим! – в своей (тогда преимущественно шел-лингианской) – л-ад-ности – раболепием.

И это «классически»-ере-алис-тическое – это сверх-соблазнительно-«утешаю-щее» – вместо самой Благодати! – идолопоклонство: безоглядно-абстрактных и абсурдно-субъективистских – «едино»: «оборотнических»! – «истин»-«благ» – дьявольских прелестей! – приняли – и петрофильные «западники» – и петро-фобные «славянофилы» (не говорю о прочь-их – строго-дизъюнктивных и – самопротиворечивых – смехо-тле-творниках).

Разумеется, не стоит сомневаться – в православной содержательности чувств – И. А. Киреевского, А. С. Хомякова или Ю. Ф. Самарина – но рациональное – но диалектико-синтетическое! – «начало» – их души – и «нормально», и иде-т-ально – смешивалось – с прямо противоположным – гармонизаторским! – «концом»: католико-протестантским – выпариванием в ничто – или «чистой» «любви-добродетели» – или «чистой» «интеллигенции-веры» – пусть, и со «святоотечески»-! – «самобытным» – оправданием. В результате – православно– – по-петровски– – не-виданная! – и подлинно-русская – традиция: вызов – не явилась: не разверзлась! – да, для умеющих – лирически – каяться – да, для вполне искренних и воцерковленных, но н-есть! – не до антино-мично-истовой – не до системообразующей: Mn – не до вселичностной! – органичности – да, для крайне – с лихвою! – «положительных» – но н-есть: не стра-(ш)-стно-! – культуроносных – «славянофилов»: вне себя! Они не смогли – честь по чести – взойти – на бездонно– – мистериально– – креацинист-скую – голгофу – своего я: Аз – чтобы распнуться – не только непосредственно соборными – но и методически! – оригинальными – но и свято: юродственны-ми! – учеными – и по меньшей – хотя бы сугубо индуктивно! – признать – в том же Петре – крепкого и сурового хранителя и поборника – ортодоксально– – не Бого-убийственно-! – модернизированного – христианства – согласно – не формально-«западнически» – а конкретно: по-платоновски и пушкински! – противостоящему им – историку: Н. Г. Устрялову.

Не устанем подчеркивать, что только те авторы – кто – академически: живо и – с эмпирио: имперской – противо-с-мир-енностью! – постигали – дуально-благочестивый – феномен первого российского императора – сумели – навеки актуально и – почти неизвестно – для вс-я-костных исту-хамов! – удовлетворяться – его «неопределенно»-«проблематичными» – его адекватно-конгениальными – оценками – теперь по-устряловски: милосердно-праведной властью Петра и – Святейшим Синодом – как неслиянно-нераздельным братом Вселенских патриархов – термами Pn – тоже органично и – умопомрачительно – принятыми – в уравнении подлинно-русской души-духа-слова-и-дела.

Но кардинальной – генезисно-онтологизированной – причиной – антино-мично-истового и православно-секулярного – комильфо – служит – непосредственно – трансцендентная – опора исследователя – на свое первородно-произвольное – естественно-покаянное – и только вдруг – акультур-но – со-Благодатно– – синергически– – единое – я: Аз. Но каким психологически-тягостным – каким почти невыносимым и по-свято-салосному опасным – становится – эта стра-(ш)-стно-спасительная – несть.

Вот почему очень многие историки Петра – отмечали, мало сказать: экспрессивно-дерзновенную – исповеднически и по-ры-царски! – отважную – природу его – даже по должности – порфироносно: эсхатологизированной! – вселич-ности, отмечали – не без «классической» «интеллигентской» – самопротиворечивости – в духе: б-з-ликё! – Е. Поселянина: «Петр маливался Богу», и «порою религиозное чувство вспыхивало в нем с силою, искавшею внешнего (воочию: не протестантского! – П. К.) выражения», что и произошло после ужаснейшей бури на Белом море, но особенно – по окончанию Полтавской битвы, когда он собственноручно поставил Всевышнему вос-пытателю – благодарственный крест.

Об этой же – мужественной и – покаянной – не-самобытности петровского благочестия – писал и Н. Г. Устрялов – оттенив ее государственно-Промысли-тельную – з-с-иятельность. Подобную же – Богоугодную – зыбкость – в жизни: смерти! – ры-царя-юрода – императора – подчеркивал и А. С. Пушкин – в своей «Истории». Нельзя не напомнить, что и сама – не-абсолютистская! – власть – досталась нашему герою – сначала – в результате убийственной схватки с Софьей, а затем – вновь едва не последней, но уже болезни – в 1692 году.

То же – свято-салосное и воительное – подвижничество Петра – выделял и Платон (Левшин), описывая – его Провиденциально: рискованное и – надежное! – укрытие от клевретов родной сестры – за проницательными! – стенами – Троицкого Сергиева монастыря.

По-ры-ц-Ц-арски-кенотические и православно-имперские – опасности – в первую очередь: дворцовые – чуть не ритуализированные! – перевороты – преследовали потом – всех: без исключения – российских властителей XVIII века – что не могло не придать – адекватно-конгениальному взгляду неклассически-ученых монахов – на Петра и его – коронационных и – по духу! – преемников – не просто научно-объективную – голгофно-антропоцентрическую! – норму – предполагающую – внутренне: внешнюю! – необходимость – очевидных: «самодержцев» – разверзаться – в свою – вселичностно: зыбкую и креационистскую – н-есть – распято: обустраиваясь – на вдвойне секулярном – буквально абсолютистском и – свято-ю-родственном – острие – сего – постоянно: пропадающего! – мира.

Так любой российский император – и по должности – и по не-а-суще – одевал – вызывающе: порфироносную и – обагреваемую кровью – мантию – находя – иосифляно-нестяжательную – симфоническую! – поддержку – в Синодально-раскрепощенном – лике-лице – ортодоксально-модернизированной – Церкви – на что не преминул указать митрополит Платон – в своей знаменательной Речи после коронации Александра I и – едва не поплатился за нее – в «либерально»: тиранические и демо-н-кратические! – времена – как прежде: и при Екатерине II, и при Павле I – не-единой! – исповеднической – опалой.

Первопрестольный архипастырь – почти неизвестно и – мужественно, и – оригинально – явил императорам и в целом: российскому – да и европейскому – народу – вечно-актуальный и эсхатологически: победоносный! – пример – православно: культурного и – не-просвещенного – по-петровски-безумного и – свято: греховного! – дерзновения – только и дающего – сверх-естес-твенное право – на воистину! – интеллигентное поучение – земных владык и – подлинную – системо– – не л-ад-но-! – про-странную – русскость.

Первоприсутствующий член Святейшего Синода, Новгородский и Санкт-Петербургский митрополит Гавриил – тоже не отличался – «классическим» – ра-болепно-«господским» – оборотничеством – тем боль-ее: перед однозначно-«милостивым» – у-добр-тельным – сверх-соблазнительным! – вмешательством самой Екатерины – в сугубо внутренние и – самозванно не управимые! – дела – не менее верховодного: багрянородного и – анфиладно! – бездонно-! – аристократического – клира.

Но в начале XVIII столетия – среди отечественных иерархов (за редчайшими исключениями, о которых – ниже) – не нашлось – достойных Петра – столь же – покаянно: ры-ц-Ц-арственных и отважных – соратников – как Преподобные Платон и Гавриил. И именно это – воочию: пустотное и нигилистическое! – обстоятельство – заставило – ужасно-прекрасного императора – приложить до «умопомрачения» – до «дикости»! – катехонические – усилия – для подъема, мало сказать: школярского – образовательного: по Христу! – крест-о-крестно-го – уровня российского священства – что не могло – велико-греховно! – не сопровождаться – однозначно: карающими и иоанно-грозными – издержками – ибо свободен – стра-(ш)-стно-свободен и – произ-волен: в эвристичном го-ре! – исключительно русский – потомок Адама – к тому же на превышающем – любой! – человеческий потенциал – и по должности – Бого-оставимо-! – Бого-оставимо-!! (см.: Мф. 27, 46) – голгофном – троне.

«Я ведаю, почитают меня строгим государем и тираном. Ошибаются в том не знающие всех (выделено мной как лейтмотивная петровская апелляция – к анти-номично-истовой органичности – его православно-имперского – я: Аз. – П. К.) обстоятельств. Богу известны сердце и совесть моя (не приступные ни для “западнических”, ни “славянофильских” – абстракций. – П. К.), колико соболезнования имею я о подданных и сколько блага желаю отечеству. Невежество, упрямство, коварство ополчались на меня всегда, с того самого времени, когда полезность в государство вводить и суровые (тривиально: стихийные – вечно-бабские! – и особенно мудроборческие. – П. К.) нравы преобразовать намерение принял. Сии по сути тираны, а не я. Честных, трудолюбивых, повинующихся (и не столько Петру – сколько общему благу: государства и – Промысла. – П. К.), разумных сынов отечества возвышаю и награждаю я, а непокорных и зловредных исправляю по необходимости. Пускай злость (та же – “классически”: тираническая! – П. К.) клевещет, но совесть моя (перед ней – заведомо внешней и – ложной. – П. К.) чиста. Бог судия мой! Неправое разглагольствование в свете аки вихрь преход-ный», – так – с эпатажно-покаянным – откровенным – объясняет – сам Петр – абсолютистские крайности своей органичной н-ести – настаивая на ее – отрицательно-положительной – все-обстоятельственной! – природе.

Нельзя – з-с-иятельно! – не заостриться на том, что в данном – про-тиво-с-мир-енно-исповедническом – признании – ры-ц-Ц-арь-юрод: интеллигент! – вновь и вновь – конкретизирует – ортодоксально-модернизированную – оригинальность – своего – вдвойне – и без того ду-ально-секулярного – благочестия: самодержавия: без самодержавнос-ти! – которое – и осознанно, и эсхатологизированно – не распускается – . гу-ман-ус-но – «спасать» – просто ере-алис-тических – тиранов – «совершенно»: смехо-тле-творного и самоубийственного – «комильфо».

Да, российская империя – создавалась – с почти невыносимо-! – раскрепощающей – симфонией – наперекор – и однозначно-бунташным злодеям – и однозначно-ласкательным рабам – ибо ни те, ни другие – «едино»-мышленни-ки! – не были способны – на православно: культурную и не-просвещенную – вызывающе порфироносную! – креационистичность.

Другое дело: адекватно-конгениальная – Синодально-распятая – и стра-(ш)-стно-свободная – сила – багрянородной и – по-платоновски – по свято-фила-ретовски – победно: орденской! – Церкви…

Но многие наши – конфессионально: смер-т-ящие! – «духи» – успели усвоить – на рубеже XVII – XVIII веков – прямо противоположную: католико-про-тестантскую! – систему – «тотально»-секулярного самозванства – до дьявольски! – «любвеобильнейшего» – «утешения» – в «добродетельном» или «подчистую» вороватом – грехе – с его Провиденциально: абсурдными и исту-хамс-кими – заклятиями – «западнически»-«славянофильствующей» – «всеотзывчивой»: до ничто! – «интеллигенции» – которая – б-з-ликующе и иде-т-ально и теперь! – висит и треплется – по-на-д мистериально – по-на-д: пропаще – аго-низирующе! – удерживающей ее – подлинно: не предсказуемой! – русскостью.

С самого зарождения православно-имперской традиции – началась – и де-мо-н-кратически: массовая – «общечеловеческая»! – история – заведомо противного – солипсически: из-лишнего – но соблазнительнейшего – но «классического» – «абсолютизма»: р или не-р – так что даже органично – исключительно – раздвоенный – Петр – порой поддавался – его – непротиворечивой – безоглядности и тем экспрессивнее! – возобновлял – милосердно-праведную – Бого-Законно-! – эффективную – борьбу с его безДарностью – ради действительно талантливой – спасительной – но естественно – по свято-юродс-твенному! – тягостной – во грехе – катехонически: вселичностной! – государственности – пре-благой: тирании – над вящими! – «совершенно» нигилистическими – злодеями: кумирами! – что вдруг: «вдруг»! – продемонстрировал триумф – как минимум – Северной – и-живой-и-мертвой! – войны – что – от противного – доказывает – не по-петровски! – однозначно– – европеизированный и – по-кладбищенски! – почвеннический – двадцатый вековище не-до-Росс-ии…

Но каким «нормальным» – каким достойным и – ноу-хально: пре-«положительным»! – кажется – л-ад «классически»-секулярной – «монополии» – что на культуру?! – на саму Благодать! И поныне – по: ино! – е-ре-али-ти-зуются: напрочь – отечественные – «сверх»-! – «духи» – или в католической – стефано-яворской – или в протестантской – феофано-проко-повичевой – крайности: гармонизаторски-вторичного и безоглядно-психологического – «утешения» и – покоя. И не сдюжил – даже стра-(ш)-стно– – и Про-мыслительно– – удачливый – Петр – разверзнуть: в себе! все эти «едино» – с я-зычной гордынностью! – оправданные – тирании – что с адекватно: ложной и непротиворечивой – определенностью – абсолютизировал! – Ю. Ф. Самарин – дальтонистски отказав – православно: модернизированной и креационис-тнейшей – Церкви – иметь свою – уже неа-суще имеющуюся – уже по-платоновски – Свыше! – преобразившую Ее – систему: Mn

Так что Петр – сумел: сподобился! – победоносно начать – без гуман-ус-нейшего конца! – вос-пытание – своих – массовидно: ничто-мн(о)-жествен-ных! – противников – учредив – до умопомрачения просвещенно и Провиденциально – учредив – безоглядно и – оборотнически! – третируемый ими орден: по-ры-ц-Ц-арски– – аристократично– – ученых и – свято-юродствен-ных! – монахов – которые – воистину соборно и народно создали – бездонно-генерирующий и вселичностный – мир: откровение! – православно-имперской и вызывающе! – рационализированной – культуры: акультуры. Не говорю о других – оригинально не-продуманных и не Богоубийственно-з-с-иятельных – явлениях – отрицательно-положительного и понастоящему русского – творчества – в Синодально-раскрепощенный и – не-классически-интеллигентный – период:

от Якова Долгорукого и св. Ксении Петербургской до К. Н. Леонтьева и Григория Распутина – тоже – исповеднически – распнувшихся – в своей – порфироносной и крест-о-крестной – н-ести.

Но до сих пор – уже официально и демо-н– – графически! – убийственных – для нас – исту-хамских – пор – мы – получается: «прогрессивнее» – вслепую! – заклинаем – дуально-благочестивого Петра – как отца – одно-значно-секулярной и в лучшем случае! – «таинственной» – России – дабы продолжить – в «абсолютистском» и абстрактно-абсурднейшем – раже – свой смехо-тле-творный – свой самоутешительный! – до смер-т-яковщины – суд над ней: и конкретно, и трансцендентно– – с лихвою! – не уловимой – ни «славянофильским», ни «западническим» – ни «всеотзывчивым» – б-з-ликованием. Но запульсировал – и на наших – усугубляющихся – в-не: себя! – глазах – мис-териально: объективный! – катехон – прямо противоположной – противо-с-мир-енной – постоянно: исчезающей и – возникающей – воочию: эсхатологи-зированной! – жизни: смерти – голгофно: надежнейшего! – эх, была-не-была (см.: творения о. Сергия Булгакова – о вселичностной! – эсхатологии)…

Так – до м-учительного: блага! – вопреки вс-я-костному – гармонизаторско-му – самозванству – так – аподиктически – неумолимо – и Бого-Законно – сохраняется: пропадая! – наша подлинная – наша безумно-истовая – наша всегда не предсказуемая – природа – ветрено: шелестя! – адекватно-конгениальной и рационалистически: беспредельной! – формулой: Mn = Sn есть и не есть зараз Р (р и не-р)n

И никто – никогда – ни за что – «тотально»: не «спасет» = не «погубит» – только эвристично разверзнет! – на вечно-актуальном острие – пронзительней-шего! – мира сего – на подвластную никаким – тем боль-ее поголовно: самоубийственным! – «духам» – эпатажно – стра-(ш)-стно– – кенотическую – свято: бесноватую! – Россию…

Тем «естественней» и – отчаянней! – ополчаются – на освободительно: от грехов – тиранствующего – Петра – его – тут же обескураживающиеся! – -филы и -фобы – чтобы удержаться – хотя бы «просвещенно»: бельмовой – соплей – даже по-на-д самой успешной и двухвековой – по индуктивному наблюдению сегодняшнего историка, В. Г. Смирнова – Синодально: пассионарной! – реформой. Тем «небеснее» и – тряпично-трепливее! – зависают и – растворяются! – в бездне – своего – непосредственно-первородного – я: Аз – что просто «классики»?! – сами «тайны»! – сами «загадки» – нашего – лишь кладбищенски-почвеннического – или не-! – самобытия…

Так что в конце концов! – и поневоле – не-видано: открывают – вне-се-бя – и вчерашние, и сегодняшние – не-до-росс-(ль)-ы – православно-модернизированную и собственно русскую – традицию: единственно спасительного и – победоносного в миру – творчества – с его почти невыносимым и покаянным – преображением – любого – ново: ветхого! – оппонента – до него самого: свято-юродственно-нормального и – пре-у-гроб-но-! – по-петровски – вос-кресительного.

Да, ужасно-прекрасный – тирано: борец! – органично инициировал – православно-имперскую – и посейчас! – креационистскую – «фашистскую»! – Россию – не для идолопоклоннических «интеллигентов» – не для безоглядно-вторичных и оборотнических: до слепоты! – «достойных» – поделом – Бого-Закон-но! – главенствовать – в пре-«естественно»– – дьявольски– – коловратитель-ном ничто – до вечно-актуального и – опасного – вернейшего! – обрусения. Или до действительно: позитивистских – могильно– – почвеннически– – червячных – л-ад-ушек…

И осознали – с адекватно-конгениальной методичностью – осознали – уже в XVIII веке – не-классически-монашеские – вселичности – произвольно– – экспрессивно– – синергический – замысел Петра: создать велико: греховный и благочестивый – шедевр – нашей подлинной и – постоянно не предсказуемой – победоносной! – историчности – под милосердно-правосудной и еще боль-ее! – внезапной и эффективной – властью – Святой Троицы. И удалось – с безумно: рационалистической и системо-про-странной – оригинальностью – это – исключительно: истовое и – по-настоящему мессианское! – понимание России – на не-а-суще-онтологизированной основе – его пре-народных! – авторов – благодаря их – антропо– и – Христо-! – центрической – н-ести (S) – потрясающе не управимой – даже по-петровски коронным! – абсолютизмом – в каждом – из россов (Sn). А что говорить о Наполеоне – Гитлере – и нынешней – уже официозно и – «патриотическим» отчаянием! – соблазняющей: ся – «интеллигенции»?!

При православно: имперском и эсхатологизированном – тяготении «светской власти над духовною, – с эпатажной – по-ры-ц-Ц-арски-исповеднической – определенностью – писал св. Филарет Московский, – очень ли велика разница в том, что в России первенствующий член Св. Синода не называется патриархом? Это, по крайней мере, требует исследования, а не ведет к решительному осуждению (однозначно: „просвещенного“ и – нигилистического! – пошиба. – П. К.) того, что Синод остался». Ведь Церковь как Провиденциально– – трансцендент-но– – и только потом: по относительнейшей аналогии! – государственно– – зависимый – институт – модернизированно восстанавливала – при Петре – свою стра-(ш)-стно-свободную – свою перво-христианскую! – природу – ибо лишь «в последних бедах страждущих» – в-го-ре! – «вдруг»: вдруг! – отрождается – мистериальная и просто радующая – Благодать – по антиномической формулировке – св. Димитрия Ростовского – тоже не-классически-ученого монаха – но который – еще до-орденски – при жизни: смерти – несамодержавного тираноборца – поддерживал и – не поддерживал! – его – дуально-благочестивые – реформы – с симфоническим: вызовом – советуя ему помнить – о мужественной и воительной – покаянности – единственно надежном и спасительном условии – нашего конкретно: исторического и подлинно-русского – духа-души-слова-и-дела.

Св. Иоанн Тобольский – автор наи-боль-ее конгениальной вселичности Петра – из написанных именно при нем – философско-богословско-поэтической-и-риторической – книги: «Царский путь Креста (и крестов. – П. К.) Господня» (изданной в 1709 году и отнюдь не формально! – посвященной – вдвойне венценосному – царю – не мог не разделить – отрицательно-положительную – позицию св. Димитрия – не взирая: дальтонистски – за-зря! – на ничто-жествен-ные издержки – катехонической – государственности – особенно касательно себя – со стороны – «грозно»: бедного! – А. Д. Меньшикова.

Св. Митрофан Воронежский – наи-боль-ее точно – разверз – православно-секулярную традицию – при ее имперском генезисе – уже в рискованнейших – героических! – поступках – например, когда он – прямо в глаза – обличил молодого монарха – за «совершенно»! – «модернизированные» – изображения: языческих божков – на его – мертвом! – доме. Обвиняемый – поначалу – пришел – в «естественнейшую» – ярость – от столь откровенного – да еще принародного – уничижения – если не бунта – но не менее очевидно – разверзлось – в тот момент для Петра – и должно: должностное – не управимое: долу! – подвижничество – отечественного клира: его дерзновеннейшее – его свято-юродственное – умение – умирать: воскресать. И отступил – покаянно – с воочию: «трусливой» и «гуманной» – «раболепностью»! – давешний «тиран» – перед воистину! – интеллигентным и м-учительным – не-едино-мыш-ленником – тут же приказав снять – слишком: ветхих и – оголенных – для старо: новой! – России – идолов. «Не осталось у меня такого святого старца, буди ему вечная память», – усугубленно расплакался на похоронах архипастыря в 1703 году – будущий основатель ордена – так не хватавшего ему – с той вызывающе! – симфонической и соборной – поры – по-свято-Митрофановс-ки– – по-свято-Иоанновски– – по-свято-Димитриевски– – ученого и героического – монашества.

Да, по-петровски стра-(ш)-стно– – свободная и синергическая – сила – порфироносно– и – голгофно– – реформированной – Церкви – с перво: христианской и римской – антиномичностью и – системностью – раскрылась – лишь к концу XVIII века – органично и – всегда неожиданно – не-а-суще – преодолевая – не только однозначно: папистские или «протестантские» – но и «чисто» экономические – пре-«пользительные»! – искушения – особенно после ликвидации – заведомо «доброго» и – «иосифлянского» – куша – абсолютистски: закрепощающего! – землевладения – в 1764 году.

Так – Провиденциально и по-ры-ц-Ц-арски-кенотично – начала: тривиали-зированного конца! – претворяться – в нашу – настоящую – жизнь: смерть – эпатажно: имперская! – оригинальная – русскость – навеки и почти невыносимо – актуальный – генезис – всех! – потомков Адама – по обще-! – безумно-истовому – уравнению: Mn = Sn есть и не есть зараз Р (р и не-р)n

Но каково, каково – столь нормально и – эсхатологизированно – становиться – не самозванно! – самим и собой – с бездонной спасительностью – пе-ре-живая[1007] – свое на-лично: л-ад-ное – раздвоение! – свое методологически выверенное – потрясение?! И как, как – действительно: нигилистически – до тотальнейшего: ничто! – не пропасть – во внешне– – абстрактно– – форма-линно-! – схожем и куда боль-ее тираническом – убийственном – и пре-покой-ническом – и могильно-червячном – животе?!

Но заклинаем-заклинаем – его «позитивнейшее» – ере-алис-тичес-кое – его пре-гум-ан-ус-нейшее! – «самобытие» – чтобы утешиться – в непротиворечиво: клиническом раже! – уже откровенно – де-мо-н – графически – не утешительным – в: навь-и-в: навь! – исту-хамс-твом – чтобы исчезнуть и – естественно – креационистски – возникнуть – в з-с-иянии: Петра – Платона – св. Филарета – и пушкинского – непосредственно своего! – «вдруг» – безмолвия…

Так что и правда: бестолку – психиатрически! – отвергаться вне себя: подлинного и не подвластного – даже собственному – сугубо! – собственному – произ-волу. До «фашистской» – до «шовинистической» – противности – объективна и Христо-центрична – в нас: великогрешных – наша – и почти невыносимая, и единственно зиждительная – н-есть – без вс-я-костного – и перво– – и второ-! – смер-д-тского – причастия – к n-ной степени – но не преобразительно-! – брутального праха…

И по-ту-, и по-сю-! – стороннее – закруглилось – до элементарнейшего бар-рок-г-а! – наше однозначно-оборотническое – космистски– – беспредельно-! – рассеянное – не-я – чтобы отныне – и с мета-физично– – обесчеловеченно-! – покаянной – бедностью – обрусевать – в приюте смиренном и простом – как сказал бы автор «Медного Всадника». Или же спасительно! – умерщвляться – до Бого-оставленности – во вселичностно: вздыбленной! – и даже атеистически – не умолимо! – гор-не: нной – России…

На гибель понадеюсь —

Она не предает.

Петровская идея —

Исправный переплет.

Так-так! Тоска по жизни

Убьется наповал,

И вечностью обрызнет

Смешной ее оскал.

Главное – не бойся:

Ты – не Божий сын,

И распнешь не больно

Сам себя – один.

И с ума не сбросит

Даже скользкий лоб…

Над обрывом – осень,

Не наоборот…

И воскресает – навзвечь! – воскресает – стра-(ш)-стно-синергический и – непобедимо! – распятый – Петр – во главе симфонически и – вызывающе – по-ры-ц-Царски! – первозванного – ордена – системо: обезумиваю-щих! – творцов – не-классической и православно-имперской – противо-с-миренно: секулярной! – культуры – под милосердно-правдивым и тирано-борчес-ким – призором: святых отцов – святых юродов – самого – эсхатологически: наипронзительнейшего! – Бога. И разверзается – даже поневоле – кладбищенски – и с клиническим утешением – разверзается – вне: себя! – ей-ей, всеотзывчивая – не-до-Росс(ль)-ия: и «католически»-деятельных «добряков», и чистоплюйно-«протестантствующих» «интеллигентов» – и посмертно: по-живи-тельных! – ус-покой-ничков… Но как же «нормально» – как иде-т-ально – оказаться – ее – и солипсически – и у-гроб-но – безысходным – червячно: звез-данутым! – «абсолютистом»…

Но счастье – та же петля

С заправскою Землей.

А ты – что табуретка —

Блюдешь ее покой.

1999–2006

А. Н. Розов

Столетие со дня рождения А. С. Хомякова на страницах церковной периодики

Можно по-разному относиться к результатам церковных преобразований, осуществляемых в России с 1860-х годов в рамках Великих реформ, однако несомненно, что это были десятилетия постепенного становления и расцвета духовной журналистики. Она значительно расширяет свою тематику, и на страницах многочисленных журналов и газет наряду с богословскими трудами, статьями по вопросам церковной жизни появляются работы, посвященные русской литературе, философии, истории, социологии, педагогике, этнографии и т. д. Во многих изданиях публикуются рецензии и критические обзоры, рассматривающие не только церковную, но и светскую печать. До сих пор, к сожалению, подобный огромный пласт материалов еще не привлек внимания современных исследователей[1008]. Между тем такая тема, как «Отечественная литература, светские гуманитарные науки на страницах духовной периодики», представляется весьма перспективной и актуальной, так как мнение ученых богословов, церковных журналистов о некоем писателе, общественном деятеле, представителе гуманитарных дисциплин позволяет более объективно судить о значении того или иного лица в светском и духовном обществах. Кроме того, в наш век информатики необходим учет всех без исключения публикаций не только из мирских, но и из духовных источников о людях, оставивших след в истории.

Интерес к личности и творческому наследию Алексея Степановича Хомякова возник только после его смерти. В середине 1860-х годов журнал «Православное обозрение» печатал отрывки богословских трудов Хомякова, главным образом переводы изданных за рубежом статей. Особое внимание ученых богословов привлек второй том из предпринятого Ю. Ф. Самариным полного собраний сочинений A. С. Хомякова, посвященный богословию[1009]. Именно этому изданию посвятили свои работы такие известные ученые, как профессор Киевской духовной академии B. Ф. Певницкий[1010] и доцент, а впоследствии профессор С.-Петербургской духовной академии Н. И. Барсов[1011], известный церковный публицист – протоиерей, профессор Московского университета A. M. Иванцов-Платонов[1012]. Все они положительно оценили труды А. С. Хомякова, при этом Н. И. Барсов считал их капитальным приобретением для богословской науки. Статьи и даже монографии об А. С. Хомякове как главе славянофилов, поэте, историке, философе, богослове продолжают публиковаться и в дальнейшем. В данной же работе будут рассмотрены лишь те публикации в церковной периодике, которые были посвящены столетнему юбилею поэта и публициста. Это событие довольно широко отмечалось в России: в Москве, Петербурге, Туле, Гродно, других городах. Следует отметить, что материалы о Хомякове печатались не только в журналах, адресованных церковнослужителям и образованным читателям всех рангов и чинов («Церковный вестник»[1013], «Православно-русское слово»[1014], «Вера и разум»[1015], «Мир Божий»[1016], «Тульские»[1017], «Смоленские»[1018] и «Орловские епархиальные ведомости»[1019]), но и в таких изданиях, которые предназначались для простого читателя, например в журналах «Кормчий»[1020] и «Отдых христианина»[1021]. Наряду с Н. А. Бердяевым о Хомякове писали и такие авторитетные люди, как Николай Михайлович Боголюбов, магистр богословия, преподаватель Нижегородской семинарии (в дальнейшем профессор богословия университета св. Владимира в Киеве), Николай Иванович Троицкий, магистр богословия, преподаватель Тульской духовной семинарии, действительный член Московского археологического общества и Тульского губернского статистического комитета, автор большого числа книг, брошюр по церковной археологии, по краеведению, по богословским проблемам. Именно ему было поручено выступить с речью в день юбилея А. С. Хомякова в зале Тульского дворянского собрания. Позднее, в 1914 году, в «Тульских епархиальных ведомостях» Н. И. Троицкий печатал работу «Село Богучарово. Родина А. С. Хомякова». О Хомякове писал также иеромонах, а с 1903 году – архимандрит Михаил (в миру Павел Васильевич Семенов), профессор Санкт-Петербургской духовной академии, очень плодовитый ученый богослов, позднее перешедший в старообрядчество, писатель, выпустивший не одну книгу рассказов и повестей[1022].

Год юбилея А. С. Хомякова, 1904 год, – это время, когда светская и церковная печать подводят итоги прошедшего века и ставят задачи в наступившем столетии. С конца XIX века наиболее острыми, актуальными и дискуссионными темами для церковных изданий были следующие: место России в мировом процессе, или более узко: Россия и Запад, Россия и Восток, Россия и славянские страны, Русская Православная Церковь и другие христианские конфессии, задачи и пути реформирования Русской Православной Церкви (установление гармонических взаимоотношений между Церковью и государством, между пастырем и паствой, восстановление патриаршества, возрождение соборности, реформирование приходской жизни и т. д.), пути сближения Церкви с интеллигенцией, причины отхода от православия среди городских и даже сельских прихожан (возникновение огромного количества сект), усиление роли Церкви, школы и семьи в религиозно-нравственном воспитании детей и т. д. и т. п. Познакомившись с вышедшими в свет в конце XIX – начале XX века трудами, письмами А. С. Хомякова, воспоминаниями современников, с первыми исследованиями его творческого наследия (В. Н. Лясковский, В. З. Завитневич), церковные публицисты, ученые богословы поняли, что все эти проблемы рассматривались А. С. Хомяковым еще много лет тому назад. «Дело Хомякова, его взгляды еще не стерты временем, – писал Н. М. Боголюбов, – они не сделались еще исключительным достоянием архива; напротив, в настоящую минуту его слово может встретить даже более горячий и более разумный отклик, чем в свое время» (с. 451).

Конечно, многие статьи о Хомякове из церковной периодики в той или иной степени компилятивны, однако каждый автор отбирал из фундаментальных работ лишь то, что было ему – как правило, преподавателю духовной академии или семинарии – наиболее близким, и при этом дополнял цитируемую литературу своими мыслями и наблюдениями. Кроме того, практически все работы, посвященные юбилею мыслителя, носят исключительно апологетический характер.

Выделим наиболее важные, на взгляд духовных публицистов, черты из биографии и творческого наследия А. С. Хомякова.

I. Все, кто писал о Хомякове на страницах церковной периодики, неоднократно подчеркивали, что он – явление в русской истории. А. С. Хомяков – выдающийся мыслитель, цельная и гармоническая личность, полемист, одинаково значимый в таких важных интеллектуальных сферах, как поэзия, история, философия, богословие. Он же кандидат математических наук, филолог, фольклорист, юрист, социолог, изобретатель, целитель, художник и т. д. и т. п. Уникальность А. С. Хомякова состояла в том, что вся его жизнь и любой род его деятельности пронизаны высокой нравственностью, духовностью, так как осуществлялись строго, осознанно в рамках Церкви, что для представителя светского общества было далеко не типичным. Вера, которую передала ему мать, по словам В. С. Яворского, стала для Хомякова «чем-то живым, охватившим все его существо, неуклонно приводимым в жизнь» (с. 382). Он, как писал Н. М. Боголюбов, «жил в вере и по вере. Вера была для него тем внутренним центром, в котором сосредоточивались и объединялись все разнообразные дарования его богатой природы» (с. 297). Именно глубокая вера, органическая общность с Церковью, неустанная молитва, по мнению архимандрита Михаила, позволили Хомякову стать великим мыслителем. Слово у Хомякова никогда не расходилось с делом; своей поэзией, публицистикой, письмами, несравненным даром полемиста он старался пробудить в светском обществе не только интерес, но и любовь к православию. Он является ярким примером истинно православного христианина и подлинно русского человека, патриота, у которого не существовало «разрыва между идеалом и действительной жизнью» (Боголюбов, с. 300).

Для преподавателя Тульской духовной семинарии B. C. Яворского особенно важно, что в Хомякове «уживались вместе синтез веры и анализ науки, что в наше время многим людям “без веры” кажется невозможным» (Яворский, с. 382). Здесь, конечно, Хомяков ставится в пример русской интеллигенции, в массе своей далекой от православия.

II. Многие не просто подчеркивали актуальность основных воззрений главы славянофилов, но и то, что строго историческую, беспристрастную и объективную оценку личности Хомякова, его деятельности могут дать лишь последующие поколения. Н. М. Боголюбов утверждал, что авторитет таких идейных руководителей, как Хомяков, с каждым новым поколением только укрепляется. B. C. Яворский выражал надежду, что празднование столетнего юбилея великого русского мыслителя послужит внешним толчком для возрастания интереса русского общества к его наследию. П. А. Чаадаевский считал, что России начала XX столетия жизненно необходимы такие деятели, мыслители, как Хомяков.

III. Для объяснения причин появления в русской культуре такого феномена, как А. С. Хомяков, некоторые авторы, например Н. М. Боголюбов, B. C. Яворский, подробно останавливались на биографии мыслителя. Для Боголюбова материалы биографии Хомякова интересны сами по себе; кроме того, они дают возможность глубже понять процесс постепенного становления мировоззрения выдающегося мыслителя[1023], и, наконец, они полезны в педагогическом отношении, особенно в то время, когда в России весьма остро стоит вопрос о воспитании молодого поколения.

Все положительные качества, заложенные природой в душу Хомякова с момента рождения, последовательно развивались и совершенствовались в течение всей последующей жизни, по мере его становления как личности, знакомства с миром идей, теорий и взглядов, с миром разнообразных человеческих характеров. «Хомяков, – пишет Н. Боголюбов, – никогда не отдавался весь ни идее, ни личности, прежде чем своей чуткой, впечатлительной душой не находил в этой идее или личности родственных порывов, бьющихся в унисон его собственным задушевным стремлениям» (с. 264). Огромную роль в становлении А. С. Хомякова как личности, как мыслителя сыграла его семья, особенно мать Мария Алексеевна, ставшая для сына на всю жизнь идеалом. Именно благодаря семье Хомякову передалась глубокая религиозная вера, страстная любовь к родине, к своему народу, жажда просвещения. Кроме матери Хомякова окружали и другие люди, служившие для него идеалом света и добра, побуждавшие его к самопознанию, творчеству. Это старший брат Федор, затем жена Екатерина Михайловна, от которой он, по его словам, получил «наследство духовного добра». Окончив Московский университет, Хомяков до последнего дня продолжает постигать разнообразные области наук, всегда стремясь дойти до сути изучаемых предметов. По мере самоусовершенствования религиозное убеждение, полученное в детстве, приобрело форму самобытного религиозного мировоззрения.

Значительную часть своей работы Н. М. Боголюбов посвящает анализу постепенной, поэтапной смены юношеских идеалов идеалами более возвышенными и могучими. Данный процесс прослеживается исследователем на примере трагедии «Ермак» (с. 369–372), где герой после долгих и мучительных поисков истинных идеалов, способных организовывать внутреннюю человеческую жизнь, находит их в семье, отечестве, и наконец, верховный идеал, примиряющий личность с миром, – в Церкви. Эти идеалы могут открыться только тому, кто должным образом, бескорыстно служит им. Следующие этапы формирования внутреннего мира Хомякова иллюстрируются на примере его поэтического творчества. Именно в стихах возникают «все те положения, которые сделались потом предметом логического раскрытия и научного обоснования в его прозаических сочинениях сороковых и пятидесятых годов» (с. 378). Именно поэзия способствовала превращению Хомякова в великого мыслителя.

B. C. Яворский, несмотря, казалось бы, на скромную цель своего очерка – дать краткую биографию Алексея Степановича к его юбилею, использует не только работы о нем, но и воспоминания современников, письма Хомякова. Вторая часть публикации всецело посвящена выявлению выдающихся личных качеств юбиляра, как унаследованных, так и приобретенных им в ходе жизни. Именно они позволили ему стать главой славянофилов. Автор подчеркивает, что труды Хомякова отразили лишь немногое из его воззрений, так как мыслитель считал своей главной задачей распространение своих убеждений на благо Церкви и России посредством устного слова. Хомяков обладал феноменальным проповедническим даром, позволяющим ему создавать вокруг себя круг единомышленников и последователей. Он же – блестящий полемист, неизменно побеждающий в любом споре на любую тему. У него отсутствуют нетерпимость к иным убеждениям, демонстрация своего умственного превосходства над оппонентами.

В третьей части очерка Яворский, дав краткую характеристику поэзии Хомякова, подробнее останавливается на его прозаических трудах и приходит к выводу, что «все произведения Хомякова – произведения полно и стройно развитого духа, ветви и отпрыски одной широко и глубоко развитой мысли» (с. 438).

Для Н. И. Троицкого разносторонность деятельности А. С. Хомякова объясняется не только влиянием «семьи, домашней обстановки, путешествий, общества, чтения и т. п.» (с. 239), но главным образом благодаря прямому, непосредственному и неотразимому воздействию «весь дух захватывающей эпохи» (с. 240) – Отечественной войны 1812 года. Под влиянием этой эпохи, поэтической, исторической и священной, в восьмилетнем мальчике, а потом в юноше «пробудились все стороны его даровитой души: сказалось поэтическое творчество, зародилась историческая мысль, светло озарился разум религиозной идеей Промысла Божья о русском народе и Православной Церкви» (с. 241). Именно поэтому, по словам Троицкого, «Хомяков, как мыслитель, стал и был поистине сыном духовной стихии своего народа, одним из первых и лучших представителей его национального самосознания и толкователем его патриотического чувства» (с. 242).

IV. По мнению Н. М. Боголюбова, главная заслуга А. С. Хомякова состоит в том, что он был первооткрывателем положительного начала русской жизни – православной веры, которая питает и озаряет русскую жизнь. Именно православие является залогом «будущности России, ее величия и мощи» (с. 259). Все беды нашего Отечества проистекают из-за того, что народ неполно, в недостаточной мере уяснил для себя глубокий жизнеутверждающий смысл православия. Хомяков «дал возможность русскому человеку почувствовать свое внутреннее сокровище. Он извлек его из под спуда житейской лжи и мертвенной книжной учености и поставил его пред разумным сознанием каждого, как яркий светильник на верху горы» (Там же). Архимандрит Михаил считал, что благодаря Хомякову в России началось не только возрождение русского церковного сознания, но и русской церковной науки (с. 581).

V. Богословские работы А. С. Хомякова, не служителя церкви, а светского человека, признавались церковными публицистами высшей точкой «религиозного созерцания всей нашей так называемой славянской школы, из всех научно-общественных течений наших в послепетровскую эпоху наиболее близкой к духу православной Церкви»[1024]. Еще более категоричен архимандрит Михаил, утверждавший, что до А. С. Хомякова отечественное научное богословие пребывало в глубочайшем кризисе, так оно было подавлено «рассудочным и по существу богохульным схоластицизмом Запада». Оторвавшись от восточного источника, т. е. трудов отцов Церкви, богословие не только застыло, но даже исказилось. Кроме того, явный кризис наблюдался и в жизни Церкви как организации, способствующей духовному спасению и росту общества. Здесь существовал разрыв между догмой и жизнью в области вероучения, ослабление соборного начала, ослабление связей между причтом и паствой, что привело к уходу из храма интеллигентных слоев прихожан, которым претило чрезмерное сближение Церкви с государством и т. д. и т. п. Как истинный православный человек Хомяков видел все это и счел своей задачей напомнить православным людям о «живом богословии» отцов церкви, которое, как откровение о жизни, о вере, принимается душой и есть не что иное, как переживание Бога. Он стремится возродить соборность, вновь объединить общими целями духовенство с прихожанами, усилить роль Церкви в духовной жизни людей, внести веру в жизнь русского общества. Всю свою жизнь Хомяков старался «явить православие в силе и духе его». В этом смысле он – учитель Церкви. За то, что Хомяков вернул церковному богословию жизненную силу, за то, что он всю свою жизнь стремился «явить православие в силе и духе его», церковные публицисты вслед за Ю. Ф. Самариным признали Хомякова, мирянина – учителем Церкви; это уникальный случай в русской истории.

Анонимный корреспондент «Церковного вестника»[1025] большую часть своей статьи о А. С. Хомякове посвящает раскрытию сути его богословских произведений – учению о Церкви как Теле Христовом, об особом духовном организме, сущностью которого, как и любого другого организма, является его единство. Единство же членов Церкви осуществляется посредством свободного объединения по закону любви. Без любви, без истинно христианского единения нет истинной Церкви, нет и ее главы – Иисуса Христа, нет Духа Божия, живущего в любовном единении верующих. Церковь – это живой духовный организм, в котором учение живет, а жизнь учит. В глазах Церкви постановления Вселенских соборов являются внешним выражением ее внутренней жизни. Любой внешний авторитет, как, например, идея папизма на Западе, неизбежно искажает суть Церкви.

Подобное богословское мировоззрение А. С. Хомякова свидетельствует о том, что он попытался построить свою православно-богословскую научную систему по «жизненно-органическому методу», а не по методу «внешне схоластическому», царившему до него. Сама по себе Церковь, считал Хомяков, не исследует и не доказывает собственных истин. Однако она дает свободу своим членам исследовать ее учение, оставляя за собой лишь право решающего слова в оценке каждого исследования. Любой сын Церкви, веруя в ее непогрешимость, добровольно отдает ей свой труд и безропотно воспринимает даже самую суровую критику. Более того, Церковь требует от каждого чада, чтобы он защищал ее от всевозможной клеветы, от попыток извращения христианских догматов или ее начал. Именно этим и занимался сам А. С. Хомяков, по словам публициста, «избранный сын православной Церкви», который не только богословскими произведениями, но и всей своей многогранной деятельностью отстаивал истинную Церковь. В условиях серой российской действительности Хомяков, как никто из светских людей до и после него, неизменно, постоянно проявляет «столько пламенной веры, столько благоговейного послушания голосу Церкви, ее вековым заветам и уставам, столько непреклонной нравственности» (с. 581).

VI. Еще одной заслугой А. С. Хомякова признавалось то, что он, полемизируя с представителями западной церкви, в полной мере показал общественно-политическое значение Церкви православной, которая несравнимо выше других христианских конфессий[1026]. А отсюда, по Хомякову, – мировое призвание России, ее народа, которому предназначена великая роль в будущем. При этом он призывал Россию не к господству над всем миром, а лишь «стать на великую службу установления торжества православной истины в убеждениях и жизни всего человечества» (Яворский, с. 441).

А. С. Хомяков был убежден, что православная вера – залог процветания России, ее величия и мощи. Все шатания, все неурядицы, наблюдаемые в русской жизни, происходят от недостаточно полного, глубокого и совершенного проникновения в народное сознание этого начала. В связи с этим религиозно-нравственное воспитание народа – важнейшая задача, стоящая перед Русской Православной Церковью.

VII. Высоко оценивалась деятельность Хомякова – историка и философа, при этом отмечалось то, что его главная и неоконченная книга «Записки о всемирной истории» – «не история фактов и событий, это философия истории, и философия своеобразная» (Яворский, с. 435). При изучении всемирной истории А. С. Хомяков попытался осмыслить всю историческую судьбу человечества с точки зрения религиозной веры как первоосновы его исторической жизни. Высшей ступенью развития человечества им признавалось христианство, открывающее всем людям путь к совершенству, к осознанному пониманию значимости вечной истины и вечного добра, к единению с Богом. Хомяков был убежден, что только славянские племена, переняв христианское просвещение из Византии, сумели сохранить Божью Церковь в ее первоначальном значении. Отсюда славяне, и преимущественно русский народ, сохраняли и сохраняют христианство в виде высшей всемирной культурной силы.

VIII. Отдельной литературоведческой темой может стать анализ поэзии А. С. Хомякова, сделанный церковными публицистами (Н. И. Троицким, Н. М. Боголюбовым и др.). Они рассматривают постепенную эволюцию основных тем и образов в произведениях поэта, обращают внимание на языковые особенности стихов. В частности, подчеркивается органическое соединение в стихотворениях Хомякова русского и церковнославянского языков. Авторы приходят к выводу, что в поэзии, главном (в 1820–1840-х годах) для Хомякова жанре, с исчерпывающей полнотой отразились не только все перипетии личной и общественной жизни поэта и подчас тяжелые, мучительные поиски зрелым человеком нового идеала на смену юношескому, но и важнейшие события в общественной жизни России, других стран. И как уже отмечалось выше, многие публицисты подчеркивают, что без поэтических опытов едва ли произошло бы превращение Хомякова в великого мыслителя.

Целью данного доклада было знакомство читателей с еще не введенными в научный оборот материалами из церковной периодики начала XX века, расширение библиографии работ, в которых рассматривается жизнь и творчество А. С. Хомякова. Хотелось бы подчеркнуть, что повышенный интерес к личности великого русского мыслителя возникает тогда, когда Россия переживает смутное время, когда она пребывает на распутье.

Раздел 4

Основные философские идеи А. С. Хомякова

И. И. Евлампиев

А. С. Хомяков и русская философия конца XIX – начала XX века

Положение А. С. Хомякова в истории русской философии до сих пор еще недостаточно точно обозначено; очень часто главным в его творчестве полагают богословские размышления о преимуществах православия над католицизмом и анализ догматических особенностей православия. Хотя формально все основные работы Хомякова посвящены именно этой теме, на деле непреходящее значение его творчества связано не столько с богословской сферой, сколько с важными философскими идеями; эти идеи в решающей степени повлияли на формирование представлений о сути человеческого бытия и на способ решения проблемы отношения личности и Бога в творчестве ближайших преемников Хомякова в русской философии (прежде всего Ф. Достоевского и В. Соловьева) и самых ярких мыслителей начала XX века (Н. Бердяева, С. Франка, Н. Лосского, И. Ильина, Л. Карсавина). Парадоксальность отношения «богословской» и «философской» составляющих творчества Хомякова проступает, например, в том, что его представления о глубокой сути христианства (реализованной в наибольшей степени, как он считает, в православии) во многом совпадают с соответствующими представлениями об истинном содержании религиозной веры у Чаадаева и Соловьева, которые в противоположность Хомякову видели наиболее адекватное воплощение этого содержания в католицизме. Это свидетельствует о том, что соединение важнейших философских идей Хомякова с его богословскими рассуждениями о преимуществе православия является в достаточной степени случайным фактом, обусловленным личной верой Хомякова, но вовсе не объективными особенностями догматической системы православия.

Пытаясь выделить самое главное в философском наследии Хомякова, необходимо поставить в центр внимания хомяковское понятие Церкви. Говоря о нем, приходится вспомнить удачное суждение Зеньковского о «мистическом реализме», характерном для многих оригинальных русских мыслителей. Для Хомякова Церковь – это всеобъемлющее и абсолютное единство людей друг с другом и с Богом, причем раскрывается это единство не в грядущей жизни, а в земном бытии человека. По убеждению Хомякова, Церковь есть мистическое явление божественной духовности непосредственно в нашем земном мире. Он отвергает традиционное августиновское разделение церкви на «видимую» и «невидимую». Это разделение предполагает невозможность воплощения полноты божественной благодати и божественного единства в земной жизни и в земной церкви. Хомяков же утверждает прямо противоположное: «Церковь живет даже на земле не земною, человеческой жизнию, но жизнию божественной и благодатною. Посему не только каждый из членов ее, но и вся она торжественно называет себя святою. Видимое ее проявление содержится в таинствах; внутренняя же жизнь ее в дарах Духа Святого, в вере, надежде и любви»[1027]. Через Церковь мы уже в нашем временном, эмпирическом состоянии непосредственно причастны божественному единству и благодати.

Отсюда вытекает следующее определение Церкви: «Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божьей благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати… Единство же Церкви не мнимое, не иносказательное, но истинное и существенное, как единство многочисленных членов в теле живом»[1028]. Здесь можно увидеть развитие идеи П. Чаадаева о «мировом сознании», объединяющем всех людей, однако нужно отметить, что Хомяков полагает указанное единство более органичным и глубоким, поскольку оно охватывает не только мышление человека (как полагал Чаадаев), но все его духовные проявления, всю целостность человеческого духа. Именно поэтому Церковь нельзя представлять чем-то внешним человеку, как охватывающее его единство, она есть, скорее, пронизывающая его жизнь. «Церковь не авторитет, говорю я, а истина и в то же время жизнь христианина, внутренняя жизнь его; ибо Бог, Христос, Церковь живут в нем жизнью более действительною, чем сердце, бьющееся в груди его, или кровь, текущая в его жилах»[1029]. Более того, Хомяков подчеркивает, что Церковь есть не только духовное единство, но также единство материальное, единство через тело и кровь Христа. «Не без тела воскреснем, – пишет он, – и никакой дух, кроме Бога, не может вполне назваться бестелесным. Презирающий тело грешит гордостью духа»[1030].

Мистический характер этого духовно-материального единства особенно наглядно проступает в убеждении Хомякова, что оно простирается не только на всех живущих, но и на уже умерших и еще не рожденных, причем это единство не пассивное, а активное, предполагающее, что каждый член этого органического единства может влиять и реально влияет на всех других. Это влияние выражается во взаимной молитве верующих друг за друга. «Мы <…> молимся в духе любви, зная, что никто не спасется иначе, как молитвою всей Церкви, в которой живет Христос, зная и уповая, что покуда не пришло совершение времен, все члены Церкви, живые и усопшие, непрестанно совершенствуются взаимною молитвою»[1031].

Отрицание Хомяковым дуалистической противоположности материи и духа приводит к тому, что взаимное влияние людей друг на друга не требует обязательного физического воздействия: «В обществе здоровом и цельном всякое движение мысли есть уже деятельность: лица, связанные между собою живою органической цепью, невольно и постоянно действуют друг на друга»[1032]. Именно поэтому Хомяков решительно возражает против тезиса католической догматики о необходимости дополнения веры реальными делами. Такое дополнение предполагает противоположность материального и духовного; для Хомякова вера и реальные (благие) дела человека составляют органическое единство, одно без другого немыслимо: «Вера есть начало, по самому существу своему, нравственное, нравственное же начало, которое бы не заключало в себе стремления к обнаружению, обличило бы тем самым свое бессилие или, точнее, свое небытие. Обнаружение веры и есть дело; ибо и молитвенный вздох, едва зачавшийся во глубине сокрушенного сердца, есть такое же дело, как и мученичество»[1033].

Для обозначения сущности органического духовного единства людей в Церкви Хомяков использует известное понятие «соборность», которое стало одним из важнейших в системе понятий русской религиозной философии. Указанное единство, по Хомякову, было практически реализовано первыми христианскими Вселенскими соборами, добивавшимися согласия в догматических вопросах не за счет принуждения меньшинства к воле большинства, а путем выявления единой истины, с которой не может не согласиться ни один духовно свободный человек. «Свобода человеческого разума состоит не в том, – пишет по этому поводу Хомяков, – чтобы по-своему творить вселенную, а в том, чтоб уразумевать ее свободным употреблением своих познавательных способностей, независимо от какого бы то ни было внешнего авторитета»[1034].

Органическое единство людей в Церкви предполагает свободное вхождение человека в это единство, добровольное согласие, исходящее из понимания своей укорененности в высшей духовной реальности. Тем не менее в своем понимании свободы (восходящем к Августину) Хомяков оказывается очень близок к Чаадаеву, который, по существу, «осудил» индивидуальную, «произвольную» свободу личности. Свобода в значительной степени сводится Хомяковым к «свободному согласию» с соборной Церковью, и тот, «кто отрицает христианское единство, тот клевещет на христианскую свободу, ибо единство – ее плод и проявление»[1035]. Именно поэтому Хомяков почти не употребляет в позитивном смысле понятие индивидуальной свободы, сближая ее (в духе Чаадаева) с произволом и отпадением от единства Церкви. Как утверждает Хомяков, ничего нельзя приписать самому человеку, «кроме зла, противоборствующего в нем делу Божию: ибо человек должен быть немощен, дабы в душе его могла совершиться Божия сила»[1036]. И еще более выразительные слова: «Все благое творит в нас Христос, в вере ли, надежде ли или любви. Мы же только покоряемся Его действию, но никто, даже из святых, как сказал Христос, вполне не покоряется»[1037].

Из всего сказанного становится ясным, что понятие Церкви у Хомякова вовсе не исчерпывается его традиционным догматическим содержанием. По сути, это условное обозначение для всей высшей, божественной сферы, сферы Абсолюта, из которой проистекает бытие мира и человека. Называя эту сферу Церковью, Хомяков тем самым постулирует интимное единство человека с Абсолютом, предполагающее отсутствие непроходимой пропасти между «здешним миром» и Богом. Конечно же, использование этого понятия подчеркивает значение религиозной веры и всей сферы религиозной жизни (как конкретной и необходимой формы реализации мистического чувства) для постижения Абсолюта, для постижения человеком своего единства с Абсолютом и через это для становления и развития личности в свете божественной Истины. Здесь Хомяков дает развитие еще одной общей для всех русских философов идеи о том, что в центре человеческой души находится не разум, а интуитивно-мистическое чувство единства и цельности высшей божественной реальности. В силу этого и сам человек в своем подлинном духовном центре предстает как абсолютная цельность, по отношению к которой его частные способности выступают как формы ограничения.

Именно эти последние идеи в наибольшей степени повлияли на русскую философию второй половины XIX века. Особенно явно их преломление обнаруживается у Достоевского и Соловьева.

Хомяков понимал Церковь как мистическое духовно-материальное единство людей, осененное божественной благодатью. Достоевский, целиком принимая идею мистического единства людей, в гораздо большей степени сближает объект мистического чувства с нашей земной реальностью и поэтому не считает это единство божественным и совершенным. Но именно еще большее «принижение» мистического единства до нашей земной жизни помогает Достоевскому оправдать ту огромную роль, которую это единство играет в жизни каждого человека, постоянно влияя на его поступки и мысли. Главным недостатком концепции Хомякова является ее чрезмерный оптимизм в оценке бытия человека, пребывающего в сфере «истинной» (православной) Церкви. У Хомякова мистическая Церковь – это и есть божественное бытие, и получается, что человек уже причастен идеалу в земной жизни. Достоевский отвергает столь простое решение всех земных проблем. Для него иррационально-мистическое единство людей, реализованное в земной жизни, отличается от того единства, которое должно осуществиться в Боге. Более того, последнее единство оказывается просто некоторой предельной целью, некоторым идеалом, возможность воплощения которого (даже в посмертном существовании!) ставится под сомнение или даже отрицается. Достоевский не очень верит в окончательную (и тем более простую) достижимость идеального состояния человека, человечества, всего мирового бытия; это идеальное состояние пугает его своей «неподвижностью», даже какой-то «мертвенностью» (особенно выразительное подтверждение этой мысли дают повесть «Записки из подполья» и рассказ «Сон смешного человека» из «Дневника писателя» за 1877 год). Именно земное, несовершенное, полное противоречий и конфликтов единство людей он признает насущным и спасительным для человека; вне этого единства никто из нас не может существовать.

Мистическое взаимодействие и взаимовлияние людей, остро чувствуемое Достоевским, наглядно отражается в той магической атмосфере всеобщей взаимозависимости героев и их влияний друг на друга, которая наполняет его романы. Но особенно ясно существование этих связей, этого поля отношений выступает в том случае, когда человек своими разрушительными актами ставит себя вне этих связей, за пределы указанного поля отношений. Таково положение Раскольникова после убийства старухи-процентщицы и Свидригайлова, доведшего до смерти свою жену и своего денщика.

У Достоевского хомяковская идея соборного единства людей почти полностью лишается религиозно-церковного оттенка, это единство уже не соотносится с Церковью, в каком бы смысле ее ни понимать – как «видимую», земную церковь (в любой из ее конфессий) или как «невидимую», небесную. Более того, изображая в рассказе «Сон смешного человека» идеальное общество, в котором мистическое единство людей стало по-настоящему зримым и действенным, Достоевский прямо подчеркивает, что в этом обществе для людей стали ненужными религия и церковь – именно в силу полноты реализации их «соборного» единства.

Дети солнца, дети своего солнца, – о, как они были прекрасны! – описывает герой рассказа людей идеального общества. – Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке… У них почти совсем не было болезней, хотя и была смерть; но старики их умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им и сами напутствуемые их светлыми улыбками… Подумать можно было, что они соприкасались еще с умершими своими даже и после их смерти и что земное единение между ними не прерывалось смертию. Они почти не понимали меня, когда я спрашивал их про вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того убеждены безотчетно, что это не составляло для них вопроса. У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих, и для умерших еще большее расширение соприкосновения с Целым вселенной.[1038]

При всем указанном различии нетрудно увидеть в этом описании почти текстологические совпадения с описанием Церкви у Хомякова.

Не менее очевидно влияние идей Хомякова на Соловьева. Прежде всего это касается важнейшего элемента философской системы Соловьева, его концепции Богочеловечества. Почти буквально повторяя то, что говорили Чаадаев и Хомяков, Соловьев утверждает: «Бог, будучи сам по себе трансцендентным (пребывающим за пределами мира), вместе с тем по отношению к миру является как действующая творческая сила»[1039]. Но само явление Бога в мире осуществляется через человека, через божественное назначение каждой человеческой личности и человечества в целом, выражающееся в том, что человек в своей деятельности реализует божественный идеал и тем самым ведет мир к радикальному преображению. «Существенное и коренное отличие нашей религии от других восточных, в особенности от мусульманской, – интерпретирует Соловьев сущность христианства, – состоит в том, что христианство как религия богочеловеческая предполагает действие Божие, но вместе с тем требует и действия человеческого. С этой стороны осуществление самого Царства Божия зависит не только от Бога, но и от нас, ибо ясно, что духовное перерождение человечества не может произойти помимо самого человечества, не может быть только внешним фактом; оно есть дело, на нас возложенное, задача, которую мы должны разрешать»[1040]. В отличие от средневекового христианства, признававшего возможность достижения единства человека и Бога только в грядущей жизни, после земной смерти человека, Соловьев в полном соответствии с традицией, заданной Хомяковым и Достоевским, полагает это единство реальным и значимым уже в земной, эмпирической жизни. Это и составляет смысл идеи Богочеловечества. Выступая движущей силой преображения мира, человек в своем божественном измерении не может рассматриваться как изолированный индивид; Богочеловечество есть целостный духовный «организм», объединяющий людей. В этом пункте снова обнаруживается преемственность между Соловьевым и его предшественниками. Подобно тому как Чаадаев говорил о «всемирном сознании», а Хомяков – о единстве людей в Церкви, так и Соловьев утверждает, что отдельное существование человека – не более чем феноменальная «иллюзия». Подлинной полнотой бытия обладает цельный духовный «организм» человечества, в то время как бытие отдельного человека есть «абстракция», предстающая реальной только при рассмотрении человека под определенным углом зрения. Для доказательства этого утверждения Соловьев в поздние годы прибегал к авторитету О. Конта. «С гениальной смелостью, – пишет о Конте Соловьев, – он <…> утверждает, что единичный человек сам по себе, или в отдельности взятый, есть лишь абстракция, что такого человека в действительности не бывает и быть не может. И конечно, Конт прав»[1041]. Подобно тому как геометрические точки, линии и поверхности являются всего лишь абстракциями от реальных объектов нашей трехмерной действительности, так и отдельный человек, индивид есть лишь «абстракция», условно выделяемая из реальной целостности человечества. «Социологическая точка – единичное лицо, линия – семейство, площадь – народ, трехмерная фигура, или геометрическое тело, – раса, но вполне действительное, физическое тело – только человечество»[1042].

В XX веке значение философских идей Хомякова было осознано во всей полноте. Быть может, самой необычной формой такого осознания стала критика этих идей П. Флоренским. Флоренский является парадоксальной фигурой в русской философии: он яростно возражал против самых главных идей и концепций русской философии, защищая точку зрения того самого «средневекового миросозерцания» (т. е. по существу догматического христианства), которую на основе уже сформировавшейся традиции русской мысли отверг В. Соловьев в одной из самых ясных и убедительных своих работ («Об упадке средневекового миросозерцания»). Оценивая степень правоты Хомякова в его критике католицизма, Флоренский решительно отвергает убеждение, что Хомяков выражает позицию догматического Православия. Для Флоренского взгляды Хомякова гораздо ближе к протестантизму, причем именно в тех моментах последнего, которые наиболее отклоняются от истинно христианского мировоззрения:

Развитие протестантства и его производных уже после Хомякова обнаружило с несомненностью, что в основе протестантства, как главного выразителя культуры нового времени, лежит гуманизм, человекоутверждение, человекобожие, – или, по терминологии, заимствованной из философии, – имманентизм, т. е. замысел человечества из себя, вне и помимо Бога, воссоздать из ничего всякую реальность и в особенности реальность святыни, – воссоздать во всех смыслах, начиная от построения понятий и кончая духовною реальностью. Между тем, существо Православия есть онтологизм – принятие реальности от Бога, как данной, а не человеком творимой, – смирение и благодарение… Вглядываясь же более внимательно в собственные теории Хомякова, мы, к скорбному удивлению своему, открываем в них тот же дух имманентизма, который составляет существо протестантства, хотя и в несоизмеримо-усовершенствованном виде, – главным образом внесением идеи соборности, – хотя должно отметить, что мысль о соборности сознания не совсем чужда и западной философии, например Канту, не говоря уже о Шеллинге последнего периода и далее – Фейербаху, Конту и др.[1043]

Флоренский – надо отдать должное его проницательности – очень точно выделяет главное в воззрениях Хомякова: его представление о связи человеческой личности с соборным единством и с Богом, но к этому главному он относится безусловно отрицательно, поскольку здесь происходит выход за пределы догматического церковного учения. «В то время как для человека церковного Церковь высказывает Истину, ибо “так изволися Духу Святому” и ей – открыть ей независимую от нее, в Боге сущую истину, – хомяковская теория Церкви оставляет впечатление, что постановления всей Церкви истинны потому, что они постановления всей Церкви. Важно как будто слово “всей”, как если бы постановления Церкви были не открытием Истины, а сочинением ее, – как если бы истина была имманентна человеческому разуму, хотя бы и соборне взятому, а не трансцендентна ему и из своей трансцендентности открывающейся ему»[1044].

В ответ на эти резкие суждения Н. Бердяев опубликовал статью, в которой, в свою очередь, обрушился с резкой критикой на Флоренского: «Отношение отца П. Флоренского к Церкви есть отношение раба, полного страхов и ужасов. Но этот рабий страх и есть величайшая отрава нашей церковной жизни. И ни в чем так не нуждается наша церковная жизнь, как в появлении людей высшего религиозного достоинства и высшей религиозной свободы. Холопство уже довело русскую Церковь до страшного унижения. Отец Флоренский хотел бы мистически оправдать и укрепить состояние ползучести. На всей концепции его лежит печать духовного плебейства»[1045]. Говоря по существу, Бердяев именно осуждаемый Флоренским имманентизм признает положительной стороной воззрений Хомякова, поскольку через соединение Бога и человека в полной мере обосновывается свобода человека: «Имманентизм, глубоко продуманный, и есть религия свободы и свободных. Трансцендентализм же есть религия необходимости. Великая духовная реформа, которая нужна России как спасение и в ее церковной, и в ее государственной жизни, и будет углубленным переходом к имманентизму, к радикальному сознанию творческого призвания и господского достоинства человека»[1046].

Ясно обозначенное Флоренским противостояние двух точек зрения – Хомякова и традиционного церковного православия, разделяемой самим Флоренским, – Бердяев сравнивает с противостоянием Великого Инквизитора и Христа в романе Достоевского «Братья Карамазовы», он видит в этом споре важный поворотный пункт в развитии русского религиозного сознания. Соглашаясь с мнением Бердяева, нужно добавить, что по пути Флоренского из ярких русских мыслителей пошел только С. Булгаков; все остальные значимые представители религиозно-философского движения начала XX века признавали непреходящее значение идей Хомякова и в той или иной степени использовали их в своих философских построениях (впрочем, с учетом того, как эти идеи преломились в творчестве Достоевского и Соловьева). Наиболее прямо и непосредственно влияние Хомякова проявляется в философских концепциях Н. Лосского и С. Франка.

В центральной работе Лосского – книге «Мир как органическое целое» утверждается, что основу всего мирового бытия составляет совокупность абсолютно свободных субстанций, сотворенных Богом; при этом человеческие личности составляют важнейшую часть всей совокупности этих субстанций. Вторым фундаментальным постулатом «органического мировоззрения» Лосского является представление о безусловном единстве всей системы порожденных субстанций. Указанное единство не может быть непосредственно сотворено самим Богом, поскольку это противоречит свободе субстанций.

Единственный способ, – пишет Лосский, – представить себе возможность этого первичного мирового единства таков: Абсолютное есть творец множества субстанций, которые, будучи свободными в своей деятельности, могут добровольно, по собственному почину употребить свои силы на то, чтобы жить в своем творческом первоисточнике, в Абсолютном, или, выражая эту мысль языком религии, «жить в Боге». Отсюда возникает царство мира, исполненное высшего единства и совершенной гармонии: все члены его, живя жизнью Единого своего центра, живут не только в нем и для него, но также и друг в друге и ради друг друга. Это не отвлеченно-идеальное, а конкретно-идеальное единство. Это царство гармонии есть подлинное Царство Божие[1047].

Нетрудно увидеть в этом описании контуры хомяковской Церкви, только превращенной в онтологическое основание всей реальности.

В системе Франка влияние идей Хомякова наиболее заметно в решении проблем общества. Рассматривая общественное бытие, Франк особое внимание обращает на соотношение отдельной личности и духовной цельности общества. Он отмечает, что и «сингуляризм», признающий первичность индивида, и «универсализм», признающий первичность духовного целого, имеют под собой некоторые основания; это означает, что правильное решение проблемы возможно только через синтез этих крайностей, через развертывание определенной диалектики индивидуального и всеобщего. Главной ошибкой всех предшествовавших попыток диалектического решения проблемы соотношения личности и общества Франк считает желание понять духовное целое по аналогии с отдельной личностью как некое всеобщее «я». Особенно наглядно это проявляется в философии Гегеля, которая в остальном дает достаточно правильное описание общественного бытия.

Какая бы реальность, – пишет Франк, – ни была присуща, например, «душе народа», она есть «душа» во всяком случае не в том самом смысле, в каком мы говорим о душе отдельного человека. Здесь <…> нет единого субъекта сознания; иначе говоря, духовное единство, с которым мы имеем здесь дело, есть не простое, абсолютное единство субъекта, а именно многоединство, единство, сущее и действующее лишь в согласованности и объединенности многих индивидуальных сознаний <…> можно сказать, что общество, в отличие от единичного одушевленного существа, есть в качестве соборного единства не некое «я», а «мы»; его единство существует, присутствуя и действуя как сознание общности, как идея «мы» в отдельных его членах.[1048]

Далее Франк конкретизирует свое понимание «соборного единства» людей точно так же, как это делает Соловьев, – по существу, отрицая самостоятельность отдельной личности. «Общество, – пишет Франк, – есть <…> подлинная целостная реальность, а не производное объединение отдельных индивидов; более того, оно есть единственная реальность, в которой нам конкретно дан человек. Изолированно мыслимый индивид есть лишь абстракция; лишь в соборном бытии, в единстве общества подлинно реально то, что мы называем человеком»[1049].

Хомяков оставался актуальным мыслителем и для других философов начала XX века. Его представление о духовно-материальном единстве людей в мистической Церкви явно повлияло на концепцию «симфонических личностей» Л. Карсавина; оно же угадывается в качестве основания концепций «духовного национализма» и «связанности людей в добре и зле» И. Ильина. Наконец, и в философии Н. Бердяева можно обнаружить определенные моменты влияния Хомякова, хотя в гораздо меньшей степени, чем у упомянутых мыслителей. Это выглядит странно, учитывая, как много Бердяев писал по поводу значения идей Хомякова в русской философии (помимо цитировавшейся выше статьи Бердяев написал небольшую книгу, посвященную Хомякову, впрочем, не слишком интересную). Однако это объясняется тем, что Бердяев последовательно развивал персоналистскую философию, обосновывающую абсолютное значение отдельной человеческой личности; в связи с этим ему было чуждо то проведение идеи духовного единства людей, которое развивал Соловьев и которое вело к фактическому отрицанию самостоятельности отдельного человека. Отталкиваясь от такой формы понимания идей Хомякова, сам Бердяев заимствовал у него только представление о нерасторжимом единстве (отдельного) человека с Богом (т. е. тот самый «имманентизм» Хомякова, который он защищал от критики Флоренского).

В заключение выскажем утверждение, которое может показаться парадоксальным, но которое только суммирует все сказанное выше. На самом деле наиболее глубокое влияние идей Хомякова прослеживается не у тех мыслителей, которые традиционно рассматриваются как прямые наследники старших славянофилов (К. Леонтьев, Н. Данилевский, В. Розанов), а у тех, кто достаточно отстраненно относился к спору западников и славянофилов и основные усилия обращал на развитие сложных философских концепций человека и общества. С течением времени «церковно-политическая» составляющая взглядов Хомякова предстает все менее существенной, в то время как становится все более очевидным непреходящее значение чисто философской составляющей его трудов.

О. Д. Куракина

А. С. Хомяков – основоположник самобытной русской философии

Алексей Степанович Хомяков – основоположник и признанный глава славянофилов. С него начался столетний период построения русской философии во всей ее самобытной неповторимости. Два имени стоят в основании русской философии – Алексей Хомяков и Иван Киреевский, вечные оппоненты, противоположные во всем и одновременно взаимно дополняющие друг друга.

В работе, посвященной А. С. Хомякову и судьбам славянофильства, Н. А. Бердяев писал, что «если И. Киреевскому принадлежит честь первой формулировки основоположений славянофильской философии, которые потом развивал Хомяков, то Хомякову принадлежит еще большая честь первой формулировки религиозного сознания славянофилов, учения о Церкви». Славянофильство как религиозно-философское направление было создано «коллективными усилиями», в нем была «соборность сознания» и «соборность творчества». И в этом коллективном сверхиндивидуальном деле Хомякову принадлежит центральное место. Он был «самый сильный, самый многосторонний, самый активный, диалектически наиболее вооруженный человек школы».[1050]

В оценке значения двух мыслителей автор одного из самых полных курсов по истории русской философии В. В. Зеньковский отдает «бесспорный приоритет» Хомякову. «На первом месте должны мы, – отмечал он, – поставить А. С. Хомякова, который был главой всей группы, ее вдохновителем и главным деятелем. Хотя основные его философские статьи написаны как бы в продолжение и развитие статей И. В. Киреевского, в силу чего очень часто именно Киреевского считают создателем философской системы славянофилов, но в действительности мировоззрение Хомякова было сложившимся уже тогда, когда Киреевский еще не пережил религиозного обращения»[1051]. С православным историографом солидаризируется и философ Б. В. Яковенко, который утверждает, что «в истории русской мысли Хомяков занимает (до Соловьева) место самого значительного религиозного мыслителя».[1052]

Яковенко в своей доскональной «Истории русской философии» пишет, что едва ли можно согласиться с расхожим мнением (в частности, Т. Г. Масарика) о том, что «хронологически Киреевский – первый философский основоположник славянофильства» и что «в философии и историческом исследовании Хомяков исходит из Киреевского». Философское мировоззрение Хомякова, констатирует Б. В. Яковенко, сформировалось уже в молодости, в дальнейшем он его не менял, в то время как Киреевский не сразу пришел к славянофильству, а стал славянофилом как раз под влиянием своего старшего друга Хомякова. «Когда же встал вопрос о публикации славянофильского кредо, оба мыслителя (которые уже давно достигли духовной и философской зрелости) сделали это одновременно, причем взгляды Хомякова были не менее основательными и систематичными, чем взгляды Киреевского»[1053].

У истоков русской самобытной философской мысли стоят скорее любители, чем профессиональные академические философы. Таким был успешный хозяйственник, помещик тульской губернии А. С. Хомяков, внесший немало изобретательных новшеств и усовершенствований в свое обширное земледельческое хозяйство, и одновременно христианский мыслитель, поэт, живописец и публицист. К ним относится и литератор – редактор журнала, призванного ознакомить русское общество с новейшими европейскими течениями мысли, И. В. Киреевский. Такими людьми были Н. М. Карамзин, А. С. Пушкин, П. Я. Чаадаев, представители «общества любомудрия» В. Ф. Одоевский, Д. В. Веневитинов, кружка Н. В. Станкевича и многочисленных московских и петербургских салонов, где велись дискуссии о России и судьбах мира. Славянофилы больше говорили, спорили, доказывали, чем записывали.

Творчество Хомякова состоит из двух неравных частей. Первая – скромная по объему, хотя полное собрание сочинений и насчитывает восемь томов, вторая же несоизмеримо больше – она представляет собой устные высказывания и беседы, оказавшие огромное влияние на развитие русского любомудрия. Хомяков говорил о «соборном творчестве» русского мышления, в котором он оказался главным вдохновителем поиска самобытных оснований русской философии.

До Хомякова отечественную философскую мысль, по существу, нельзя было и назвать русской, ибо вся она двигалась в темах и проблемах западноевропейской философии – английской, французской, немецкой. К началу XIX века немецкий идеализм полностью овладел умами университетской молодежи, непререкаемыми кумирами которой стали Кант, Гегель, Шеллинг. Молодые люди, склонные к размышлениям, отправлялись на выучку к европейским светилам и законодателям философской моды. Вспомним хотя бы, что и Киреевский с восхищением отзывался о своем образовательном турне по европейским университетам и о лекциях Гегеля, с которым он познакомился лично.

Хомяков был первым, кто «западничеству» архивных юношей (Д. Веневитинова, И. Киреевского, А. Кошелева) противопоставил взгляд из глубины отечественного самосознания. Хомяков в силу нередкой, в отличие от нашего времени, укорененности в национальной культуре, пламенной православной церковности и свойства характера заядлого спорщика пытается найти свое видение, далекое от расхожих общественных предпочтений всего европейского.

На одной из литературных сред в доме Киреевских в начале 1839 года Хомяков читает свою статью «О старом и новом», которая и положила начало письменному оформлению славянофильского самосознания. Он писал, что настало время понять задачи человека перед обществом и российским государством и отдать все свои силы делу процветания Отечества.

Мы будем, – призывал Хомяков, – продвигаться вперед смело и безошибочно, занимая случайные открытия Запада, но придавая им смысл более глубокий или открывая в них те человеческие начала, которые для Запада остались тайными, спрашивая у истории Церкви и ее законов – светил путеводительных для будущего нашего развития и воскрешая древние формы жизни русской… Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь… полная сил живых и органических[1054].

Заслуга Хомякова в том, что во время увлечения грандиозными системами немецкого идеализма он пытается найти непререкаемые основания отечественного мышления. Во время, когда отсутствовали переводы Гегеля и Фихте, когда не была еще выработана собственная философская терминология, Хомяков пытается донести до соотечественников всю пропасть, лежащую между жизненостью православного мышления и рассудочной отвлеченностью западноевропейских построений.

Хомяков пишет в статье «О возможности русской художественной школы»:

Полнота и целость разума во всех его отправлениях требуют полноты в жизни; и там, где знание оторвалось от жизни, где общество, хранящее это знание, оторвалось от своей родной основы, там может развиваться и преобладать только рассудок, – сила разлагающая, а не живительная, сила скудная, потому что она может только пользоваться данными, получаемыми ею извне, сила одинокая и разъединяющая. Все прочие животворные способности разума живут и крепнут только в дружеском общении мыслящих существ; рассудок же в своих низших отправлениях (в поверхностном анализе) не требует ни сочувствия, ни общения, ни братства и делается единственным представителем мыслящей способности в оскудевшей и эгоистической душе[1055].

Русский мыслитель печется о философии жизненной, действенной, практичной. Привлекательны укорененность Хомякова в национальном быте, трезвый, хозяйственный подход к тому, что должна и может сделать Россия. Его мировоззрение необычайно трезво и удивительно прагматично. Оно жизненно конкретно, а потому не имеет стройной формы, характерной для последующих мыслителей, начиная с Соловьева. Гениальны прозрения Хомякова, высказанные попутно, в форме кратких очерков, набросков, записей между строк.

Нет нужды говорить о непосредственном влиянии Хомякова на плеяду русских мыслителей, составивших основной цвет русской философии, – В. С. Соловьева, П. А. Флоренского, С. Н. Булгакова, Н. О. Лосского, ибо факт этот не вызывает особых сомнений.

Национальный дух творчества Хомякова оказался наиболее близок Н. А. Бердяеву, В. Ф. Эрну, И. А. Ильину. Бердяев свою близость к Хомякову обозначил в работе, посвященной его личности и творчеству. Наряду с Бердяевым философы, группировавшиеся вокруг издательства «Путь», чувствовали свою творческую преемственную связь с Хомяковым и Киреевским.

Темы Хомякова: Россия и Европа, место России во всемирной истории, Православие и христианский Запад, Православие и славянский мир, пути Византии и славянства – были восприняты русскими мыслителями и решались ими на протяжении двух столетий. Хомяков оказывается актуален и в ХХ, и в XXI веке, ибо вновь и вновь на повестку дня выносится тема самоопределения, самобытности русской цивилизации перед лицом внешнего военного давления Запада и медленной экспансии Востока. Записки А. С. Хомякова о всемирной истории, или «Семирамида», – одна из первых грандиозных попыток историософского построения наряду с трудами Вико, Гердера и философией истории Гегеля. Построения русского мыслителя необычайно оригинальны. Он предложил новый метод исторической науки, опирающийся на живую художественную интуицию схватывания целостного лика, который позднее О. Шпенглер назовет «физиогномическим». Хомяков идет своими путями, не утратившими научного значения и сегодня. В «Семирамиде» содержится множество идей и наблюдений о славянской семье народов, о будущности славянского мира, о разной степени родства между индоевропейскими языками, которые позднее будут развиты в книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа».

Многочисленные исследователи прошли мимо того факта, что в общественно-церковных вопросах В. С. Соловьев является прямым наследником и продолжателем дела Хомякова. Проблема единства христианских Церквей, вопрос о времени и причинах возникновения догматических разногласий, церковно-политические темы были заданы Хомяковым в работе «Церковь одна», в трех статьях «Несколько слов православного христианина…» и в переписке с В. Пальмером.

Произведения Соловьева, посвященные церковно-политическим и догматическим вопросам, такие как «Великий спор и христианская политика», «Догматическое развитие в Церкви в связи с вопросом о соединении церквей», «История и будущность теократии», «Русская идея», «Россия и Вселенская Церковь» являются продолжением и развитием тем, поставленных Хомяковым. Хотя решение этих проблем виделось обоими мыслителями по-разному.

Влияние Хомякова особенно заметно в ранних работах Соловьева: «Кризис западной философии», «Философские начала цельного знания», «Критика отвлеченных начал». Э. Радлов в «Очерке истории русской философии» подчеркивает, что в этих работах Соловьев всецело стоит на почве взглядов Киреевского и Хомякова. Более того, «вся концепция Вл. Соловьева, его воззрения на задачи философии, на роль веры и т. д., оставалась всегда в полном согласии» с взглядами Хомякова[1056].

Учение Хомякова не представлено в систематической форме, но в нем содержатся в зародыше многие последующие учения самобытной русской философии: учение о культурно-исторических типах Н. Я. Данилевского, имеющее много общего с историософскими идеями Хомякова[1057]; почвенничество Ф. М. Достоевского; концепция цельного знания В. С. Соловьева, восходящая к учению Хомякова о цельности познавательных сил человека; метафизика Л. М. Лопатина, В. С. Соловьева, Н. О. Лосского, в основе которой лежат духовные монады как центры силы, восходящая к представлениям Хомякова о том, что «мир явлений возникает из свободной силы воли; но этот мир представляется как сочетание двух факторов, “всего” и момента или “атома”»[1058]; учение об объективации Н. А. Бердяева как воли, определяющей «границы субъективности человеческой в отношении к объективации или внутреннему представительству»[1059].

Журнал волевой идеи «Русский колокол» И. А. Ильина навеян учением Хомякова о велящем разуме, православном разумном волюнтаризме[1060].

Таков Алексей Степанович Хомяков – православный христианин, мыслитель, патриот. Натура цельная и могучая, не знающая страхов и упреков. У него нет религиозных шатаний и кризисов. Православная вера Хомякова – огонь неугасимый, освещающий его жизнь, творчество и мышление. Русский мыслитель был убежден:

Велик и благороден подвиг всякого человека на земле: подвиг Русского исполнен надежды. Не жалеть о лучшем прошедшем, не скорбеть о некогда бывшей Вере, должны мы, как Западный человек; но, помня с отрадою о живой Вере наших предков, надеяться, что она озарит и проникнет еще полнее наших потомков; помня о прекрасных плодах Божественного начала нашего просвещения в старой Руси, ожидать и надеяться, что, с помощью Божией, та цельность, которая выражалась только в отдельных проявлениях, беспрестанно исчезавших в смуте и мятеже многострадальной истории, выразится во всей своей многосторонней полноте в будущей мирной и сознательной Руси <…> Русская земля предлагает своим чадам, чтобы пребывать в истине, средство простое и легкое неиспорченному сердцу: полюбить ее, ее прошлую жизнь и ее истинную сущность, не смущаясь и не соблазняясь никакими случайными и внешними наплывами, которых не мог избегнуть никакой народ новой истории, создавшей неизвестное древности общество народов[1061].

Бердяев, который придавал большое значение роли Хомякова в становлении самобытной русской философии, писал:

Умопостигаемая воля русского народа, целость духа его направлена на раскрытие тайны сущего, ставит русской мысли задачи онтологические. Религиозная природа русского народа ставит перед русским сознанием задачу создания синтетической религиозной философии, примирения знания и веры, в эту сторону направляет творческую мощь нашу. Онтологическое и религиозное устремление русской философии не есть подчинение истины национальности, а есть раскрытие нашей национальностью онтологической и религиозной стороны истины.

Хомяков угадал путь творческой русской философии, положил основание традиции[1062].

В. П. Кошарный

Творческое наследие А. С. Хомякова и феномен национальной философии

Н. А. Бердяев писал: «Когда в XIX в. в России народилась философская мысль, то она стала, по преимуществу, религиозной, моральной и социальной. Это значит, что центральной темой была тема о человеке, о судьбе человека в обществе и в истории»[1063]. Такой была философия славянофилов. Пройдя большую школу западного философствования, русский ум обратился к собственной жизни, к главным вопросам и интересам своего исторического бытия. Творчески переработав европейский мыслительный опыт, славянофилы заложили основы русской национальной философской традиции, в центре которой были идеи целостного знания, духа и жизни, соборности.

В современных публикациях, посвященных истории отечественной философии, поднимаются вопросы: а существует ли русская философия и правомерно ли говорить о национальной философии вообще? Если вынести за скобки второстепенные детали, то можно выделить две основные точки зрения. Для некоторых авторов само существование идеи русской (равно как и другой национальной) философии – «неприятный факт», так как мешает им позиционироваться в качестве «универсального человека». Русские философы, полагают они, – это некая группа лиц, маргинализированных мировым философским развитием и оторванных в область провинциального, локального. Нет ни русской, ни западной философии. Есть лишь одна, универсальная философия, «универсальные техники анализа», а «русскость», «немецкость», «французскость» – это характеристики, относящиеся к сфере идеологии. Таково мнение одного из участников дискуссии, материалы которой опубликованы журналом «Логос»[1064]. Другой же подчеркивает, что нет специфической русской философии, есть способ самоописания определенного этапа развития философии и культуры[1065]. На страницах этого журнала также говорится, что попытки выявить специфику русской философии бесперспективны: «Русская мысль должна влиться в общемировой философский процесс и внутри него доказать свою мощь»[1066].

С другой стороны, большинство современных исследователей, продолжая традиции Н. Бердяева, В. Зеньковского, Н. Лосского, С. Франка, отмечают специфические черты и особенности русской философии. Выделение этих особенностей стало общим местом в соответствующих разделах современных вузовских учебников. Набор черт, выражающих «особость» русской философской мысли, не совпадает у разных авторов, хотя можно заметить и постоянно повторяющиеся элементы[1067]. Среди них называются нравственная ориентация, ведущая роль проблемы человека, историософская проблематика (Запад – Россия – Восток), тема кризиса западной цивилизации, культуры, философии, борьба против абстрактности классической мысли, антиутилитаризм, духовность, интерес к глубинам человеческих переживаний и страданий, к поиску Бога, правды и спасения и т. д.[1068] В западной русистике также встречаются попытки обозначить главные мотивы русской философской мысли. Так, Л. Шейн называет среди них вопросы о «природе человека» и «природе свободы», моральной ответственности человека перед обществом, о трансцендентности и имманентности Бога и органическом единстве Космоса, но главное – это антропология и этика, с которыми, по мнению Л. Шейна, связаны наивысшие достижения русской философской мысли[1069].

Итак, можно ли говорить о русской философии и в каком смысле? Являются ли определения «русская», «французская», «немецкая», «испанская» лишь указанием на топос развития философии или эти понятия в своем объективном содержании имеют нечто, выводящее их за пределы географии? Все это требует детального историко-философского анализа с использованием средств этнографии, культурологии, этнической психологии и других дисциплин. Нужно отметить, что чрезмерное увлечение поисками и обоснованием исключительной самобытности русской философии, а иногда и стремление представить ее в качестве единственно истинной и чуждой философии Запада и Востока приводят к отрыву русской мысли от мировой традиции.

Другая крайность – полное отрицание своеобразия русской философии. Ни с первой, ни со второй точкой зрения согласиться нельзя, так как обе не позволяют достичь сколько-нибудь целостного понимания национальной традиции.

Если обратиться к историографии, то можно обнаружить, что вопрос о своеобразии национальной философии обсуждался уже в XIX веке, а в начале XX – наиболее оживленно. Архимандрит Гавриил (В. Н. Воскресенский) в своей «Истории русской философии» (1840) выделил национальные особенности русского характера как фактор развития оригинальной отечественной философии. Г. Шпет в «Очерке развития русской философии» (1922), говоря о том, что признает философию только как знание, а не как мировоззрение, сформулировал свою точку зрения: «Философия приобретает национальный характер не в ответах, научный ответ, действительно, для всех народов и языков один, – а в самой постановке вопросов, в подборе их, в частных модификациях. Интерес и отношение к той или иной проблеме, к той или иной стороне в ней носят местный, народный и временный характер – а не как не идеальная форма и содержание проблем»[1070]. Только в таком смысле, заключал Г. Шпет, и можно говорить о национальной науке, иначе решение вопросов – философских, математических или кристаллографических – по национальным склонностям и настроениям ничего научного в себе не сохраняло бы. Русский мыслитель, таким образом, подходил к оценке истории отечественной философии с позиций западного рационалистического представления о предмете и характере философского знания, логика которого привела его к взгляду на проблему национальной философской традиции.

Известный русский философ, деятель русского послеоктябрьского зарубежья Б. П. Вышеславцев развивал в работе «Вечное в русской философии» несколько иной, но все же близкий к Г. Шпету взгляд. Подчеркивая, что основные проблемы мировой философии являются проблемами и русской философии, он писал: «В этом смысле не существует никакой специальной русской философии. Но существует русский подход к мировым философским проблемам, русский способ их переживания и обсуждения»[1071].

Современные западные специалисты нередко обвиняют русскую философию в «нефилософичности», рассматривают ее как периферийное явление в истории мировой философии, сводят ее понятие к национальной идеологии и психологии. Наиболее показательна в этом отношении позиция, представленная в фундаментальной монографии В. Гоердта. Немецкий исследователь предложил разделить вопрос о сущности русской философии на две части: во-первых, каково ее собственное философское содержание, вовторых, что в ней есть русского[1072]. Отвечая на первую часть вопроса, В. Гоердт пишет, что сам термин «русская философия» неоднозначен и его можно рассматривать как некое предварительное понятие. С одной стороны, он используется историками философии около 150 лет и в этом смысле имеет реальное содержание. Но, с другой стороны, исследователей якобы постоянно сопровождало сомнение в том, является ли она собственно философией в значении, сложившемся в западноевропейской традиции. Немецкий историк русской философии констатирует частичную несовместимость термина «русская философия» с западноевропейским (сциентистским) пониманием философии.

Т. Зеебом указывает на «идеологические компоненты» внутри различных течений русской историко-философской мысли, проявившиеся в решении рассматриваемой проблемы. Те, кто в качестве абсолютного масштаба опирались на западно-европейскую интеллектуальную традицию в понимании философии (Т. Зеебом относит к их числу Я. Колубовского, Г. Шпета, Б. Яковенко, М. Ершова, Э. Радлова), трактуют содержание историко-философского процесса как историю философских проблем и их решений. Другие же (В. Зеньковский, Н. Лосский, С. Франк) видят в основе философских концепций, сформировавшихся в России, «первоначальные интуиции индивидуального и национального духа» и рассматривают философию прежде всего как мировоззренческое учение[1073]. Именно среди сторонников последней точки зрения широко распространена идея «особости» русской философии.

Комментируя эти идеи, В. Гоердт называет квазиромантическими попытки вывести сущность русской философии из особенностей «русской души», «русского национального характера», «национальной психологии», «русского образа мысли». Общий вывод, к которому приходит немецкий исследователь, можно сформулировать так: то, что в русской философии определяется как «философское», не имеет национального характера и принадлежит всей мировой философии, то, что в ней есть «русского», не имеет отношения к философии и относится к сфере идеологии, политики, этнопсихологии. Философия имеет дело не с сентиментальностью (Empfndsamkeit), а с разумом[1074].

Таким образом, ответ на вопрос о существовании национальной философии, ее особенностях во многом зависит от понимания ее природы и предмета.

В последние годы значительно возрос интерес к проблеме национальной ментальности. Обсуждаются вопросы природы и изменений российского менталитета, его влияния на культуру, и в частности на философию[1075].

Идея ментальности популярна у представителей школы «Анналов», повернувших историческую науку от исследования объективных социально-экономических отношений к анализу духовной жизни и к поиску фундаментальных устойчивых структур сознания. В XIX веке понятие «менталитет» употребляли в значении, близком к образу мыслей, качеству разума, стилю мироощущения общности, духу народа. Как отмечается в литературе, этимологические истоки этого термина связаны не только с духом или душой, но и с разумом, мышлением, образом мышления.

Мировоззренческая ментальность выражается в построении картины мира, она интегрирует поток представлений, характерных для духовных, социокультурных общностей в процессе создания картины мира. Ментальность выступает здесь в качестве контекста, в котором находит свое специфическое воплощение уникально-неповторимый способ видения человеком окружающей реальности.

Что касается этноментальности, то она, являясь неотъемлемым свойством этнического феномена, обладает двойственной природой, включающей как природно-биологическое, так и социальное начала. Это обусловливает ее устойчивость и консерватизм[1076]. Этноментальность выполняет начальную консолидирующую функцию, объединяя членов общества общими представлениями об устройстве мира, о нормальных реакциях на определенные поступки, о стереотипах восприятия «своих» и «чужих». А. А. Потебня подчеркивал, что при сравнительно одинаковой интеллектуальной мощи у представителей разных народов не может быть единого стиля мышления[1077], так как последний обусловлен различным опытом в решении конкретных практических задач.

Существенное влияние этноментальность оказывает на искусство, религию и философию, в частности через стиль мышления, различное использование отдельных образов и категорий мышления. Общее знакомство с ментальными автоматизмами позволяет определять принадлежность «анонимных текстов» к определенным направлениям и школам, культурным традициям, этническим общностям. Особые этнические стили мировосприятия, запечатленные в концепциях и доктринах, отражают состояние «народного духа». Можно говорить об английском эмпиризме, немецкой классике, конфуцианской морали, французском рационализме, американском прагматизме и т. д. Философия как тип мировоззрения основывается на этнически окрашенной картине мира, но теоретически оформленной и упорядоченной.

Накопленный опыт этнического общежития определяет своеобразие философских концепций. Рассмотрение национальной специфики развития философской мысли является важнейшим компонентом историко-философского анализа.

Русские мыслители XIX – первой половины XX века большое внимание уделяли проблеме национального характера как форме проявления этнической ментальности. Среди них следует назвать Н. Данилевского, К. Леонтьева, В. Соловьева, Н. Бердяева, Н. Лосского, В. Зеньковского, Б. Вышеславцева, С. Франка, Д. Чижевского, представителей евразийского учения.

Когда отечественные мыслители указывают на те или иные конкретные черты, выражающие самобытность русской философии, они могут ошибаться. Но факт наличия такого своеобразия подтверждают современные специалисты в различных областях культуры.

На заседании «круглого стола» «Русская ментальность» (1993), организованном журналом «Вопросы философии», известный культуролог Г. Д. Гачев предложил интересную концепцию национального космопсихологоса. Он показал, что его попытки найти признаки национальной ментальности и национальных логик при изучении произведений Аристотеля, Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Бердяева путем прямого сравнения не удались. Однако сравнение интуиций, созерцаний, лежащих в основе выкладок философов, привело исследователя к обнаружению такой глубинной структуры, как образный априоризм, который лежит в основе рассудочного, выражающего национальный космопсихологос как единство национальной природы (Космос), национального характера (Психея) и склада мышления (Логос)[1078].

Подтверждение обоснованности выводов Г. Д. Гачева есть в результатах современных исследований в области эволюционной теории познания, опирающихся на работы Лоренца, Пиаже, Юнга, Леви-Стросса, Витгенштейна, Сепира, Уорфа, Хомского[1079].

Таким образом, национальная философия, в том числе и русская, возникает не на пустом месте, – у нее есть прочный объективный фундамент, своя национальная почва и свои этнические очертания. Она так же локальна в пространстве, как и во времени.

Т. Д. Суходуб

Философия А. С. Хомякова как критика классического рационализма

…ничем нельзя оправдать игнорирование Хомякова в истории нашей философской мысли.

Н. А. Бердяев

Грустно сказать, а должно признаться: мы слишком непривычны к требованиям философской мысли.

А. С. Хомяков

Актуализация философской позиции А. С. Хомякова в контексте прошлых и современных оценок его творчества. «Один из крупнейших русских умов» – именно так характеризует Н. А. Бердяев Алексея Степановича Хомякова[1080]. В этой оценке деятельности талантливейшей личности эпохи 1840–1850-х годов слышится не только юбилейный пафос (очерк написан в 1904 году, когда Россия отмечала столетие мыслителя), но и непреходящий интерес философа к философу, восхищение неординарным человеком – поэтом, историком, культурологом, художественным критиком, публицистом, агрономом, изобретателем, просто талантливейшей личностью.

Обращение к творчеству А. С. Хомякова спустя еще одно столетие тем труднее объяснить исключительно юбилейными днями по случаю двухсотлетнего дня рождения мыслителя. Думается, что наше время по праву определило значение идей и место философа ХIХ века не только в контексте истории русской философии, но и дало возможность отметить те метафизические «вершины» творческого восхождения А. С. Хомякова, которые представляют интерес и в контексте задач современной философии. Именно на эти аспекты наследия одного из родоначальников славянофильства и хотелось бы обратить внимание.

Современные интерпретаторы наследия А. С. Хомякова, в основном соглашаясь с прошлыми оценками творчества русского мыслителя, делают и принципиально новые метафизические акценты. Так, принимая во внимание опасения П. А. Флоренского относительно якобы некоторой склонности Хомякова к протестантизму, проявляющейся в преувеличенном культивировании личностных начал или солидаризуясь с Н. А. Бердяевым в том, что метафизическая концепция Хомякова была одним из первых вариантов критики немецкого рационализма и панлогизма, религиозной, антирассудочной формой философии, современные исследователи указывают и на такие не акцентированные или менее акцентированные в прошлом основания хомяковского учения, как волюнтаризм, философия жизни, экзистенциализм, коммуникативная парадигма мышления, методологический принцип диалогизма.

Причем актуализация в современных аналитических разработках экзистенциальной проблематики философии Хомякова связана не столько с обращенностью философа к таким экзистенциалам человеческого бытия, как свобода, воля, вера, любовь, страдание, переживание прошлого, но с концептуальной разработкой мыслителем своеобразного варианта православного экзистенциализма[1081]. При этом нельзя не обратить внимания, что в трактовке категории свободы философ, по сути, отстаивает неклассическое ее понимание, для которого характерна связь не столь с «познанной необходимостью» (как законом), сколь с утверждением позиции «свободы для…», мерой которой становится осознание индивидом собственной ответственности. По этому вопросу Хомяков пишет: «Свобода удваивает для людей и для народов их ответственность перед людьми и перед Богом»[1082]; «…свобода есть еще только возможность силы (воли); ее первое безусловное проявление есть произвол, ее освящение заключается в ее самоопределении как начала разумного и нравственного»[1083]. В этих рассуждениях явно слышатся идейные подходы неклассической морали с ее опорой на право самостоятельного выбора поступка и меры ответственности за него. Личностное самоопределение становится формой собственного нравственного лицетворения.

Особое место, конечно, занимает анализ категории веры. Вера рассматривается современными интерпретаторами как прагматическое (действенное) начало, которое «дает исток и пределы человеческому знанию и действию, этнической психологии, т. е. определяет их»[1084]; подчеркивается, что трактовка веры дается Хомяковым одновременно как постижения (рациональный компонент познания) и изволения (иррациональный компонент бытия)[1085]. Если же брать во внимание концепцию философа в целом, то, по мнению В. Н. Катасонова, рождается экзистенциализм Хомякова из понимания того, что «истина вообще не постигается только умозрением, эссенциалистски (от лат. essentia – сущность). Она требует и понимания направления воли людей, их ценностной ориентации»[1086].

Делая акцент на соборной природе сознания (бытия), еще один современный исследователь хомяковского учения В. И. Холодный выстраивает гипотезу соборно-феноменологического универсализма, сквозь призму которого можно, по его мнению, раскрыть целостное и разнообразное человеческое бытие[1087].

Возможность такого многоаспектного толкования учения пояснил сам основатель славянофильства, увязав с особенностями мышления историка (в том числе, надо полагать, и историка философии), для которого весьма значим для понимания основ человеческого бытия личностный опыт переживания исторических коллизий в себе, своем духовном мире. В этом контексте весьма вероятно, что именно опыт бытия в трагическом ХХ столетии заставил посмотреть на творчество А. С. Хомякова с иной стороны, приблизив метафизический багаж и духовный опыт философа к современности и зародив тем самым надежду, что удаленность во времени не всегда связана с незрячестью, непроясненностью, невидением культурных контекстов интеллектуальных исканий философа. Это обстоятельство, возможно, не позволит повторить слова Н. А. Бердяева, горько в свое время констатировавшего: «Проглядели все, что было у Хомякова замечательного и ценного, действительно пророческого для нашей национальной культуры»[1088].

Культура мышления как основа метафизической коммуникации в историко-философской традиции. Преодоление обозначенного выше непонимания, невосприимчивость к прошлому опыту осмысления философско-мировоззренческих проблем тесно связаны с культурой философского мышления, критической деятельностью как главной особенностью метафизического рассуждения, с проблематизацией интеллектуальных ситуаций на основе принципиально иных оценок идей и выдвижения новых. В текстах самого Хомякова эта невозможность адекватного восприятия идей поясняется весьма слабой заинтересованностью в истине или отсутствием привитой обществом и традицией культуры проблемного мышления.

Эта тема культуры философского мышления весьма тревожила мыслителя. А. С. Хомяков предостерегает от метафизического невежества и одновременно научает культуре интеллектуальных дискуссий.

Самая полемика у нас не приносит по большей части той пользы, – пишет он, – которой следовало бы от нее ожидать. Вы доказали своему противнику нелогичность его положений или выводов: что же, убедили вы его? Нисколько. Он от себя логичности и не требовал никогда. Убедили ли вы по крайней мере читателя? Нисколько. И тому нет дела до логики: он ее не требует, ни от себя, ни от других; а, разумеется, чего не требуешь от себя в мысли, того не потребуешь от себя и в жизни. <…> Конечно, многие полагают, что философия и привычки мысли, от нее приобретаемые, пригодны только (если к чему-нибудь пригодны, в чем опять многие сомневаются) к специальным занятиям вопросами отвлеченными и в области отвлеченной. Никому в голову не приходит, что самая практическая жизнь есть только осуществление отвлеченных понятий (более или менее сознанных) и что самый практический вопрос содержит в себе весьма часто отвлеченное зерно, доступное философскому определению, приводящему к правильному разрешению вопроса[1089].

Хомяков показывает, что, по сути, философия всегда представляла собой особенную форму интеллектуальной деятельности, инструментом и методом которой было критическое мышление. Философская критика есть одновременно и концептуальная оценка событий, и своеобразный «проект» интеллектуального предостережения, и форма культивирования гуманитарных ценностей. Исходя из этих позиций и хотелось бы обратить внимание на некоторые аспекты философского наследия А. С. Хомякова.

Философская концепция А. С. Хомякова как критика немецкого рационализма. В центре внимания философа – немецкая традиция мышления, классический рационализм, господствующий в ХIХ веке и являющийся общекультурным основанием западной цивилизации. Хомяков выступает одним из первых критиков этой европейской традиции, хотя и вырастает, по словам Бердяева, «в духовной атмосфере германского классического идеализма»[1090]. По мнению Алексея Степановича, форма, в которой осуществлялось философское движение в Германии, на уровне главной задачи может быть выражена следующим: «воссоздание цельного разума (т. е. духа) из понятий рассудка»[1091]. Хомяков же в своем анализе ставит цель доказать, что рассудок не может приниматься за цельность Духа.

Начинается немецкая традиция И. Кантом, которого Хомяков хотя и считает «сильнейшим мыслителем всей этой великой школы», но тем не менее замечает, что вся кантианская школа, несмотря на всю свою чрезвычайную значимость, оставалась все-таки рассудочной. Даже разделение философии на самостоятельные части (критики): чистого и практического разума, – существенно не изменило ситуацию мышления, так как в целом доминировал в этой системе отвлеченный (чистый) рассудок.

Не стал приоритетом практический (действительный разум) и в концепциях его преемников. А. С. Хомяков замечает: «Корень <…> общей ошибки Гегеля лежал в ошибке всей школы, принявшей рассудок за целость духа»[1092]. То есть «предмет в себе, – интерпретирует философ гегелевское учение о понятии, – есть не что иное, как понятие о нем. <…> Смешно было бы предполагать, что Гегель, говоря о понятии, думал о понятии личном <…> не должно предполагать не только понятие в личном понимании человека, но даже и понятие в общем каком бы то ни было понимании реально понимающего духа. Понятие тут вполне абсолютно: это не понятие, а понимаемость, возможность в предмете сделаться понятием»[1093]. Поэтому, как подчеркивает Бердяев, в исследовании Хомякова закономерно возникает правомерное предположение о неизбежности перехода гегельянства в материализм, связанный с расцветом панлогизма и господством классической диалектики.[1094]

Шеллинг своей системой знания также пытается воссоздать «цельность духа», восстановить разумные отношения между явлениями и сознанием, но и у него, как показывает Хомяков, доминирующим началом является внутреннее движение самосознающего разума.

Результатом развития немецкой классической философии, согласно Хомякову, явилось то, что отражение всего разума в рассудке опять заняло место полного. разума и, следовательно, рассудок сохранил за собой приоритетное значение. Тем самым Хомяков утверждается в той мысли, что строить на рассудочном мышлении метафизические системы можно, а вот построить концептуально достоверное, достойное учение о бытии нельзя. Так критический анализ немецкого рациоцентризма подвел А. С. Хомякова под ясное осознание необходимости перехода от «абстрактного идеализма» к «конкретному спиритуализму», что и сделало его «родоначальником самостоятельной русской философии, так блестяще потом представленной Вл. Соловьевым», задача которой состояла в выходе «из этого безысходного круга понятий к бытию»[1095].

А. С. Хомякова прежде всего не удовлетворяет панлогизм гегелевской философии, выводимость из законов мышления всего существующего; в рассудочно-логицистской позиции немецких философов он видит угрозу для бытия, проявляющегося во всем своем жизненном многообразии, а не только рационально-логическом измерении. Классическая западноевропейская традиция, взращенная протестантизмом и традиционно питающаяся католицизмом, нуждается, по мнению русского философа, в культурной переакцентировке: бытие есть абсолютная реальность, а не порождение абсолютной идеи. Гегель же пытается создать мир из отвлеченной идеи.

Философия «целостного разума» А. С. Хомякова. В противовес такого рода рациоцентрированному мировоззрению Хомяков развивает новое метафизическое направление – философию целостного разума (термин И. В. Киреевского). А способ его метафизического рассуждения, как отмечают многие современные философы, представляет собой интеграцию религиозного опыта в метафизику . Так, М. А. Маслин пишет: «Хомяков стал первым в России светским богословом, по-новому, с философской точки зрения трактовавшим православное вероучение»[1096]. «В противовес немецкой философии, – отмечает М. А. Громов, – базировавшейся на протестантском и отчасти католическом духе, славянофилы стремились создать философию, историософию и антропологию в православной интерпретации»[1097]. Светская теология – особое направление в православной теологии, открытое именно Хомяковым, – на этот аспект указывают также Т. И. Благова[1098], А. Д. Сухов[1099] и многие другие исследователи.

По мнению Хомякова, основанием новой философии должна стать воля, а не рассудок: «Вся великая школа немецкого рационализма, – пишет он, – так же, как и ее слабый переродок, материализм, заключала в себе бессознательно идею безвольности (нецессарианизма). Это ее внутренняя болезнь, непременно приводящая к неразрешимым противоречиям и, следовательно, к распадению»[1100]. Как видим, весьма корректно и оценочно точно квалифицирует Хомяков немецкую философию как «систему безвольности». Причиной такого подхода мыслитель считает ориентацию немецкой школы на принцип отражения мира в сознании. Это приводило к тому, что в «слепках», рассудочных образах весьма «урезанного» таким образом сознания не находилось места для воли, в то время как именно воля, согласно Хомякову, является центром целостной личности.

Думается, что такая основательная обращенность философа к категориальной разработке воли дает возможность оценить концептуальные разработки Хомякова и в контексте истории становления неклассической школы в философии, традиционно в этом аспекте увязываемой исключительно с подходами А. Шопенгауэра и Ф. Ницше.

Своеобразная «философия жизни» Хомякова переплавляла метафизические принципы в методологические подходы. Так, рассуждая о перспективах русской художественной школы, он также ориентирует на идею целостности сознания: «Полнота и целость разума во всех его отправлениях требуют полноты в жизни; и там, где знание оторвалось от жизни, где общество, хранящее это знание, оторвалось от своей родной основы, там может развиваться и преобладать только рассудок – сила разлагающая, а не живительная, сила скудная потому, что она может только пользоваться данными, получаемыми ею извне, сила одинокая и разъединяющая»[1101].

Общие концептуальные оценки философии Хомякова приводят к фиксации существенного для дальнейшего развития философской традиции противоречия, четко просматривающегося в его подходе. Речь идет о противоречии между формой категориального мышления философа и содержательно представленной им проблематикой. Так, категориальный строй мышления Хомякова в целом соответствует принципам классической философии, а вот идейное содержание его рассуждений, безусловно, выходит за границы классики. В этом отношении сущее, традиционно понимаемое как онтологический абсолют, в интерпретации философа приобретает нехарактерные для классики основания: в понимании многообразных проявлений бытия, связанных с категорией сущего, Хомяков обращает внимание прежде всего на такие его основания, как свободно творящий дух, разумная воля или волящий разум. Эти начала бытия трактуются философом как несущие в себе единство субъективности и объективности. Такой подход позволяет, как считает философ, «волящему разуму» как субъекту философских рассуждений приписать такие предикаты, как любовь, вера, воля, мышление и другие атрибуты человеческого сознания, все вместе создающие целостный дух.

Установка «новой философии» на целостный дух объяснялась прежде всего надеждой мыслителя на преодоление односторонности рассудочного познания, что позволило бы расширительно и более адекватно раскрыть феномен сознания, атрибутами которого, согласно Хомякову, являются не только рациональные компоненты, но и иррациональные, не только логические, но и жизненные.

Из этих принципов вырастало и характерное для гносеологической концепции Хомякова понятие «живознания», связанное с вписанностью познающего субъекта в действительность, как позже будут говорить западные феноменологи (в частности, Э. Гуссерль), – в «жизненный мир». То есть гносеология, по Хомякову, вытекает из онтологии, иначе говоря – знание имеет онтологические предпосылки, которые намного шире, нежели обожествленный человеческий рассудок.

А. С. Хомяков в своей антирационалистической позиции исходит из того, что понятие представляет собой понимаемое в понимающем, но ведь понимающее (сознание) не есть исключительно рационально понятое. Подмена же понятием весьма сложно устроенного сознания, как и понимание бытия сквозь призму рассудочного мышления, не может не привести к тому, что именно рационально (потребительски комфортно) обустроенная цивилизация будет доминировать над культурой. Позже эту тему негативной социальной рационализации общественного бытия (социальное предчувствие Хомякова) в тех или иных аспектах будут развивать Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, Н. А. Бердяев. А. С. Хомяков же являлся одним из пионеров, разрабатывавших эту тему.

Влияние философской концепции А. С. Хомякова на развитие русской философской традиции. Русскую традицию прежде всего не удовлетворяет формула воссоздания цельного разума (то есть духа) из понятий рассудка – именно потому в лице российских философов ХIХ – начала ХХ века мы имеем не только первых критиков классического рационализма, но и первых создателей иных вариантов «цельности Духа». По их мнению, интеллектуальная деятельность философов в новую эпоху должна принять иное направление, принципиально намеченное уже A. С. Хомяковым и связанное прежде всего с поиском такого пути, при котором мир в метафизике не будет представлен «тенью тени», подобно тому, как это наблюдалось в немецкой классике.

Одному человеку не под силу создать новое философское мировоззрение, поэтому, как подчеркивали славянофилы, и в этом деле должен сработать принцип соборности, разрабатываемый Алексеем Степановичем. Действительно, вброшенные славянофилами в русскую культурную среду идеи в дальнейшем обрели полноценное развитие. Вспомним концепции целостного знания и всеединства B. С. Соловьева, внимание к этой проблематике практически всех деятелей философского «серебряного века».

На новом витке российской метафизики, перенимая эстафету задач в области философского знания от Хомякова, уже Соловьев пытался найти основания гармонизации разорванного, несогласованного, конфликтующего мира, преодолевая характерные для современной ему культуры расщепления и разлады сознания. Его идея «позитивного всеединства» как синтеза культур, религий, традиций, но не на основе принципа унификации, разрушения всего богатства особенного, уникального, а через сохранение разного, культивирование восприимчивости к инаковому закладывает основы нового цивилизационного пути. Далее философские идеи уже самого В. С. Соловьева, связанные прежде всего с интенцией его учения на поиск объединяющего единого, развиваются в контексте создания современных концепций целостности. Так или иначе, реконструируя парадигму всеединства, исследователи все более делают акценты на диалогичном характере культуры.

Продуктивное развитие этих идей есть, к примеру, и в творчестве С. Н. Булгакова. Его размышление о Софии соответствует исходным установкам метафизики всеединства. Как учение об идеальной основе мира, соединяющей Творца и творение, Абсолют и «мир человека», оно интересно также своей нацеленностью на онтологию. В центре внимания – мир (хозяйство, культура), нуждающийся все более в защите и любви. Думается, что контекстом духовных поисков философа выступали славянофильские идеи: условия сосуществования разного в границах целостности, проблема соотношения индивидуального и всеобщего (все более проявляющегося в современной Булгакову истории как массовое). В этом плане философа чрезвычайно волновала духовная ситуация сопротивления захлестывающей Европу идеологии фашизма, поглощающей, по его словам, «первореальность человеческой личности принципом “расы” и “крови”».

Так, кирпичик по кирпичику, выстраивалась школа русской метафизики, фундамент которой заложил А. С. Хомяков.

Концепция культуры. Новая философия должна была показать и иные принципы социальной жизни, в основе которых будут лежать традиционные нормы, почерпнутые из древнерусской книжности и опыта православно-христианского подвижничества[1102]. Метафизическая концепция должна была изменить и понимание культуры. Здесь Хомяков возвращает нам, по сути, исходную «просвещенческую» (в основе немецкую) трактовку культуры, не совпадающую с позднейшей ее интерпретацией в западноевропейской традиции. Слово «просвещение» сближалось с понятием культуры, а не отождествлялось с опытным знанием, наукой или рационалистическим мышлением. Как замечает В. И. Керимов, «вера, образование и просвещение трактовались мыслителем, если употребить современную терминологию, как смысл, орудие и результат культурной деятельности, а философия истории превращалась в философию культуры, основанную на религиозных верованиях»[1103].

Актуальность некоторых социально-исторических прозрений А. С. Хомякова не вызывает сомнений и ныне. Так, нельзя не отметить его мысль о том, что в основе всякого общества лежит возможность его саморазвития. В последние же два десятилетия, начиная со времен горбачевской «перестройки», советский и постсоветский мир активно примерял на себя «одежки» западного общества, некритически перенося нетрадиционные для себя формы и забывая, что общество, которое, по словам Хомякова, «вне себя ищет сил для самосохранения, уже находится в состоянии болезненном»[1104].

Особую роль призван играть в социальной истории такой опосредованный субъект общественного преобразования, как культура мышления, с которой непосредственно связано и образование, без которых, как считал А. С. Хомяков, невозможно преобразование, перевоспитание обществом себя.

Хомяков неоднократно подчеркивает многообразие как отличительную черту культуры, и потому для него неприемлема никакая обезличивающая индивидуальность позиция в понимании этого феномена. Об акцентуированном внимании философа к расцвету многообразных культурно-этнических традиций красноречиво говорит его искренний, заинтересованный отклик на выход «Проповедей» священника Гречулевича. В связи с этим он пишет:

Без сомнения, великий русский читатель порадуется появлению проповедей на одном из наречий русского народа; но не грустная ли это радость? Не грустно ли подумать, что такое явление редкость; что слова доброго поучения никогда, или почти никогда, не облекаются в формы доступные, знакомые, близкие меньшей братии нашей; что оно как будто боится унизиться, спустившись до такой неблестящей среды? Всякий скажет, что этого быть не должно; отчего же оно есть?[1105]

В соотношении индивидуального и общественного (всеобщего) Хомяков делает акцент на индивидуальном, частном, что также дает основания связывать его мировоззрение с нерожденным еще течением персонализма. Индивидуализованная, частная жизнь становится условием и мерой преобразования общественной. «Действительно важна всякая частная жизнь, какой бы ни был круг ее действий, – замечает философ. <…> Оно (поучение) будет говорить всеми наречиями, со всеми сословиями, передавая истину и сообщая совет»[1106].

Социально-философская тематика в творчестве А. С. Хомякова. Восприимчивость к Другому, характерная для православной цивилизации, приобретает у Хомякова практический ракурс рассмотрения. В определенной мере речь идет о становлении солидаризированного общества, понимаемого в более широком аспекте, нежели простое сосуществование этно-национальных общностей. Применительно к восточным славянам объединительным основанием становления чувства коллективной культурной идентичности является общая религиозная традиция, благодаря которой проходит это чувство единения через века.

А. С. Хомяков подчеркивает, что истоком истории, ее целью является братство, а главным ее проклятием – отчуждение, разъединение, основанное на противоборстве в истории человечества двух начал – кушитства и иранства (одновременно – этапов истории, типов характера, народного нрава, принципов деятельности и т. д.). Подход Хомякова дает возможность провести интересные параллели с дальнейшей философской традицией. Так, анализ иранских и кушитских корней в греческой (и римской) религии дают основание для вывода о том, что задолго до Ф. Ницше А. С. Хомяков персонифицирует основные начала греческой культуры. Позже «иранское» начало будет названо аполлоновским, «кушитское» – дионисовским[1107].

Во многих рассуждениях, особенно историософского порядка, невольно замечаешь, что даже эмоциональный настрой А. С. Хомякова отражает те же переживания, которые испытывают и многие современники, задавая и мучаясь теми же самыми вопросами: «Что лучше, старая или новая Россия? Много ли поступило чуждых стихий в ее теперешнюю организацию? Приличны ли ей эти стихии?»[1108] Не менее актуальной темой размышлений является и разрыв между законом и правом: «<…> что прежде, как и теперь, – замечает Хомяков, – было постоянное несогласие между законом и жизнью, между учреждениями писаными и живыми правами народными. Тогда, как и теперь, закон был то лучше, то хуже обычая, и редко исполняемый, то портился, то исправлялся в приложении»[1109].

Есть отчего прийти в задумчивость, размышляя о причинах осторожного и одновременно настороженного отношения к России иностранцев, имеющего место и ныне.

Странно, – пишет Хомяков, – что Россия одна имеет как будто бы привилегию пробуждать худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индоевропейская, как и у наших западных соседей, и кожа и язык индоевропейский, да еще какой! самый чистейший и чуть-чуть не индийский, а все-таки мы своим соседям не братья. Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде перед этой самостоятельною силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов.[1110]

В политическом отношении славянофилы были сторонниками либеральных ценностей, ориентируясь на «равенство подданных в правах, свободу печати, веротерпимость», свободную гласность (условие нравственного уровня общественного развития), выступали за просвещенную цензуру, близкую к полной свободе, отмечает А. Д. Сухов[1111]. Прослеживалась и приоритетная ориентация на общество, нежели государство, которое более рассматривается как фактор несвободы, власти над людьми и потому должно быть изживаемым на пути религиозно-морального совершенствования народа.

Социальные институты, язык, религия, традиционные основы народного бытия представляются Хомякову более важными, нежели государство. Интересно, что язык выступает вторым, после веры, средством исторического анализа у Хомякова. История языка и связей языков хранят «следы реальных исторических связей народов. Язык – прямо-таки “дом бытия” той или иной этнической общности, так как держит “мысли под своею незаметною опекой”, влияет на развитие и направление умственных способностей народов»[1112]. Думается, не случайно современный исследователь употребляет при анализе рассуждений Хомякова по вопросу о языке прямо хайдеггеровский термин – «дом бытия». Ясно, что такого рода параллели, «переклички» «философских времен» рождаются естественным образом и означают одно: разного рода категориальная сетка мышления и специфичность философского языка разъединенных временем традиций вполне позволяют думать проблемно в одном направлении и отмечать в своих концепциях тождественные постановки вопросов.

Особое место занимает в творчестве Хомякова исследование власти. Читая его строки, невольно замечаешь не только тягу философа к объяснению исторически сложившихся политических отношений в связке «власть – народ», пожалуй, лишь слегка формально трансформировавшихся в историческом времени, но не меняющих смысл и подтекст происходящих событий; но и интерес его к власти как особому феномену социального бытия граждан. В его постановке вопроса прослеживается, с одной стороны, затаенная глубоко в душе надежда на возможность трансформации власти в ценностно-гуманитарном направлении – процесс, который, по Хомякову, схватывается понятием солидарности, солидаризированного общества, а с другой – сквозит мягкая ирония в силу горького опыта сосуществования указанной «связки» и разочарования в возможности развития нравственно-правовой основы этого общественного отношения. Вслушаемся в слог Хомякова – и его слова не будут восприниматься столь абстрактными и столь отдаленными от нас в историческом времени, как это может показаться на первый взгляд: «При малейшем неурожае люди умирали с голода тысячами, бежали в Польшу, кабалили себя татарами, продавали всю жизнь свою и будущих потомков крымцам или своим братьям русским, которые едва ли были лучше крымцев и татар. – Власть дружная с народом! <…> Несколько олигархов вертели делами и судьбой России и растягивали или обрезывали права сословий для своих личных выгод. – Церковь просвещенная и свободная!»[1113].

Подводя общий итог, можно сказать, что только в ХХ веке критика классического рационализма в европейском сознании становится сильным интеллектуально-философским движением, связанным с такими течениями мысли, как философия жизни, феноменология, экзистенциализм, психоанализ, коммуникативная традиция; нельзя не отметить, что у истоков такой оппозиции рациоцентрированной культуре уже в ХІХ веке стоял русский мыслитель А. С. Хомяков.

А. Л. Казин

Верующий разум

Основной принцип русской философии

Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу.

Колосс. 2, 8

1. Философия par excellence

Летом 2000 года, во время паломнической поездки на Валаам, у меня состоялся разговор о философии с одним православным поэтом. Поэт сказал примерно следующее: «Для чего нужна философия? Она ничего не дает верующему человеку. По существу, это просто потерянное время». Помнится, я тогда ответил ему, что и поэзия в известном плане есть рифмованная философия: во всяком случае, она выражает некий человеческий взгляд на мир[1114]. Потом я несколько раз возвращался мысленно к этому разговору. В самом деле, поэту – то есть, по определению, человеку культуры – философия может оказаться совершенно не нужной. Хотя говорят, что каждый человек (особенно русский) в своем роде философ, это не более верно, чем утверждение, что любой человек, так или иначе, врач, или предсказатель погоды, или еще что-нибудь в этом роде. Конечно, у каждого есть свое мнение о том, почему у него болит голова, но за это не дают медицинского диплома. Точно так же каждый полагает нечто о смерти (философия, согласно Платону, есть прежде всего размышление о смерти), но это вовсе не означает, что любой прохожий на улице – профессиональный философ. Вот тут-то и скрывается главный парадокс философского мышления: предмет философии – назовем его пока условно смыслом жизни – дан каждому человеку и человечеству в целом как непреложная умственная задача, в то время как профессионально (сознательно) занимающихся этой проблемой индивидуумов на свете считаные единицы. Что же, все остальные просто неучи, умственно неполноценные существа, копошащиеся в бытии, как слепые кроты в темной норе? Или дело обстоит как-то иначе – почитали же в «темные» средние века философию служанкой богословия? Разумеется, это немного обидно для «свободомыслящей» личности, но, быть может, все же точнее выражает суть дела? Вопрос, собственно, заключается в том, каков источник истины для человека – той истины, без которой он не может жить? Если к этому источнику ведет профессиональная философия, то тогда всему человечеству по меньшей мере нужно окончить философский факультет университета. Если же к этому роднику живой воды ведет какая-то другая дорога — например, христианская вера, то какова при этом подлинная роль и место философии?

Сформулированная в таком виде, указанная проблема есть основной вопрос верующего разума. Более того, это есть основной вопрос русской философии, ибо именно в России вопрос о вере и разуме (рациональном знании) был и остается до сих пор наиболее актуальным и спорным моментом национальной культуры, как в его теоретическом, так и в сугубо практическом (прагматическом) повороте. Не предваряя дальнейшего изложения, скажем, что на Западе проблема верующего разума решена в конечном счете в пользу разума, на Востоке – в пользу безличной мистической интуиции. Из современных христианских стран только в России этот поистине судьбоносный вопрос все еще подвешен «на весах Иова» – свидетельством тому четыре русских революции за одно XX столетие. Нет ничего практичнее хорошей теории – об этом тоже не следует забывать.

* * *

Я знаю, что ничего не знаю.

Сократ

В качестве отправной точки наших рассуждений укажем на то несомненное обстоятельство, что религии и философии (вере и разуму) трудно друг с другом. Собственно религия – это вера, которая есть «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11, 1), и уже потому чужда доводов и доказательств. Рациональных (логических) доказательств веры быть не может, потому что это унижает веру. С другой стороны, философия оказывается отрицанием веры по определению, ибо полагает предмет своего знания как продукт человеческого ума. Существуют, правда, промежуточные формы «полуверия» и «полузнания» вроде теософии, однако их положение в «большом» духовном пространстве, в принципе, маргинально.

Уже из этих первоначальных соображений следует, что религиозный и интеллектуальный подход человека к жизни находятся по отношению друг к другу в состоянии некоей состязательности. Как бы мы ни понимали религию – как личную веру или церковный культ, как «историческое» христианство или «новое религиозное сознание», даже как «разновидность мифологии»[1115], – в любом случае мы должны исходить из внерационального, сверхлогического, дорефлексивного единства человека с Богом, которое зависит прежде всего от откровения (любви и света) Абсолютной Личности, свободно воспринятого в себя человеческой душой. И наоборот, как бы мы ни определяли философию – как учение о мире в целом, как науку о всеобщих законах природы, общества и мышления, как вопрошание о бытии и ничто, – мы первым делом должны настаивать на рациональном, рефлексивном характере философского дискурса независимо от того, каков в том или ином случае его познавательный или ценностный предмет. Таким предметом может оказаться и Бог, и мир, и сам человек, и даже академическая шапочка на голове человека[1116], однако философским наше рассуждение окажется в той мере, в каком оно ухватывает свой объект как конструктивное (рефлексивно-логическое) порождение нашего сознания, как его собственное самостоятельное суждение о предельных основаниях бытия. Условно можно сказать, что в религии (и, соответственно, в богословии) Бог творит космос и человека из ничего, тогда как в философии, наоборот, человек производит вселенную из доступного ему «подручного» материала. Мир-человека и человек-в-мире – вот предмет и метод философии. Не случайно гениальный философ Иммануил Кант хотел ограничить разум, чтобы дать место вере. Как основоположник классической немецкой философии, кенигсбергский мыслитель хорошо понимал, что вера и разум по существу различны. Если ты верующий христианин, то иди в храм и зажигай там свечу. Если же ты хочешь быть философом par excellence, то в храм ты можешь пойти только после того, как критически продумал свою веру, как отрефлексировал ее, т. е. фактически разрешил ей быть своим суверенным (самодержавным) умом. Именно так, кстати, и называется основная «религиоведческая» работа Канта – «Религия в пределах только разума» (1793). Знаменательное название: оно прямо влечет за собой радикальный фейербаховский вывод о том, что не Бог сотворил человека, а человек – «бога». Но не будем забегать вперед.

Вспомним, с чего началась вообще философия. Историки указывают на полумифологические представления древней Индии и Китая, на натуралистические учения милетской школы в Греции (вода, воздух, огонь в качестве первоначал мира), на пифагорейские числа, наконец, на впечатляющую абстракцию чистого бытия у элеатов (Парменид, Зенон). Однако вряд ли подлежит сомнению, что свою собственную родовую сущность западная философия как вид человеческой деятельности и как область культуры обретает у Сократа (V век до Р. Х.) с его знаменитым призывом: «Познай самого себя!»[1117] О Сократе рассказывают много удивительного – он философствовал на рынках, он постоянно подшучивал над людьми, но факт остается фактом: он первый среди европейцев понял и очертил подлинный метод философии – направленную активность человеческого сознания. Как пишет А. Ф. Лосев, Сократ был «до ужаса разумен <…>. Он первый стал смаковать истину как проблему сознания»[1118].

Говорят, что у Сократа был свой личный демон (daemon). Что именно он нашептывал мыслителю – неизвестно, но жители Афин обвинили мудреца в развращении юношества и в оскорблении богов. В конце концов Сократ принял яд. В либеральной традиции самоубийство Сократа трактуется обычно как героизм независимой личности («Где тут пропасть для свободных людей?»), я же думаю, что консервативные афиняне в некотором роде были правы – ведь, с точки зрения открывшегося Сократу человекомудрия, боги и вообще вся жизнь суть нечто вторичное по отношению к человеческой мысли и свободе. Выражаясь категориальным языком, знаменитая сократовская майевтика (родовспоможение мысли) оказалась первым шагом осознающей себя саму философии – шагом от теоцентризма к антропоцентризму.

Так или иначе Сократ оказался отцом западной философской традиции. Именно Сократу следует в первую голову адресовать известное утверждение английского ученого XX века А. Уайтхеда о европейской философии как комментарии к учению Платона об идеях. Платон, как известно, был учеником Сократа, и в главном он продолжил его дело. Если резюмировать грандиозный платоновский синтез религии, философии и политики в немногих словах, то позволительно сказать, что платонизм явился попыткой рациональной реконструкции первоначального космогонического мифа с позиции человеческого разума. Иначе говоря, и платоновский космос, и платоновский эрос оказываются в последнем счете феноменами антропологического порядка, подлежащими строгому дисциплинарному контролю со стороны мудрецов и стражей идеального государства. Не случайно Платон изгнал художников и поэтов из проектируемой им республики коммунизма: поэты ведь по природе существа неразумные, нередко даже одержимые (тот же daemon?) и потому опасные. Через несколько веков Кант и Гегель подтвердят со своей стороны настороженное отношение профессиональных рационалистов к искусству. Первый из них выскажется о музыке в том смысле, что издаваемый ею шум мешает серьезной умственной работе, а второй вообще признает художество низшей ступенью объективного духа, заведомо уступающей философии место «царицы доказательств». Ниже мы увидим, что в русской философии дело обстояло иначе.

Сказанное ни в коей мере не умаляет значения Платона и платонизма – именно как противоречивого проекта рациональной реставрации сверхрационального Истока. Платоновская духовная интуиция вела его к небу по пути любви («пира»), однако в качестве лучшего представителя языческой философской мудрости автор «Государства» и «Законов» дошел только до любви к идеям, которые можно мыслить, но которыми нельзя жить. Не удивительно поэтому, что молодое христианство могло 1000 лет спустя смело заявить: «Петр витийствует, и Платон умолче; учит Павел, Пифагор постыдеся…» (канон Великого поста). С точки зрения христианства, даже самая утонченная античная диалектика есть не что иное, как плотское мудрование: «…это образ мыслей о Боге и о всем духовном, заимствованный человеком из его состояния падения, а не из Слова Божия» (свт. Игнатий Брянчанинов).

* * *

Славлю Тебя, Отче, Господь неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам.

(Мтф. 11, 25)

Итак, философия, при историческом ее рассмотрении, предстает перед нами как учение об универсуме – в том числе и о Боге и о человеке – с позиции конечного человеческого ума. Иначе говоря, философ par excellence – это человек, строящий мир из материала собственного сознания. Ясно, что дело это совершенно необходимое, прежде всего для самоопределения человека как такового. Вместе с тем занятие это рискованное. Логически рассуждая, философский дискурс заключает в себе две противоположные возможности: 1) самоутверждение человеческого сознания (и самосознания) за счет мира и Бога; 2) самоумаление (кенозис) человеческого сознания по любви к миру и Богу. В дальнейшем мы увидим, что в философской практике были пройдены обе эти дороги: первая в истории европейской культуры, вторая – в истории культуры русской.

Приход на землю Сына Божия ознаменовал для человеческого разума путь просветления. Но принял ли он его? В Средние века почти принял. Во всяком случае, и в православии, и в католичестве в Средние века идеалом мудреца выступает не книжник или софист, а монах («одинокий»), инок («иной»), существо не от мира сего. Если в Боге вся полнота истины и любви, то и мыслить надо по Христу, а не по стихиям мира сего. В христианстве исходным принципом (точкой отсчета) единого богословско-философского мышления становится не грешный человеческий ум, а вечный Логос, не самосознание, а богосознание человека. В этом суть дела. Иоанн Златоуст и Максим Исповедник в равной мере были богословами и философами, поскольку утверждали вечную истину Божьего образа в человеке, а святой Григорий Палама в XIV веке подвел под сохранение Божьего участия в мире мощную догматическую базу в виде учения о божественных энергиях, незримо проливаемых в бытие. Бог разума человеческого не забывает, разумеется, в той мере, в какой он (разум) готов войти под своды храма. Метафизическое действие Божьей силы на верующее сознание, хотя и затененное грехом, описано священником Павлом Флоренским в «Иконостасе» именно как прямое умозрение: «Если бы все молящиеся в храме были достаточно одухотворены, если бы зрение всех молящихся всегда было видящим, то никакого другого иконостаса, кроме предстоящих Самому Богу свидетелей Его, своими ликами и своими словами возвышающих Его страшное и славное присутствие, в храме и не было бы»[1119].

Конечно, верующий разум в качестве посредника между божественным Логосом и земным «эвклидовским» умом испытал на себе все упреки – большей частью справедливые – со стороны святости. При всем желании человеческая мудрость даже в ее церковной (соборной) ипостаси не в силах исчерпать бесконечного Бога – отсюда теория «двойной истины» Фомы Аквинского на Западе и откровенная апофатика на Востоке – вспомним хотя бы Дионисия Ареопагита или Иоанна Дамаскина. Так или иначе, преодоленная во Христе дуальность веры и знания отчетливо дала себя знать в Средневековье, особенно в Европе, где огненное ядро христианского богоявления затуманено римским (а через него и иудейским) законничеством и рационализмом. Выступая, по видимости, от лица строгой церковной преемственности (прямо от апостола Павла), римско-католическая ментальность на деле все более гипостазировала то или иное качество человека. Принижение Святого Духа (добавка о Filioque) ведет к превознесению падшего Адама – отсюда человекобожеский догмат о непогрешимости папы, отсюда формальная логика (схоластика) в богословии, отсюда юридическая концепция «двух градов». В определенном отношении можно сказать, что западное Средневековье хотело быть строго христианским, тогда как на деле (in re) оказалось рассудочно-антропологическим – уж слишком оно потрафляло той или иной человеческой способности. Парадокс католичества в том, что оно пыталось осуществить истину силлогизмом, свободу – властью, благодать – мечом, т. е. достичь божественных целей человеческими средствами. В таком плане римско-католическая церковь и возникшая на ее основе рационалистическая европейская философия как бы возвращались из христианства в язычество – не случайно один из крупнейших консервативных мыслителей XX века Юлиус Эвола характеризует папский Рим как единственного наследника античного (арийского) солнечного логоса в Европе[1120]. Что касается восточного христианства, то оно, в отличие от западного, пошло преимущественно мистическим путем, и в этом заключалась его правда относительно превышающей любые человеческие мерки премудрости Божией.

Говоря о западном Средневековье, следует отметить несомненное величие его и столь же несомненные трудности в реализации. Грандиозные интеллектуальные построения средневековой Европы вроде «Суммы теологии» Фомы Аквинского (XIII век) не в состоянии были изменить фундаментальной католической стратегии устроения истины на земле в качестве «слишком человеческого» (рационально-юридического) проекта, со всеми вытекающими отсюда философскими и социокультурными следствиям[1121]. Апостолы принимали Сына Божия как живое Слово, а не как логическую сумму или формальный авторитет. Западное Средневековье искренне верило, что оно отдает Богу Божие, тогда как на самом деле оно принижало Божие за счет человеческого, что, в конечном счете, не нужно и самому Богу.

* * *

Кто чужд философии – не человек.

Пико делла Мирандола

Дальнейшие судьбы европейского разума связаны с мощным сдвигом Запада от веры в Бога к вере в человека – гуманизму. На философском языке этот переход знаменует собой начало программы модерна, когда пространство и время культуры ориентируются на субъекта и конечный человеческий рассудок становится мерой всех вещей. Подлинное начало европейского модернизма приходится именно на эпоху Возрождения (ХV – XVI века), решительно связавшую все совершенства мира с наличной природой антропоса. Иными словами, западный Ренессанс выдвинул богочеловеческий диалог («Бог как человек и человек как Бог») в качестве порождающего принципа культуры, уводя тем самым человеческое сознание далеко за пределы храма. «Делай что хочешь» – таков лозунг «Гаргантюа и Пантагрюэля» Ф. Рабле. В философском варианте та же идея сформулирована Ф. Бэконом в виде принципа «знание – сила». Разумеется, деятели Ренессанса относились к своим интеллектуальным и религиозным поискам как представители классической парадигмы: они не сомневались, что мировое бытие, с которым они искали свободной встречи, положено и упорядочено самим Богом и потому бытийствует истинно и красиво. Они не сознавали пока еще того, что своим переходом в область автономной (т. е. любящей себя и гордящейся собой) человеческой самости они дали толчок для трансформации классической культуры в культуру либералъно-модернистскую. Именно благодаря превращению гуманизма в господствующую мировоззренческую позицию Новой Европы ключевым словом западной философии, науки и искусства с ХХ столетия становится человеческое самосознание, своего рода умственный автопортрет человека, направленность cogito на самое себя[1122]. Вслед за Сократом возрожденцы намеревались в первую голову постичь человека как такового – как избранного носителя универсальной мысли. Достаточно вспомнить знаменитую «Речь о достоинстве человека» Пико делла Мирандолы (вторая половина XV века). Там говорится именно об особом положении человека в мироздании, о его космической и даже онтологической «незакрепленности», которая в сочетании со свободой выбора делает его подобным Богу. Если содержанием классического религиозного сознания является вера и верность («Я – ничто, Бог – все»), то сфера интеллектуального модерна растет из победительного самоутверждения человеческой самости: «Я – заслуженный собеседник Бога». Более того, если Я нуждаюсь в Боге, то и Бог нуждается во мне — ренессансное начало координат европейского философского самосознания, являющееся в то же время питательной почвой западного человекопоклонничества.

Однако прежде чем дело дошло в Европе до собственно человекобожества (в его рационалистической, эмпирической, позитивистской, феноменологической, экзистенциалистской и других модификациях), на арену умственной истории «страны святых чудес» вышел имманентизм — некий переходный феномен между западной религией и философией. Почитая себя христианами, выдающиеся представители этого течения, по сути, отождествляли свое сознание с божественным, во всяком случае на почве интеллектуальной магии. По существу, речь идет о проекции человека на Бога. Вот что писал основоположник германского философского имманентизма Мейстер Экхарт (XIII век): «Бог не имеет имени, ибо никто не может о нем что-либо высказать или узнать. В этом смысле говорит один греческий учитель: что мы познаем или высказываем о первой причине, это скорее мы сами, чем первопричина; ибо последняя выше познания и высказывания! Итак, если я скажу: “Бог благ” – это неправда; я благ, а не Бог благ»[1123]. В другом месте та же мысль утверждена еще сильнее: «В этом переживании Дух (человеческий. – А. К.) не остается более тварью, ибо он сам есть уже “божество”, он есть одно существо, одна субстанция с божеством и есть вместе с тем и свое собственное и всех тварей блаженство»[1124]. Впоследствии эту линию обожествления научного человеческого сознания путем его фактического приравнивания к Абсолюту продолжили Я. Бёме и многие другие «имманентисты», так что ко второй половине XVIII века – времени появления знаменитых кантовских «Критик» – умственная культура Германии была уже вполне готова для торжества абсолютного идеализма в точном смысле этого слова. Конечно, при желании в этом смелом проекте отождествления конечного и бесконечного можно усмотреть развитие основной индоевропейской (арийской) интуиции начиная по меньшей мере с ведических времен: «атман (душа) есть брахман (божество), и брахман есть атман». Однако, с христианской точки зрения, никакого субстанциального (природного) тождества между Творцом и тварью быть не может, и тот, кто это утверждает, находится уже за границами новозаветного духовного поля. Взаимные отношения между всемогущим Господом и земным человеком возможны только через онтологическую жертву, любовный кенозис, нисхождение высшего к низшему. Но это уже совсем другой разговор…

Впрочем, подобные «уравнительные» процессы происходили не только в Германии. В доброй старой Англии, например, епископ Д. Беркли (первая половина XVIII века) пришел к тому, что стал утверждать тождество бытия вещи и ее восприятия человеком. Разумеется, этим несколько резким тезисом Беркли хотел только укрепить верующих в мысли о существовании «первовосприятия» (оно же «первоидея») в уме Бога. При более внимательном размышлении, однако, любой непредвзятый наблюдатель вынужден признать, что фактически у Беркли речь идет опять-таки о субстанциональных правах человеческого сознания (восприятия), наделяющего мир – a в конечном счете и самого Бога – бытием/небытием. Если единственный признак существования вещи есть мое восприятие этой вещи, то точно в такой же ситуации оказывается для меня и сама Первопричина вещей. Иными словами, мы встречаемся у Беркли с тем же самым человекопоклонничеством, что и у итальянских возврожденцев, и у немецких мистиков, – только на этот раз в виде английского эмпиризма. Хваленый здравый смысл туманного Альбиона оказался бессильным перед лицом неудержимого стремления западной цивилизации на «свято место», которое, как известно, пусто не бывает…

Что касается собственно рационализма, то его несомненным отцом в Европе является Рене Декарт (первая половина XVII века). Об этом французском мыслителе столько написано в мировой и отечественной философской литературе, что здесь буду предельно краток. Прославленный декартовский лозунг cogito ergo sum («Мыслю – следовательно, существую») на деле означает не больше и не меньше, как выведение бытия из сознания. То есть все бытие со всем сущим, что в нем содержится, есть продукт моего сознания. Истина этого выведенного из меня бытия есть наиболее «ясное и отчетливое» знание о нем, независимо от того, к чему эта ясность относится – к Богу, к человеку или к животному, в котором Декарт видел не более чем машину. Более того, он и самого Бога подозревал в обмане – во всяком случае, именно в ясности и отчетливости человеческого мышления он искал своего рода гарантий от «бога-обманщика», если бы он таковым оказался. Вот его поразительные слова на этот счет:

Однако в моем уме давно запечатлена мысль о существовании Бога, для которого все возможно и который создал меня таким, каков я есть. А как знать: не устроил ли он так, что в действительности не существует никакой земли, никакого неба, никакого протяженного тела, никакой фигуры, никакой величины, никакого места, а я тем не менее воспринимаю все эти вещи, и они кажутся мне существующими точно такими, как я их воспринимаю.[1125]

Не говоря уже о том, что в таком плане французский «рационализм» ровно ничем не отличается от английского «эмпиризма» (даже слова употребляются одни и те же), в пафосе человеческого самоутверждения декартовский ум выступает прежде всего как великий мастер подозрений, перед которым не устоял и сам Создатель. Поистине, «нет бога, кроме сомнения, и великий Cartesius – пророк его» – так можно резюмировать подготовительный период для прихода человекобога в Европу.

* * *

Все дело в том, чтобы понимать субстанцию не только как субстанцию, но и как субъект.

Г. В. Ф. Гегель

Итак, ренессансный и постренессансный периоды европейской культуры дали Западу кардинальный религиозный и мировоззренческий принцип Новой истории антропоцентризма. Господь как бы отпустил человека на волю: не Бог стал держать человека, а человек – Бога. Не кто иной, как «фернейский мудрец» Вольтер засвидетельствовал это своим громовым хохотом, который до сих пор перекатывается по всей Европе. Логическое обоснование этого вольного пути было уже, как говорится, делом техники – конкретно говоря, техники рационально-диалектической. Как раз такую задачу поставил перед собой германский абсолютный идеализм.

Если говорить о генеалогии этой школы, то она в истоке своем синтезирует немецкую мистику, французский рационализм и английский эмпиризм. Не случайно «старик Энгельс» называл Якоба Бёме «предвестником философов», а основоположник трансцендентального метода в философии Иммануил Кант выращивал свой «чистый разум» в творческом диалоге с английским скептиком Дэвидом Юмом. Вместе с тем и мистика, и повседневный опыт пересеклись у германских идеалистов в сфере ratio – это бесспорно. Именно априорные формы рассудка образуют у Канта основание (условие) любого возможного антропологического опыта – научного, философского, этического, эстетического, религиозного. В конечном счете, чистый разум выступает у Канта вообще причиной мира — той самой загадочной вещи-в-себе, о которой (самой по себе) ровным счетом ничего не известно. Как раз такую – на поверхности скрытую, но в глубине явно присутствующую – первоинтуицию кантианства имел в виду Александр Блок, когда назвал кенигсбергского мыслителя «лукавейшим и сумасшедшим мистиком»[1126], который, полагая начало, условия и цель познания в человеке, человеком это познание и ограничивал. Кантовский познавательный акт – это ловушка: итогом его неизменно оказывается познание самого себя.

Если вести речь о дальнейших путях германского идеализма, то его ключевой фигурой, без сомнения, является Иоганн Готлиб Фихте (вторая половина XVIII – начало XIX века). Именно Фихте принадлежит своего рода «разоблачение» скрытого субъективизма Канта: если мир (вещь-в-себе) есть неизвестная величина, непознаваемый «Х», то он вообще не нужен. Выражаясь философским языком, Фихте отождествил субстанцию (сущность) и субъект (человеческое сознание). Если ничего, кроме моего «я» (пусть даже «трансцендентального»), не существует, то «я» и есть творец мира. Надо признать, что в таком решительном выводе автор «Наукоучения» был весьма последователен: есть «я» и «не-я» – третьего не дано. Правда, уже современники удивлялись: как такую философию терпит мадам Фихте?

Так или иначе, философия Фихте знаменует сверхзадачу немецкого абсолютного идеализма: трактовку человеческого разума как единственного носителя божественных предикатов бытия. Если ratio – причина, основание бытия – заключена в сознании человека, то его внутренняя структура, его имманентная логика есть в то же время теория самого Бога. Именно такой окончательный и не подлежащий никакому сомнению вывод обосновал Георг Вильгельм Фридрих Гегель в своей знаменитой «Феноменологии духа». Известный немецкий драматург XX столетия Бертольд Брехт назвал эту книгу «одним из величайших юмористических произведений в мировой литературе». «Речь там идет об образе жизни понятий, – пишет Б. Брехт, – об этих двусмысленных, неустойчивых, безответственных существах; они вечно друг с другом бранятся и всегда на ножах, а вечером как ни в чем ни бывало садятся ужинать за один стол. Они и выступают, так сказать, парами, сообща, каждый женат на своей противоположности… Только Порядок что-то выскажет, как его утверждение в тот же миг оспаривает Беспорядок – его неразлучный партнер»[1127]. Драматург иронизирует по поводу одного из излюбленных приемов всякого рационализма – навязывания сущему своей собственной (в данном случае триадической) логики. Между тем профессор Гегель, смотря, как говорится, со своей колокольни, был совершенно прав: коль скоро «абсолют проявляется так же, как живой, реальный и тем самым человеческий субъект, подобно тому как человеческая и конечная субъективность, будучи духовной, оживотворяет в себе и реализует абсолютную субстанцию и истину, божественный дух»[1128], то их общая человекобожеская диалектика выступает как единственно возможная в этом мире онтология, антропология и теология сразу! Истина, таким образом, установлена, мировая история завершена.

Говоря о таком величественном – а в лице Гегеля и универсальном – достижении европейского философского модерна, каким предстало перед изумленным миром обожествленное самосознание Запада, приходится с сожалением констатировать, что к началу XIX века пути христианства и земного разума в Европе окончательно разошлись. Если Абсолют схвачен, опознан и ему указано место в определенном углу тварного (пусть даже гениального и морально чистого) сознания – дальше ему в человеческой истории делать нечего. Без него люди разберутся! Именно это и заявили непосредственно после Гегеля Фейербах, Маркс, Ницше и другие властители дум XIX – XX веков. Обычно их называют атеистами и иррационалистами. На самом деле эти «критически мыслящие» личности лишь философские служители победившего на Западе нового «бога»: довлеющего себе homo rationales.

* * *

Падающего подтолкни!

Фридрих Ницше

Осталось сказать не так много о западной философии – она громко говорит сама за себя. Если попытаться ясно прочертить ее генеральную линию после 30-х годов XIX столетия – эпохи торжества гегельянства, то позволительно указать на последовательное снижение того образа человека, который так или иначе отождествлялся в Новой Европе с образом Божиим. У ренессансных духовидцев это была невыразимая в слове сверхчувственная интуиция, у эмпириков – гипостазированное восприятие, у рационалистов – логика. Что касается последующих редукционистских (снижающих) шагов западного модерна, то начало им положил Л. Фейербах, прямо заявивший в своей «Сущности христианства» (1841), что не Бог сотворил человека, а человек – Бога. Собственно говоря, для победительного постренессансного европейского сознания в этом не было ничего нового, особенно после Фихте и Гегеля, однако новизна Фейербаха заключалась в материалистическом пафосе философской антропологии, которую он предложил взамен антропологии трансцендентальной (априорно-рационалистической). Согласно Фейербаху феномен человека располагается вовсе не на границе двух миров – он целиком устроен в этом, земном мире, он прочно стоит обеими ногами на твердой, хорошо закругленной земле. Но коль скоро это так, человеку необходимо – прежде чем молиться или философствовать – есть, пить, одеваться, иметь крышу над головой. Такова была точка отсчета знаменитого исторического материализма К. Маркса – еще одного ученика Гегеля, который перевернул наследие своего учителя (и вместе с ним значительную часть европейской философии) с «головы на ноги». Проще говоря, марксизм во всеуслышание объявил, что человека отныне следует понимать не как существо мыслящее, а прежде всего как существо практическое, материально-производительное. Чего стоит одно из характерных выражений К. Маркса: «производство людей людьми». Разумеется, учение Маркса – Энгельса не сводится к вульгарному «экономическому детерминизму» – в нем есть немало вдохновенных и даже благородных страниц (особенно в «Манифесте Коммунистической партии», 1848). Однако «коготок увяз – всей птичке пропасть»: философия, искусство, религия разоблачаются в марксизме как формы ложного сознания – как идеологические надстройки над соответствующим классовыми интересами (стремлениями). Иными словами, художник, философ, священник поняты здесь прежде всего как практически ангажированные, материально озабоченные агенты (homo faber), независимо от своей личной веры или неверия. Так или иначе, в лице автора «Капитала» западное человекобожество делает большой шаг вперед – в сторону революционого осуществления искомой «диктатуры человека»[1129].

Конечно, если придерживаться историко-философской «буквы», то первые по времени удары торжествующему новоевропейскому рационализму нанес уже А. Шопенгауэр, главный труд которого «Мир как воля и представление» вышел в свет еще в 1819 году. Как видно из самого названия, наличное бытие здесь трактуется уже не как продукт разума, а как порождение пустой и бессмысленной воли, которая, правда, еще называется «мировой». По существу, в системе шопенгауэровского пессимизма «человек разумный» (homo sapiens) начинает уступать первенство «человеку желающему» (homo appetitus), хотя делает это как бы стесняясь, еще с оглядкой на былой идеализм.

Нечто гораздо более откровенное демонстрирует в этом плане Фридрих Ницше. Будучи мыслителем смелым, этот бывший последователь Шопенгауэра прямо определял человека как волю к власти, а всякого рода «рационализмы» и «морализмы» презирал как прибежище слабых, как философию рабов, как ressentiment… Ницшеанский человек есть прежде всего антисократовский человек, он не хочет и не может убивать свой оргиастический восторг перед жизнью строгим самосознанием[1130], однако свое онтологическое господство он распространяет даже на богов, оказывающихся под пером этого «нового Диониса» чем-то вроде особых масок на всемирном карнавале. Говоря словами самого Ницше, «вся книга (имеется в виду его работа “Рождение трагедии”. – А. К.) признает только художественный смысл, явный или скрытый, за всеми процессами бытия – Бога, если вам угодно, но, конечно, только совершенно беззаботного и неморального бога-художника, который, как в созидании, так и в разрушении, в добром, как и в злом, одинаково стремится ощутить свою радость и свое величие, который, создавая миры, освобождается тем самым от гнета полноты и переполненности, от муки сдавленных в нем противоречий. Мир, в каждый миг своего существования достигнутое спасение бога, как вечно сменяющееся, вечно новое видение, предносящееся преисполненному страданий, противоположностей, противоречий, умеющему найти свое спасение лишь в иллюзии…»[1131]. Не нужно слишком напрягать зрение, чтобы разглядеть в этом играющем ницшеанском «боге» лишь определенный образ человека, точнее, определенный тип его самосознания. Бог Фридриха Ницше – это «человеческое, слишком человеческое». Настоящему Творцу неба и земли тут уже не оставлено места.

При всем, казалось бы, радикальном отличии друг от друга Карл Маркс (крещеный еврей) и Фридрих Ницше (антихрист-ариец) обозначили в своем миропонимании две вершины треугольника, третью вершину которого составила – уже в конце XIX – начале XX века – концепция Зигмунда Фрейда. Фрейд тоже исходил в своей антропологии из примата желания над разумом, которая, как известно, получила у него титул бессознательного «хотения», «либидо». Если рассуждать иерархически, Фрейд еще ниже опустил человека – системообразующим началом человеческой психики оказался у него биологический эрос. Что касается культуры (в том числе философии), то она предстала в теории венского психиатра всего лишь запретом, барьером, воздвигаемым социумом на пути разрушительных влечений. Личное человеческое «я» со всем своим нравственно-разумным и уж тем более идеальным аппаратом, с точки зрения фрейдизма, всего лишь дальняя периферия (сублимация) того океана бессознательного, который плещется в глубине нашей души. Специально религии Фрейд посвятил работу под знаменательным названием «Будущность одной иллюзии» (1927), где истолковал веру в Отца мира как особую форму коллективного невроза (своего рода «эдипов комплекс» человечества). Самосознание носителя фрейдовского «оно» – это самосознание безнадежного больного, душевный подвал которого кишит сладострастными пауками, против коих бессильны любые лекарства цивилизации. Такая философия.

Итак, Маркс, Ницше и Фрейд – эти неподражаемые виртуозы заподозривания всего высокого – развенчали европейское ratio. Хотели они того или нет, но они показали, что истины в собственном философском смысле слова больше не существует. Все, что у рационалистов называлось истиной – либо то, что есть истина, либо то, что познается в качестве истины, – в модернистском философском дискурсе явилось проекцией человека на бытие, будь то интуиция, понятие или желание. В таком плане европейский имманентизм, рационализм и волюнтаризм оказались «лестницей, ведущей вниз» – к модерну в его развитой, торжествующей стадии. Различие между Бёме, Гегелем, Марксом, Ницше и Фрейдом, в сущности, только то, какого человека они полагают в основу мироздания. Истина зависит от положения человека в универсуме, истина – в том числе «божественная» – есть сам человек. — вот последний ответ западного модерна на вопрос римского скептика Понтия Пилата: «Что есть истина?»

* * *

Жизнь на Западе конечна и без тайны.

Из беседы с немецким другом

Ну а что же произошло с традиционной академической философией в Европе? Неужели вовсе исчез ее хваленый, восходящий еще к античности, строгий научный логос? Нет, разумеется, но если называть вещи своими именами, то во второй половине XIX века он выродился в позитивизм — некую карикатуру на рациональную философию. Отцами западного позитивизма обычно считают Огюста Конта и Герберта Спенсера, однако у обоих, если постараться, еще можно найти следы былой метафизики. Конт толковал о культе какого-то «великого существа», под которым он подразумевал опять-таки человечество, а Спенсер от всего выходящего за пределы обывательского рассудка отделывался словом «непознаваемое» – чем-то вроде кантовской «вещи-в-себе». К этой же линии примыкают пресловутые Э. Мах и Р. Авенариус с их «эмпириомонизмом», попавшимся под тяжелую руку В. И. Ульянова (Ленина).

Настоящие шедевры позитивизма появились уже в XX веке, прежде всего в лице логического позитивизма А. Уайтхеда и Б. Рассела с их неразложимыми «элементами опыта», подлежащими логико-математическому упорядочиванию. После этих тщательно разработанных в формальном отношении теорий задавать вопросы о какой-либо действительности (истине) самой по себе стало на Западе дурным тоном. Философия фактически свелась к логике, но теперь уже не гегелевского «большого» разума, а короткого, самодостаточного человеческого рассудка, пусть даже и математически выверенного. Еще дальше пошел в данном направлении лингвистический позитивизм. Аналитика Л. Витгенштейна фактически редуцировала философию к проблеме языка, так называемых «языковых игр», где смысл слова (понятия) задается характером его использования в акте речи. Близок к такому пониманию вещей был и немецкий неокантианец Э. Кассирер с его подходом к человеку как «символическому животному» (homo simbolicus).

Наиболее продуманную систему всеобъемлющего мировоззренческого позитивизма создал на Западе Эдмунд Гуссерль. Резко выступив против всяческого эмпиризма и психологизма в науке, Гуссерль своим излюбленным понятием интенциональности (направленности сознания на предмет) фактически вообще снял вопрос о различии объекта и субъекта – Бога, мира и человека. Гуссерлевская феноменология была последовательным самоутверждением «чистого сознания» как единственной реальности, с которой философы (да и вообще люди) в состоянии иметь дело. Конечно, новизна гуссерлевской системы была в свое время сильно преувеличена – ее, что называется, «раскрутили». Тенденция к отождествлению бытия и сознания является, как мы видели, генеральной линией западного философского модернизма, по меньшей мере со времен Декарта. Что действительно нового внес в эту ситуацию Гуссерль, так это момент своего рода этического воздержания («эпохе») от любых метафизических утверждений, т. е. от суждений о сущем как таковом. Собственно, в этом и заключалась искомая Гуссерлем строгость философии как науки. Как бы то ни было, феноменология гуссерлевского типа оказалась вершиной европейского позитивизма XX века, осуществившего полную стерилизацию (выхолащивание) философского самосознания европейской культуры. После «Логических исследований» (1901) Эдмунда Гуссерля говорить о Божьем мире в светских университетах Европы стало невозможно: позитивизм получил награду свою.

В настоящей работе я не ставлю, конечно, своей целью дать исчерпывающий обзор основных этапов и фигур западной философии. Были там и другие тенденции, не говоря уже о первостепенных интеллектуальных талантах. Моя задача другая – показать доминирующий принцип европейского теоретизирования о мире, который заключается в превращении его в мир человека, в «человекомир». Даже такой яростный и с виду бескомпромиссный онтолог, как М. Хайдеггер, по сути дела, солидарен с этой линией в своих известных мифологемах человека как «пастуха» бытия, впервые выводящего его в «просвет» из «скрытости» и безличной «подручности» (man). Изысканный характер хайдеггеровского поэтического словоупотребления не меняет того факта, что в последнем счете этот певец досократовской бытийной архаики и критик новоевропейского субъективизма пришел к той же самой философии языка, что и позитивисты, только с другого конца. «Язык есть дом бытия» – вот последняя мудрость автора «Бытия и времени» (1927), не говоря уже о его «мистическом атеизме», очень напоминающем имманентистские бездны М. Экхарта и Я. Бёме.

Итак, антропоцентрическая (человекопоклонническая) парадигма западного философского мышления в целом закономерно пришла к замене богомира человекомиром. Если прав Уайтхед в своем определении европейской философии как комментария к Платону, то с еще большим основанием это можно сказать о сократовском интеллектуальном методе, в рамках которого познание самого себя (т. е. твари) стало единственным философским ключом к постижению универсума. Фактически европейская мысль стала прежде всего мыслью о мысли, пусть даже формально это был дискурс об Абсолюте или Непознаваемом. Решительную поддержку подобной установке европейского ума оказал латинский (римский) язык с его холодным «юридическим» корнесловием; именно он окончательно обратил Логос (бытийно наполненное слово) в ratio – термин, границу. «Самообоснованное» сознание, «чистый» феномен, «желание желания» – таковы роковые уровни снижения (редукции) образа человека как источника, критерия и цели познания в этом мире. Здесь, вообще говоря, и кончился европейский философский модерн – на позиции субъекта-космократора, для которого последней мыслимой реальностью является он сам (в той или другой модификации). Начав со схоластики и оккультного германского имманентизма, европейский человекобог заканчивает свой путь словесными играми – бесконечным узором «означающих» без «означаемых», знаков без предметов. Неудивительно поэтому, что пришедший на смену интеллектуальному модерну постмодерн (вторая половина XX века) ни о какой «истине» уже не заикался. Основным занятием Фуко, Делёза, Лиотара, Лакана и особенно Деррида стало самоговорение (письмо) – семиотическая практика как таковая, нечто вроде шаманского камлания. Если Маркс, Ницше и Фрейд указали на зависимость истины от расположения человека в бытии (и тем самым предъявили очередные права на свои, новые истины взамен отвергнутого ratio), то постмодерн принципиально не высказывает никаких онтологических, гносеологических, эстетических и тем более религиозных истин[1132]. Он вообще ничего не высказывает: когда сказать по существу нечего, остается говорить о говорении, писать о письме – ситуация Нарцисса, ловящего в зеркале ускользающее отражение, да и то без особой охоты. Впрочем, чем-то похожим заняты змеи, кусающие собственный хвост. Утвержденный исключительно на своем «я», западный человек стал не нужен Богу; не интересен он такой и самому себе.

Возьму на себя смелость утверждать, что западная философия XIX – XX веков в целом перестала быть христианским усилием человеческого духа. Христианство обращается к любви и вере человека в небесного Отца, предполагающей отречение твари – в том числе и интеллектуальное – от своей мнимой самости. В отличие от восточного пантеизма («Бог и я – одно»), от ветхозаветного законничества («Я исполняю правила Бога»), от оккультного гностицизма («Я познал Бога») или от языческой магии («Я управляю Богом»), христианский символ веры полагает отношение Любящего к Любимому как их самоотдачу (кенозис) друг другу. На плане культуры это означает, что человеческий ум-гений плодоносит только в присутствии Высшего, причем сам гений признает этого Высшего и преклоняется перед ним (принцип классики). В противном случае культура вырождается в человеко-божество (гуманистический модерн), а затем и в старческую постмодернистскую «игру в бисер». Таков, к сожалению, результат западного опыта совершенной умственной свободы. «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее; а кто погубит ее, тот оживит ее» (Лк. 17, 33).

2. Подвиг русской философии

Как воля, так и ум должны быть принесены в жертву Богу.

П. М. Терновский

Недоступная для отдельного мышления, истина доступна только для совокупности мышлений, связанных любовью.

А. С. Хомяков

Итак, западный модерн интеллектуально убил Бога, превратив философию в мыслительное царство самодостаточного человека. Что касается постмодерна, то он убил и человека, переместив философское мышление в пустое пространство «трансиндивидуальных устройств», будь то концептуальная власть mass-media или любой другой «дисциплинарной машины» цивилизации. По существу, здесь нечего делать собственно философии, ибо здесь не осталось человека – носитель мысли распался на фрагменты, функции, эпифеномены, симулякры, ризомы, трансгрессии, институции, семиозисы, практики… Если называть вещи своими именами, Запад опустил Бессмертного в смертное, а смертного в мертвое: в этом плане знаменитое ницшевское «Бог умер» есть несомненная правда.

Нечто совершенно иное происходило и происходит в русской философии. Я говорю «в русской», имея в виду наследование нашей национальной мыслью духовной традиции православного христианства. Человека – и прежде всего его мысль – нельзя отделять от Бога – такова основная идея русской философии. Очерчивая эту позицию более строго, скажем, что фундаментальный принцип нашей философии есть принцип верующего разума. Утверждая себя именно как ум, т. е. как рефлексивное (различающее себя и свое отношение к бытию) мышление человека, русский ум в то же время хочет оставаться частью православной души, направленной к Богу как держателю всего сущего. Иными словами, русская философия со времени своего возникновения и по сегодняшний день сопротивляется картезианско-кантовскому трансцендентальному соблазну – сводить (редуцировать) мир к человеку или даже вовсе выводить весь мир из него.

Но когда же возникла русская философия? На этот счет есть разные мнения, но очевидно другое: первые восемьсот лет своей христианской истории Русь-Россия прожила вовсе без философии (во всяком случае, без того, что принято называть философией на Западе). Древняя Русь дала великую храмовую архитектуру, гениальную иконопись, замечательную христианскую литературу, но философии par excellence она не знала. Некоторые наблюдатели даже нарекли за это русскую культуру «культурой великого молчания». Конечно, тут сказалось влияние православного исихазма, согласно которому о Сверхсущем лучше молчать, чем говорить («Слово – серебро, молчание – золото»). В богословии, как известно, это называется апофатикой: Бог не есть что-нибудь в бытии, он выше бытия, он Творец бытия. Вместе с тем исток русского христианского мышления не сводится к апофатике. Всевышний дарит себя людям через откровение Бога-Сына. Единство любовного нисхождения (кенозиса) Бога и экзистенциального восхождения (молитвы) человека явлено в «Троице» Андрея Рублева, о которой недаром сказано: «…если существует “Троица”, следовательно, есть Бог» (о. Павел Флоренский). Что касается философского представления данной проблематики, то она особенно трудна для рассудочного (формально-логического) анализа, поскольку ratio, как мы видели, по природе своей недоверчиво, критично и антропоцентрично. Проще говоря, чтобы рационально помыслить Бога, надо сначала поставить его под сомнение – вот где начало расхождения философии и веры. Как говорит антихрист в «Трех разговорах» Вл. Соловьева, «…я и Христа признаю, но это Я признаю его». Рационально-юридическая установка европейского мышления и всей западной культуры не смогла в этом пункте превзойти свою гордыню, т. е. отвергнуть себя (свое самообоснование, свои формально непреложные «права человека») во имя пострадавшего за людей Христа, но это сделало мышление православно-русское. Для верующего разума невозможен не только картезианский дискурс о «боге-обманщике» – для него немыслим человекомир без богомира. Именно по этой причине Русь не породила своего кантианства и ницшеанства[1133]. Она не могла сказать вслед за Сократом: «Я знаю, что я ничего не знаю», – потому что она не забыла Бога. «Слово о Законе и Благодати» киевского митрополита Илариона (середина XI века) содержит в себе великолепные образцы интеллектуальной диалектики, но это диалектика верующего разума, опирающаяся на единосущие мира во Христе, а не на судебную тяжбу суверенного cogito с далеким и вообще гипотетическим демиургом. Почти тысячелетие после Крещения Руси наша национальная мысль прямо сопротивлялась отделению философии от богословия. Локализовать Бога в недрах тварного человеческого «я» и потом разглядывать его в оптике объекта для субъекта, т. е. в виде «трансцендентального феномена», было бы для русского сознания кощунством. В этом, если угодно, и сказалась русская идея: живи не так, как хочется, а так, как Бог велит. «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, а то, что Бог думает о ней в вечности»[1134].

Формулируя свой взгляд на русскую философию в общем виде, приходится констатировать, что философии в европейском смысле этого слова в России никогда не было и быть не могло. Малосущественные исключения, вроде А. И. Веденского с его неокантианством или Г. Г. Шпета с его вторичной феноменологией, только подтверждают правило. Еще Пушкин заметил, что метафизика по-русски пока не изъяснялась – и правильно делала, добавлю от себя. О том, что русское любомудрие в принципе отличается от романо-германского антропоцентризма (во всех его вариантах), в 40–50-х годах XIX века последовательно размышлял И. B. Кирееевский. Именно Ивану Киреевскому принадлежит заслуга первой системной, как сказали бы сейчас, саморефлексии русской мысли. Зрелый Киреевский вовсе не был романтиком в стиле «Германии туманной»[1135] – это был христианский мыслитель, который на интеллектуальном уровне своей эпохи показал, что целостный русский дух не Бога и космос размещает в себе, а себя и космос – в.Боге (точнее, в Промысле Его). В концепции Киреевского мы имеем дело с переводом на язык XIX столетия фундаментального учения св. Григория Паламы (XIV век) о божественном свете, поддерживающем склонную к распаду материальную вселенную. Как бы то ни было, в начале русского национального философствования всегда присутствует сокрушающая любые искусственные перегородки онтологическая мощь личного Абсолюта, а это значит, что она (русская философия) не совсем философия. Философская интерпретация веры — вот что она такое!

У самого Киреевского эта стратегическая для русского ума линия связанности («стяженности») сущего в Божьем луче философски трактуется как нераздельность духовных, экзистенциальных и познавательных энергий существования. Можно сказать даже, что русская профессиональная философия в лице Киреевского также (подобно европейскому рационализму) настаивает на единстве бытия и мышления, но именно под знаком открытости, а не тождества их друг для друга. Бытие и сознание сотворены любящим (а не лукавым, как у Декарта) Богом, они опираются на общий для них и одинаково превосходящий их Логос; в этом их родство, реализуемое и энергийно, и теоретически, и нравственно, и эстетически. Здесь корень онтологизма русской религиозной философии: бытие и сознание суть две стороны одного мира, созданного и охраняемого (гарантируемого) любовным попечением трансцендентного Отца.

Вот заключение знаменитой статьи Киреевского «О характере просвещения России и его отношении к просвещению Европы» (1852):

Христианство пришло на Запад через учение Римской Церкви; в России оно основано на светильниках Церкви Православной. Богословие на Западе имеет характер рассудочной отвлеченности – в Православии оно сохранило внутреннюю цельность духа; там раздвоение сил разума – здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий – здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердечной целостности; там искание наружного, мертвого единства – здесь стремление к внутреннему, живому; там Церковь смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера – в России Церковь оставалась несмешанной с мирскими целями и устройством (т. е. не превращалась в государство и не вступала с ним в «конкордат», как в папизме, а находилась с ним, в состоянии симфонии. – A. К.); там схоластические и юридические университеты – в древней России молитвенные монастыри, сосредоточившие в себе высшее знание; там рассудочное и школьное изучение высших истин – здесь стремление к их живому и цельному познаванию; там государственность происходит от насилий завоевания – здесь из естественного развития народного быта; там враждебная разграниченность сословий – в древней России их единодушная совокупность; там искусственная связь рыцарских замков – здесь согласие всей земли; там собственность как основание гражданских отношений – здесь собственность как выражение отношений личных; там право как справедливость внешняя – здесь внутренняя; там революция – здесь естественное возрастание быта; там щеголеватость роскоши и искусственность жизни – здесь простота; там внутренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве – у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной требовательности нравственного усовершенствования; одним словом, там – разделение духа, в России – стремление к цельности бытия внутреннего и внешнего.[1136]

Как говорится, ни убавить, ни прибавить – все верно у Киреевского. Читатель, разумеется, обязан помнить, что речь у Киреевского все время идет о принципе, или, лучше сказать, о пределе западного и русского духа, а не о его многочисленных нарушениях там и здесь; но исключения, как известно, только подтверждают правило. Иваном Киреевским схвачены некоторые чрезвычайно важные стороны замысла Божьего о России, так что даже если бы она вовсе отказалась от него, эти грани ее жизни и души никуда бы не делись, но только извратились бы самым ужасным образом. Пока же подчеркнем еще раз, что мышление Ивана Киреевского есть ответ Западу русского ума – ума, просветленного православной молитвой. В учении Киреевского собрались те качества, которыми овладела русская мысль после петровской реформы (точность методологии, системный характер дискурса), и вместе с тем это был именно верующий ум, слитый в одно целое с надеждой и любовью. При всей глубине рассуждения у Киреевского нет ни капли той автономно-смысловой схемы, которая порождает «из себя» законы вселенной. Вопреки спорности, а с современной точки зрения – и наивности некоторых положений Киреевского, высшим его достижением следует признать ту интеллектуальную позицию, которую он противополагает западной, – позицию воцерковленного разума. У Киреевского мы встречаемся с типом мышления святых Отцов, обращенным к культурной реальности XIХ века. Если современник Киреевского П. Я. Чаадаев попытался привить русской мысли картезианский метод всеобщего сомнения (и у него, естественно, ничего не получилось), то Киреевский подошел к проблеме оснований знания (онтологических и гносеологических критериев истины) с верой и любовью, и она открылась ему. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий» (1 Кор. 13, 1). Истина не исчерпывается «трансцендентальным единством апперцепции» или непротиворечивостью вывода. Истина вообще не есть суждение: она есть качество положенного Богом бытия, соотнесенное с подобным же качеством постигающей его человеческой мысли. Истину нельзя знать, в ней можно только быть.

В трудах Киреевского прочерчены совершенно ясные линии соотношения между богословием, философией и наукой на Руси. Новизна суждений Киреевского заключается не в том, что он сказал о характере русского национального ума и его отношении к жизни нечто неслыханное (хотя и изрядно подзабытое в петербургскую эпоху), а в том, что он взглянул на него с позиции христианского Логоса, полностью подтвердив то, о чем со времен митрополита Илариона твердило русское богословие: если нет мира без Бога, то нет и мысли без Бога. Пройдя «гносеологический искус», проделав «рефлексивную процедуру» по всем правилам германских профессоров, Киреевский отверг как восточный (языческий) пантеизм с его растворением человека в Абсолюте, так и западный (тоже языческий) имманентизм с его редукцией Абсолюта к априорным структурам чистого разума. Благодаря такому подходу Иван Киреевский оказался фактическим основоположником русской светской христианской философии, точнее говоря, ее первой и главной онтологической модели. Если богословие исходит в своем учении о Боге, человеке и мире из откровения самого Бога, а наука развивает теорию вселенной с точки зрения природы, то философия осмысляет сущее (в том числе и Бога и природу) с позиции самого человека, но человека верующего, как это и показал Киреевский. Верующее сознание не замкнуто на самое себя, оно опытно воспринимает и логически осознает нечто более мощное, чем конечный и грешный тварный рассудок – такова фундаментальная духовно-онтологическая предпосылка гносеологии, этики и эстетики в русской философии. Истина (она же благо и красота), в конечном счете, есть не «что», а Кто.

Несколько коротких статей Киреевского «томов премногих тяжелей». Иван Васильевич, этот сын русского масона и выученик Гегеля, открыл собой целый ряд наших выдающихся национальных мыслителей, которые решительно отмежевались от «самообосновывающихся» интеллектуальных конструкций. Предметом их философствования стало сущее, покоящееся в любящей руке Сверхсущего. Если привести литературную параллель такой интеллектуальной позиции, то это общий мировоззренческий горизонт великих русских писателей первой половины ХIХ века, и прежде всего Пушкина, Лермонтова и Гоголя. В XX столетии философское умозрение в Божьем луче последовательно осуществлял Иван Александрович Ильин. Это был подлинно царский путь творчества и познания – не куда-то в сторону, а к себе домой, на свою духовную родину. Но путь этот трудный…

* * *

Русская философия никогда не занималась чем-либо другим, помимо души, личности и внутреннего «подвига».

А. Ф. Лосев

Итак, в творчестве И. В. Киреевского впервые в России была отрефлексирована исходная позиция верующего разума – отказ от логического трансцендентализма, который в христианском понимании есть гордыня («похоть») ума, желающего подчинить себе Божий мир. В этом плане можно сказать, что русская философия началась с жертвы — с интеллектуальной жертвы Создателю, ибо «мудрость мира сего есть безумие перед Богом» (1. Кор. 3, 19). Вместе с тем указанная жертва в религиозном, в нравственном и в теоретическом отношении явилась торжеством русского ума, потому что предоставила в распоряжение нашей национальной мысли такой инструмент, о котором никогда не знала или прочно забыла западная традиция. Я имею в виду прежде всего духовную соизмеримость божественного и человеческого начал, достигаемую не за счет атеистического упразднения одного из этих участников мировой драмы, а путем согласия (симфонии) их в пространстве веры.

Термин «симфония», как известно, употреблялся в Византии и на Руси для обозначения свободного единства церковной и светской власти. И. В. Киреевский, А. С. Хомяков и другие старшие славянофилы осуществили подобную симфонию на материале культуры, прежде всего в рамках классической философской проблематики связанности бытия и мышления. Не бытие феноменально, а мысль бытийна, потому что религиозна — вот самая короткая формула коренного православно-русского онтологизма в миросозерцании вообще. По существу, такого же исходного пункта в своей программе придерживались и другие главные направления русской мысли XIX – XX веков, которые мы сейчас назовем: 1) антропологическая парадигма; 2) символическая парадигма[1137].

Начнем с первой. Под антропологической парадигмой я имею в виду прежде всего ту линию русского религиозного мышления, которая представлена именами Н. Н. Страхова, Л. М. Лопатина, П. Е. Астафьева, В. И. Несмелова и некоторых других мыслителей, к сожалению, мало известных теперь не только широкой публике, но и специалистам-историкам. В этом плане большую ценность имеет недавно опубликованная книга современного петербургского философа Н. П. Ильина (Мальчевского) «Трагедия русской философии», в которой на огромном фактическом материале показано значение указанных мыслителей для судеб нашей страны и культуры. К сожалению, книга Ильина, при всех своих несомненных достоинствах, не лишена недостатков, первый из которых – резкое (я бы сказал, агрессивное) противопоставление только что упомянутых философов другим нашим национальным мыслителям, прежде всего B. C. Соловьеву и его школе.

Что же в действительности представляет собой антропологическое направление в русской философии? Говоря коротко, это тот же самый христианский онтологизм, только обращенный на этот раз в глубину человеческого существа. Если перед Хомяковым и Киреевским стояла задача разработки общих духовно-религиозных и гносеологических основ русской национальной философии – и прежде всего принципа открытости богосозданного бытия мыслящему человеческому духу, – то H. H. Страхов и его единомышленники сосредоточили свое внимание на отношении логического (рационального) мышления к личному бытию человека. Не случайно Николай Страхов назвал одну из своих работ «Мир как целое». Со времен Сократа перед людьми стоит вопрос о познании «двух бездн» – внешней и внутренней, макрокосма и микрокосма. Обе эти размерности сущего бесконечны, только первая – вдаль, а вторая – вглубь. Тайна человека не менее захватывающая, чем тайна вселенной, – антропологическая школа[1138] в русской философии доказала, что и о внутренней реальности (умопостигаемом духовном ядре) тварной личности можно и нужно говорить с христианских позиций. Если старшие славянофилы противостояли в своей методологии в первую голову западному рационализму с его формально-юридическим «захватом» бытия, то русские мыслители-антропологи (сюда бы я отнес также Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева с их религиозными теориями культуры) развивали свои концепции в вольном или невольном споре с более поздним европейским редукционизмом, сводящим феномен человека к власти, к хотению, к обладанию. Дело не в том, читали ли Страхов с Астафьевым Маркса и Ницше – русская мысль второй половины XIX века по существу отличалась от европейской «фаустовской» модернизации человека именно тем, что искала в нем образа Божия, а не образа «танцующей бездны». Совершенно справедливо пишет Николай Страхов: «С появлением христианства человек стал в новые отношения к Богу и природе, именно потому, что человеческая личность получила неизмеримо высокое значение, какого она никогда не имела в древнем мире. Когда Бог явился во плоти и назвал людей своими сынами и братьями, тогда, естественно, для души и мысли человеческой должен был начаться новый период»[1139].

Однако тут возникает вопрос о способе познания внутренней реальности человека. Если мы исходим из идеи человека как создания Бога, несущего в себе его образ (а у святых – и подобие), то как мы можем прикоснуться мыслью к этой – в полном смысле слова запредельной – подоснове нашего «я». Тайна личности – уникальной и не сводимой ни на что другое (имманентного космоса) – поддается рациональному осмыслению не более, чем тайна «большой» вселенной. Более того, при сугубо рациональном (формально-логическом) подходе душа другого человека – и даже духовная глубина моего собственного «я» – становится для меня абсолютно непознаваемой. Другой делается для меня «чужим», а я сам для себя – «другим». В рамках характерного для западного теоретизирования феноменально-позитивистского анализа внутренняя реальность (глубинное онтологическое «я») личности оказывается столь же субъективной конструкцией, как и ее внешняя реальность («не-я»). И чужой мне другого и моя собственная Я-концепция оказываются в таком случае в границах моего трансцендентального Ego. Повторяется драма Сократа: познавая только себя, ты самого себя и убиваешь…

Чтобы выйти из этого заколдованного круга «абсолютного» самосознания, надо преодолеть его пределы. На языке философии это называется метафизическим актом, на языке этики – подвигом. Как писал тот же Страхов, «истина доступна человеку во всем ее величии, во всем сиянии»[1140]. Это возможно только благодаря тому, что верующий разум энергийно двигает (пoдвигает) себя в сторону метафизического света, т. е. утверждает истинное бытие за формальными границами себя самого как вне, так и внутри человека. При этом акт утверждения трансцендентного корня личности, т. е. усилие и умение разглядеть Бога «там, внутри», носит отнюдь не рациональный, а именно религиозный, мистически-волевой характер. Или, если сказать иначе, единственным основанием (ratio) подобного сверхлогического действия является личное чудо – пережитая во мне самом симфония божественного Логоса и сотворенного им мира. И. А. Ильин уже в XX веке удачно назвал такое переживание «аксиомой религиозного опыта».

Если говорить о дальнейших путях указанной философско-антропологической школы в России, то высшим ее достижением, без сомнения, надо признать двухтомную «Науку о человеке» Виктора Ивановича Несмелова (1863–1937). Виктор Иванович Несмелов, будучи преподавателем Духовной академии, разворачивает на страницах своих сочинений именно религиозно-философский подход к феномену человека. Человек у Несмелова как раз озабочен вопросом о самом себе, о своей собственной онтологической природе, и приходит к выводу, что идеальное ядро человека противоречит природе материального мира. Несмелов подчеркивает

факт существования человека с такими реальными свойствами, которые на самом деле находятся в решительном противоречии и с природой мира, в котором живет человек, и с природой самого человека как составной части мирового целого. Эти исключительные свойства человеческой природы заключаются в разуме и в свободной воле человека… Быть разумным значит не только познавать эмпирически данное бытие, но и творить идеи бытия, и быть свободным значит не только изменять формы и процессы эмпирически данного бытия, но и творить само бытие по идеям творческого разума о нем[1141].

Иными словами, мы сами с безусловными свойствами нашей условной природы объективно представляем идеи, реальные образы Бога. Или еще сильнее:

образ Божий в человеке не возникает под формою какого-нибудь сознания, а представляется самою человеческою личностью во всем объеме ее природного содержания, так что это содержание непосредственно открывает нам истинную природу Бога, каким Он существует в Себе Самом.[1142]

Очень смелое утверждение! Можно сказать, что В. И. Несмелов здесь идет предельно далеко, так далеко, как только может позволить себе философский дискурс, осуществляемый не с позиции божества, а с точки зрения наличного индивида. Собственно говоря, это и есть христианская философия, осуществляемая силой верующего разума, верующей разумной личностью (что фактически одно и то же). Единственный комментарий, который я могу сделать по этому поводу, – это указание на эмпирический характер антропологии Несмелова. Автор «Науки о человеке» говорит о божественной реальности в людях так, как будто образ Божий объектно дан, предметно явлен в человеке как некая вещь, как «это». Между тем Бог в тварном мире, включая и внутренний космос личности, присутствует таинственно, лишь своими энергиями, но не своей природой («усией»). Никакие, даже самые идеальные и противоречащие материальной тяжести бытия «свойства» человека сами по себе не могут служить «доказательствами бытия Божия»[1143]. Сопоставлять качества человека с природой Бога можно только при условии веры в него как Сверхсущего, иначе может получиться уже знакомый нам фихтевско-гегелевский трансцендентализм, отождествляющий человека с божественным «понятием», или вовсе фейербаховский материализм, просто «выводящий» божественность из человечности. Концепция Несмелова совершенно верна и даже гениальна в горизонте богословия, которое развивает свой взгляд на человека на основе евангельского откровения о Богочеловеке, но в кругозоре философии необходимо оговорить совершаемый здесь метафизический переход (подвиг) от данности к заданности, от факта к акту. Как известно, никакие чудеса не убеждают неспособного к вере человека в существовании Бога: «Блаженны не видевшие и уверовавшие» (Ин. 20, 29).

* * *

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Вл. Соловьев

Рассмотрев две ключевые модели христианской русской философии, в ее отличии от западного гуманистического дискурса – ее онтологическую и антропологическую ветви, можно подчеркнуть, что в обоих вариантах русская мысль носит религиозно-бытийный характер: в первом случае она своим метафизическим актом утверждает Бога как творца вселенной, во втором – как глубинное («тайное») измерение человеческого «я». Таков теоцентрический пафос нашего национального ума, в отличие от антропоцентрической (языческой) доминанты европейского интеллекта, всеми возможными способами утверждающего человека в качестве универсального центра космоса.

Третьей основной моделью русской философии является символическая религиозная философия, которую часто называют «софиологией» или «новым религиозным сознанием». Основоположником ее является, как известно, В. С. Соловьев, а главными представителями – П. А. Флоренский, С. Н. Булгаков, С. Н. Трубецкой, Е. Н. Трубецкой, Н. А. Бердяев, В. Ф. Эрн, С. Л. Франк, Д. П. Карсавин, Н. О. Лосский и ряд других, менее крупных мыслителей. Здесь необходимо сделать некоторое отступление. Как известно, значительная часть указанных философов была выслана из СССР в 1922 году на знаменитом «философском пароходе», само упоминание о них в Советском Союзе было запрещено. Фактическое возвращение названных представителей нашей национальной мысли в Россию началось только после 1988 года – после государственного празднования тысячелетия Крещения Руси. Однако в последнее время мы опять встречаемся с тенденцией к запрету «нового религиозного сознания» – на этот раз со стороны представителей самой христианской мысли. Наиболее серьезной попыткой такого рода является уже упоминавшаяся книга Н. П. Ильина (Мальчевского), где «религиозные философы» обвиняются в создании «параллельного богословия», В. Соловьев именуется «философствующим Смердяковым», а у о. Павла Флоренского обнаруживаются «трещины в рассудке».

Спора нет – у софиологии много грехов. Кто без греха, первый брось в нее камень. Концепции Владимира Соловьева и его последователей были тем, чем они были: светской формой религиозной философии, делом верующего разума. Насколько такая практика была православной и тем более богословской — это другой вопрос, требующий внимательного обсуждения. В любом случае грубость тут неуместна. Иначе можно попасть в то место современного «интеллектуального пространства», где находится некий господин Т., опубликовавший в 1994 году в либеральном журнале «Звезда» сочинение под названием «Об одной ошибке русской философии», где он тоже «запрещает» русскую философию начала XX века по причине ее «тоталитаризма» (идея всеединства, соборности), «нелюбви к свободе» (община) и прочих чудовищных для просвещенного европейца вещах. С господином Т. все ясно – он не понимает русскую философию (и вообще Россию), потому что не любит, и не любит, потому что не понимает. Н. П. Ильин занимает, казалось бы, прямо противоположную позицию. Почему же крайности сходятся?

Дело в том, что религиозно-философские воззрения В. С. Соловьева и его последователей носят символический характер. Есть строгое церковное (соборное) богословие, опирающееся на канонически признанные догматы и авторитет отцов Церкви, и тут никаких «художеств» быть не может, хотя в самом богословии существовала символическая александрийская школа (поддержанная, в частности, такими светочами православия, как св. Григорий Богослов и св. Григорий Нисский), а в личном богословствовании допускаются так называемые «теологумены» (взгляды, принадлежащие только данному автору). Что касается Владимира Соловьева, то он весь состоит из «теологумен», именно потому он философ, а не богослов. Соловьевская идея всеединства — и прежде всего его трактовка взаимодействия Бога и человека в мировой истории – может быть интерпретирована по-разному (в том числе даже как «мистический позитивизм»), но в любом случае она читается как символ – обозначение бесконечного через конечное. В русской философии второй половины XIX века В. Соловьев явился наиболее последовательным теоретиком (и практиком) символизации духа через многообразие культуры, что само по себе может относиться как к христианскому, так и к нехристианскому смысловому полю. Все зависит от путей конкретизации образа Всеединства-Софии[1144]. На протяжении своего тридцатилетнего творческого пути Владимир Соловьев был разным – «славянофилом», «теократом», «апокалиптиком». В статье «Три силы» (1977), которая характеризует его именно как христианского и патриотического мыслителя, он писал:

Итак, третья сила, долженствующая дать человеческому развитию его безусловное содержание, может быть только откровением высшего Божественного мира, и те люди, тот народ, через который эта сила имеет проявиться, должен быть только посредником между человечеством и тем миром, свободным, сознательным орудием последнего. Такой народ не должен иметь никакой специальной ограниченной задачи, он не призван работать над формами и элементами человеческого существования, а только сообщить живую душу, дать жизнь и целость разорванному и омертвелому человечеству через соединение его с Вечным Божественным Началом. Такой народ не нуждается ни в каких особенных преимуществах, ни в каких специальных силах и внешних дарованиях, ибо он действует не от себя, осуществляет не свое. От народа-носителя третьей Божественной силы требуется только свобода от всякой ограниченности и односторонности, возвышение над узкими специальными интересами, требуется, чтоб он не утверждал себя с исключительной энергией в какой-нибудь частной низшей сфере деятельности и знания, требуется равнодушие ко всей этой жизни с ее мелкими интересами, всецелая вера в положительную действительность высшего мира и покорное к нему отношение. А эти свойства несомненно принадлежат племенному характеру славянства, в особенности же национальному характеру русского народа. Но и исторические условия не позволяют нам искать другого носителя третьей силы вне славянства и его главного представителя – народа русского, ибо все остальные исторические народы находятся под преобладающей властью той или другой из двух первых исключительных сил: восточные народы – под властью первой, западные – под властью второй силы. Только славянство, и в особенности Россия осталась свободною от этих двух низших потенций и, следовательно, может стать историческим проводником третьей. Между тем две первые силы совершили круг своего проявления и привели народы, им подвластные, к духовной смерти и разложению. Итак, повторяю, или это есть конец истории, или неизбежное обнаружение третьей всецелой силы, единственным носителем которой может быть только славянство и русский народ.

Внешний образ раба, в котором находится наш народ, жалкое положение России в экономическом и других отношениях, не только не может служить возражением против ее призвания, но скорее подтверждает его. Ибо та высшая сила, которую русский народ должен провести в человечество, есть сила не от мира сего, и внешнее богатство (золото. – A. K.) и порядок (меч. – А. K.) относительно ее не имеет никакого значения. Великое историческое призвание России, от которого только получают значение, и ее ближайшие задачи, есть призвание религиозное в высшем смысле этого слова. Когда воля и ум людей вступят в действительное общение с вечно и истинно существующим, тогда только получат свое положительное значение и цену все частные формы и элементы жизни и знания – все они будут необходимыми органами или посредствами одного живого целого. Их противоречие и вражда, основанная на исключительном самоутверждении каждого, необходимо исчезнет, как только все вместе свободно подчинятся одному общему началу и средоточению.

Когда наступит час обнаружения для России ее исторического призвания, никто не может сказать, но все показывает, что этот час близок, даже несмотря на то, что в русском обществе не существует почти никакого действительного сознания своей высшей задачи. Но великие внешние события обыкновенно предшествуют великим пробуждениям общественного сознания. Так, даже Крымская война, совершенно бесплодная в политическом отношении, однако, повлияла на сознание нашего общества. Отрицательному результату этой войны соответствовал и отрицательный характер пробужденного ею сознания. Должно надеяться, что готовящаяся великая борьба (Балканский поход 1877–1878 годов. – А. К.) послужит могущественным толчком для пробуждения положительного сознания русского народа. А до тех пор мы, имеющие несчастье принадлежать к русской интеллигенции, которая вместо образа и подобия Божия все еще продолжает носить образ и подобие обезьяны, – мы должны же, наконец, увидеть свое жалкое положение, должны постараться восстановить в себе русский народный характер, перестать творить кумира изо всякой узкой ничтожной идейки, должны стать равнодушнее к ограниченным интересам этой жизни, свободно и разумно уверовать в другую, высшую действительность. Конечно, эта вера не зависит от одного желания, но нельзя также думать, что она есть чистая случайность или прямо падает с неба. Эта вера есть необходимый результат внутреннего душевного процесса – процесса решительного освобождения от той житейской дряни, которая наполняет наше сердце, и от той мнимо научной школьной дряни, которая наполняет нашу голову. Ибо отрицание низшего содержания есть тем самым утверждение высшего, и, изгоняя из своей души ложных божков и кумиров, мы тем самым вводим в нее истинное Божество.[1145]

Если бы В. С. Соловьев целиком остался на данной позиции, его имя было бы золотыми буквами вписано в историю русской православной мысли. Единственную достойную России цель национального существования Владимир Соловьев находил не в какой-либо частной задаче (форме), а в историческом воссоздании на земле образа Пресвятой Троицы через единство Церкви, Державы и Народа («православие, самодержавие, народность», если воспользоваться известным выражением графа С. С. Уварова). Об этом прямо написано в его работе «Русская идея». При постановке такой соборной задачи Соловьев не отличался в конечном счете ни от Киреевского с Хомяковым, ни от Данилевского с Леонтьевым, ни даже от Страхова с Астафьевым. Различие – и нередко радикальное — проявлялось в способах ее решения. В. С. Соловьева заботила Русь именно как мировая посредница между «отвлеченными началами» – экономики и политики, нравственности и искусства, личности и державы. «Каким ты хочешь быть Востоком – Востоком Ксеркса иль Христа?» – спрашивал этот поэт-философ. С течением времени, однако, когда достижимость универсальной «свободной теократии» становилась для него все более отдаленной, а на передний план истории все яснее выступало антихристово зло, Соловьев указал для России опасность панмонголизма:

От вод малайских до Алтая

Вожди с восточных островов

У стен поникшего Китая

Собрали тьмы своих полков.

Как саранча, неисчислимы

И ненасытны, как она,

Нездешней силою хранимы,

Идут на север племена.

О Русь! забудь былую славу:

Орел двуглавый сокрушен,

И желтым детям на забаву

Даны клочки твоих знамен.

Смирится в трепете и страхе,

Кто мог завет любви забыть…

И третий Рим лежит во прахе,

А уж четвертому не быть.

Можно сказать, что в этом стихотворении мы имеем одно из эсхатологических предостережений Соловьева. Чуть ранее о китайском нашествии, которым будут пожраны «распустившиеся в европейской буржуазии» народы, писал К. Н. Леонтьев; позднее с теми же мотивами выступили Д. Мережковский и А. Белый. За год до смерти Соловьев пишет свои знаменитые «Три разговора» с «Краткой повестью об антихристе», где предрекает период мировых катастроф и войн, от которых людей на некоторое время избавит человек гениального ума и безукоризненной нравственности – это и будет антихрист. Буржуазный Запад, содрогнувшийся перед «метафизической китайщиной», от которой его придет спасать лжехристос, – такое будущее видится Соловьеву. К чести философа следует отметить, что первым узнает и обличает антихриста на Всемирном соборе старец Иоанн – представитель Православия.

Через сто лет после этих тревожных предсказаний автора «Трех разговоров» можно воочию наблюдать, что их актуальность не только не уменьшилась, но увеличилась с течением времени. Всемирная «китайщина» (она же «американщина») – это пошлейший нигилизм и безразличный к истине мировоззренческий и практический позитивизм, быстро заволакивающий своей смертельной пеленой духовную жизнь людей и целых народов. На современном языке это называется глобализацией – управляемой «интеррелигией», спекулятивной экономикой, постмодернистским искусством, виртуальным сексом. Если Третий Рим – православная Россия – действительно падет во прах, то история христианства на земле закончится.

Итак, вся система соловьевских категорий и образов – это символы (философские и поэтические) таинственного присутствия Божьего в самых разных уголках мироздания, в любых «частицах бытия». «Дух дышет, где хочет» (Ин. 3, 8), и никто не имеет права окончательно закрывать ему доступ туда или сюда. Конечно, по-своему прав был Н. А. Бердяев, говоря, что символисты верили больше в Софию, чем в Христа[1146]. Но тогда надо вычеркнуть из Библии слова Премудрости Божией, которая говорит о себе: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий своих, искони… Тогда я была при Нем художницею, и была радостию всякий день, веселясь пред лицем Его во все время» (Притчи 8, 22–30). Тогда надо разрушить софийские соборы Новгорода и Киева. Тогда надо отвергнуть Данте, и Гёте, и позднего Шеллинга, и еще многих других мыслителей и художников, воспринимавших энергии Божии через их воплощение в тварной – в том числе и женственной – ипостаси. Тогда и пушкинский «гений чистой красоты» может показаться чем-то языческим…

Бесспорно, что София в качестве «четвертого лица» христианской Троицы – это ересь[1147]. Но София как отблеск небесного сиянья в земной юдоли – это реальность, доступная философскому и художественному умозрению. То же самое относится и к когнициям «нового религиозного сознания» – тому же Бердяеву с его «смыслом творчества», Л. П. Карсавину с его «симфонической личностью», С. Л. Франку с его «непостижимым». Все они были философскими символистами, разделяя в этом плане господствующие интеллектуально-художественные установки русского Серебряного века. К тому же типу нашей духовной культуры принадлежали – со стороны искусства – крупнейшие поэты XX века Александр Блок и Николай Гумилев[1148]. Религиозно-философский символизм («софианство»), как и его художественные аналоги, могут быть в определенном плане сопоставлены с германским абсолютным идеализмом и поэтическим романтизмом: то же снятие антиномии между Богом и миром, та же сакрализация грешного человека, тот же лирический восторг. Однако коренное различие между ними заключается в том, что германский гений осуществлял свой модернистский проект на принципе человекобожества, помещая в центр вселенной трансцендентальное Ego, тогда как русский философский модерн, пройдя в развитии похожие стадии, все же оставался в глубине своей онтологически-религиозным, как и вся наша национальная культура. Можно сказать, что русский философский модернизм в некотором роде не.удался, он все равно остался скорее с Богом, чем с его противником.

Завершить этот раздел хотелось бы ссылкой на А. Ф. Лосева (1893–1988) – великого русского мыслителя XX столетия. Это был последний классический мыслитель не только в России, но, возможно, и в мире. Вся его онтология, логика, диалектика, эстетика были пронизаны христианским Логосом: он действительно мыслил «не от себя». Еще важнее то, что он и в советских концлагерях оставался тайным монахом. Подобно о. Павлу Флоренскому и Льву Карсавину, он жизнью оплатил свою мысль и веру. Вот этот выдающийся православный логик и диалектик, размышляя об устройстве земли и неба, пишет следующее:

Кто во что влюблен, тот и превозносит объективность соответствующего предмета своей любви. Вы влюблены в пустую и черную дыру, называете ее «мирозданием», изучаете в своих университетах и идолопоклонствуете перед нею в своих капищах. Вы живете холодным блудом оцепеневшего мирового пространства и изувечиваете себя в построенной вами самими черной тюрьме нигилистического естествознания. А я люблю небушко, голубое-голубое, синее-синее, глубокое-глубокое, родное-родное, ибо и сама мудрость, София, Премудрость Божия голубая-голубая, глубокая-глубокая, родная-родная.[1149]

Что же, и Лосев «софианец»? Если угодно, да, потому что он осуществляет свой метафизический акт одновременно верой, умом и чувством (цельным духом, как сказали бы Киреевский с Хомяковым), прекрасно понимая при этом, что логическое понятие вместе с художественным образом суть не что иное, как символы Самого самого. Одна из глубочайших теоретических работ Лосева так и называется – «Самое само». Здесь он тщательно анализирует отношение вещи к ее свойствам (предикатам) и приходит к выводу, что любая вещь (к примеру, старая калоша) абсолютно трансцендентна не только по отношению к отдельным своим признакам, но даже к их совокупности. Что уж тут говорить о таких «вещах», как «другой», «чужой» или мое собственное глубинное «я»? В предельной степени это относится к Абсолюту – Творцу здешнего бытия. А это означает, что даже строгие богословские категории не в состоянии передать полноты Сверхсущего, что они в известной мере символизируют Его, тем более это относится к рациональным понятиям разума и к образам искусства. «Мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем» (1 Кор. 13, 9). Как раз последнее имеет в виду Лосев, когда пишет, что «самое само, не будучи символом, может быть дано только в интерпретативном символе»[1150]. Но где гарантия, что тот или иной философ, художник или даже богослов не ошибается в своей интерпретации Самого?

Этот вопрос, трудный для субъективистской философии, почти не существует для нас. Дело в том, что всякое становление, включая и духовную деятельность человека, всегда есть становление абсолютной самости, ибо последняя, будучи всем, уже ничего не содержит вне себя. Всякая становящаяся вещь и весь человек с его свободной духовной деятельностью есть не что иное, как момент, выражение, излияние, действие и проч. только абсолютной самости. И поэтому, как бы капризен ни был человек в установлении тех или иных интерпретаций, все же сам-то он есть не более как та или иная интерпретация абсолютной самости. Интерпретирующая деятельность человека условна, шатка, гипотетична, капризна, но она есть отражение абсолютных энергий Самого самого. И в этом гарантия их осмысленности и правды. Это не значит, что человек не может ошибаться. Но это значит, что человек может не ошибаться.[1151]

Верующий разум свидетельствует этими словами о своих возможностях и пределах – дальше уже начинается святость.

* * *

Есть такая страна – Бог. Россия граничит с ней.

Р.-М. Рильке

Подводя итог, подчеркнем еще раз: новоевропейское ratio и христианский верующий разум представляют собой две различные позиции человека относительно Бога и природы. Со времен Ренессанса до наших дней Запад развивал в философии (и вообще в культуре) антропоцентрический принцип Ego как «пастуха» бытия, будь то собственно рационализм картезианского типа, или германский трансцендентализм, или «философия жизни» марксовско-ницшевско-фрейдовского замеса. Собственно говоря, западное философствование после Ренессанса было не чем иным, как интеллектуальным сопровождением проекта модерна в Европе, претендовавшего на обожествление человека и достижение им успеха (счастья, богатства, власти) на этой земле, здесь и теперь. Разумеется, такой проект был утопичен с самого начала, что и зафиксировал постмодерн: экологический предел природы и нравственный коллапс культуры, не различающей больше верха и низа, правды и кривды, радости и страдания, мужского и женского, полета и падения, жизни и смерти, Бога и сатаны. Ключевые тенденции постмодерна, будучи продолжены в будущее хотя бы еще на сто лет, грозят смертью всему человечеству.

Путь православной России в истории был другой[1152]. Иоанновская душа России не дерзала вызвать Бога на поединок, как это сделала гордая фаустовская душа Запада. В некотором смысле Россия как была, так и осталась у-богой: «Эти бедные селенья, эта скудная природа…» Взамен она получила дар умозрения, способность замечать нетварные светы в бытии. Для того, чтобы осознать их, нужна была иная, не-западная философия, которая выстраивала бы свою интеллектуальную структуру как разумное выражение веры. В этом и заключался подвиг русской философии: в лице своих классиков она сознательно пошла на самоограничение, на умственную жертву ради того, чтобы не порвалась связь мыслящей твари с Творцом – Источником всех смыслов. Таким путем шла онто-гносеология Киреевского и Хомякова, онто-культурология Данилевского и Леонтьева, онто-антропология Страхова и Несмелова, онто-символизм Соловьева, Бердяева и Эрна. Крест познания у них был общий. Между ними не было непереходимых перегородок: они реализовали разные формы (модусы) верующего ума, разные типы его символизации. Истина – это дух, постигнутый в умозрении; благо – это дух, явленный в энергии; красота – это дух, воплощенный в предметном образе. Русская христианская философия стремилась осмыслить перечисленные лики Истины в их единстве, а не противоположении. Тем более она не хотела отрывать от нее человеческое самосознание. По мере надобности наша национальная мысль использовала ratio (логическое основание, формальную причину) того или иного смыслового шага, но по существу всегда понимала истину не как правильное суждение, а как состояние цельного духа, метафизически соотнесенного со сверхличной (или внутриличной) Правдой. Так или иначе, она держалась классического типа дискурса, парадоксально сохраняя его даже в своем модерне (короткий Серебряный век). Что касается «православного постмодерна», то подобные опыты у нас не вышли за пределы философско-литературной богемы[1153]. Конечно, русская мысль порой ошибалась, забредала куда-то в сторону, но кто гарантирован от ошибок? Судить людей – в том числе и мыслителей – надо по тому лучшему, что они сделали, а не по тем заблуждениям, в которые они вольно или невольно впадали. Как писал Ф. М. Достоевский, «судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает»[1154].

Если под конец бросить взгляд на современное состояние нашей национальной философии, то придется признать его тревожным. Последние христианские философы XX века ушли из жизни: Н. А. Бердяев в 1948 году, И. А. Ильин в 1954 году, А. Ф. Лосев в 1988. Последующие за ними известные имена, как, например, М. М. Бахтин или С. С. Аверинцев, сосредоточили свои усилия (отчасти по условиям времени) скорее на изучении мировой культуры, чем в области собственно философской теории. В нынешних университетах России верующий разум не в почете – разве что при посещениях разного рода «метафизических подвалов» вроде «катафатики Ничто», «некрореализма», «танатографии эроса» и т. п. Метафизический акт здесь направлен вниз, в сторону преисподней. Однако все еще впереди. Если истина с нами, кто против нас?

Отчасти прав был поэт, с которым мне пришлось беседовать на Валааме: философии, как и вообще культуре, следует знать свой шесток. Культура – это то, что вокруг культа. Дело философа – осознать истину на уровне умозрения, дело художника – положить ее образ в произведение, но их общее призвание как людей – по мере сил двигаться туда, откуда виден свет.

* * *

В заключение сформулируем ряд тезисов, подводящих итоги наших рассуждений.

1 .Богословие – это соборное учение о Боге, человеке и мире в свете трансцендентного Откровения. Философия — это личное учение о Боге, человеке и мире с позиции самого человека. Наука — это рациональное учение о Боге, человеке и мире с точки зрения природы. Каждый из этих типов знания строит свою теорию человека – соответственно богословскую, философскую или научную антропологию.

2. Европейская (западная) философия, покинув пределы христианского духовного пространства, абсолютизировала антропологический принцип мышления, превратив его в самодовлеющий антропоцентризм. Этот путь закономерно привел ее к мировоззренческому позитивизму, а затем и нигилизму во всех его вариантах, вплоть до «словесных игр» как единственному собственно философскому занятию. Упразднив в эпоху модерна Бога, западная мысль в период постмодерна упразднила и человека. Современная Европа и Америка научились жить без Истины, довольствуясь правом увядающего Нарцисса любоваться собственным отражением в пустоте.

3. В отличие от западной русская философия не покидала христианского духовного поля. В этом плане русская национальная философия до сегодняшнего дня сохранила теоцентрический (классический) тип рассуждения. Основным содержательным принципом русской философии является отказ верующего разума от трансцендентального или любого другого самообоснования, благодаря чему он поддерживает онтологическое (благодаря этому также этическое и эстетическое) единство с богосозданным бытием. Pycский метафизический акт – выход сознания за собственные пределы – это подвиг личной любви и веры, а не указание какой-либо рациональной причины, принуждающей сознание сделать именно такой, а не другой выбор.

4. Развивая свою интерпретацию бытия в свете божественного присутствия, русская христианская философия не является ни «параллельным богословием», обращенным к Имени, ни рациональной наукой, оперирующей безличной схемой. Во всех трех своих ключевых ипостасях – онто-гносеологической, онто-антропологической и онто-символической – русская философия сознает условный (ограниченный) характер интеллектуального представительства бесконечного в конечном. русская философия – это то, что может сказать о мире и человеке языком понятий наша национальная культура..

5. Представляя теоретическую (умозрительную) грань верующего разума, русская философия ни в коем случае не отделяет ее от других сущностных сторон единой человеческой души, и прежде всего ее этического и эстетического порядка. Любой русский философский текст может быть прочитан как художественное произведение, и наоборот, всякое поэтическое творение так или иначе представляет собой нравственно-эстетическое profession de foi (символ веры). Разделение духовной деятельности по ее способу (модусу) не привело у нас к разделению самой деятельности, как это произошло на Западе. «Чистая» философия в России – такая же нелепость, как и «чистое» искусство.

6. Из русской философии не надо делать кумира, но надо уважать ее своеобразие как посильной попытки национального ума разобраться в настоящем и приготовиться к будущему.

М. А. Смирнов

«Философия всецелого разума» А. С. Хомякова

«Философия всецелого разума» А. С. Хомякова – это комплекс идей и построений онтогносеологического характера, который может быть восстановлен на текстологической базе ряда его сочинений. В период с 1852 по 1860 год А. С. Хомяков написал ряд работ, в которых есть последовательное развитие комплекса онтолого-гносеологических идей, представляющих «философию всецелого разума». Это не значит, что он не касался этих идей и ранее. Речь идет о том, что начиная по крайней мере с 1852 года, в его сочинениях («По поводу статьи И. В. Киреевского “О характере просвещения Европы…”», 1852; «По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского», 1857; «О современных явлениях в области философии», 1859; так называемое «Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину», 1860) обнаруживается последовательное, нарастающее их развитие.

«Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину», ставшее предсмертным для А. С. Хомякова, содержит в наиболее явной форме определенную схему «всецелого разума». Хомяков говорит, что стремится после кончины И. В. Киреевского развить его важнейшую идею – «разумное признание “цельности разума”».

Что, собственно, сделал Киреевский? Он заявил: разум человека имеет сложную внутреннюю не только структуру, но и динамику, это живой, сложно внутри себя устроенный организм. Деятельность разума, которая называется познанием, и результаты этой деятельности – знания – не исчерпываются деятельностью рассудка. Киреевский заметил, что тот же самый разум, которым человек познает обычные предметы, дан ему, чтобы подступать к познанию предметов веры. Если для познания обычных предметов разуму достаточно бывает одной способности рассудка, то для познания предметов веры он должен внутри себя реализовать свое иное состояние, – И. В. Киреевский определяет это как «цельность разума».

Когда разум реализует себя на уровне только рассудка, то он, по Киреевскому, находится в состоянии распадения – не исчезновения, а только разъединенности всех присущих ему деятельных способностей, среди которых доминирует рассудок. Таково естественное состояние человеческого разума. Другие разумные способности поочередно и по отдельности могут выходить на передний план (на уровень доминирования в их распавшемся единстве) в деятельности разума в различных сферах его приложения.

Когда же разум человека сливает все свои деятельные способности в одно целое и подступает к предмету в этом состоянии своего внутреннего единства, или, как выражается Киреевский, «цельности», он способен охватить своей деятельностью и предметы веры. Киреевский называет это «цельное» состояние, или высшую степень человеческого разума, «верующим разумом». Это состояние не является естественным в том смысле, что для его удержания необходимо постоянное усилие со стороны человеческой воли.

Таким образом, главное в концепции Киреевского состоит в том, что живой человеческий разум сложно внутри себя устроен и имеет внутреннюю динамику, позволяющую ему переходить из естественного состояния в состояние, соответствующее вере, и обратно.

В отличие от Киреевского, который прямо говорит о человеческом разуме, о его различных состояниях, степенях, Хомяков прямо не определяет статус разума столь же конкретно. Скорее, он говорит о разуме вообще, как, например, это делает Гегель. Под разумом Гегель понимает логическую, или рассудочную способность познающего человека. Хомяков же, вслед за Киреевским, смотрит на вопрос о разуме со стороны его сложной внутренней действительности, хотя и сохраняет некоторые общие характеристики разума, приданные ему Гегелем, например то положение, что разум берет свои предметы из себя и сам же их обрабатывает и познает. Это базовое для гегелевского представления о разуме положение соблюдает и Хомяков, когда определяет трехсоставную структуру «всецелого» разума, или «разума в его полноте». «Разум точно так же не может сомневаться в своей творческой деятельности – воле, как и в своей отражательной восприимчивости – вере, или окончательном сознании – рассудке», – настаивает Хомяков относительно подразделений «всецелой» структуры разума.

«Конструкт» (схема) «всецелого разума» – воля разума, вера разума и его сознание (рассудок) – вызревает у Хомякова постепенно, проходя в своем развитии три стадии. Вначале это комплекс представлений о «совершенной полноте разумного действия» в сочинении «По поводу статьи И. В. Киреевского…» Затем – комплекс представлений о «всецелом разуме», «разуме в своей всецелости» в статье «По поводу отрывков…» И, наконец, завершающий комплекс представлений о «разуме в его полноте», о «полноте разума», «целости его внутреннего расклубления» в первом и втором письме к Ю. Ф. Самарину.

Предмет (объект) «всецелого» разума выступает в трех ипостасях: как проявление с точки зрения источника (начала) его проявления (воли разума); как собственно предмет (объект) разума или как уже проявленное с точки зрения веры; как познаваемое с точки зрения рассудка. Вера в схеме «всецелого» разума определяется как внутреннее (по отношению к разуму вообще) или непосредственное (по отношению к человеческому разуму) знание. Предмет в его действительности, являясь внутренним знанием по отношению к разуму вообще, именно в силу этого и как таковой непосредственно уже дан, иначе говоря, является как непосредственное знание в человеческом разуме.

Вера в этом смысле есть вера не в сам предмет, а в источники или первоначала проявления в полноте их сил. Вера «доверяет» этим источникам или первоначалам проявления, хотя их самих в явлении, в предмете познания нет, во всяком случае в полноте их созидательной силы. Поэтому в непосредственном или внутреннем знании речь идет о доверии этому источнику проявления, так как нет иной возможности установить его следы в действительности предмета. Знание познаваемого в его действительности сопряжено с этой верой, доверием.

Знание «действительности познаваемого» и «первоначала в полноте его сил», необходимое для присутствия в разуме познаваемого (проявления) в его действительности, не может быть по своей сути не чем иным, как чистой верой, так как в самом познаваемом (проявлении) первоначала этого проявления в полноте своих сил не присутствуют. Но непосредственное или внутреннее знание подразумевает веру в эти (непроявляемые) источники проявления, что оказывается единственной адекватной, с гносеологической точки зрения, формой знания их.

Почему Хомяков так настаивает на несколько даже странном положении о том, что первоначала проявления не переходят в само проявление, во всяком случае в полноте своих сил? Видимо, делая на этом акцент в своей схеме, он имеет в виду дальнюю перспективу согласования своей сугубо философской конструкции с догматом веры о сотворении Богом мира из ничего и главное о совершенном отличии его Самого от Своего Творения. По этому догмату Мир есть факт, свидетельство и результат акта божественной воли, но не сам этот акт в своей силе, не само божественное созидание как таковое.

Поэтому восприятие и познание предмета не только как непосредственно явления, но и в его действительном бытии, которое восходит к творящей божественной воле (что является для любого верующего человека фактом конкретной истории мира как божественного Творения), возможно только в вере в Божество и в Его творящую силу. «Все глубочайшие истины мысли, вся высшая правда вольного стремления доступны только разуму, внутри себя устроенному в полном нравственном согласии с всесущим разумом, и ему одному открыты невидимые тайны вещей Божеских и человеческих», – говорит Хомяков.

Разрабатывая свою схему «всецелого разума», Хомяков сознательно исходит из необходимости реализовать в ней образ своей веры, согласовать философию с образом веры православно верующего человека. Это естественный подход для философа, то же самое делал и Гегель. И. В. Киреевский одним из первых указал на неустранимую зависимость содержания философских учений от вероучения, которого в личной практике придерживаются их создатели.

Концепция «всецелого разума», в частности, удовлетворяет положению православного вероучения о том, что лучшее необходимое духовное состояние для христианина – это предать себя полностью воле Божией. Схема разума, когда развитие мира идет от высшей (творящей) воли к самосознанию (Творения) в идее, а не наоборот, коррелирует с понятным любому верующему человеку правилом: не строить своих планов, а полагаться на волю Божию.

Хомяков стремится в своей схеме философски конкретизировать положение о «цельном разуме», наполнить это положение философским содержанием, применяя (приспосабливая) его для осмысления отношений в фундаментальной мировоззренческой триаде «Творец – Творение – Человек».

Вероятно, возможны и другие истолкования философского замысла Хомякова, но такой подход позволяет наметить ряд интересных приложений философской схемы Хомякова к рассмотрению некоторых вопросов. (Дальнейшие соображения носят исключительно предварительно-эскизный и поисковый характер.)

Во-первых, по ней сразу становится видно, где находится область разума, соответствующая его научно-познавательной деятельности, где «находится», «гнездится», «коренится» наука как форма познания: она «коренится», грубо говоря, в пределах между явлением и рассудочной способностью человека. Это область направленного на предмет (познаваемое) рассудочного действия, едва достигающего области живознания данного предмета, ухватывающего его только со стороны явления, игнорируя при этом непосредственное знание разумом предмета в его действительности, и открывающего в нем только логические законы его существования.

В качестве иллюстрации приведем следующий пример. Утверждение академика, нобелевского лауреата Виталия Гинзбурга, что он не знает, не понимает, что такое Бог, так как он нигде Его не обнаруживает и не знает о том, где Он находится в доступном ему мире, можно воспринимать как должное. Это адекватная позиция ученого, т. е. человека, использующего в свой жизни и деятельности только часть возможностей всецелого разума, сознательно или неосознанно ограничивающего себя только одной сферой, областью, уровнем внутренней динамики разума. Гинзбург-атеист – это честный человек, он действительно «не видит» Бога, так как совсем «честно» даже в личной своей жизни не выходит за пределы своей профессиональной сферы. Это понятно. А вот его оппонент по теледебатам – известнейший актер и режиссер Николай Бурляев определенно не прав. Он хочет средствами рассудка подчинить рассудочную сферу области веры, что методологически неверно – рассудок можно «подчинить» вере только средствами веры. В реальности есть не осуществленная в своей полноте, совершенная целостность разума, не абсолютное соотношение разумных способностей, а только их динамическое соотношение. Так обстоит дело даже в лучших примерах и образцах святоотеческого мышления.

Несмотря на имеющееся разнообразие «национальных спецификаций» современной науки, она все-таки является универсальным инструментом особого рода человеческого познания. Наоборот, может быть, именно наличие определенного многообразия ее «национальных спецификаций», как ничто другое, свидетельствует об универсальности этого специфического инструмента. Киреевский и Хомяков единогласно говорят, что истина рассудочная одинаково для всех доступна и обязательна.

Вряд ли возможны отдельные «национальные науки». А вот национальное просвещение как отражение самосознания отдельного народа не только возможно, но и абсолютно необходимо. Выведение самосознания на уровень развитого национального, т. е. оригинального, просвещения есть долг каждого народа перед другими как членами единой человеческой семьи. В рамках этого национального просвещения при здравом его развитии вполне вероятно наличие более или менее явных философских представлений или даже развитой теории о смысле научного познания, его месте в общем проявлении самосознания данного народа.

Во-вторых, «концепт» Хомякова предоставляет возможность истолкования конфессиональных различий в христианстве на основе тех структур, во внутренней динамике разума и образов веры, на которых основана каждая из конфессий.

Протестанты используют для реализации своей веры по преимуществу область «явления – рассудка». В результате христианство сводится ими к некоему сильному, исторически оправданному, но только этическому учению, содержащему нормы-максимы нравственного поведения (религиозная сторона учения христианства при этом утрируется до приведения его к состоянию некоей философии практического разума), а в области философской мир становится воплощением идеи как основной формы рассудочной сферы разума.

Философия Римской церкви – томизм – предполагает наличие двух истин в их иерархической последовательности: божественной и естественной. Из схемы Хомякова видно, что такая позиция проистекает из незаконного разделения «всецелости» разума на две не связанные друг с другом области по линии проявленного/познаваемого. С. С. Хоружий, опираясь на традицию исихазма и паламитское учение, утверждает, что у христиан такое невозможно, ибо человек – соработник Богу, а связь Бога с человеком синергийна.

Для мышления православного человека принципиальной является возможность не «застревать» в области «явления – рассудка», а идти дальше. Это мышление «прозревает» предмет, не останавливаясь на его явлении в разуме. В нем сквозь внешнюю толщу проявленного всегда просматривается источник бытия предмета. Правда, и в этом случае возможны передержки, излишества. Именно с этой стороны критикует Хомяков русских православных за небрежение в деятельности рассудочного сознания, когда говорит, что «в древней Руси разуму недоставало сознания». В этом случае весь познающий потенциал человеческого духа, человеческого разума устремлен сквозь сферу «явления – рассудка», через и за пределы проявленного/познаваемого к самым первым истокам проявления – к Богу.

Схема Хомякова делает наглядными такого рода конфессионально-догматические различия. Если учесть огромное, определяющее влияние веры на образ мышления того или иного народа и на все его мирочувствие, самоопределение и самопроявление, то далее, возможно, могут быть дифференцированы и наиболее яркие национально-культурные особенности, определены различия в общественной и частно-бытовой ментальности различных народов европейско-христианского мира.

В-третьих, интересно перейти от различий в религиозной ментальности к истолкованию культурно-цивилизационных различий, трех культурно-исторических систем, которые условно можно обозначить как «перво-римская», «второ-римская» и «третье-римская», соотнося их с христианством западным (римо-католичеством и протестантством), восточным (греко-константинопольским) и русским (греко-русским, московским).

Феноменология этих различий достаточно полно представлена в работе А. И. Зимина «Европоцентризм и русское культурно-историческое самосознание» (2000). При опоре на «философию всецелого разума» А. С. Хомякова под истолкование этих различий может быть подведена основа. Если в протестантской и русско-христианской ментальности преимущество отдается какой-то одной области разума, а в римо-католичестве они представлены в принципиальной разъединенности, то восточное христианство, особенно периода золотого века святоотеческой письменности, когда античное (языческое) наследие было освоено христианством и на новых основаниях введено в структуру христианского мира, представляет собой если не образец, то ориентир для стремления к разумной полноте христианской жизни, избегающей односторонностей и излишних увлечений.

Хомякова нужно читать подробно, тщательно и целостно, а не растаскивать его на потребу, на цитаты ко всякому удобному случаю. Пока не научимся читать Хомякова, Киреевского, Чаадаева и уже на уровне университетских курсов воспроизводить и операционно использовать их метафизику, никакие постмодернизмы, феноменологии, экзистенциализмы, философские антропологии не помогут в деле развития философии.

В последний период возникло изумительное явление: современные отечественные исследователи, не имевшие основательной выучки в школе национальной философской классики, решили начать философствовать, находясь в подвешенном пространстве. При этом они считали, что реализуют уникальный постсоветский опыт. На деле получились некие философские фантазии, более или менее остроумные, но никакого отношения к современной жизни не имеющие. Этот опыт доказывает простое правило: сначала познай самого себя, а потом придумывай что угодно, представляя себя авангардным, или, как говорят, «продвинутым», мыслителем.

Неоконченное сочинение Хомякова, которому публикаторы посмертного собрания его сочинений дали название «Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину», дает выразительный знак. Кажется, что в нем автор пытается выйти на какую-то очень важную философскую позицию. Завершись это письмо, может, была бы возможность увидеть изнутри связь отдельных хомяковских идей и взглядов, структурную и содержательную целостность развивавшегося им в течение всей жизни единого учения. Но это предсмертное письмо обрывается на полуфразе при переходе к чему-то очень важному в хомяковском построении. Обрыв, недоговоренность выглядят как своеобразное философское завещание А. С. Хомякова и как вызов великого диспутанта продолжить оборванную судьбой мысль прямо с оборвавшейся фразы: «В нем нет возникновения; а между тем есть в…» В этом письме можно увидеть преодоление нечленораздельной, по выражению Федора Степуна, «нутряной философии style russe». Развиваемая Хомяковым схема «всецелого разума» имеет такой теоретический потенциал, что на ее основе в ближайшее время может возникнуть что-то вроде русской неоклассики в философии. Если это произойдет, то тогда обнаружит себя связное философское пространство, в котором правит бал некая фундаментальная традиция.

Раньше много спорили о влияниях и даже инспирациях, которым подверглась русская философская мысль. С точки зрения старой методологии, этот вопрос был закономерен и неизбежен. Но если теперь видим, что одна и та же схема наполняется различным метафизическим содержанием, то что это: продукт влияния? инспирация мысли? или оригинальный продукт? А может быть, мы вообще неправильно понимаем историю философской мысли и поэтому не можем адекватно истолковать ни схему Гегеля с ее богословскими интуициями протестантской веры, ни схему Хомякова с наполняющими и оживляющими ее интуициями веры православной, ни тем более связь между ними.

Может быть, действительно, нужно как-то по-иному понимать историю философии, чтобы все это стало очевидным, и тогда поймем, что загадка рождения и развития русской философии связана с историей философии европейско-христианского мира, а не только западной его стороны, и есть не две отдельных истории – западной и русской философий, – а одна.

О. Н. Новоселов

Воля и целостный разум как приобщение к реальности (о философии А. С. Хомякова)

Философия Алексея Хомякова зашифрована и лапидарна. Его слово обладает такой смысловой насыщенностью, что мысль не вмещается в слово.

Раздаются голоса, что Хомяков как философ неясен, что отрывки из его писем друзьям-славянофилам о философии случайны и несистематичны, что его «Семирамида» загромождена названиями, умозаключениями, которые невозможно проверить, что его суждения о Канте, Гегеле, европейской философии в целом слишком категоричны.

Тайну непонятого Хомякова-философа следует искать в целостном единстве его поэзии, в богословии, историософии и в самой личности Алексея Степановича, его истинно православном образе жизни. Единство это было задано его духовным бытием. В познании истины он шел не теоретическим, а забытым путем опытного богопознания, в своих произведениях не строил умозрительные схемы, а приоткрывал, символизировал живой и целостный религиозный опыт.

Источник этой целостности – вера, которая есть начало познания. Понимание веры у Хомякова берется не только в смысле религиозном, но и как «непосредственное приобщение к реальности». Вера первична по отношению к знанию. (Исходное положение Ансельма Кентерберийского: Credo, ut intelligam – Верю, чтобы понять.) Только в ней нам дается тождество субъекта и объекта, постигается сущее. Хомяков полагал, что она является функцией воли как ядра нашего целостного духовного существа.

В ярком фрагменте «Вера и дела», являющемся полемическим ответом протестантским теологам на неправильное истолкование слов апостола «вера без дел мертва», Хомяков пишет:

Вера не есть действие одного умственного постижения, но действие всего разума. Вера есть такое действие, которым человек, осуждая свою несовершенную личность, ищет соединиться с Богочеловеком. Следовательно, обнаружение веры и есть дело. Если дел нет, то вера оказывается мертвой, если мертвой, то не истинной, т. е. ложной, а это есть внешнее знание.[1155]

Начало всякого явления, происходящего из веры, Хомяков видит в свободной мысли, т. е. в воле разума, по его выражению, «свобода в положительном проявлении силы есть воля»[1156]. Только воля в здоровом состоянии отделяет самосозданный предмет от внешнего мира, в ней сущее, но именно в воле разумной, тождественной разуму.

Бердяев считал, что учение о воле составляет центр гносеологии и метафизики Хомякова[1157]. Истина открывается человеку в действии, в религиозном опыте, в практике целостного духа. Для философии критерий истины также заключается в целостной жизни духа, а не в интеллекте. Таким образом, Хомяков противопоставляет веру рассудку, но не разуму, она есть функция целостного разума. «Я называю верой ту способность разума, которая воспринимает действительные (реальные) данные и передает их на разбор и сознание рассудка»[1158]. Сравним это с высказыванием В. С. Соловьева: «Что есть действительность – мы верим, а что такое она есть – это мы испытываем и знаем»[1159].

Понятие «вера» Хомяков применяет только к религиозным состояниям разума. По отношению к внешнему познанию надо использовать термин «живое знание» («живознание»). Разум в стадии «живознания» еще не отделим от воли, от объекта и даже от того, что стоит за ним. Это признание бытия как единства всего, это основное положение онтологии Хомякова, которое он противопоставляет идеализму.

Немецкая идеалистическая философия, считает Хомяков, поставила цель воссоздать логическим методом целостный разум. Однако идеализм абстрагируется от реальности как целостности. Русский философ исходит непосредственно из целостного духа, в котором воля и разум едины и нераздельны. У Хомякова разум – волящий, воля – разумна. Немецкий идеализм, как и его слабое продолжение – материализм, заключали в себе идею безвольности. В русской философии преодоление абстрактного идеализма породило конкретный идеализм, требовавший воли, утверждающий конкретный и целостный дух.

По мнению В. В. Зеньковского, Хомяков «первым в русской философии выражает позицию онтологизма в гносеологии»[1160]. Реальность для русского философа – это полнота бытия, божественная истина, и он весь устремлен к подлинной реальности. По словам Флоровского, у Хомякова совсем не было чувства почвы, заземленности. Однако у него была воля, был мужественный порыв к истинному бытию, жажда небесного.

Взглянул я на небо – там твердь ясна:

Высоко, высоко восходит она

Над бездной;

Там звезды живые катятся в огне,

И детское чувство проснулось во мне,

И думал я: лучше нам в той вышине

Над звездной.

Эта поэтическая мысль удивительно родственна стихам философа и поэта Владимира Сергеевича Соловьева:

И под личиной вещества бесстрастной

везде огонь божественный горит.

В стихотворении «Видение» Хомяков духовно пребывает в подлинной реальности, обращаясь к ангелу со словами:

<…>

эфирным дуновеньем,

Небесный брат, коснись главы моей;

Всю грудь мою наполни вдохновеньем;

Земную мглу от глаз моих отвей!..

И полный сил, торжественный и мирный,

Я восстаю над бездной бытия…

Глубокий смысл слов «восстаю над бездной бытия» ясно приоткрывается, если их соотнести с первыми словами Ветхого Завета (Книги Бытия): «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Быт. 1: 1–2).

Хомяков духовно восстает над бездной бытия еще не сотворенного мира или уже сотворенного, но вследствие грехопадения отпавшего от подлинного бытия, поднимается на крыльях целостного разума, воспаряет в Духе Святом на вершину познания и полноты бытия.

Приобщение к благодати невозможно на основе бытового самочувствия. Хомяков – мужественный и волевой мыслитель, лишенный сентиментальности и материальной чувственности. «Хомяков, – пишет о нем Флоровский, – был убежденным волюнтаристом в метафизике. В его мировоззрении, прежде всего, чувствуется упругость мысли, – воля разума»[1161]. Воля, в понимании Хомякова, это последнее слово для сознания и первое для реальной действительности. «Полное разумение, – говорит он, – есть воссозидание, то есть обращение разумеваемого в факт нашей собственной жизни»[1162].

Как и многим русским философам, Хомякову было близко чувство недостаточности единичного человека. Флоровский отмечает: «Всего менее Хомяков допускает свободу частных мнений. Рациональную убедительность он отстраняет. Вера не есть и не может быть частным делом». О подобном говорит и Соловьев: «Единичный человек сам по себе, или в отдельности взятый есть лишь абстракция», его нет в действительности. Только человечество в целом есть живое единство, нас обнимающее. Оно нас наполняет, а мы в нем растворяемся. «Порядок действительного отношения таков: от высшего – к низшему, от более конкретного – к более абстрактному… Целое первее своих частей и предполагается ими… Части всегда предполагают свое целое и подчинены ему»[1163].

Истина, по учению Хомякова, познается в непосредственном богопознании. Однако приобщение к подлинному бытию не является проявлением индивидуального сознания, которое вверено Церкви и реально приобретается только в Церкви как благодатном живом организме. По утверждению Г. В. Флоровского, самодостаточность Церкви показана Хомяковым с такой очевидностью, что ее историческая действительность остается как бы в тени.

Церковная жизнь задает целостность духа, необходимую для преодоления рассудочного познания. Сущее, бытие, истина даны лишь церковному сознанию. Все частные философские рассуждения – случайные абстракции, вырванные из целостной и последовательной жизни Церкви. При этом, по определению Хомякова: «Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божьей благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати»[1164].

Вся философия Хомякова направляется положением: «Мир является разуму как вещество в пространстве и как сила во времени». Что такое вещество? – спрашивает Хомяков и отвечает: «Мысль общая в отношении частной, чуждая, внешняя. Что такое необходимость? – Воля общая в отношении к частной, чужая, внешняя». Таким образом, все проявленное, частное тотчас же становится внешним, необходимым.

В небольшом фрагменте «О свободе и необходимости…» Хомяков все-таки набросал общую схему своей философии, опираясь на две принципиальные категории – вещество и необходимость: «Веще ство существует в пространстве, пространство, погруженное во время, переходит в мысль.

Нео бходимо сть существует как внешняя власть, но власть, ограниченная законом, принимается как свободная воля». При этом Хомяков делает приписку: «То, что для черта – власть, для людей – закон, для ангелов – чужая воля становится своей, т. е. волей свободной»[1165].

Вещество (материя) не является «первичным», ибо оно бесконечно делимо и, следовательно, не самостоятельно. «Всевещество, – говорит Хомяков, – является невещественной отвлеченностью, не имеющей характера вещества». Динамизм бытия поглощает вещественность. В основе бытия лежит сила – начало всех мировых процессов. Вещественность – не изначальное понятие, а функция силы. Вопрос состоит в том, где находится эта сила? – Ответ Хомякова: ее нельзя искать в отдельном субъекте, потому что частное, индивидуальное не может стать всеобщим и бесконечным. Наоборот, частное получает свой источник от всеобщего. Из этого Хомяков делает принципиальное заключение: «Причина бытия каждого заключается во всем». Отдельное, частное – не свободно, свобода присуща только «всему». Но «всему» как целому присущи также и разумность и воля. Тремя чертами в их абсолютном значении – свобода, разум, воля – обладает только Бог. Хомяков в тезисной форме конкретизирует эту философскую схему:

Когда себе первичный разум самого себя определяет как объект, истинно говорится, что возникает объект, и так вечно (извечно) рождается Сын. Когда же разум объект этот познает как самого себя, то есть – себя как субъекта, а Сына как объект, совершается объект-субъективация, и это есть новое познание, или Святой Дух, который хотя без объекта существовать не может, однако несомненно из единого общего источника исходит как познание образа в созерцании. Святой Дух есть, так сказать, венец познания, завершение и печать вечности.[1166]

Таким образом, системность мышления Хомякова безусловна и просматривается в следующей последовательности: воля (т. е. источник, сущность, основа действия) – целостный разум (т. е. средство реализации воли, поприще действия) – реальность (т. е. действие в направлении обретения вечного бытия). В этом рассуждении Хомякова предвосхищается ведущее направление русской философии – учение о всеединстве (В. С. Соловьев, С. Н. Булгаков, С. Л. Франк, Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин). Возможно, здесь можно говорить также о влиянии Хомякова на Булгакова, проявившееся в его книге «Трагедия философии» (см. главу «Философский смысл троичности»).

Учение о всеединстве – это образ истинной реальности. Всеединство – движущая причина и конечная цель всякого единства. Несомненно, что Соловьев и Хомяков нашли бы здесь полное взаимопонимание в коренных определениях: бытие – всеединство, Церковь – всеединство, человечество – всеединство. При этом первое – исходное, второе – внутреннее, третье – проецируемое. Еще можно уточнить: первое есть истинная реальность, второе – целостный разум, или путь к достижению реальности, третье – воля, функцией которой является вера.

Значение Хомякова-философа в том, что он своей поэзией, богословием, публицистическими статьями заложил основы русского национального философствования как целостной духовной школы. Он стал органической частью того духовного движения, которое называется русской философией.

Читая творения Хомякова, можно заметить, как маловыразительно было для него написанное слово само по себе, как материальный знак мысли, и как неполно выражается его спрессованная мысль в написанном. Он считал, что самые важные истины передаются от человека к человеку без словесных рассуждений, одними намеками, пробуждающими в душе скрытые силы. За краткостью сказанного им слова стоят бесконечные просторы мысли.

Идея философии целостного разума, провозглашенная Алексеем Степановичем, задана нам навеки.

И. А. Треушников

Философия А. С. Хомякова и П. А. Флоренского: опыт сравнительного анализа

Многие тезисы А. С. Хомякова нашли свое продолжение и развитие в творчестве представителей философской школы всеединства, интереснейшим мыслителем которой является П. А. Флоренский. Влияние теоретических построений Хомякова на творчество Флоренского можно считать несомненным. Однако оно было весьма противоречивым. С одной стороны, Флоренский продолжает и развивает темы, заявленные Хомяковым; с другой – подвергает его учение в ряде пунктов серьезной критике.

Обратим внимание на философские воззрения мыслителей, избегая при этом, насколько это возможно, анализа богословских проблем. Данную установку, впрочем, весьма трудно реализовать, так как философия обоих авторов неотрывна от христианской веры, в частности их историософия практически неотделима от экклезиологии. Наибольший интерес в данном случае представляет историософия Флоренского, которого нередко и справедливо называют неославянофилом.

Метафизические основания системы Флоренского (как и вообще философии всеединства) сформировались не без влияния идей Хомякова. Старшие славянофилы развивали учение о соборности как гармоничном единстве во множественности, отнесенном к социальной и церковной сферам, и концепцию «живознания» (представление о синтетическом пути познания бытия «целостным духом», сливающим волю, веру, любовь, рассудок). Истинная вера «не только мыслится или чувствуется, но и мыслится и чувствуется вместе; словом – она не одно познание, но сразу познание и жизнь»[1167]. Решение гносеологических проблем сквозь призму «живознания», «онтологизация истины» станет характерной чертой русской духовной традиции. Гносеология Флоренского является прекрасным примером развития данного подхода.

Последователи, однако, пошли дальше. В философской системе В. С. Соловьева, являющегося родоначальником философии всеединства, эти конструкции развиваются в целостное всеохватывающее понятие «положительного всеединства», приобретающее космический статус. Флоренский как представитель философии всеединства конституирует в основание своей системы принцип сущностного единства реальности, развивая тем самым интуиции славянофилов. При таком подходе существование всех элементов бытия представляется взаимообусловленным, а связи между ними носят всеобъемлющий характер. Окружающая реальность оказывается сущностно единой, а корни бытия всего тварного (земного) философ видит в мире Небесном.

Стремясь объяснить эту связь, Флоренский создает софиологическую концепцию. София представляется «четвертой ипостасью», однако не входящей в Божественное единство. Философ выделяет Софию Небесную и Софию земную, указывая при этом, что она является единым существом, «идеальным образом мира» и занимает промежуточное положение, находясь на идеальной границе между Богом и миром, направляя Божественные энергии к твари. Благодаря Софии тварный мир способен восстановить утраченное гармоничное единство, те или иные актуализации этого единства Флоренский связывает с ней напрямую, как и специфику русской истории – с «особым покровительством Софии».

Самобытное развитие России Флоренский вообще склонен рассматривать в славянофильском духе. Религиозную веру мыслитель, как и Хомяков, понимает в качестве определяющего фактора развития народа. Культура, по его мнению, обеспечивает служение «некоторой ценности, принимаемой за основную и безусловную». Эта ценность и есть предмет веры, а человеческая деятельность, преломленная сквозь призму служения ей, есть культ. Флоренский был убежден, «что каждый народ, в лучшем своем, определяется тем, во что верит. И поэтому философия каждого народа, до глубочайшей своей сущности, есть раскрытие веры народа, из этой веры исходит и к этой же вере устремляется. Если возможна русская философия, то только как философия православная, как философия веры православной»[1168].

Русское Православие – уникальный религиозно-культурный феномен, генетически связанный как с Православием византийского образца, так и с миропониманием и культурой восточнославянских племен, воспринявших его. Его влияние на материальную и духовную культуру русского народа колоссально, однако оно само претерпело период формирования и в ходе этого генезиса находилось под влиянием определенных сил, непосредственно не связанных с христианским вероучением.

Вера является детерминантой духовной культуры народа. «Русская вера, – пишет Флоренский в статье “Православие”, – сложилась из взаимодействия трех сил: греческой веры, принесенной нам монахами и священниками Византии, славянского язычества, которое встретило эту новую веру, и русского народного характера, который по-своему принял византийское православие и переработал его в своем духе. Византизм явился среди русских славян огромной силой, прежде всего потому, что он поддерживался властью; во-вторых, он сам по себе был силой организованной; в-третьих, он нес с собой науку, гражданское и церковное право, просвещение. Он явился источником, откуда русский народ пил веками, почти не имея ничего другого»[1169]. Однако для Флоренского большое значение имеет не только факт влияния христианства на Русь, но и обратное, если так можно выразиться, воздействие древнерусской религии и характера народа, двух сил, определяющих культуру дохристианской Древней Руси, на византийскую религию. Эти факторы способствовали трансформации византийского Православия в Православие русское, которое, по выражению Флоренского, «есть нечто иное». Богослов уделяет место в своей статье для краткой характеристики славянской религии и ее основной черты – мистического отношения к природе. Кроме того он характеризует национальный характер, используя материалы В. О. Ключевского. Выдающийся русский историк отмечал противоречивость и нелогичность поступков великороссов, вызываемые обманчивой природой северо-восточной Руси.

Летописный рассказ о выборе веры князем Владимиром Флоренский приводит в качестве символического выражения сущностных черт русского народа. Христианство явилось Руси как «религия абсолютных оценок», «религия суда», «религия спасения», «религия милосердия» и религия, способная в богослужении «воссоединить людей с Богом». Именно христианство выбрал князь Владимир для своей земли и «таинственным способом предугадал», по словам Флоренского, судьбу Православия как религии народа, России[1170].

Таким образом, русское Православие определяет развитие отечественной культуры, накладывает отпечаток на процесс эволюции хозяйства и государственности. Развивая данный тезис, Флоренский указывает идею, которая явилась определяющим началом духовного развития России, – идею соборности. Принимая принцип единства во множестве, актуально воплощенный, по мнению мыслителя, в Пресвятой Троице, в качестве задания и основной черты истории России, Флоренский мыслил как философ, принадлежащий к школе всеединства, и шел в данном случае по пути славянофилов. Учение о соборной идее, развиваемое Хомяковым, просвечивает в построениях Флоренского, который в статье «Троице-Сергиева лавра и Россия» отдает древней и средневековой Руси первенство в создании соответственно софийского и троичного культов, характеризующихся прежде всего абсолютизацией гармонического единства, т. е. соборного принципа. Соборная идея, таким образом, является качественной характеристикой России и проявляется или чаще потенциально закладывается не только в развитии культуры, но и в хозяйстве, и в государственном строительстве. «По творческому замыслу основателя, – пишет Флоренский о преподобном Сергии, – Троичный храм, гениально им, можно сказать, открытый, есть прототип собирания Руси в духовном единстве, в братской любви»[1171].

Именно по этой причине мыслитель наделял лавру ноуменальным характером по отношению к России и нашей истории. Другой монастырь – Оптина пустынь, по мнению Флоренского, выраженном в письме к Н. П. Киселеву, может являться «завязью новой культуры», характеризующейся «гармоническим сочетанием и взаимодействием духовных сил». Отношения в этих монастырях являются живым воплощением Церкви Небесной и, следовательно, проявлением идеальных соборных начал. Россия, как показывает Флоренский, сохранила в себе осколки таких отношений, которые могут стать основой для идеальной социальной общности. Связь с трансцендентным, достигаемая благодаря интенсификации духовной жизни, реализация идеала гармоничного единства во множестве выступает сущностной чертой русского православного образа жизни, сущностью русского народа.

В Православии синтетически слились все три силы, обозначенные выше. Флоренский уделяет много места характеристике православного быта, являющегося конечным продуктом встречи Православия и мировоззрения русского народа, культура которого, сохранившаяся к началу ХХ века прежде всего в среде крестьянства, отличается глубоко онтологическим пониманием действительности. В быту и в отношении к природе крестьянин всякое явление и всякую вещь рассматривает как часть живого целого, одухотворенную сущность, сопровождает каждое свое действие молитвой. Флоренский специально останавливался на органическом единстве «первобытного» миросозерцания русского народа, символизм которого в понимании действительности и восприятии мира как целого представлялся Флоренскому спецификой одухотворенной, можно сказать, примитивно-наивной, но философии, имеющей, по мнению мыслителя, сходство с учением Платона. Он отметил, что «это миросозерцание кажется гораздо ближе стоящим к истине, нежели многие лженаучные системы». К этой принципиальной способности постигнуть Истину следует прибавить пронизанность всей жизни церковными установками и молитвой, иррационализм и покорность, свойственные русскому народу, готовность к благотворительности из любви и, наконец, особое отношение к церкви. «Церковь для православного, – пишет Флоренский, – не внешний авторитет, как у католиков; православные никогда не дорожили церковным единством, которое покупается потерей свободы членов церкви, но они далеки также от протестантского понимания свободы, при котором церковь становится пустым звуком… В Православии Церковь немыслима без народа, и верующий народ есть Церковь»[1172]. Данный тезис является по своему характеру совершенно славянофильским.

Учитывая значение, придаваемое Православию в жизни русского народа, Флоренский вполне естественно выражает славянофильские симпатии при решении проблемы «Запад – Россия». Сложившаяся православная культура, полагает он, принципиально отличается от католической и протестантской. Давая характеристику западному мировозззрению, философ писал, что «православное жизнепонимание чуждо этой философии, у которой в сокровенной основе всех глубин лежит категория вещности и которая решительно чужда идеи личности, как чужд признания личности с ее запросами и весь строй католицизма»[1173]. Как считает Флоренский, основной характеристикой новой европейской культуры является идея существования без Бога, в целом «новая культура» есть «хронический недуг восстания на Бога». Следствием этого стало развитие частных наук и секуляризация.

Однако мыслитель считает, что разложение онтологического миропонимания, называемое на Западе Возрождением, происходило и у нас (с запозданием и в несколько ослабленном виде). Этот процесс чрезвычайно нагляден, пишет Флоренский: «Духовное вытесняется плотским, истина – домыслами, созерцание – рассудочностью, непосредственность святости – условностью»[1174].

Давая характеристику данного процесса, о. Павел отступает от присущей некоторым славянофилам идеализации всей истории московской Руси. Для него идеальным периодом в истории нашего государства выступает время Преподобного Сергия и его живейшего влияния (ХIV – ХV века). В дальнейшем все яснее становятся видны признаки духовного разложения, проявлениями которых выступают прежде всего события Смутного времени. После воцарения Романовых общество на некоторое время стабилизировалось, но, не остановив процесса разложения онтологического миропонимания, не смогло гарантировать себя от новых культурных катастроф.

Деятельность Никона и движение сторонников Аввакума Флоренский рассматривает как неэффективные и поверхностные попытки, с одной стороны, путем мелких реформ убрать некоторые противоречия в культе (сторонники Никона), а с другой – законсервировать «церковную жизнь недавнего прошлого» (сторонники Аввакума). Ни те, ни другие не смогли восстановить «чистоту самых основ миропонимания» и лишь оттянули, но не остановили наступление нового кризиса.

Реформа Петра I, «разорив православный быт», нанесла сильный удар Православию, лишив его, по крайней мере в городах и образованном классе, «его тела – быта», – отмечал Флоренский. В дальнейшем православный быт разрушается в ходе развития капитализма. Как видим, в негативной оценке реформ Петра Великого и капиталистического развития для России как разрушающих русскую общину и православный быт Флоренский сближается с Хомяковым. Именно петровские реформы способствовали массированному вторжению в русскую культуру культуры европейской.

Данные процессы наложились, по мнению Флоренского, на развитые (еще со времени появления идеологемы «Москва – третий Рим») настроения людей, стремящихся поставить вселенскую церковность на второстепенное место или не учитывать ее совсем, на первое место ставя себя, опираясь на веру в то, что русский народ «есть прирожденно-христианский народ, особенно близкий к Христу». Флоренский критикует эти умонастроения, приводящие к «самообожествлению или самообожению», которое выступает сущностью культа человека (человекобожия). Они так же размывают основы истинной веры.

Надежды на возрождение России Флоренский видел на путях активизации духовной жизни. Отец Павел сетует на фактическое «отступление от консерватизма» в Православии, что приводит, по его мнению, к «разорению церковного устройства». Флоренский был мистик, и его занимала прежде всего проблема мистической, можно сказать, теургической власти в государстве, обеспечивающей направленность божественных энергий с Неба на землю, а человеческой активности – в обратном направлении. Только такая модель обеспечивала следование принципам сущностного единства мира. Как отмечал хорошо знавший мыслителя С. Н. Булгаков, «голос вечности вообще звучал для него сильнее зовов временности».

В идеале, по мысли Флоренского, сам государственный строй выступает выражением принципа соборности. Надежды на переход к новому строю и вообще на возрождение России Флоренский связывает прежде всего с религиозным углублением жизни. Освященная сильная централизованная власть обязана обеспечить и поддерживать необходимую интенсивность духовной жизни, предоставляя для этого максимум свободы. Государство должно быть закрытым от европейского влияния. Его политическая концепция по форме, как мы видим, чрезвычайно приближается к авторитаризму, за что некоторые современные исследователи характеризуют взгляды Флоренского как «реакционные». Однако сам отец Павел звал к духовному прогрессу, ибо только в нем видел смысл человеческого существования, и в этом великий пафос всего его учения. Флоренский всегда отдавал приоритет целому над частями, что вытекает из концепции всеединства.

Даже будучи апологетом православной церковности, Флоренский не готов однозначно связать будущее России с Русской Православной Церковью. Критический настрой Хомякова по отношению к исторической православной церкви перерастает у Флоренского в скептическое отношение к ее роли авангарда тех сил, которые стремятся к преодолению духовного кризиса. Флоренский (в изменившейся исторической ситуации, в начале ХХ века) называет расчеты на ту или иную церковь «большой наивностью», так как религию не следует смешивать «с историческими организационными формами, (выросшими) в определенной культурно-исторической эпохе и разрушающимися вместе с ней».

По мнению Флоренского, Русская Православная Церковь находилась в состоянии кризиса еще на рубеже ХIХ – ХХ веков, утратив необходимую глубину духовной жизни. Мыслитель не мог желать распространения влияния этого мертвеющего института на общество. «Государство не должно, – пишет Флоренский, – связывать свое будущее с догнивающим клерикализмом, но оно нуждается в религиозном углублении жизни и будет ждать такового»[1175]. Последнее замечание является самым важным. Флоренского интересует прежде всего интенсификация духовной жизни личности.

Как видим, и для Хомякова, и для Флоренского именно идеальная церковность выступает источником мировоззренческих принципов позитивного содержания. Одним из компонентов «русской идеи» в данном случае выступает формирование стремления к духовному самосовершенствованию на основе религиозных принципов. Эта основа позволит не только преодолеть опасную разобщенность людей в обществе, но и компенсировать недостатки и слабости отдельной личности. Славянофилы желали добиться положительных изменений в душе человека. Это было возможно исключительно на пути усвоения православных истин, а главная надежда славянофилов на лучшее будущее «заключалась в одном слове: Христианство»[1176]. Реализация религиозного идеала ставится Хомяковым в качестве задания для России: «Внутренняя задача Русской земли есть проявление общества христианского, православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства и стоящего на твердых основах общины и семьи»[1177]. Мыслитель специально отмечает: «не христианства вообще», а именно – Православия, «которое есть единственное истинное христианство».

Для Флоренского мистическая самоуглубленность в религиозную веру выступает основным критерием духовного совершенствования. Иллюстрацией данного обстоятельства служит его отношение к экуменическому движению. Отец Павел участия в экуменическом движении, в силу объективных условий, не принимал, и его воззрения по этому вопросу были мало известны. Единственной работой, где Флоренский концентрированно выразил свои взгляды на экуменическое движение и задачи Православной церкви в данном вопросе, была «Записка о христианстве и культуре». В своей статье Флоренский отмечает, что «конкретные формы церковной жизни» являются важными для каждого исповедания, однако перед «направлением сознания ко Христу делается мало заметным всякое частное разногласие христиан», и «объединение христианского мира возможно лишь при перемене образа мысли… Кто старается духовно вживаться в свое исповедание и быть действительно верным сыном своей Церкви, тот вместе с тем единится во Христе и с другими христианами». Таким образом, мыслитель призывает к единению в ноуменальной сущности Церкви, путем к которому является «лишь углубление в собственную веру каждого», а не разработка соглашения, касающегося догматических формул, канонического строя и церковного обряда[1178].

В этой мысли, представляющейся вполне ортодоксальной, хорошо заметен общий мистический настрой Флоренского. Может быть, именно ориентация на мистическое единение с ноуменальным миром и есть основной компонент «русской идеи»? Православие в данном случае должно выступать не как историческая организация, содержащая в себе недостатки человеческого общества, но как идеал гармоничного единства во множестве.

Итак, Флоренского не зря причисляли и причисляют к неославянофилам – его подходы к пониманию особенностей развития русского народа действительно лежат в русле славянофильской традиции. По его мнению, в основе развития общества лежит тот или иной тип культуры, определяемый, в свою очередь, религиозной верой. Соборная идея стала качественной характеристикой России и проявляется или чаще потенциально закладывается не только в развитии культуры, но и в хозяйстве, и в государственном строительстве. Именно на Руси, из недр русского народа, появляются наиболее яркие носители соборного духа.

Как видим, в фарватере мысли Хомякова выстраиваются представления Флоренского о Православии. Оба автора разделяют мысль о разрыве между христианскими идеалами и реально существующей церковью. Флоренский пишет о кризисе православной религиозности и о необходимости восстановить способность к мистическому самоуглублению.

Вероятно, именно ориентация на мистическое единение с ноуменальным миром и предопределяет известные его расхождения во взглядах на церковь по сравнению с Хомяковым. Флоренский критикует базовые основания деления религий на иранские и кушитские, оценку Хомяковым основных христианских конфессий, отношение «московского мыслителя» к вопросам культа, концепцию соборности истины. Флоренский обвиняет Хомякова в «имманентизме», что является квинтэссенцией «грехов» последнего по отношению к Православию. Флоренский желает мистических интуиций и живого соприкосновения с трансцендентным. Отсюда проистекает его решение гносеологических проблем, развивающих, по большому счету, славянофильскую идею цельного знания, но вызывающих расхождения в понимании источников христианской истины. Он считает, что соборность подменяет начало Божественное началом человеческим.

Такова своеобразная антиномичность в отношении между философскими воззрениями двух мыслителей. Развив многие темы, заданные Хомяковым, Флоренский усилил мистические потенции, содержащиеся в его учении. Это позволило ему с новых позиций критиковать Хомякова. Современные исследователи, как светские, так и церковные, сходятся во мнении, что упреки Флоренского в адрес Хомякова не всегда обоснованны, и стараются обращать внимание не на расхождения в их взглядах, а на совпадения. Полагаю, что следует с ними согласиться.

В. В. Багинский

Мотивы «мыслей» Б. Паскаля в творчестве А. С. Хомякова

Мы о разрыве рассуждаем… Может,

Его мы расширяем, множим?

Мы говорим так много о разрыве…

Культур провал и времени коллапс,

Застоя тине и традиций срыве,

О поколеньях, вырванных из нас.

Мы говорим о песнях, что не спеты;

О нотах, не увидевших листа,

И о словах, что не сказать поэту,

О красках, не дошедших до холста.

Мы говорим о нерожденных детях;

О том, что воплотить им не пришлось…

Мы о разрыве уж какое …летье…

А, может, душ и слез пролитие

Растеплило истории мороз

И сквозь пустынность наш призыв пророс?

Мы рассуждаем о разрыве, значит,

Его мы устраняем! Не иначе.

Мне чуждо упоение разрывом.

Любви да Солнца не гасим зенит.

В едином Космосе радужном переливом

Симфоний звезд наш дух взывает и волит,

И над разрывом радостно творит!

Есть время и время… Плавильный тигль мысли первой половины XIX века произвел искусно и с любовью такие золотые (потому это время и есть золотое) изделия, что, глядя на них сегодня с почтительного темпорального расстояния, не перестаешь удивляться их высокому образцу, не перестаешь восхищаться ими и надеяться восхитить их в день сегодняшний. Да и пространство это сокращается почему-то, и необъяснимое чувство очень близкой сопричастности их к нам, сегодняшним, подспудно буравит мысль.

Почему эта удача, этот – из чистого золота – успех стал возможен? Разумеется, я не смогу включить в ответ на этот вопрос всю армаду культурно-исторических и социально-философских категорий; их подключение потребовало бы, помимо всего прочего, разворачивания детерминистской (не имеющей предела) цепи вопросов…

Этот вопрос, который не может не волновать сегодня нас – смотрящих на вершину своего духовного прошлого из… Откуда? – Из подножия ли ее вершины или из-за письменного стола, где только карта истории, на которой эта вершина обозначена?

Поэтому всего только один ответ, тот, который больше всего воодушевляет. Чистый-чистый взгляд – не замутненный, не замыленный, не отягощенный последующим грузом (не всегда опрятным) политической амбициозности; чистый, а потому и легкий (не легковесный), окрыленный энтузиазмом первопроходчества; чистый и потому удивляющийся с радостью понимания и благодарности тому, что мыслительная культура уже обдумала и проговорила; чистый и потому, что и не греховный, не искушающийся в претензиях на последнюю и окончательную правду и не искушающий других своей правдой, а взывающий только к пути в поисках правды и истины; а потому больше вопрошающий, чем отвечающий, и ни в коем случае не канонизирующий идеи и теории.

Потому совершенно естественно, что этот взгляд, эта созидающе-открывающая саму себя культура открытой, вопрошающей мысли коррелирует с «Мыслями» Паскаля – мыслителя, «тип рациональности» которого не дает покоя (будоражит мысль) со времен обретения европейской рациональностью своей классической формы по день сегодняшний, когда смотрят на историю рациональности как с чувством трагической обреченности, так и с энтузиазмом от прилива новых критических сил.

Естественно и законно (т. е. рационально и последовательно) входят «Мысли» Паскаля в открытый круг творческого интереса первых «славянофилов» (в кавычках, так как сам Хомяков чурался этого извне прилипшего, фиксированного наименования-ярлыка), в плавильный тигль их мысли вовлекаются и благодатно приживляются «Мысли» Паскаля потому, что вопросы открытой (не замкнутой) культуры мысли Паскаля созвучны рождающимся здесь и сейчас вопросам-вопрошаниям: может ли строиться рациональность исключительно на своих собственных основаниях? может ли она в таком случае обосновывать не только эпистемологию, но и веру? В связи с этими «теоретическими» вопросами последующие: рациональное обоснование нравственности не ведет ли к оппортунизму и утилитаризму? а сама философская антропология с ее сущностным вопросом о смысле человеческой, индивидуальной жизни – «снимает» этот вопрос как подчиненный прогрессирующей перспективе воплощения рационального абсолюта или вовсе вычеркивает его из перечня проблем как иррациональный, не поддающийся понятийной классификации?

Бесспорна крепость (и строение этой крепости не тайна для Хомякова и Киреевского) рационально-логических систем Декарта, Канта, Гегеля; не вызывают сомнений высокий пафос идей европейского Просвещения, вдохновляющий его сподвижников и «благие намерения» внедрить в общественную жизнь идеи Свободы, Равенства, Братства. Но уже Паскаль, чье интеллектуальное дарование не уступает декартовому, ставит под сомнение логику Картезия – надрациональное сомнение над декартовым сомнением как конструктивным приемом его доказательства Cogito… Это паскалевское сомнение имеет совершенно четко осознаваемый адресат – это неполнота Разума, а с ним и ущемленная, униженная истина, которая действительную полноту обретает «философией сердца». Этому излюбленному впоследствии (не забудем и Г. Сковороду) понятию русской философии не следует придавать эмоционально-мистический смысл; в нем содержится интенция, которая только недавно стала осваиваться рационалистической теорией: необходимость ценностно-смысловой и эстетической установки познания, которая не может не содержать как собственное условие и интуитивно-емпатическое начало. Критика (в классически кантовском ее понимании) Хомяковым концепции и опыта европейского Просвещения имеет совпадающее с паскалевским результирующее требование к познанию – «цельность разума», «целостность сознания». Консонансу мыслей Паскаля и Хомякова свойственно одновременно и признание основных ориентиров проекта европейского Просвещения, и философская рефлексия над его пределами; восполнение же ограниченности просветительской западной модели утверждается через конституирование приоритетности динамического единства любви, веры и волящего разума. Основной недостаток становящегося новоевропейского разума усматривается его критиками в том, что «каждый отдел мозга иностранен другому»[1179], или в другой интерпретации: «Душу разграфили в <…> административный порядок»[1180]. Мысль Паскаля оппонирует прямолинейной новоевропейской установке через включение в познание априорной синтетической категории – познающего сердца. («У сердца свои законы, которые разум не знает».) Положительная составляющая философии Хомякова когерентна паскалевскому настрою мысли: от живознания к вере (которые «охраняют свободу разума»[1181]) как возможности непосредственного, живого, безусловного знания («зрячесть разума» – понятие, в котором сопряжено и рационально мыслимое, и непосредственно постигаемое) и далее – к любви как совершеннейшему из «всемирных законов велящего разума и разумеющей воли»[1182].

Сердечная философия Паскаля имеет то преимущество перед понятийными экспликациями чисто рациональной теории, что ее язык оказывается до– и мета-понятийным; слово, стремящееся передать живой синтез разума и чувства, рефлецирует над своей беспомощностью и неполнотой. (Известно, как тонко и трагически чувствовал эту заманчивость-ловушку языка Ф. И. Тютчев.) Поэтому для паскалевской методологии, которая не является никогда плодом завершенной рефлексии, является чрезвычайно продуктивным понятие несказанного. Известная заостренность парадоксальности мысли Паскаля, ее напряженная антитетичность становятся такими подступами к познанию, когда и где осуществляется движение к несказанному, и оно обнаруживает контуры своего убегающего лика за пределами твердо очерченных слов.

Хомяков улавливает эту высокую ноту паскалевских «Мыслей». Мотив несказанного настойчиво звучит в поэзии Хомякова, где гармонирует с эстетически переживаемой идеей космизма. Так, стихотворение «Звезды» начинается с общей интуиции присутствия несказанного (чуда): «<…> ты взгляни на небеса: / Совершаются далеко / В горнем мире чудеса»; далее – фиксация его неизвестности, незнания с помощью «чистого разума»: «Невидимы в блеске дня»; рефрен «впивайся в них очами» – «вновь вглядись» – это создание-воссоздание «органа» постижения несказанного, зрячего разума или интуиции сердца; и как итог – открытие, постижение несказанного знанием сердца: «там вдали звезды мысли», от огня которых зажигается «сердца дремлющая мгла»[1183].

Не только в поэзии, но и в социально-философских работах Хомякова несказанное имеет важнейшую конструктивную роль. В этом ракурсе оно во-первых, приобретает значение сокрытости, непроясненности отечественного исторического бытия («… достоинства наши затаены, а пороки дерзко выставлены на показ»[1184]; во-вторых, критике и самокритике «неполного знания» своего народа противопоставляется адекватное знание, которое равносильно знанию несказанного («печатное слово <…> не адекватно ему»): «Невысказанное, невыраженное таится в глубине его существа и доступно только ему самому и лицам, вполне живущим его жизнью», «всякий живой народ есть еще невысказанное слово»[1185]; наконец, третье значение несказанного можно вычленить при специальном анализе Хомяковым теории познания и знания: здесь речь идет об особенности нетеоретического сознания, его практической формы, когда «мысль облекает себя в дело»[1186], и данное – «полное сознание», по Хомякову, – я бы также включил в спектр значений несказанного как характеризующее формы непосредственной жизненной практики, а также те опыты жизни, которые принимают реальность совершенства воплощенного идеала. Последнее положение, как представляется, имеет для двух мыслителей принципиальное теоретико-методологическое и мировоззренческое значение: совершенство как идеал (исторический, социальный, человеческих отношений, идеал веры и познания) является для Паскаля и Хомякова ведущим определяющим ориентиром и теоретических медитаций, и собственной личной жизни. Уверенность в онтологической наличности идеала совершенства (истины, добра, любви) объясняет их страстность, максимализм, нелицеприятную критичность и самокритичность, доведенную Хомяковым до нравственно-предельного, метаисторического призыва к покаянию…

Видимо, в культурном мире человеческого духа существует некий закон схождения великих мыслителей в единое пространство мысли, из несказанного эпицентра которого звучит симфония разноязыких и многотональных слов и в котором очевидна coприсутственность Паскаля и Хомякова. Другой вопрос, что эта общность не предопределила общности судьбы их наследия: паскалеведение сложилось в целое гуманитарное направление, Хомяков же от своих последователей услышал, скорее, укоры, чем одобрения («западник», «друг-враг» Герцен нашел больше благодарных слов, чем «единомышленники-славянофилы»).

«Каждому веку свой труд», – интерпретирует Хомяков извечную мудрость; а современность, похоже, вполне адекватно может сказать о себе самой другими его словами: «Дай Бог деятелям на путях истины, более совершенной, – той же силы, которую показали многие деятели одностороннего просвещения и мысли»[1187]. Хомякову могло бы принадлежать авторство следующего фрагмента из «Мыслей» Паскаля, адресованного как последующим славянофилам, так и современникам: «<…> все несчастье людей состоит лишь в одном – неумении спокойно пребывать у себя дома».

А. Г. Гачева

Философия любви А. С. Хомякова

Где искать источник хомяковского учения о любви? Пожалуй, ответ очевиден. Священное Писание, главная Книга человечества, а в ней – «Новый завет» со Христовым «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга» (Ин. 13: 34), Иоанновым «Бог есть любовь!» (1 Ин. 4: 8) и «Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога» (1 Ин. 4: 7), Павловым «Достигайте любви!» (1 Кор. 14: 1), венчающим его богодухновенное слово: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13: 8).

Заповеди, прореченные девятнадцать веков назад, обретают у философа-славянофила новую силу звучания – и это в «век отчаянных сомнений, в наш век, неверием больной» (Ф. И. Тютчев), в век тоски и духовного скитальчества, когда «вера в свою душу и ее бессмертие»[1188] утрачивалась все сильнее и безнадежнее, когда столь далеко и, казалось, непоправимо разошлись пути Церкви и культуры и разрыв между храмовой и внехрамовой жизнью[1189] обнажился воочию.

С Хомякова в русской мысли двух последних столетий зачинается та рефлексия о смысле любви, которая затем многолико и многообразно отзовется в творчестве Н. Ф. Федорова, С. Н. Булгакова, С. Л. Франка, В. С. Соловьева, Б. П. Вышеславцева, А. К. Горского… В определенном смысле философия Хомякова и есть философия любви: любовь здесь поистине универсальная категория, организующая все уровни хомяковского синтеза – учение о бытии и о познании, антропологию, этику и эстетику, философию религии и социальную философию…

Русская религиозная мысль XIX – XX веков последовательно утверждала онтологичность любви. Любовь составляет сущность Божества, лежит в основе акта Творения, дает толчок развитию Универсума, из нее произошло все, что «начало быть». И если в послегрехопадном порядке природы действует слепой и смертный закон, закон вражды, раздробления, обособления, взаимной непроницаемости[1190], то любовь являет собой иной, высший закон, в ней – начало единства, Божественной связи, организации бытия, того, что П. А. Флоренский позднее назовет эктропией, а физик-философ Н. А. Умов – «третьим законом термодинамики»[1191]. Любовь есть тот совершенный, должный принцип связи вещей, который воцарится в преображенном, бессмертном бытии, где не будет неродственности и розни, не будет смерти и вытеснения, где, как писал Достоевский, «мы будем – лица, не переставая сливаться со всем»[1192]. У Хомякова находим именно такую трактовку любви: она – и весть о Царствии Небесном, и путь к нему, и зиждительная основа этого Царствия. В трактате «Церковь одна», рисуя образ благобытия, в котором «Дух Божий, т. е. Дух веры, надежды и любви, проявится во всей своей полноте, и всякий дар достигнет полного своего совершенства», он подчеркивает: «над всем же будет любовь»[1193]. Более того, надежда и вера, сопровождающие нас во временном, земном бытии, где «Бога человеком невозможно видети», изменят свое содержание в вечности Иерусалима Небесного, когда преображенное человечество уже непосредственно узрит Творца, когда «сам Бог с ними будет Богом их» (Откр. 21): «…вера, пришедшая в совершенство, будет уже полным внутренним ведением; надежда же будет радостию»[1194]. Любовь же и в Царствии Божием «сохраняет свое имя»[1195], она и в повоскресном состоянии пребудет любовью.

Антропология Хомякова тоже строится на идее любви. Любовь – основа цельности человека, единящий корень его личности. Она сотериологична, служит восстановлению и просветлению в человеке образа Божия. Становясь движущей силой идей и поступков существа сознающего, ведет его путями правды; собирая духовные силы и дарования человека, дает им высшее, благодатное развитие.

Разумеется, способностью к просветлению и одухотворению личности, к восстановлению ее целостности и полноты обладает только благодатная, верующая. любовь. «Любовь, дробящая душу, есть не любовь, а разврат»[1196]. Последовательно и бескомпромиссно ополчается Хомяков на ложные, обманные лики любви, забывшей о том, что ее источник – в Боге, подчинившей себя человеческой самости и тем самым питающей индивидуализм, который, по мысли философа, ведет к разрушению личности. «Любовь как требование притязательное и себялюбивое», любовь, ставящая себя в центр «я» – «ты» отношения,

есть еще неотрешившийся эгоизм. <…> Истинная любовь имеет иное, высшее значение. Предмет любимый уже не средство: он делается целию, и любящий уравнивает его с собою, если не ставит выше себя; иначе сказать, признавая его уже не средством, а целию, он переносит на него свои собственные права, часть своей собственной жизни ради его, а не ради самого себя. Таково определение истинной, человеческой любви: она по необходимости заключает уже в себе понятие духовного самопожертвования. Без сомнения, всякая деятельность исходит от человека, от его внутренних требований и, следовательно, имеет в себе характер эгоистический; но в любви она переходит на высшую степень, на степень самоотрицающегося эгоизма. Оттого-то, и только оттого, любовь есть нравственнейшее чувство, к какому только способно духовное существо, высшее, к чему только может стремиться человек[1197].

Как видим, любовь для Хомякова неразрывна с понятием жертвы, предполагающей отказ от собственной эгоистической самости, смещение целевой доминанты с себя на другого. Происходит сбой земной, привычной, эгоистической логики, построенной на животном принципе борьбы за существование, вытеснения и соперничества, утверждается иная, сверхприродная логика, логика любви, истекающая, по точному выражению С. Л. Франка, из «сознания потребности и обязанности служить любимому, чего бы это ни стоило нам самим»[1198].

Подлинная любовь, полагающая центр не в себе, а в другом, живущая пониманием абсолютной ценности другого, утверждает и должное отношение к нему – не как к объекту, второстепенному и страдательному в сравнении с действующим и волящим субъектом, а как к такому же равноценному субъекту, со своим мирочувствием и собственной волей. И в этом признании уникальности и абсолютности другого, признании не отвлеченном, не головном, а эмоционально-сердечном, рождающемся через любовь, открывается путь выхода из тупика индивидуализма, преодоления пропасти между «я» и «другими», которая в свое время разверзлась в литературе романтизма. Рождается новая, высшая логика: личность способна по-настоящему состояться только во взаимодействии с другими личностями, в братски-любовном слиянии с ними, но слиянии не только не умаляющем каждое конкретное «я», а напротив, всецело утверждающем его в бытии.

Зазвучала у Хомякова и мысль, не раз выражавшаяся затем и Достоевским, и Федоровым, и Соловьевым и имеющая – как, впрочем, и вся его философия любви – прямой источник в Евангелии. «Пожалуйста, не говорите мне о любви к отвлеченностям, ни о любви к готтентотам или североамериканцам, когда нет любви смиренной и сердечной к ближайшему ближнему, той любви, в которой нет снисходительности, но которая вся любящее смирение»[1199]. «Прямо и просто» была обозначена антитеза отвлеченной и ни к чему не обязывающей любви к человечеству и «деятельной любви» к реальному, рядом стоящему ближнему, любви верующей, долготерпеливой, исполненной упования на его возрождение и преображение.

С утверждением религиозного смысла любви связана у Хомякова критика того типа мышления, который сложился в европейской рационалистической традиции. Главные его черты – «одностороннее развитие поверхностного рассудка, лишенного всякой творческой силы», дух «всеразлагающего анализа», «безнадежный скептицизм в жизни, холодная и жалкая ирония»[1200] и… молчание сердца. Между тем, убежден Хомяков, без сердца, без его «теплой веры»[1201], без дара любви никакое плодотворное мышление невозможно. «Пути аналитического разумения» философ противопоставляет «путь синтетического развития»[1202], где мысль и чувство составляют одно. Любовь становится основой подлинного познания, не сухого, овнешненного, рационального, а пронизанного чувством и верой («сердечный ум»). «Только в любви жизнь, огонь, энергия самого ума», «Только любовью укрепляется самое понимание»[1203]. И только любовь служит основой того «истинного просвещения», которое «есть разумное просветление всего духовного состава в человеке или народе»[1204].

Знание, просветленное любовью, питаемое Божественным Логосом, не может быть «кабинетным», оторванным от «живой жизни», не может не изливаться на мир и людей. Оно не самозаконно, но подзаконно религиозной этике, сознательно подчиняет себя идее добра. Такое понимание знания Хомяков сделал правилом собственной жизни. Свои ученые занятия он ориентировал на конкретную практику, экспериментируя в таких сферах прикладной науки, как агрономия и сельскохозяйственная инженерия, а ведь эти области непосредственно связаны с обеспечением человека «хлебом насущным» – не «мануфактурными игрушками», которыми развращает его секулярная, обезбоженная цивилизация, а именно хлебом, поддерживающим силы и энергии жизни, необходимом для созидательной активности, творчества, веры. А уж что говорить о деятельности Хомякова-медика, о настойчивых экспериментах с гомеопатией, о попытках борьбы с холерными эпидемиями, выкашивавшими в тогдашней России сотни и тысячи жизней!.. Он был одержим идеей найти лекарство от холеры – любовь и сострадание не давали ему спокойно созерцать проделки старухи с косой, оставлявшей зияющие пустоты и в его родственном, ближнем кругу. Универсализм Хомякова (философ, писатель, ученый, медик, агроном, изобретатель…) питался отнюдь не ренессансным идеалом «полноживущей личности», развивающейся во все стороны своей натуры, однако развивающейся именно для себя, ради себя и во имя себя. Это был христианский универсализм, заповеданный евангельской притчей о талантах, истекающий из убежденности в том, что все благие силы и дарования, данные Господом человеку, должны быть взращены и принести благие плоды, плоды любви и попечения о мире, который предназначил Творец на хранение и возделывание своим возлюбленным чадам (заповедь об обладании землей).

Хомяков-естествоиспытатель наравне с Хомяковым-философом утверждал подлинную религиозную гносеологию: как сказал бы Федоров, такая гносеология держится не вопросом, «почему сущее существует», умственным, отвлеченным, ни к чему не обязывающим, а вопросом о том, «почему живущие страдают и умирают»[1205], нудящим к работе не только ума, но и сердца, к выходу за пределы собственного одинокого «я», к подвигу «деятельной любви», который спустя десятилетия будет проповедовать в романе «Братья Карамазовы» старец Зосима.

В любви, по Хомякову, лежит начало искусства: истинное художество «не есть произведение одинокой личности», гордынно возносящей себя над другими людьми, но «образ самосознающейся жизни»[1206], ее «живой плод», форма, в которую отливаются идеалы народные. «Для того, чтобы человеку была доступна святыня искусства, надобно, чтобы он был одушевлен чувством любви верующей и не знающей сомнения: ибо создание искусства (будь оно музыка, или живопись, или ваяние, или зодчество) есть не что иное, как гимн его любви»[1207]. Подлинный, религиозный художник в своем стремлении «воплотить тайны человеческого духа в очерки человеческого образа»[1208] движим любовью к Божьему созданию, состраданием ко всей стенающей твари, чаянием ее спасения и преображения. Без этой любви творец, пусть и в совершенстве владеющий приемами мастерства, только ремесленник, не способный к чуду воплощения «любимого идеала»[1209].

Наконец, сама идея веры и Церкви утверждается Хомяковым через идею любви. Любовь для него не только высшая форма связи человека с человеком, «тот высший закон, которым должны определяться отношения человека к человеку вообще или лица разумного ко всему роду своему»[1210], но одновременно и форма связи человека и человечества с Богом. А Церковь – средоточие двух этих связей, «орудие и сосуд божественной благодати»[1211], Церковь объемлет все творения Божии, сообщая им целокупность и строй, молитвенно обращая к Создателю «земли, неба и того, что в них».

Любовь, один из сущностных, главных даров благодати, «есть венец и слава Церкви»[1212], и два других зиждительных дара Святого Духа – надежда и вера – питаются и движутся ею. Из убежденности в том, что Церковь Христова дышит «святым и живым единством» веры, любви и надежды, союз которых направляет «каждое действие Церкви»[1213], и истекала у Хомякова-богослова критика инославных христианских исповеданий: католицизма, заменившего дар любви внешним формальным законом (и тем самым пришедшего к подавлению духовной свободы, тогда как истинное христианство объединяет любовь и свободу в законе взаимной любви), и протестантизма, оторвавшего веру от дел, а значит, и от любви, которая не отвлеченна, а деятельна, не удовлетворяется словесным исповеданием блага, стремится ко всецелому водворению его в бытии. «Ибо не сохранится вера там, где оскудела любовь», – заключает мыслитель[1214].

Сущность Церкви «состоит в согласии и в единстве духа и жизни всех ее членов»[1215]. Но это единство не умаляет частного перед общим, не растворяет личность в безликой массе, равнодушной к ее судьбе и беде. Оно подобно тому неслиянно-нераздельному, питаемому любовью единству, которое связует три Лица Троицы и в котором часть равновелика целому. «Исповедав свою веру в Триипостасное Божество, Церковь исповедует свою веру в самое себя»[1216]: животворящий закон любви, основу Божественного Триединства, она через соборность распространяет на человечество. Хомяков убежден, что вне соборности, без «единства, основанного на взаимной любви»[1217], без братски-сердечного общения членов Церкви, как в общине апостольской, где «у множества <…> уверовавших было одно сердце и одна душа» (Деян. 4: 32), невозможна подлинная и совершеннолетняя вера. «Кто отрекается от братства с людьми, тот по неизбежному законопоследствию и в Боге забывает Отца»[1218], – с таким упреком обращается он к римскому исповеданию, заменившему нравственное юридическим, любовь – бездушным, формальным правом. Тот же упрек адресует и доктрине протестантизма, умаляющей значение Церкви. Индивидуализм в деле спасения противоречит духу соборности, «никто один не спасается», спасение возможно лишь в Церкви, в молитвенно-сердечном «единстве со всеми другими ее членами»[1219]. (Заметим, что своим утверждением соборности спасения, совершающегося через Церковь, через веру, надежду, любовь всех предстоящих, Хомяков предваряет и Федорова, и Соловьева, и о. Сергия Булгакова, экклезиологические идеи которых имеют много общего с идеями философа-славянофила.)

Единство Церкви не ограничивается только живущими, в нем имеют свою часть и умершие, и те, кто еще только должен прийти в этот мир. Цепь любви связует потомков и предков, между живыми и усопшими протягиваются нити сердечной памяти, «взаимной молитвы», а «молитва истинная есть истинная любовь»[1220]. Отказ протестантизма от молитвы за умерших при таком понимании сущности Церкви видится как отказ от любви, как очередное отречение от духа соборности – ему же смерть не полагает границы и не диктует законы, ибо совершенная соборность есть та, в которой имеют часть все, вплоть до праотца Адама.

Социальная философия Хомякова тоже утверждается через «идею любви». Любовь предстает у него как высшая, совершенная норма общественности[1221]. Она проникает бытие человека на всех его уровнях – от семьи, этой первоначальной социальной ячейки, спаянной родственными, душевно-сердечными узами, до мира-общины, держащейся живым чувством братства всех ее членов, составляет основу существования христианского государства, построяемого на нравственном, доверительном, а не формально-принудительном, юридически-овнешненном начале власти[1222]. В славянофильской и почвенной мысли, у истоков которой стоит Хомяков, любовь одушевляет и взаимоотношения государств и народов, становится главным принципом христианской политики, противоположной «бентамовскому принципу утилитарности» в международных делах, этому «необходимому условию» секулярной, обезбоженной цивилизации, живущей принципом «войны всех против всех». Славянофилы, Тютчев и Достоевский рисовали образ нового христианского региона, создать который призваны славяно-православные народы вместе с Россией и который должен держаться именно принципом «единства любовью» (Тютчев), тем самым божественным принципом, который когда-то преп. Сергий Радонежский узрел в тайне Троицы и заповедовал своим современникам как путь к преодолению «страха пред ненавистной раздельностью мира»[1223] и самой этой раздельности как таковой. Наконец, в провидческой мечте Хомякова вставала картина того, как этот новый тип любовно-соборного бытия, это «другое, высшее единство, про которое говорит медь колоколов с сорока сороков московских», расширяется в перспективе истории на все человечество, обнимая собой уже «не один народ, не одно племя, но и всех далеких братий наших на юг, и на восток, и на запад»[1224].

Полагая любовь благодатной, спасительной силой, питающей органический рост религиозно-общественного организма, Хомяков был особенно внимателен к тому ее лику, который обретает она в «домашней святыне семьи»[1225]. Семейную любовь философ-славянофил знал не отвлеченно – известно его трепетное, благоговейное отношение к жене, Екатерине Михайловне Хомяковой (Языковой), и детям, рождение каждого из которых («нарастает семеечка») возбуждало в нем те чувства и понимания, что позднее будет испытывать герой Достоевского, присутствующий при родах жены: «Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страшно… И нет ничего выше на свете!»[1226] Философия любви Хомякова рождалась в семье – и в этом не было ничего удивительного. В отношениях отечески-сыновних и братских видел он тот идеально-должный образец межчеловеческих связей, который в христианском социуме должен стать нормой для всех. Позднее Достоевский в подготовительных материалах к «Братьям Карамазовым» запишет: «Семейство как практическое начало любви»[1227], что духовно перекликается не только с философом родства Н. Ф. Федоровым, идеи которого повлияли на замысел итогового романа писателя, но и с Хомяковым, полагавшим, что «семья есть тот круг, в котором для людей обыкновенных, то есть почти для всего человечества, осуществляется, воспитывается и развивается истинная, человеческая любовь; тот круг, в котором она переходит из отвлеченного понятия и бессильного стремления в живое и действительное проявление»[1228].

Хомяков, Достоевский, Федоров – все они вынашивали мысль о семействе как ячейке соборности, той живоносной, спасительной клеточке, из которой разрастается организм всеобщего единения и братства, видели в любви родственной горнило «всечеловеческой любви»[1229]. «Семейство расширяется, вступают и неродные, заткалось начало нового организма»[1230] – это еще одна цитата из Достоевского, находящая себе соответствия в писаниях Хомякова. В статье «Опера Глинки “Жизнь за царя”», размышляя о крестьянском обычае принимать в свои семьи сирот, Хомяков придает этому обычаю высший, религиозный смысл, видит в нем начаток того, что позднее Федоров назовет «природнением чужих»: «Семья не заключается в одних пределах вещественного родства; она расширяется чувством любви и принимает в недра свои тех, которых судьба лишила естественного и родного покрова»[1231].

Семья для Хомякова – основа единства человечества не только в настоящем, но и в прошедшем и будущем. «Взаимная любовь родителей и детей представляет тип той высокой человеческой любви, которая в роде человеческом соединяет поколение с поколением»[1232]. Позднее, развивая мысль Хомякова, Федоров будет не раз повторять, что преодоление неродственности и розни между людьми, священное «восстановление родства» осуществляется через семью, укорененную в роде, расширяющуюся не только синхронно, но и диахронно, семью, в которой дело братотворения по отношению к ныне живущим сочетается с делом отцетворения по отношению к уже ушедшим в небытие, семью, просветляющую лучами любви и мир вокруг нее, и толщу прошедшего времени, сквозь которую проступает образ первой семьи человеческой, давшей жизнь всему роду людскому в неповторимом и щедром многообразии лиц, характеров, судеб.

Из благоговения Хомякова перед «святыней семейной» рождался и его идеал брачной, муже-женской любви. Основа этой любви – духовное и телесное целомудрие, святость которого была внушена юному мыслителю еще его матерью, взявшей с братьев Федора и Алексея обет «строго блюсти свою чистоту» до тех пор, пока они не изберут «свою единственную», с которой пойдут к алтарю[1233]. И в религиозно-философских, и в литературных статьях, и в публицистике Хомяков выступает апологетом незапятнанного супружества, требуя сохранения добрачной девственности не только от женщин, но и от мужчин, коим общество лицемерно разрешает всевозможные «слабости». Включаясь в обсуждение вопроса о женской эмансипации, мыслитель убежденно заявляет, что стремление женщин выйти из-под власти семейных норм и традиций во многом представляет собой крайнюю, болезненную реакцию на узаконенный разврат мужчин, протест против общества, которое «живет в явной лжи, на слове признавая какой-нибудь закон, а на деле бессовестно и сознательно нарушая его»[1234]. «Для общества, – подчеркивает Хомяков, – предстоит впереди выбор неизбежный: или расширение пределов дозволенного разврата на женщину, или подчинение мужчины строгости нравственного закона»[1235]. И самый вопрос о свободе любви переводит, движимый все той же высшей, религиозной логикой, в плоскость вопроса не о правах, а об обязанностях – перед врученным тебе Богом другим человеком, перед его жизнью, перед теми, кто является в мир в результате этого союза любви, наконец, перед собственной бессмертной душой, которая грязнится нарушением заповеди.

У философа-славянофила находим мы ту религиозно-философскую трактовку целомудрия, которая затем будет развиваться и углубляться у Федорова, Соловьева, Бердяева, Вышеславцева… Целомудрие – свойство неповрежденного естества человека, чаемого «тела духовного», избавленного от жала греха и смерти. Человеческая душа отвращается от разврата, движимая «непобедимым чувством внутренней красоты», «скрытою любовью к своей собственной чистоте душевной»[1236]. Уже здесь, на земле, в условиях эмпирического, падшего бытия, подвластного закону «смерти и временности» (Н. А. Бердяев) должен человек возращать и пестовать в себе свою будущую бессмертную природу, просветлять в себе тот образ Божий, который в вечности воссияет во всей его силе и славе. Духовно-телесному преображению личности служит подвиг монашества. Но тому же служит и освященный Церковью брак, «святое соединение мужа и жены для образования семьи», «дар таинственный, налагающий на приемлющих его высокую обязанность взаимной любви и духовную святость», служащий облечению «грешного и вещественного» «в праведность и чистоту»[1237].

Религиозный смысл брака для Хомякова – возрастание брачующихся в духе и истине, «полнейшее осуществление высшего закона любви, принимающей чужую человеческую личность не средством наслаждения, а целию полнейшей нравственной жизни»[1238]. Как позднее выразится философ XX века А. К. Горский, многому наследовавший в философии любви Хомякова, Федорова, Соловьева: «Во всяком браке <…> оба его члена должны являться друг для друга иконами, т. е. путями восхождения к первообразу, а не тормозами на этих путях»[1239].

Святость брачных уз, определяемая их высшим заданием, – служить преображению любящих, для Хомякова была нерушима. Об этом философ неоднократно высказывался публично – вспомнить хотя бы выраженный в его излюбленной шутливо-ироничной манере запрет петербургским женам, даже тем, что «все блеск и трепет», «бросать своих мужей»[1240]. Возможно, поэтому, хотя с сочувствием, но в то же время и с некоторой дистанцией он относился к пушкинскому семейному сюжету. Ему претила страсть, над которой перестает властвовать воля. «Пушкин не оказал твердости в характере (но этого от него и ожидать было нельзя), ни тонкости, свойственной его чудному уму. Но страсть никогда умна быть не может», – так комментировал Хомяков известие о дуэли Пушкина в письме Н. М. Языкову[1241]. Сам же Алексей Степанович всегда держал свои страсти в узде, взяв на вооружение завет, который в свое время выразил тот же Пушкин устами Онегина: «Учитесь властвовать собою». В способности сдерживать страсти, подчиняя низшие влечения высшим, физическое естество – духу и сознанию, он полагал «необходимое условие» совершеннолетия личности. Он был строг и непримирим в требовании от существа, созданного по образу и подобию Божию, усилия восхождения, а не потворства своим душе-телесным слабостям: «Стоит только признать борьбы со страстями невозможною и она делается невозможною»[1242].

Следует уточнить: Хомяков вовсе не был против страсти как таковой, страсти как энергийного источника жизни, движения, творчества. «Что лучше: разум или страсть? Это вопрос очень важный. Разумом все управляется, но страстью все живет», – рассуждал он в одном из писем жене[1243]. В полной мере следуя святоотеческому учению, он соглашался с тем, что страсть может быть трансформирована, обращена на дело благое, что она способна преобразиться при «умопременении» человека: стать влечением к идеалу, возжечь в «горячем сердце» любовь к Богу, к людям и миру. «Страсти совсем неплохи сами по себе, – напишет позднее Б. П. Вышеславцев, цитируя преп. Дионисия Ареопагита, – они “хороши в руках ревнителей доброй жизни”. Даже такие страсти, как “вожделение”, “сластолюбие”, “страх”, – допускают сублимацию: вожделение превращается в “стремительный порыв желания божественных благ”, сластолюбие – “в блаженство и восхищение ума божественными дарами”; страх – в боязнь ответственности за грех; печаль – в раскаяние»[1244].

Отсюда понятно, почему столь отрицательно относился Хомяков к явлению скопчества. Скопческое принудительное целомудрие, подчеркивал он, отсекая одну страсть, заменяет ее другой, «уменьшая круг страстей человеческих, развивает в большей силе страсти уцелевшие и дает им какое-то болезненно-фанатическое напряжение. В ряду этих страстей первое место занимает корыстолюбие»[1245]. Победа над страстью достигается здесь не трудом воздержания, не усилиями духа и души, берущими власть над своей телесной храминой и препятствующими естеству ниспасть в растление и разврат, а внешней механической операцией. В результате победа над страстью лишь иллюзорна. Страсть просто превращается из одной формы в другую и по-прежнему держит личность в липком и цепком плену. Позднее столь же негативно будет оценивать скопчество, это принудительное, тусклое целомудрие, достигаемое увечьем, внешним насилием над физическим естеством, и Достоевский. Вспомним образ дома Рогожина, где «все скопцы жили»: сухость, сумрачность, скука, а еще «темные комнаты, какой-то необыкновенной, холодной чистоты, холодно и сурово меблированные старинной мебелью в белых чистых чехлах»[1246] – все это символы оскопленной, обеспложенной, остановившейся жизни, в которой навсегда угас огонь страсти, движенья, порыва. Между тем человек, вершина творенья, должен не топтаться на месте, а восходить, преображая и возвышая влечения, перерождая страсти. Именно так и происходит в последнем романе Достоевского с Дмитрием Карамазовым: страсть к кутежу и разврату сменяется жаждой высшего, искупительного страдания («За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти»[1247]).

И в заключение о любви самого Хомякова к Екатерине Михайловне Языковой – любви, в которой он прямо и просто исполнял то, о чем столько писал и проповедовал в своих сочинениях. Трепетное, благоговейное отношение к любимому существу[1248], острое сознание его единственности и неповторимости в бытии, радость узнавания себя в другом, радость дарения себя другому, стремление остановить мгновение и мука последней утраты – через личный сердечный сюжет обретал философ-славянофил те понимания, которые потом не раз звучали в его статьях и брошюрах. И главное из них – необходимость бессмертия. Именно любовь с ее «непосредственным восприятием абсолютной ценности любимого»[1249] ощущает и сознает всю недолжность смерти, именно любовь всеми силами стремится изъять любимого из-под власти всеуносящего времени. Протестуя против смерти, она протестует против развоплощения, против разрыва уникального единства тела, души и духа, жаждет преображающего восстановления личности.

В письмах П. М. и П. А. Бестужевым, перед которыми Алексей Степанович не боялся раскрываться душевно, не должен был прятаться за обычной дневной маской веселости и остроумия (от нее в коленопреклоненные, слезные ночные часы не оставалось и тени[1250]), он постоянно говорит о своей милой Китти. «Деревня как нарочно так хороша, как никогда не была; я ее точно хорошо отделал для нее и сделал много посадок, которых она еще не видала: все принялись прекрасно. Через три-четыре года это будет обворожительно. Точно хожу (а хожу с детьми очень много) по ее разукрашенной могиле, а в то же самое время словно жду, что она откуда-нибудь да выйдет»[1251]. «Каждая комната, каждый уголок сада, каждая дорожка в роще и в поле опять живо так заговорили о ней, что мне казалось: вот еще пройду несколько и встретимся»[1252]. Все происходящее в имении, с ним и с детьми, все текущие, малые и большие, события жизни Хомяков проецирует на ее восприятие: как бы она их увидела, что бы сказала, что сделала – создает стойкую иллюзию ее соприсутствия, хотя бы в воображении, пусть через это условное, зыбкое «бы»: «Что-то Вы, милые Пикоть и Петруанец, – как сказала бы она, что-то Вы поделываете? <…> И как бы она читала про Ваше водяное путешествие, как бы смеялась Вашему страху, как бы хвасталась своею сравнительною храбростью и принесла бы мне все это прочесть и решила бы, что и мы к Вам поедем. Неужели ее вправду нет?»[1253] Само время жизни получает теперь новый, печальный и священный отсчет – со дня ее смерти: «В самое Рождество было ровно 100 недель. Каково человек крепко свинчен! Казалось, 100 дней невозможно прожить, а вот и 100 недель. Даже подумать страшно…»[1254]

В отношении Хомякова к смерти жены не было того экзистенциального отчаяния, которое разверзлось двенадцатью годами спустя в душе Тютчева после кончины Елены Денисьевой, когда, почти как герой «Кроткой», отчаянно восклицавший: «Слепая, слепая! Мертвая, не слышит!»[1255] – поэт бился в глухом тупике безнадежности. Хомяков сумел принять то, что случилось, смиренно, без бунта, без ропота на Творца («Воля Божия дала мне то, чего, казалось, никому не давала, и отняла, когда следовало»[1256]). Но не скорбеть, забыть он не мог. Забвению и успокоению сопротивлялась сама природа той «искренней, истинной и деятельной любви»[1257], которую он так искренне и горячо проповедовал. И не о том, что любимой уже нет рядом с ним, сердечно сокрушался мыслитель, а о том, что теперь, когда она ушла из мира живых, он уже ничего не может сделать для той, которой всегда был готов отдать всю свою душу.

Как христианин, он исполнял положенные обряды поминовения. Заказывал обедни и панихиды, молился ежедневно и еженощно за упокой души своей Катеньки. Но все же это не утишало страдания сердца, жаждущего немедленной. встречи, реального, земного присутствия – и не одной лишь бесплотной души, а именно всего человека, в единственности и неповторимости его телесного облика, столь хрупкого, столь обожаемого. И вот он уже стремится уловить этот драгоценный, тающий облик – восстановить его хотя бы мысленно, в воспоминании, разглядеть черты ушедшей в лицах детей, особенно старшей Марии, запечатлеть в письмах родным драгоценные подробности ее жизни, особенности характера, вкусов и настроений… Но главное – это портреты Екатерины Михайловны, которые после ее смерти Хомяков рисует во множестве. Не имея возможности вернуть умершую к жизни, он восстановляет ее хотя бы в красках и на полотне (то самое «мнимое воскрешение», что, по Федорову, лежит у истоков возникновения человека и являет собой глубинную сущность культуры). При этом упорно добивается сходства, стремится, чтобы портрет передавал целостный облик умершей, создавал у смотрящего на него иллюзию, что женщина, изображенная на полотне, не умерла, что вот-вот она, мертвая, встанет. «Недаром Вы оставили мне дагерротип, – пишет он П. М. Бестужевой, – я по нем сделал портрет, далеко еще не конченный, но до того похожий и живой, что ждет движения. Странное лицо! Несколько портретов и все похожи на нее, а все разные. Это от того, что у нее самой было беспрестанное изменение, она не могла приглядеться потому, что всякую минуту было другое выражение и, кажется, другие черты. Это было не лицо, а видимая душа»[1258].

В настойчивом стремлении Хомякова запечатлеть облик умершей жены не было и тени маловерия. Напротив, мыслитель-славянофил демонстрировал те глубины христианского чувства и задания, к пониманию которых русская религиозно-философская мысль придет лишь во второй половине XIX и начале XX века, выдвинув идеал богочеловечества, активного христианства, соработничества Бога и человека в деле спасения мира. Даст она и высшее утверждение религиозного смысла любви. Ибо любовь, деятельная любовь по самому своему существу, не может только смиряться, ждать и молиться. Она должна действовать и содействовать, идти навстречу Творцу в приближении светлого дня воскресения, когда все восстанут и все обрящут друг друга. Художество Хомякова, перекликавшееся через толщу эпох и времен с искусством фаюмского, погребального портрета, и было тем самым содействием сознающего, чувствующего существа Богу, Который не создал смерти и желает спасения всем. Тут философ-художник не просто молился за упокоение души рабы Божией Екатерины в селениях праведных. Здесь он, пусть мысленно, возвращал плоть тому, что уже не существовало, вызывал из небытия тающий облик умершей, не давая ему раствориться, исчезнуть во всеуносящем потоке забвенья.

Да, по мере того, как похороны Катеньки отдалялись во времени, боль утраты становилась слабее, к Хомякову приходило успокоение. Он справляется с собственным сердцем, все сильнее укрепляется в понимании, что нынешний эмпирический мир не может дать смертному полного и абсолютного счастья. А подчас с его пера срываются строки, которых никогда не понял и не принял бы тот же Тютчев, дважды переживший кончину своей половинки – сначала с первой женой Элеонорой, потом – с Еленой Денисьевой:

Не угодно Богу было, что я бы порадовался Катенькиной радости при таких занятиях моих, а как бы от души радовалась она! Но при ней сделал ли бы я это? Так жить было весело! И первую-то книжечку я написал в тот год, как ее не стало и когда мысль моя приняла более серьезное направление. Милая моя! Она ничем не дорожила, кроме серьезного; и все это в ней соединялось с самым детским весельем. Нечего сказать, ей подобную не вдруг кто сыщет. А как вспомнишь, так, кажется, что ей и следовало умереть рано: она, право, чуть-чуть земли касалась, хотя редко кто умел так глубоко, как она, наслаждаться истинно хорошим на земле, и вот, в октябре миновало ни мало, ни много тысяча дней после ее кончины. Вспомнишь, «и тысяча лет яко день един».[1259]

Такая вот терапия души: хорошо что умерла рано, ибо была не от мира сего. И даже его труд богословский, невозможный при прежнем счастии и веселости, выступает как оправдание этой безвременной смерти. Открывается промысел там, где ранее и помыслить нельзя было промысла: не сам ли Хомяков, повторяющий теперь: «Воля Божия, и воля Божия всегда к благу»[1260], так настойчиво предупреждал верующих своих современников от соблазна видеть промысел в каждом земном происшествии, призывая их не смешивать с Богом слепые случайности[1261].

И все же, несмотря на конечную примиренность с утратой, несмотря на цитации из «Псалтири»: «Дни наши семьдесят лет, аще же в силах, восемьдесят лет», – последнее слово Хомякова в его истории любви было другим. Кульминационной точкой этой истории, апофеозом верующей, благодарящей любви философа-славянофила стало стихотворение «Воскресение Лазаря», написанное осенью 1852 года, когда «в сонном видении» Хомякову явилась Китти и сказала: «Не унывай!»[1262]:

О Царь и Бог мой! Слово силы

Во время оно ты сказал,

И сокрушен был плен могилы,

И Лазарь ожил и восстал.

Молю, да слово силы грянет,

Да скажешь «встань!» душе моей,

И мертвая из гроба встанет

И выйдет в свет Твоих лучей!

И оживет, и величавый

Ее хвалы раздастся глас

Тебе – сиянью Отчей славы,

Тебе – умершему за нас.

«И мертвая из гроба встанет / И выйдет в свет Твоих лучей!» – Хомяков говорит здесь о своей унывающей и скорбной душе, жаждет избавления из-под власти отчаяния и сомнений, уповает на духовное преображение. Но этим очевидным, лежащим на поверхности смыслом не исчерпывается содержание стихотворения. Достаточно вспомнить, как характеризовал его сам Хомяков: «Первое, мною написанное после смерти той, которая так радовалась всегда, когда мне удастся что-нибудь написать, и которая первая слушала мои стихи и обыкновенно помнила их наизусть»[1263], – и за образом взыскующей исцеленья души встанет видение той, что уже завершила свой путь на земле и теперь чает грядущего «воскресения мертвых и жизни будущего века». А ведь именно это чаяние и есть предельное чаяние религиозной любви, ее конечная цель и высшее оправдание.

В. И. Жулай

Идея любви в этико-социальном учении А. С. Хомякова

В канун столетнего юбилея Алексея Степановича Хомякова, в самом начале ХХ века вышла в свет книга Л. Владимирова «А. С. Хомяков и его этико-социальное учение», в которой был подведен «общий итог заветов А. С. Хомякова русской земле: “Вырабатывать, путем веры и последовательного развития исторических начал народной жизни, такой духовный склад у человеческой личности, при котором живая единичная совесть была бы самою надежною охраною исполнения этических, а, следовательно, и всех гражданских обязанностей”»[1264].

Как замечает Л. Владимиров, подобная единичная совесть, задачу развития которой ставил А. С. Хомяков, не мыслима без коллективного не нее влияния, а обычная коллективная совесть получает свое единство от соглашения или компромисса, которое может исходить не из этических соображений, а напротив, преследуя эгоистические цели. Поэтому в отличие от понятия коллективной совести А. С. Хомяков вводит новое понятие – соборной совести, которое исходит из евангельской любви: «Соборная совесть <…> совесть людей, объединенных во единую, народную совесть, одним чувством, созданным верою. Но здесь не имеется в виду ни фанатизма, ни искажений, основанных на кривых толкованиях. Здесь имеется в виду исключительно чувство, вызываемое евангельскою любовью к ближнему <…> Любовь к ближнему не есть только высший догмат разума, но и правило, превращающееся в чувство. И когда такое чувство одушевляет множество людей, то оно объединяет их совести и превращает эти совести в одну соборную, то есть единую по возвышенному чувству»[1265].

Сопрягая единичную и соборную совесть с личным и приобретенным характером человека, Л. Владимиров замечает, что приобретенный характер, который вырабатывается в течение жизни под влиянием воспитания, бытующих нравов, различных верований и убеждений, может покорить себе личный врожденный характер, которому свойственны инстинкты и чувства. При этом личный характер, хотя никогда не изменяется, но может быть направлен в другое русло: «Энергия, которая при одних условиях употреблена была бы на цели корыстные, может уйти на деятельную любовь к ближнему»[1266]. Условия, необходимые для этого, по мнению Л. Владимирова, заключаются в следующем: «<…> чтобы выработать такой духовный склад, нужны чистое христианство в церкви, морализованное право в государстве и сущая правда в общественной жизни»[1267]. Эти три главных требования он полагал как этическую задачу ХХ века, добавим от себя, как оказалось, невозможную задачу. Очень часто осуществление трудноисполнимых задач переносилось на будущее. Но такой подход лишь подчеркивает сложность ставящейся проблемы. Выполнение трех условий, которые формулирует Владимиров для свершения ставящейся задачи, возможно только в единичных случаях, в масштабах общества они приобретают утопический характер, который в общем был очень характерным для русской философии XIX века. Следуя заветам А. С. Хомякова, Л. Владимиров также возлагал свои надежды на христианство – религию, которая нацелена на будущее: «…этический склад личности есть, в сущности, христианский характер, потому что христианство собственно только и выдвинуло на первый план внутреннюю жизнь человека до такой степени, что каждый человек представляет собой целый отдельный мир»[1268]. Гуманизм ХХ века со всеми своими противоречиями, которые он породил, возвысив человека на небывалую до того высоту, с такой же силой сбросил его вниз.

Выводя идею развития личности из христианства, Алексей Хомяков связывал ее с христианскими заветами любви и теми духовными дарами, которые возможно приобрести только в любви: «Всякая искренняя, самозабывающая себя любовь, – говорит он, – есть приобретение, и чем шире ее область, чем полнее она выносит человека из его пределов, тем богаче становится он внутри себя»[1269]. Говоря о христианской любви, А. С. Хомяков употребляет слово закон: «<…> закон любви взаимной проникал или мог проникать все отношения людей друг к другу: по крайней мере, они не признавали никакого закона, противного ему, хотя часто увлекались страстями или выгодами личными на пути превратные, а иногда преступные. Русской земле была чужда идея какой бы то ни было отвлеченной правды, не истекающей из правды христианской, или идея правды, противоречащая чувству любви»[1270]. В этом законе, который достигается только с помощью любви, по мнению А. С. Хомякова, раскрывается полнота жизни: «Полнота и совершенство есть сам закон, но человеку возможно только стремление без достижения. Стремясь выступить из своих пределов (ибо в нем присущ закон духа, который есть всецелая полнота), он встречает подобные ему, частные же явления, и ими же пополняет свою собственную ограниченность, но это пополнение не возможно, покуда они ему внешни. Он должен их усвоить, не перенося их в себя (что опять не возможно, потому что власть он имеет только над собой), а переносясь в них нравственною силою искренней любви… В жертве, в самозабвении находит он переизбыток расширяющейся жизни, и в этом преизбытке сам светлеет, торжествует и радуется»[1271]. Хотя А. С. Хомяков трактует любовь как полноту жизни, весь ее смысл он сводит к жертве, и, таким образом, в его понимании этот феномен тяготеет лишь к одной из своих форм, а именно – агапе. Хотя в христианском понимании любви, из которого исходил Хомяков, отдается преимущество древнегреческому агапе, но вместе с тем в самом христианстве мы не находим отрицания других видов любви, воспеваемых греками, – эроса, олицетворявшего собой преимущественно половую любовь, или филии, означающей дружескую привязанность. Агапе – это идеал, скорее всего, православного христианства, которое отличается большим аскетизмом. Христианский завет «любить ближнего как самого себя» напоминает, что человек не должен забывать, что себя он воспринимает целостно, также необходимо любить и других, в их целостности, а не только за добродетели, лишь так можно понять слова Евангелия: «любите врагов своих». Целостное восприятие включает в себя как высшее, так и равное, и низшее бытие человека. Если агапе относится к высшему бытию, то есть духовному, то филия относится к равному или душевному, а эрос – к низшему или телесному. В. С. Соловьев в работе «Смысл любви» заметил: «<…> исключительно духовная любовь есть, очевидно, такая же аномалия, как и любовь, исключительно физическая и исключительно житейский союз. Абсолютная норма есть восстановление целости человеческого существа, и, нарушается ли эта норма в ту или другую сторону, в результате во всяком случае происходит явление ненормальное, противуестественное. Мнимо духовная любовь есть явление не только ненормальное, но и совершенно бесцельное, ибо то отделение духовного от чувственного, к которому она стремится, и без того наилучшим образом совершается смертью. Истинная же духовная любовь <…> есть <…> торжество над смертью… Ложная духовность есть отрицание плоти, истинная духовность есть ее перерождение, спасение, воскресение»[1272].

Платон разделял любовь на Небесную и Простонародную, но считал, что в эросе заключена сила, которой свойственно преодолевать отчуждение и создавать сообщество. А по Аристотелю, невозможно творение настоящих прочных союзов без филии. Социальное единение, которое А. С. Хомяков хотел построить с помощью любви-агапе, тяготеет к тем социальным утопиям, которые в своей ориентации на должное не желают замечать сущего. По мнению В. С. Соловьева, агапе не существует сам по себе, он зарождается в эросе, поэтому изучая феномен любви, его необходимо рассматривать через эту грань, в которой соединяются эти две ипостаси. Без эротической основы агапе выхолащивается в морализаторский принцип, но и без агапе эрос опускается к самодостаточности половых отношений, угрозой которых могут быть распущенность и извращения. Так же как и А. С. Хомяков, В. С. Соловьев считал, что «идеальное начало общественных отношений, по христианству, есть не власть, а любовь»[1273] [4, 249], но понимал при этом такую любовь, которая в его трактовке звучит как «истинная». По В. С. Соловьеву, «истинная любовь» исходит из целостного восприятия человека, которому присущи три уровня бытия. Задачей любви является гармонизация человеческой сущности, приведение к равновесию его разнобытийности. В любви сосредоточена нравственная основа, которая выражается в стыде относительно низшего начала человеческой природы, сострадания к равному бытию и благоговения к высшему началу.

На наш взгляд, ошибка, которая была допущена А. С. Хомяковым в понимании любви, повторялась во многих социальных концепциях, которые пытались построить свою теорию на принципах христианской любви. Это привело к тому, что в ХХ веке они были отброшены из социальной теории как утопические. Вместо них возникают такие концепции, как «Эрос и цивилизация» Г. Маркузе, но и в них допускается та же ошибка, хотя и в ином, противоположном значении. Исключение из современной социальной теории такого важного для человеческой жизни феномена, как любовь, уводит исследователей от возможности решения проблемы отчуждения, без преодоления которой будет невозможным построение такого духовного склада человеческой личности, при котором живая единичная совесть была бы самой надежной охраной исполнения этических, а следовательно, и всех гражданских обязанностей, идеал которой утверждал Алексей Степанович Хомяков.

Л. Е. Моторина

Учение о человеке как личности в творчестве А. С. Хомякова

Характерной особенностью русской философской традиции всегда была ее антропологическая ориентация. Хотя антропологическая тема и не является главной в творчестве А. С. Хомякова, он заложил начала учения о человеке как соборной личности. Известно, что Хомяков был натурой поэтической и владел всей глубиной слова, а потому не давал четких дефиниций. В своих богословских трудах и сочинениях по философии истории он просто, без определений употреблял понятия «народ», «люди», «человек», «личность», «человечество».

Антропология А. С. Хомякова, по словам В. В. Зеньковского, является «посредствующей между богословием и философией»[1274]. Суждение о человеке как личности А. С. Хомяков выводит из учения о Церкви. При этом Церковь Хомяков понимал не как организацию, а как живой организм в различных ипостасях. «Церковь одна, – писал он, – несмотря на видимое ее деление для человека, еще живущего на земле. Только в отношении к человеку можно признавать раздел Церкви на видимую и невидимую; единство же ее есть истинное и безусловное»[1275]. По мнению А. С. Хомякова, единство Церкви следует необходимо из единства Божьего, ибо Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божьей благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати. Отдельный человек в отрыве от Церкви, согласно Хомякову, рассыпается в противоречиях и вражде, в Церкви же он находит не только полноту истины, но и себя в своем совершенстве, в своем подлинном, глубоком начале. Залогом единства, по Хомякову, является свобода, но не индивидуальной воли, а Церкви как целостного организма. Приобщение к истине, по его мнению, не может быть насильственным, ибо «всякое верование есть <…> акт свободы»[1276]. Путь к единству, считает Хомяков, не в принуждении, а в любви, которая понимается им не только как этическая, но как сущностная характеристика личности. Именно любовь обеспечивает познание людьми «безусловной Истины».

Человек обязан быть дерзновенным, – подчеркивал Н. А. Бердяев, – дерзновением воли стяжает он благодатные дары Духа. Когда он будет не один, когда Дух будет жить в нем, тогда отпадет человечески самолюбивый и суетный вопрос о размерах дарований. Человек имеет не право, а обязанность быть глашатаем высшей полноты истины. <…> Дерзновение дается лишь верой. Хомяков хорошо говорит о своей властной уверенности, о своем дерзновении, о своем непомерном притязании: «Этим правом, этой силе, этой властью обязан я только счастью быть сыном Церкви, а вовсе не какой-либо личной моей силе».[1277]

Большой заслугой Хомякова явилась разработка (и введение в обиход) понятия соборности. Выразить единство, основанное на свободе и любви, может, по его мнению, только слово «соборный». Принцип соборности как преодоление противоречия единства всех и свободы каждого Хомяков распространяет не только на Церковь, но и на общинное устройство, на человека как соборную личность. Соборность выступает у него как некий итог деятельности Бога и человека, она играет роль посредника между божественным и земным миром. Соборность противостоит как индивидуализму, разрушающему человеческое единство, так и коллективизму, нивелирующему личность. Она является в виде благодати, даруемой свыше, как внутреннее основание непогрешимости соборного сознания.

Соборные принципы, по мнению Хомякова, помогают отыскать начала, предопределяющие и логику истории. Это позволило Хомякову совместить провиденциализм с активностью человека. Он рассматривал человека как деятельное существо, которое должно «напрягать все Богом данные силы, не требуя от него чудес»[1278]. Отсюда реальный исторический процесс – это всегда единство действий свободы человеческой и всемирной воли. Надо отметить, что понятие воли у Хомякова имеет особое значение для понимания нравственных основ личности. Воля выступает как особая сила разума и дается человеку извне. Она исходит из признания действительности как «образа духа», возвышает человека, приводит его к озарению, к живому знанию. Воля у Хомякова теснейшим образом связана со свободой, следовательно, с нравственным выбором личности. Говоря словами мыслителя, «она имеет вседержавность» в сфере морали. Воля каждого отдельного человека не обладает полнотой, она несовершенна, как несовершенны его разум и поведение. Высшие истины доступны человеку лишь в нравственном согласии со «всемогущим разумом».

Таким образом, Хомяков употребляет понятие человека как личности в трех основных значениях: личность как отдельное лицо, как историческая личность и как член Церкви. Во всех трех значениях он исходит из определенных начал: соборности, нравственности, свободы и любви. Они проявляют себя как первореальности только в Церкви. В приобщении к ней отдельная личность не пребывает в бессилии и в бесплодии, но открывается самой себе в своих подлинных и глубоких началах. Лишь в живой связи с церковным целым личность в свободном, проникнутом любовью к другим людям единении обретает свои дары, всю полноту личного богатства. «Та концепция церкви, которая была у Хомякова, – отмечал Н. А. Бердяев, – церкви как органической соборной жизни в свободе и любви, не имеющих никаких внешних признаков и критериев, в сущности, должна отрицать физическую плоть церкви, историческую материю православия. Церковь есть свободная жизнь в Духе Христовом»[1279].

В своих историософских построениях А. С. Хомяков, пытаясь понять историю изнутри, определить ее внутренние, действительные причины, выделяет две антиномичные стихии, два противоположных духовных «начала»: иранство и кушитство. Таким образом, духовная история человечества у него предстает как многовариантная борьба иранства и кушитства, как реализация драматического конфликта двух противоположных духовных начал. Символ веры в стихии иранства – божество в виде свободно творящей личности. Кушитство противопоставляет этому символу стихию необходимости. Некоторые исследователи рассматривают понятия кушитства и иранства в качестве характеристик двух типов личности. Вместе с тем современники Хомякова усматривали в этих понятиях конфликт внутри личности самого Хомякова. Н. А. Бердяев назвал антиномию «иранство – кушитство» самой замечательной его идеей.

Сам же Хомяков рассматривал данные понятия в качестве особых шифров, которые не могут быть сведены ни к рассудочным (свобода – необходимость), ни к символическим понятиям. Постижение их, по его мнению, возможно лишь путем интуиции, веры. Представляется, что эти две ориентации духовности могут быть рассмотрены как в личностном, так и в историческом пространстве человека.

Нравственность, свободу и любовь как начала личности Хомяков связывал с делами, он писал: «Вера же двояка, но едина – истинная и живая. Посему неразумны и те, которые говорят, что вера одна не спасает, но еще нужны дела, и те, которые говорят, что вера спасает кроме дел: ибо если дел нет, то вера оказывается мертвою»[1280].

Учение А. С. Хомякова о соборной личности нашло продолжение у многих русских философов.

Безусловное нравственное значение человеческой личности, – писал Вл. Соловьев, – требует для нее совершенства и полноты жизни. Это требование не удовлетворяется ни простым отрицанием несовершенства (как в буддизме), ни одним идеальным причастием совершенству (как в платонизме или вообще идеализме); оно может быть удовлетворено только действительным присутствием и осуществлением совершенства в целом человеке и во всем его жизненном круге.[1281]

В наше время, когда в культуре все более утрачивается личностное начало, когда культура переходит к безличному системному основанию, учение Хомякова о человеке как личности обретает особую актуальность. Оно помогает поставить целый ряд вопросов. Может ли безличная система заменить «соборность человечества», эту живую семью, единый организм, из которого как из материнского лона рождаются новые личности? Кто же станет носителем нравственности, свободы и любви, тех начал личности, о которых писал Хомяков? Сможет ли культура как специфически человеческое пространство существовать и развиваться без них? Эти вопросы остаются пока без ответов, но они есть в нашем русском самосознании, факт рождения которого связан с явлением славянофильской идеологии.

С. И. Скороходова

Проблема творчества в философии А. С. Хомякова и И. В. Киреевского

Проблема творчества в философии И. В. Киреевского и А. С. Хомякова напрямую связана с вопросом о том идеале, к воплощению которого они стремились, ибо в творческом порыве присутствует страстное влечение к идеалу, в соотношении с которым творчество разделяется этими мыслителями на подлинное и мнимое. Объектом и субъектом подлинного творчества является прежде всего сам человек.

Еще любомудры подчеркивали «царское» положение человека в раю и выдвигали идеал «всеведения», восстановления утраченной гармонии между миром и человеком. Д. В. Веневитинов, близкий друг И. В. Киреевского и А. С. Хомякова, писал А. И. Кошелеву о том, что в первом человеке все чувства были мысли, что он все чувствовал, следовательно, все знал. «Эта мысль одна может ясно доказать, что человек носит в душе своей весь видимый мир, что субъект совершенно в объекте…»[1282]. Поэт полагал, что хотя реальность ускользнула от человека после грехопадения, но в творческом порыве возможно непосредственное «прикасание» к сердцевине, сокровенной сущности вещей и явлений. Все творчество И. В. Киреевского пронизано стремлением найти путь к преодолению падшего состояния.

А. С. Хомяков подчеркивал соборный характер подлинного творчества. Он писал, что истинный художник не творит собственною своею силою, но духовная сила народа творит в нем[1283]. Не случайно славянофилы проявили подлинный интерес к народной культуре, видя в ней исток всякого творчества вообще, основу национальной самобытности, а не плод «неучености»[1284]. Основная идея работы А. С. Хомякова «По поводу отрывков, найденных в бумагах Киреевского» сводится к тому, что человек ни в какое мгновение своего существования не является как сущий, но только как стремящийся быть[1285]. Это стремление лежит в основе творчества. И. В. Киреевский же отталкивается в своих философских построениях от индивидуального творчества в соборности, которое воспринимается им не только как способ целостного постижения мира, но и как порыв к благому бытию, в процессе которого преображается само естество человека и одухотворяется мир. Но и он подчеркивал соборный характер творчества: «Добрые силы в одиночестве не растут. Рожь заглохнет между сорных трав»[1286]. В соответствии со своей антропологией он делил творчество на внешнее и внутреннее. У А. С. Хомякова такое деление тоже присутствует.

Путь ко «всеведению», цельному, глубинному постижению мира начинается с внутреннего творчества, под которым И. В. Киреевский понимал стремление к внутренней цельности, сосредоточение, собирание всех отдельных частей души в одну силу, а затем погружение внутрь, поиск неповрежденной грехом, сокровенной основы человеческой личности, связанной с идеей нетленной, вечной, совершенной жизни. В. В. Зеньковский писал: «“Позади” сердца мы должны поместить тот таинственный центр личности, который зовут “глубинным я” или как-либо иначе. Там и находится подлинный субъект всего, что происходит в личности, – это есть “субъект”, личность в ее основе… Это закрытая сфера нашей личности, – и ее мощь, ее возможности, ее крылья – все это остается часто нераскрытым, неразвернувшимся, – порой люди только чувствуют в себе эту глубину»[1287]. И. В. Киреевский проявлял особый интерес к слову, писал о том, что в душе каждого человека есть незаметный, потерянный островок: «…снаружи камень, внутри рай!»[1288]. У него даже есть неопубликованная работа «О том, что так называемый рай есть образ внутреннего человека»[1289]. Философ замышлял объемный труд. В Библии сказано: «Царство Божие не приидет приметным образом, и не скажут, вот здесь оно, или вот там, ибо Царствие Божие внутри вас есть» (Лк. 17, 20–21), в живой вере и твердом уповании, в чистой совести и любви. И. В. Киреевский писал, что «есть какое-то слово, венец и основание всякого мышления, ключ ко всем тайнам, цель всех воздыханий человечества; <…> слово незаметно хранится в сердце, <…> лежит оно несгораемо, в вечном огне из самых пламенных чувств, из горячих дум и раскаленных образов воображения человека, к нему ведет воздушная лестница <…> по ступеням этой лестницы скользят незримые духу <…> легкие тени, которые помогают душе»[1290] и приводят к Богу. В Библии также есть образ лестницы: «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот Господь стоит на ней…» (Быт. 28, 12). Характерно особое, почти сакральное отношение к слову И. В. Киреевского и А. С. Хомякова. Слово, «как прозрачное тело духа»[1291], должно живо передавать все его движения. А. Хомяков называет первой стихией творчества точность языка. Строгость к собственному слову, как он считал, строгость к собственной мысли, ибо бесконечно воздействие слова на мысль[1292].

Внутреннее делание, как считал мыслитель, начинается со слезной молитвы, молитвенного творчества, «духовного художества», со скромности ума, с его «плача» о себе самом, ибо истина постигается не одним рассудком, а всей духовной сферой человека, цельность которой во многом зависит от сердца. И. В. Киреевский писал, что, молясь в церкви, русский человек «не кричит от восторга, не бьет себя в грудь, не падает без чувств от умиления», он «старается сохранить трезвый ум»[1293]. Его «слезы <…> льются незаметно, <…> никакое страстное движение не смущает глубокой тишины его внутреннего состояния»[1294]. Процесс творчества связан с личностными качествами, с верой. Ум, по И. В. Киреевскому, только рабочая сила сердца. Мышление, отделенное от сердечного стремления, есть развлечение для души, как и бессознательная веселость. Одностороннее серьезное и сильное занятие науками, искусством принадлежит также к числу изощренных средств развлечения, чтобы рассеяться, отделаться от самого себя, и плоды такого творчества весьма сомнительны. Если человек не устремляется к решению вопроса о смысле жизни, если он при учености своей злое сердце имеет, то достоин сожаления и со всем своим знанием есть сущий невежда, вредный самому себе, ближнему и целому обществу. «Познание веры» славянофилы выдвигают на первый план.

На И. В. Киреевского особенно оказало влияние исихастское учение, в котором целью внутреннего делания являлось не только духовное, но духовно-телесное преображение, когда нетварный божественный свет распространялся и на тело подвижника, делая его светозарным. Аскетика возводилась на уровень высочайшего художественного творчества, материалом которого становился сам человек. Необычным является то, что, по И. В. Киреевскому, «внутреннее средоточие бытия» должен стремиться отыскать в глубинах своего духа каждый верующий человек, а не только аскет. Исцеление – это и есть восстановление внутренней цельности. Внутреннее творчество – созидание человеком самого себя. Представляется справедливой точка зрения В. В. Зеньковского: учение о необходимости восстановления внутренней целостности есть, по сути, надежда на возможность преодоления падшей природы, начало торжества того всеобщего «восстановления», которое возможно лишь в Царствии Божием[1295].

По А. С. Хомякову, погружение внутрь самого себя – необходимый этап самобытного, живого творчества. Он писал, что художник гениальный и чувства, и мысль, и форму берет только из глубины своей души и из сокровища современной жизни[1296]. Философ много размышлял о молитвенном творчестве, которому «нет пределов» и которое неразрывно связано с жизнью[1297]. Сердце, считал мыслитель, играет ключевую роль в творчестве, оно способно сделать разум зрячим.

Жизнь – особая философская и эстетическая категория, по И. В. Киреевскому, статуя Пигмалиона, которая понимает человека, окликает его, но одновременно является произведением его творчества, точнее, жизнетворчества, внешнего творчества, включающего научную и художественную деятельность. Философ поставил вопрос о том, что называть жизнью, чтобы не принять за нее мираж, «калейдоскоп» разнородных масок. Жизнь не просто условие развития духовного, но и «вершина и корень всех отраслей умственного и сердечного знания»[1298]. Если человек бежит от реальности, то «он будет поэтом, будет историком, разыскателем, философом и только иногда человеком»[1299]. И. В. Киреевский считал, что внешняя жизнь – это зеркало внутренней, поэтому внешний беспорядок свидетельствует о внутреннем неустройстве.

Своеобразным проявлением внешнего творчества славянофилов было также и их поведение в быту. Например, страсть к древнерусской одежде. А. С. Хомяков изумлял всех своей славянкой, пунцовой рубашкой без галстука и поддевкой. Славянофилы следовали древнерусским обычаям в еде, одежде, режиме дня. Но в контексте взглядов П. А. Флоренского подобное поведение выглядит совсем не наивно:

Одежда – часть тела. В обычной жизни это – продолжение тела, аналогичное волосяному покрову животных и птичьему оперению; <…> между одеждой и телом есть отношения более тесные, нежели только соприкосновение: <…> одежда отчасти врастает в организм. В порядке же зрительно-художественном одежда есть явление тела, и собою, своими линиями и поверхностями, строение тела она проявляет. За телом признана способность конкретно являть метафизику человеческого существа, – в этой способности нельзя отказать одежде, которая как рупор направляет и усиливает слова свидетельства, произносимые о своей идее телом[1300].

И. В. Киреевского принципиально отличало то, что он не культивировал древнерусские обычаи в быту, так как не был привержен внешним формам жизни.

Мыслитель писал также, что «промышленность <…> в наше время соединяет и разъединяет людей <…> дает направление наукам, характер – образованности»[1301]. Она тоже искусственное творение людей, которое как бы выходит из-под их власти, подчиняя себе жизнь, управляя миром без веры и поэзии. Промышленность превращается в «действительное божество»[1302], которому строят храмы, в некую мистическую силу, чуждую и глубоко враждебную человеку.

Большое внимание философы уделяют художественному творчеству. У И. В. Киреевского появляется особая эстетическая категория – «изящное», т. е. «прекрасное, прекрасно выраженное». Философ писал, что несправедливо смешивать изящное в искусстве с красотою в природе или с выдумкою воображения. Кроме красоты, кроме первой мысли, нужна еще удача выражения. Таким образом, тайна художественного творчества, с его точки зрения, – полная гармония формы и содержания, равновесие между двумя моментами – стихийностью, непроизвольностью чувства, охватывающего художника в минуты вдохновения, и сознательностью, умышленностью технического мастерства. Счастливая случайность – одна из стихий красоты. То, что выдумывается умом, всегда холодно. Стремление к красоте может нравственно возвышать, но может и унижать человека, поэтому А. С. Хомяков писал о необходимости неразрывной связи эстетических и религиозных начал: «Для того, чтобы человеку была доступна святыня искусства, надобно, чтобы он был одушевлен чувством любви верующей и не знающей сомнения: ибо создание искусства есть не что иное, как гимн его любви»[1303].

По А. С. Хомякову, необходимо как можно больше издавать отечественной литературы, так как для русского взгляд иностранца на общество, на государство, на веру превратен. Книгопечатание может быть употреблено во зло. И. В. Киреевский и А. С. Хомяков признавали, что это зло должно быть предотвращено цензурою, но не мелочною, не кропотливою, не безрассудно-робкою, а цензурою просвещенной.

Позволяйте все, – сказать нельзя и не должно. Есть книги безусловно вредные, именно те, которые возбуждают и воспламеняют бурные страсти. <…> Страсть, возбужденная книгою, – вино фальшивое и вредное для здоровья. Если не запретить его продажу, то люди могут отравиться. Крепких желудков не много и для них могут быть исключения,

– пишет И. В. Киреевский в письме А. И. Кошелеву[1304]. «Соборное» искусство предполагает преодоление эстетического идеализма. Вслед за любомудрами И. В. Киреевский писал о необходимости синтеза искусств, в котором приоритет принадлежит музыке.

И. В. Киреевский считал, что «искусство не выражает ничего, а только обозначает, намекает на что-то»[1305]. «Оно не воплощение мысли, а тень ее, ее второй отблеск»[1306]. Необходим внутренний опыт, чтобы понять произведение искусства. Мысли И. В. Киреевского об искусстве перекликаются с идеями С. Н. Булгакова, который в работе 1917 года «Свет невечерний» назвал искусство «ветхим заветом» красоты. Его сила в том, что оно в своих художественных символах обладает ключом, отверзающим эту глубину: «<…> искусство <…> не имеет самодовлеющего значения <…> оно <…> есть <…> лишь зов, обетование, величавый жест, <…> упадающий в бессилии»[1307].

Ранние славянофилы, вслед за В. Ф. Одоевским, подчеркивали важную роль поэтического инстинкта в творческом процессе. Впоследствии русский мыслитель И. И. Лапшин скажет, что мысль рождается из чувства. Ученый испытывает первый восторг, первый жар, первую горячку художника. В ранней статье 1906 года «О трусости мышления» И. И. Лапшин писал, что только люди, в высокой степени одаренные тонкою эмоциональною восприимчивостью, могли осуществить и в искусстве, и в науке, и в общественной жизни нечто, имевшее прочное значение. Часто острое логическое мышление и способность глубоко чувствовать встречаются в одной душе[1308]. А. С. Хомякову, И. В. Киреевскому близок идеал цельного знания, в котором внутреннее ведение сочетается с научными знаниями и художественной интуицией.

Любопытны мысли ранних славянофилов об иконах. И. В. Киреевский считал, что икона способна впитывать в себя энергию молящихся, но сама по себе икона – это просто доска с изображением. Для А. С. Хомякова «икона не есть религиозная картина, точно так же, как церковная музыка не есть музыка религиозная»[1309]. «Произведения одного лица, они не служат его выражением; они выражают всех людей, живущих одним духовным началом: это художество в высшем его значении»[1310]. Икона есть «выражение чувства общинного, а не личного, она требует в художнике полного общения не с догматикою Церкви, но со всем ее бытовым и художественным строем, так, как века передали его христианской общине»[1311]. Икона, по А. С. Хомякову, настолько доступна русскому человеку, насколько «он живет в полном согласии с жизненным и духовным бытом Русского народа»[1312]. Мыслитель считал, что икона «возможна только в церкви, в единстве церковного созерцания», поэтому «стоит она так много выше всякого другого художественного произведения, – пределом, к которому непременно должно стремиться художество»[1313]. Ранние славянофилы сходились в оценке Мадонны Рафаэля[1314]. И. В. Киреевский считал, что Рафаэль «обозначил невыразимое»[1315]. Для А. С. Хомякова Мадонна Рафаэля – совершенство, высшее изо всех произведений искусства, но философ не находил в ней иконы: «…никто так не поставил бы Христа: это итальянская затея великого Рафаэля, и она вас расстраивает»[1316].

А. С. Хомяков писал о важной роли логического сознания, неподвластного страсти, выступающего как внешний закон, который возвращает временно помраченный дух к внутреннему закону. По А. С. Хомякову, логическое сознание – якорь спасения в философском творчестве. Неопределенность логического знания, которое является внутренним руководителем, укрепляющим волю, приводит к слепоте, шаткости, непоследовательности, одичанию, искажениям.

О значении и сущности философского творчества полнее всего написал И. В. Киреевский. В своем дневнике он разрабатывал проект православной философии, которая должна стать стержнем культуры будущего и связать воедино внутреннее и внешнее творчество. Философия, по И. В. Киреевскому, занимает особое место, она «общий итог и основание всех наук»[1317], проводник мысли между ними и верою. С одной стороны, она сопрягается с высшими вопросами веры, а с другой, прикасается к развитию наук и внешней образованности. Характер господствующей философии зависит от характера господствующей веры.

И. В. Киреевский воплощает свой идеал в художественной форме – в сказке «Опал» и повести «Остров». В последней «дана картина христианской цивилизации, где сохранились мудрость греческой патристики, гармония телесной и умственной деятельности, стремление к высшим наслаждениям духа, неприязнь к притворству и соперничеству»[1318]. Остров св. Георгия можно рассматривать и как воплощение духовного мира первых христиан, которым он открылся. В «Опале» в образе Звезды Нурредина проступают черты Нового Иерусалима. Кроме того, эти произведения об «островах», о том, что внешнее – зеркало внутреннего.

В художественных произведениях И. В. Киреевского Провидение посылает человеку судьбу по мысли его, оно не безразлично к человеку и имеет нравственно-воспитательный характер. Голый, заброшенный остров в океане в повести «Остров» – это воплощение внутреннего мира Наполеона и одновременно кара Провидения. Философ показывал, что наказание человека в нем самом, он может реально повлиять на ход истории, способствовать своим творчеством воплощению идеала или удалять его. «Мнимые законы разумной необходимости» – только «законы разумной возможности»[1319]. Мыслитель приводил пример из Библии: «От Египта до Обетованной земли израильский народ мог совершить в 40 дней то путешествие через пустыни аравийские, которое он совершал 40 лет только потому, что душа его удалялась от чистого стремления к Богу, его ведущему»[1320]. И. В. Киреевский сосредоточивал свое внимание на свободной воле человека, видя в ней тайну[1321]. Он считал, что люди утратили секрет укрепления воли, что воля родится втайне и воспитывается молчанием. Своеобразной является идея философа о том, что в жизни, в истории нет заранее уготованного плана, который неминуемо должен привести к трагической развязке: все зависит от выбора человечества и свободной воли каждого, Провидение может только карать за ложный выбор, дары же божественной благодати умножаются только по мере творческих трудов и усилий. Благодать никогда не стесняет свободы, но спасает только тех, кто готов принять спасение. И. В. Киреевский писал:

В иных случаях человеческого просвещения в самом деле заметны какие-то необходимые законы развития, в других, напротив, очевидна свобода духа и случайность сильной личности. При всяком неправильном уклонении от настоящего пути ум человеческий попадает точно под неизбежные периоды развития, так же как и болезнь физическая имеет необходимый ход.[1322]

А. С. Хомяков не отрицал наличия «высшего воспитательного руководства» в историческом процессе и в жизни отдельного человека, но считал, что нельзя искать какого-то соотношения между грехом и страданием, ибо мера греховности каждого безмерна. Бог не наказывает человека, не посылает страдания, но зло само себя наказывает по неотразимому закону логики. Бог не устраняет страдания, чтобы человек не впал в тупое довольство собой и миром. Мыслитель считал, что мировые законы – выражение воли Божьей, но не оковы.

Звезда Нурредина в сказке «Опал» – это его «остров», о котором царь даже не знал. Там он встретил Девицу Музыку Солнца в одежде из солнечных лучей, в венце из ярких звезд, опоясанную радугой[1323]. Прекрасные стихи в прозе прямо ассоциируются с библейским текстом: «жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, и на голове ее венец из двенадцати звезд» (Откр. 12, 1). У Девицы Музыки выражение лица менялось в зависимости от чувств и мыслей Нурредина, который не мог различить, что изнутри сердца, а что извне ему слышится. Красота девушки – зеркало его собственного сердца, которое, пораженное голосом звезды своей, вдруг обрело и слух, и язык. Герой ощутил себя преображенным, и это тем более значимо, что сначала он был жестоким и беспощадным завоевателем.

Девица Музыка Солнца – воплощение Вечной Женственности, Музыка с душой и образом, София, творческое начало мира, «художница», по законам божественного ремесла строящая мир. София говорит о себе, что, когда Бог творил мир, «тогда я была при Нем художницею и была радостью всякий день, веселясь пред лицом Его во все время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими» (Притчи 8, 30, 31). Если по отношению к Богу София – пассивно зачинающее лоно, «зеркало славы Божией», то по отношению к миру это строительница, созидающая мир, как плотник или зодчий, складывающий дом, – образ обжитого и упорядоченного мира, огражденного стенами от безбрежных пространств хаоса. Если тварь отрывается от корня своего, то ее ждет неминуемая смерть.

Е. Н. Трубецкой обратил внимание на то, что и в русских сказках мудрость олицетворяется не мужским, а женским началом:

Сочетание во едином женственном образе высшей Премудрости, красоты и власти над всею тварью чрезвычайно напоминает тот лик Софии Премудрости Божией, коим вдохновлялись наши отдаленные предки – строители храмов и иконописцы. Во всяком случае, в лице Василисы Премудрой, Мудрой жены и Ненаглядной Красоты воплотились те искания человеческой души, которые в образе Софии находят в себе высшее и полное удовлетворение.[1324]

В сказке И. В. Киреевского Нурредин осознал то, что лучшее в жизни – мечта, но герой не стремился воплотить ее: хотя она зажгла его душу, но не охватила эросом преображения. Такой итог отчасти проявление, на мой взгляд, национальной особенности в произведении философа. Е. Н. Трубецкой писал, что «в русской сказке при встрече с чудесным человек как-то сразу опускает руки». «Он испытывает очарование, восхищение, весь превращается в слух и зрение, весь отдается влекущей его вещей силе, но от этого созерцательного подъема не переходит к действию, а ждет неизреченного богатства жизни как дара свыше»[1325]. «Как бы ни были глубоки откровения, откровения эти бессильны и бесплодны, пока они остаются только мистикою пассивных переживаний»[1326]. Ни экстаза, ни парения над житейским не достаточно, в «Опале» герой остается у «разбитого корыта». Мистическое откровение остается для Нурредина только сном, далеким от жизни. В 1830 году И. В. Киреевский писал, что только стремление воплотить поэзию в действительность доказывает зрелость мечты. Мечта Нурредина – окно в инобытие, она «окрыляет» героя, но усыпляет его энергию, действительность же становится еще более гнетущей и пустой, чем прежде. Для воплощения мечты необходима синергия, соработничество Бога и Человека. В Евангелии написано, что некий царь послал рабов своих призвать желающих на пир и объявить: «Вот я приготовил обед мой, тельцы мои и что откормлено, заколото и все готово; приходите на брачный пир» (Мф. 22, 4). Но сами званные отказались (Лк. 14, 18–20). Макарий Египетский пишет:

Видишь ли: Звавший готов; отреклись званные. Видишь: Господь уготовил им царство; но они не хотят. Посему воля человеческая есть как бы существенное условие. Если нет воли: сам Бог ничего не делает, хотя и может по свободе своей. Посему совершение дела Духом зависит от воли человека. Господь и у совершенных взыскует душевного соизволения[1327].

Сам А. С. Хомяков писал, что,

когда воля человека по своим чистым и святым побуждениям <…> совпадает с характером воли Божьей <…> происходят новые явления <…> чуждые общему порядку вещей[1328].

Сказка И. В. Киреевского пронизана библейскими образами и образами античной философии. На звезде все горит, нет солнца, т. е. нет дня, нет ночи, т. е. нет времени, воздух ослепителен. В Библии Небесный Иерусалим «не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего» (Откр. 21, 21). Вместо облаков на звезде Нурредина летали прозрачные образы богов и людей. Там были дорожки из золотого песка, горы из бриллиантов, утесы из серебра, беседки из разноцветных кристаллов и пр. Небесный Иерусалим – «чистое золото», он «подобен чистому стеклу». «Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями». Согласно Пифагору, у каждой души есть своя музыка, а космос – орган. На звезде в сказке И. В. Киреевского вместо ветра веяла музыка, и текла чистая, светлая, как кристалл, волшебная река, чьи тихие речи любил слушать царь. Разумная река напоминает и представления Фалеса о том, что вода – начало всего, и библейскую реку жизни: «Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром» (Откр. 22, 17).

В «Острове» появляется мотив синергического творчества. Повесть написана уже после «обращения» И. В. Киреевского в Православие. Вера и молитва помогают Александру, главному герою, в его пути. Образы бушующего моря, окружающего остров св. Георгия, волн, несущих корабль Александра, тоже символичны: «около же четвертой стражи ночи подошел к ним, идя по морю, и хотел миновать их. Они, увидев Его идущего по морю, подумали, что это призрак, и вскричали. Ибо все видели Его и испугались. И тотчас заговорил с ними и сказал им: ободритесь; это Я, не бойтесь. И вошел к ним в лодку, и ветер утих» (Мк. 6, 26, 48–51). Когда Петр стал тонуть, то Господь сказал ему: «Маловерный, зачем ты усомнился?» В неспокойном море жизни Александр должен создать сначала свой собственный остров и ради этого он покидает остров св. Георгия – надежный, прекрасный, но чужой ковчег.

Мечта и вера в ее осуществление побуждала русских мыслителей к творчеству. Творчество, особенно «внутреннее», согласно их взглядам, способно повлиять как на судьбу отдельного человека, так и на ход мировой истории, потому что в мире духовном все взаимосвязано. Философия творчества И. В. Киреевского, А. С. Хомякова легла в основу отечественной эстетической и историософской мысли.

А. А. Корольков

А. С. Хомяков и И. В. Киреевский – основатели русской философии просвещения

Сколько бы ни пытались понять различие западной и русской культуры, религиозности, философии, западного и русского просвещения – все сказанное на эти темы было и остается продолжением спора, тем или иным отношением к позициям, высказанным полтора века назад И. В. Киреевским и А. С. Хомяковым в статьях о характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России. Если западные философы, педагоги могут высокомерно не замечать русскую философию и русскую традицию образования, то нам самим предстоит либо проникнуть в суть и смысл собственной культуры, либо, как и стороннему западному наблюдателю, недоумевать – отчего в России, и более нигде, достигнута недосягаемая высота духовных исканий и прозрений в романах Ф. М. Достоевского, и отчего этот самодостаточный писатель-мыслитель ходил за духовными советами к старцу Амвросию в Оптину пустынь? Для нас этот вопрос имеет продолжение: почему образованнейшие (по самым требовательным западным меркам) мыслители XIX столетия Киреевский и Хомяков столь высоко ценили монастырскую просвещенность и связывали духовную силу России с Православием?

Западники всегда знали Запад поверхностно, туристски, потому ослеплялись то превосходством Запада в науках, в философии, в модах, то пленялись западными формами образования, вплоть до сегодняшнего встраивания в хвост болонского процесса. Знание страны, народа непременно включает в себя их чувствование. Можно жить в стране и не чувствовать ее духа. Каждая личность, если это действительно самостоятельная творческая личность, стремится открыть в себе призвание и следовать ему в жизненном пути. Эта очевидная в отношении отдельной личности позиция обрастает сугробами, как только речь заходит о призвании и самостоятельном становлении народа, его культуры; из-за этих заносов, уравнивающих ландшафт, не разглядеть притаившиеся под ними сооружения, вещи, и даже когда начинается весна, когда исчезает однообразие заснеженных полей, находятся те, которые не видят разницы между тропиками и сибирской тайгой, между Нью-Йорком и Суздалем, между костелом и православным храмом.

И. В. Киреевский первым дал имя русской философии – духовная философия, своей нацеленностью на постижение духовности человека и народа эта философия отделена и отдалена от западной философии.

Известно, что Хомяков и Киреевский, почти сверстники, равно заложили основания той философской традиции, которую принято называть славянофильской. Исследователи и авторы учебников признаются в затруднениях при оценках приоритетов одного или другого мыслителя в идеях, обоснованиях. Не исключение и взгляды этих мыслителей на просвещение: не стоит подходить буквалистски к тому факту, что Киреевский опубликовал статью о просвещении Европы и России в 1852 году, а Хомяков на нее откликнулся. Откликнулся он не рецензией вовсе, а самостоятельной статьей не меньшего размера и качества. Работа Хомякова имеет заголовок «По поводу статьи И. В. Киреевского»… Именно по поводу, а повод – это возможность высказаться самостоятельно, что и обнаруживается у А. С. Хомякова. Речь не идет о несогласии Хомякова с выводами Киреевского, такие несогласия откровенно отмечены Хомяковым (утверждение Киреевского о полноте и чистоте выражения духа христианства в Древней Руси), а прежде всего как раз о согласии, о развитии, разработке заявленной темы, которую только и можно было верно разработать при сродстве душ, при способности сравнительно оценить истоки и судьбы просвещения Европы и России.

После кончины И. В. Киреевского, подводя итоги его творчества, А. С. Хомяков, в частности, отметил, что, «может быть, более и яснее всех уразумел он шаткость и слабость тех мысленных основ, на которых стоит все современное строение европейского просвещения»[1329]. Хомякову близка была мысль Киреевского (иначе бы он ее не процитировал как строгую, глубокую): «Рассудочность и раздвоенность составляют основной характер всего западного просвещения. Цельность и разумность составляют характер того просветительского начала, которое, по милости Божией, было положено в основу нашей умственной жизни»[1330].

Цельность как качество православного мировоззрения, выразившееся и в бытовой культуре русского крестьянина, и в философии тех русских мыслителей, которые крепко держались народных традиций культуры, духа святоотеческих преданий и лучшего, что дала греческая философия, – эта цельность отмечена давно, она более понятна, бесспорна и для современного читателя. Между тем скороговоркой или беспояснительным цитированием обходят другое, многократно отмеченное качество русского просвещения – разумность.

Хомяков и Киреевский владели тайнами немецкой философии, выработанными ею категориями, в том числе – рассудком и разумом как категориями, существенно противоположными. Ведь еще Кант раскрыл односторонность рассудка, заключающуюся в гипертрофии аналитической способности мышления, все и вся расчленяющей, пасующей перед содержательными антиномиями, отбрасывающей их как заблуждения, уповающей на универсальность формальной логики с ее запретом противоречий в высказываниях. Разум, в кантовской трактовке, как раз преодолевает односторонность рассудка, лишь разуму подвластно синтетическое объединение антиномичных утверждений, идей, теорий. Гегель выражал такую возможность разума как диалектическое единство противоположностей. Исходной точкой размышлений Хомякова и Киреевского о рассудочности западного просвещения и стали те смыслы, которые были вложены в категорию «рассудок» и «разум» немецкими философами, но русские мыслители не удовлетворились спекулятивной школой философствования, и разум у них стал характеристикой не столько высших форм теоретической мысли, умеющей снять противоречие в высшем категориальном синтезе, сколько характеристикой гармонии бытия человека и народа, где цельность и разумность такого бытия неразделимы.

Порой и Хомяков, и Киреевский именуют разрушительную рассудочность как разлагающее действие отвлеченного разума, в этом нет подмены категорий разума и рассудка, а как раз указание на то, что немецкое философствование лишь тщилось преодолеть рассудочную ущербность, но увидело разум в новом типе рассудочности, равно как протестантизм стал лишь иллюзией преодоления тупиков католицизма, ибо протестанты «не могли восстановить той цельности и полноты, которые составляют сущность христианства и которые утрачены были на Западе с самого времени его отпадения… Односторонняя рассудочность уличила себя в бессилии и бесплодности»[1331]. Такое, не выходящее за пределы холодного анализа, западное истолкование разума и есть «самодвижущийся нож разума» – блестящее образное выражение Киреевского, цитированное Хомяковым.

Претензии позитивистской и марксистской мысли объяснить все научно имеют ложную предпосылку осуществить разумный синтез в пределах науки. О подобных иллюзиях А. С. Хомяков высказался определенно: «Говорить о синтетической науке – значит говорит слова без смысла»[1332]. Современная педагогика поглощена рассудочностью, стремлением превратиться в науку, будто не с воспитанием и образованием человека, будущего художника, музыканта, писателя, строителя имеет она дело, а со сложной информационной машиной, которую надо зарядить алгоритмами, тестами, задачами.

Нелепо отвергать научные подходы в педагогике, но всегда следует помнить об их возможностях и пределах. Педагогика знает о своем родстве с искусством, ибо занята созиданием неповторимого, личностного начала, но в редчайших случаях вспоминает о вере, хотя отдельный человек и народ становятся в своем развитии чем-либо благодаря вере в идеалы, движение к совершенству невозможно без веры в совершенство.

Стоит подчеркнуть то особое внимание, которое уделяет Хомяков статье Киреевского о просвещении в трехстраничном некрологе: он считал основное положение первой части статьи неколебимым, «точкой опоры для всего будущего развития нашего мышления»[1333] и верил, что достоинство идей Киреевского будет оценено как поворотное в движении русского просвещения[1334].

На статью Киреевского о просвещении откликнулись И. С. Аксаков, Т. Н. Грановский, Ю. Ф. Самарин, Н. Г. Чернышевский. Одни откликнулись восхищенно, другие – скептически, но вровень со статьей Киреевского по напряжению размышлений и их доказательности встала только работа Хомякова. Обособленно их рассматривать невозможно и ошибочно, статьи Киреевского и Хомякова – это единая, цельная, развернутая в исторических подтверждениях теория происхождения и ограниченности западной культуры, критическое отношение здесь не самоцель, а предостережение носителям русской культуры, особенно тем, кто занят делами просвещения.

Совпадает ли просвещение народа с замыслом Божиим о предназначении народа с его исторически выверенным путем, или просвещение деформирует собственную национальную традицию, полагаясь на завистливое заглядывание через забор западного соседа или на утопии того же соседа, рациональные, но бездушные, что испытано было Россией в попытках реализовать западную утопию «научного социализма», а ныне в потрясенном и в огромной степени опустошенном организме русской культуры, еще проще, чем в начале XX века, насаждаются другие, но тоже из западного арсенала идеи односторонней рассудочности, формального права, бездуховности, усиленные американизмом как апогеем прагматизма.

Личность в наше время стократ более, чем во времена ранних славянофилов, поражена болезнью личного самомнения. «Таков закон уклонения человеческого разума: наружность блеска при внутреннем потемнении»[1335]. Это уклонение погубило Рим, но оно проникло в глубины сознания западной цивилизации, где «наружная рассудочность брала перевес над внутреннею сущностью вещей»[1336]. Логическое, формальное совершенство законов Запада совсем не совпадает с принципами духовного устройства бытия – правдой, душевным теплом, преемственной связью поколений, поклонением высшим духовным святыням, а не материальной мощи денег, богатства, внешнего преуспевания. В Риме «ценилась внешняя деятельность человека и так мало обращалось внимания на ее внутренний смысл», римлянин (и это унаследовал и возвел в высшую степень Запад, вкупе затем с Соединенными Штатами Америки) «не любил дыма Отечества… Он любил в Отечестве интерес своей партии»[1337]. Вот этот ложный путь построения гражданского общества на основе правового государства с юридическими регулятивами жизни, отыскиваемыми в межгрупповой борьбе частных интересов партий, противоречит исторической сущности русского бытия. Если пагубу формального юридизма достаточно развернуто обосновали А. С. Хомяков и И. В. Киреевский, то чуждость для России идеи расчленения народа на политические и иные партии доказательно раскрыл П. Е. Астафьев. Однако их работы, судя по многим признакам, не прочувствованы, а скорее всего попросту не прочитаны теми, кем определялась и определяется реальная политика и государственное строительство нашего Отечества. Не только своих современников, как свидетельствует наша история, подразумевал А. С. Хомяков, когда писал о тех, кто, «разорвав цепь предания», «наложили на искусственное здание своих новых исповеданий неизгладимую печать юридического утилитаризма или рассудочной полезности, возведенной в закон всего духовного мира»[1338].

Стоит и сегодня вчитаться в аргументацию Хомякова о причинах гибели Византии, не сумевшей осуществить идею христианского государства и тем самым указать путь человечеству. К существенной, но все же второстепенной причине он относил неспособность византийцев признать в славянах, которые в немалом числе приливали к ним с Севера, братьев, и они «готовы были своею свежею кровью укрепить состав одряхлевшего общества»[1339]. Главной же причиной Хомяков считал рабское следование мысли византийских эллинов за законоведами Рима: «христианство почти не проникало в каменный Капитолий юристов»[1340].

Область права оказалась коварной для жизни империи, ибо христианство удалилось в область частной жизни каждого человека, а право и роль его носителей, юристов, государственных деятелей, определяющих общественную жизнь, целиком перекочевали из языческого Рима. Убежищем христианства стала созерцательная жизнь монахов, но они удалялись от общества и не могли влиять на государственную политику, «зловоние общественной неправды, разврата и крови заражало государство и сквернило всю землю византийскую»[1341].

Отшельники, монастыри могут влиять на паломников, но они оказываются бессильными, если общество в целом, и особенно его правители, растлены, озабочены лишь формальными законами и их соблюдением, равнодушны к духовной жизни. Византийские монастыри не могли спасти империю, но чистота и цельность просветительского начала, таившаяся в монастырях, спасла, по убеждению Хомякова, будущую Русь.

Интерпретаторы идей славянофилов иногда прочитывают их критику правовой культуры Рима и Запада как правовой нигилизм и скептицизм. Не право отрицали славянофилы, а формализацию права, его опустошение, безразличие к духовным традициям народа, т. е. к субъекту права. Они постигли душу русского человека, как умели постичь ее великие писатели, не идеализируя его, в том числе и в его склонностях, страстях. Анализируя эпизоды истории, в том числе поведение русских людей в различных ситуациях, А. С. Хомяков пишет: «Закон любви взаимной проникал или мог проникать все отношения людей друг к другу: по крайней мере они не признавали никакого закона, противного ему, хотя часто увлекались страстями или выгодами личными»[1342]. Исправление этих страстей Хомяков, разумеется, видел не в еще лучшем освоении юридических законов, а на путях нравственных, духовных, достигаемых совершенствованием духовного просвещения. Без нравственного закона человек вовсе не может стать человеком[1343].

Общинная, а не замкнутая замками, хуторами, как на Западе, еще дохристианская жизнь славян создавала предпосылки для естественного принятия христианства. «Казалось, – очень тонко пометил А. С. Хомяков, – что не проповедь истины искала славян, а славяне искали проповеди истины»[1344]. Веками монастыри были средоточием книжности: русские монастыри обладали такими библиотеками, каких не знала Европа, но главным Киреевский и Хомяков считали то, что иноческие обители, с их напряженной духовной жизнью, давали высшее направление всему просвещению старой Руси. Та цельность духовной жизни, которая могла развиваться в монастырях, помогла мирянам обрести душевное равновесие, заглянуть в обитель духа, справляться со страстями и заблуждениями. Неполноту духовного просвещения в Древней Руси Хомяков связывал с неполнотой веры, поскольку «большинство наших предков были христианами более по обряду, чем по разуму»[1345]. Разум же предполагает не только интуитивное, бессознательное отношение к миру, но высокое развитие сознания, а в Древней Руси, по выражению Хомякова, «разуму недоставало сознания». Следовательно, критическое отношение Хомякова к рационализму не означало его склонности к иррационализму.

Разумеется, Хомяков и Киреевский не могли единолично оценить все особенности русской духовной философии и ее специфический категориальный состав. Хомякову, например, казалось уместным прибегнуть к чисто русскому слову «правда», обрисовывая поклонение римлянина правовому закону, называя это поклонение «внешней правдой» и отличия ее от «внутренней правды», на самом-то деле только последняя и может именоваться правдой, которая, по словам самого Хомякова, «бьет живым ключом в душе, освещая и возвышая ее»[1346].

Хомяков и Киреевский, таким образом, шагнули в неизведанную область различий категорий русской духовной философии от категорий европейского рационализма, но обнаружив такие различия, пытались примирить их несоответствие друг другу; иногда это проявлялось в открытии подлинного смысла категорий европейской философии (разума, например), иногда же категорию русской духовной философии переносили в чужеродную почву рационализма – это как раз относится к категории правды, ибо европейские языки не ведают сокровенно русского смысла правды и вполне обходятся одним словом для обозначения и научной истины, и тех духовных, нравственных исканий, которые в России зовутся правдой, правдоискательством, правдолюбием и зачастую оказываются не исканиями даже, а терзаниями, мучительным приближением к высшей нравственной планке жизни, непостижимой интеллектом, ибо правда – это истина души, стремящейся к божественной Истине. «Русской земле, – писал А. С. Хомяков, – была чужда идея какой бы то ни было отвлеченной правды, не истекающей из правды христианской, или идея правды, противоречащая чувству любви»[1347].

Разведение смыслов внешней и внутренней правды, безусловно, должно быть поставлено в заслугу Хомякову, ибо обнаружение смыслов, а не терминов составляет задачу теоретического исследования. Внешняя правда предстает у него как обожествление политического общества и выстраивается в «какую-то таблицу счетоводства между Богом и его творением… Рационализм и формальность римской образованности приносили свои плоды»[1348].

Хомякову и Киреевскому принадлежит первая, отчетливо выраженная рефлексия об особенностях русского просвещения, которое во многом определило в свою очередь особенности русской культуры, философии, искусства, литературы. Если западное просвещение рационалистично нацелено на развитие изощренности интеллекта, то русское просвещение подразумевало всегда иную главную цель – озарить духовным светом душу человека. Это принципиальное различие, даже противоположность, не исчезло до сих пор, что свидетельствует о неуничтожимости русской духовной традиции, выявленной философски нашими выдающимися славянофилами. Бог весть, не окажутся ли пророческими слова А. С. Хомякова в отношении будущей роли России, хотя сказаны они были о Византии?! Слова эти таковы: «Несколько раз потрясенная до основания, она снова утверждалась и отстаивалась; побежденная и почти покоренная, она покоряла и пересозидала своих победителей силой своих просветительных начал»[1349].

Ю. Б. Мелих

Учение о личности А. С. Хомякова и Л. П. Карсавина

Алексей Степанович Хомяков и Лев Платонович Карсавин – два выдающихся русских мыслителя, светских богослова, историка. Слишком многое их связывает, слишком очевидна эта связь, чтобы сделать из нее нечто особенное и интересное для исследования. Кроме того, что мать Карсавина Анна Иосифовна, урожденная Хомякова, внучатая племянница Алексея Степановича, Карсавин ссылается на его творчество, переводит работы Хомякова и пишет важную для понимания его взглядов статью. Общими являются также их интересы к немецкой романтике и к диалектике идеализма, к светскому богословию как в Германии Ф. Шлейермахера и Мёлера, так и во Франции Жозефа де Местра, Шатобриана, Бональда. Сила обоих мыслителей в их обращении к истории, они реальны, а потому и убедительны. Оба пытаются осмыслить место в ней России, Хомяков – теоретик славянофильства, Карсавин – евразийства. Упреки к их взглядам тоже похожи. Хомякова критикует П. А. Флоренский за близость его идей к социализму, а Карсавина – за «нелюбовь к свободе» (С. С. Хоружий) и «метафизическое порабощение личности» (Н. А. Бердяев). С одной стороны, Хомякова критикует В. В. Зеньковский за трансцендентализм, формализм познающего рассудка и разума, хотя Флоренский в противовес этому вменяет Хомякову имманентизм. Карсавина, в свою очередь, критикует за рациональное конструирование и аналитичность Н. Гаврюшин. С другой стороны, даже язык статей Хомякова показался «школьным богословам», которым был более привычен контекст современной им западной науки, «слишком живым», «не точным»[1350]. А Карсавина Н. С. Трубецкой упрекает за «расплывчатость и принципиальную неопределенность», за то, что он «стремится не разрешать противоречия, а становится на такую точку зрения, при которой неразрешимые противоречия мирно сожительствуют друг с другом. Ведь всегда есть какая-то степень отвлеченности, при которой любое конкретное утверждение оказывается равным своей противоположности. Карсавин находит особое удовольствие в такой игре ума»[1351]. Хомякова Герцен называет «закалившийся старый бретер диалектики». Противоречивость критиков связана с тем, что они остаются в рамках все того же системного мышления аналитической философии строгих понятий и определений, в то время как это уже новая методолгия в познании, это уже гермневтика и феноменология.

В учении о личности, о личностности сущего раскрывается новизна методологии и философии двух мыслителей. При этом можно представить онтологию Карсавина, а это в основе своей идея всеединства, как домысливание, развитие идей Хомякова. В. В. Зеньковский и П. А. Флоренский отмечают, как слабость концепции личности у Хомякова, именно отсутствие развитой онтологии. Возможно, идея всеединства и вводится в философский дискурс Вл. Соловьевым, чтобы укрепить и метафизически расстроить концепцию соборности Хомякова, я не знаю, есть ли исследования в этом направлении, это самостоятельная тема. Но все представители концепции всеединства не обходят вниманием тему соборности, включают ее в свою философию.

Для Хомякова, как и для Карсавина, тема личности является центральной в их творчестве, о Карсавине замечает Зеньковский, что антропология является исходным пунктом его «увлечения метафизикой всеединства»[1352]. Карсавин в своем определении личности как триединства строго следует православному догмату и пишет: «Раскрывая или осуществляя себя, утверждая себя как сознающее себя бытие, личность саморазъединяется или самораспеределяется, соотнося с собою, как своим же собственным средоточием, свои моменты и воссоединяясь. В этом процессе второе (разъединяющееся или “логическое”) единство противопоставляет себя третьему и первому, определенному первоединству, которое и предстает как начало второго и – чрез второе – третьего, утрачивая определенность и совпадая с ними в качестве средоточия личности и самой личности»[1353]. Личность раскрывает и определяет себя преимущественно во втором единстве, которое Карсавин называет «личным бытием самосознанием» и которое, здесь он ссылается на Хомякова, «пользуясь счастливым словом А. С. Хомякова о Троице, как бы “театр” личности, в котором и в качестве которого она преимущественно раскрывается»[1354]. При этом «театр» личности – это перевод самого Карсавина. В современном переиздании статьи Хомякова «О Троице» перевод другой – «поприще». В этом, собственно, и состояла для меня интрига. Почему «театр» личности? Проявление это склонности Карсавина к уже отмеченной «игре ума», притом что он все-таки скорее аналитический мыслитель, сознательно избегающий модный в его время философский символизм и мистицизм. Или же это намеренное введение эстетического, креативного момента ко второму логическому определению личности. Карсавин знает о близости позиции Хомякова и Ф. Ницше в их видении духовно-телесного единства, органичности реальности, явленного в истории как иранское и кушитское начала у первого и как аполлонийское и дионисийское – у второго, причем единство у Ницше переживается на сцене в хоре, а у Хомякова в церкви. Интересной является и тема игры, которая делается значимой для постижения реальности у Г. Г. Гадамера в его герменевтике. Но это отдельные темы. Существенной представляется попытка Карсавина преодолеть чисто логическое определение личности, панлогизм диалектики Гегеля. И это является общим для него и Хомякова.

Личность как сознающее себя бытие, но бытие не только познается, но и творится личностью. Для такого бытийственного расширения достаточно было бы и слова «поприще». Театр – эстетическая, творческая способность, она человека выводит за рамки познания бытия как оно есть, за рамки естественной необходимости, об этом много пишет Н. А. Бердяев. Бытие не только есть, и человек может не только стремиться воплотить в себе его полноту, прожить и познать его, но кроме того еще и воплощать, творить его с эстеической установкой на прекрасное, реализуя собой и чрез себя красоту бытия. Не буду затрагивать тему негативной эстетики и эстеизм.

Более подробно скажем о «бытийственном расширении» диалектики Гегеля, поскольку это то, что объединяет Карсавина и Хомякова. Хомяков «существенно» и «настойчиво», указывая на роковые ошибки рассудочного мышления, критикует Гегеля и приходит к учению «о живом знании», что снимает необходимость дальнейшей критики и создает проблемное поле для следующих разнообразных построений, опирающихся на концепцию «живознания». Хомяков первый в русской философии в своей гносеологии не отделяет знание от познаваемого бытия, субъекта от объекта познания. В первичном акте неопосредованного рассудком восприятия реальности сознание не отделяет себя от того, на что оно направлено, «сознание не сознает явления». Эти первичные данные «предшествуют логическому сознанию» и образуют «жизненное сознание, не нуждающееся в доказательствах и доводах». Это первичное знание «не отрешено от сознаваемой действительности, оно проникнуто ею <…> оно бьется всеми биениями жизни, принимая от нее все ее разнообразие, и само проникает ее своим смыслом; оно разумеет связь сознаваемой действительности еще не проявленного первоначала… – оно знание живое в высшей степени»[1355]. Это знание, по Хомякову, требует «постоянной цельности и неизменяемого согласия в душе». Этот первый акт, предшествующий познанию, Хомяков называет верой. Эта позиция близка выказыванию блаженного Августина: Сogitare cum assensione – «мыслить с одобрением». Зеньковский также отмечает непосредственную близость взглядов Хомякова и Якоби, а учитывая терминологию органичности первого акта восприятия реальности как веры, можно говорить и о близости к Шлейермахеру, хотя, как и в случае с Якоби, нет никаких данных, позволяющих судить об этом с определенностью. Для нас важно зафиксировать недостаточность рассудочного, логического мышления в первичном акте познания, его первоначальную непроявленность и постоянную цельность. Не могу согласиться с критикой Зеньковского о непреодоленном трансцендентализме и, как следствие этого, гносеологическом дуализме: непреодоление данности феномена, явленности вещи познающему субъекту у Хомякова. После диалектики самополагания, самодвижения у Гегеля в гносеологии это просто не тематизируется. На смену трансцендентализму приходит феноменология, которая пытается преодолеть трансцендентализм, но таит в себе опасность имманентизма, объясняющего реальность и познание ее из нее самой. Если бы Хомяков оставался в рамках живознания и веры индивидуального познающего субъекта, то его учение было бы сродни протестантизму. Не удивительно, таким образом, что впоследствии появляются теории интуитивзма, символизма, мистицизм, стремящиеся преодолеть эти односторонности. Хомяков не создает однозначно определяемой каким-нибудь направлением системы, но намечает то, что станет феноменологией и герменевтикой, всегда следуя «просветленному разуму». Карсавин также не следует ни одним из этих путей.

У Карсавина гносеология строится как процесс самопознания личности. «Я» сознает себя личностью только в соотнесении с инобытием, то есть другими вещами и личностями. Безусловностью или обусловленостью существования является его мыслимость, здесь личность «сама в себе» разъединяется на «я» как «источное познающее сосредоточение» и на другое как низведенное из «я» как им познаваемое. Такую способность Карсавин называет «теоретическим актом самопознания» с его установкой на стабильный результат и идею безразличного единства. Но этим сапопознание не ограничивается, им вводится понятие «активного» самопознания, которое включает ощущения и переживания во время акта самопознания, которые в свою очередь не входят в результат. Наблюдая себя познающего, после совершения акта познания каждый может вспомнить: излагая «новую теорию, я так был слит с нею, как с “объективным” самораскрытием мысли, что сознавая себя ею, а ее собою, или: – почти сознавал. Вместе с тем я “осязал” мысли моих собеседников, предвосхищая и преодолевая рождавшиеся в них сомнения как мои собственные. Я испытывал удовольствие от нашего слияния в одном “объективном” потоке мысли, но различал их, себя и его»[1356]. Теоретическое познание превосходит активное действенное практическое с позиции именно самопознания, но активное самопознание «богаче» в плане конкретного единства, включающего кроме знания еще единство с собой прошлым. Таким образом, степень познаваемости бытия определяется степенью единства с ним. Теоретическое познание не открывает всей полноты бытия, поэтому Карсавин дополняет гегелевское абстрагирование от единства с бытием в «бытии-для-себя» феноменологическим наблюдением состояний сознания. Познающее себя «я» проходит в динамике самопознания триаду первоначального неопределенного единства с собой, саморазъединения и самовоссоединения. Особенностью динамики Карсавина является третий момент – «возврат», самонаблюдения личностью себя. По сравнению с геглевской триадой – и это ставит Г. Веттер в заслугу Карсавину – «осуществляющееся в Третьем (моменте. – Ю. М.) воссоединение является существенно возвратом полного, в процессе проявившегося содержания в единство личности, а именно бытийственным возвратом, в его целостной, живой и конкретной действительности, не только познавательным возвратом через знание»[1357]. Возможность цельного познания обуславливается принятием бытия как всеединого. Тогда возможно и «особого рода постижение», «которое покоится не на догадках, а на подлинном приятии в себя чужого я…»[1358] Так, в одно мгновенье, моментально нам раскрывается всеединство, и мы «“с первого взгляда”, вдруг и внезапно, неожиданно постигаем своеобразное существо человека, его личность»[1359]. При этом нами фиксируется только какой-то жест, поза, слово, улавливается то, что ускользало от многочисленных наблюдений. «И не случайно любовь, которая есть вместе с тем и высшая форма познания, возникает внезапно»[1360]. Такое удается и талантливому художнику, первоначальная интуиция которого «схватывает» личность и становится «ключом», раскрывающим значение жестов, поступков, фраз личности, и в то же время и ограничивающим всевозможные интерпретации личности. Карсавин не отвергает и мистический опыт в познании, который не ограничивается «эмоциональною мистикою», а допускает, что «мистическими бывают и чувствование, и деятельность, и познание», что можно говорить о мистическом опыте у Плотина, Эриугены, Николая Кузанского, Шеллинга и Гегеля. Он также указывает на то, что «мистика Любви так сближает любовь с познанием, иногда их даже отождествляя». У Хомякова любовь является ключевым моментом достижения истинного знания, для которого нужно «соборование» «многих», нужна общая согреваемая любовью работа. Но в этом нет попытки Хомякова возвысить, отдать предпочтение коллективному познанию над индивидуальным, как верно отмечает Зеньковский, а необходимость, «чтобы было налицо “общение любви”, свидетельствующее о соучастии в познавательной работе моральных сил души»[1361]. Хомяков, как и Карсавин, стремятся раскрыть реальность, бытие как личностное, а второе определение личности – как Логос в его единстве Истины, Блага, Любви (Красоты). Оба не тематизируют красоту в этом триединстве, она остается в скобках, бульшее внимание уделяя любви. Но перевод Карсавина второго определения личности как «театр личности», по-моему, должен включать эти скобки. Карсавин, как и Хомяков, – художественно одаренные личности, которые придают большое значение художественному, эстетическому видению ральности и чрез него постижению ее. «Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может»[1362]. Для Карсавина бытие раскрывает себя как личностное через своеобразие личности, ее миросозерцание и мирочувствование, ее характер и стиль, последнее также раскрывает ее эстетическую способность. Поэтому не будет преувеличением утверждать, что этот перевод Карсавина призван, вслед за расширением чисто познавательного до бытийственного раскрытия и осуществления личностью самой себя с включением феноменологических, символических, мистических элементов в познании, содержать еще и эстетический аспект раскрытия осуществления личностью себя в ее красоте.

Хомяков и Карсавин мыслят бытие как личностное, возможность познания реальности, иного возможны в силу их общности и единства. Каждая социальная общность мыслится как личность, с присущей ей способностью самосознания и самопознания. Преимущество единства, общности над индивидуальным ставится в упрек, как уже отмечалось выше, и Хомякову, и Карсавину. Познание возможно только через высшее единство, вслед за этим следует признать, что человек, сознавая себя личностью, также является моментом высшего единства, под которым и подразумевается высшая личность, «ибо иначе нечем объяснить персонификацию ее во мне и других личностях»[1363]. Это высшее единство моментов личностей и есть «коллективная», «социальная личность» – она двуединая, многоединая, всеединая. Ей также присуще самосознание, она также приобретает определенность через противопоставление ей других социальных личностей. Социальная личность имеет нечто формально-общее по отношению к членам группы – личностям, ее индивидуирующим. Таким формально-общим являются этические и правовые нормы, социальные чувствования, эмоции, например патриотический подъем, революционное настроение. Карсавин представляет некий «снисходящий» иерархический порядок личностей, их счисление по вертикали. При этом, замечает С. С. Хоружий, «высшие личности в иерархии социального бытия в действительности совсем не “высшие”», только «более крупные», «просто большие по размеру социальные группы»[1364]. Личности разного иерархического порядка «счислимы» как множества, но порядок их, по Карсавину, определяется не как отстояние их от «Отца, а как отстояние их от средоточия Логоса»[1365]. Поскольку человек есть несовершенное триединство, в нем «преобладает разъединенность», тем самым личность является по преимуществу разъединением и разъединенностью, то есть единством с Логосом, через которое она максимально раскрывается и определяется. Таким образом, раскрытие и определение личности Логосом через развитие его содержания в диалектике единого и многого, общего и особенного объясняют предпочтение Карсавиным и Хомяковым (у которого также второе Лицо Личности – это Логос) единства многообразия в социальной личности как высшей. По отношению к Отцу невозможен порядок отстояния, это отношение осуществляется только индивидуальной личностью, в которой возможно наличие индивидуума – апогея, совершенства.

Самым известным понятием учения о личности Карсавина является «симфоническая личность», которое вводится им в программной для евразийства работе «Церковь, личность и государство», здесь же Карсавин различает универсализм и соборность. Понятие «универсализм» противопоставляется понятию «индивидуализм», который в представлении Карсавина отрицает самосознание и волю социальной группы, семьи, народа. Эти сообщества образуются только как сумма индивидов, а не их единство, прикрываясь псевдоуниверсальными идеями гуманизма, демократии, общества, государства. Универсализм, напротив, отражает реальность, «скрываясь» в сверх-индивидуальных идеях и сверх-индивидуальных личностях. Во избежание упреков в подавлении индивидуальной свободы сверх-индивидуальными, социальными личностями, Карсавин подчеркивает, что «отдельно от индивидов, вне их, социальная личность не существует»[1366]. Смысл евразийства определяется Карсавиным в его соучастии осуществления смысла существования мира: «Смысл существования мира, само, можно сказать, его бытие – только в том, что он должен.свободно возрасти и свободно. возрастает в Тело Христово или Церковь…»[1367]. Таким образом, степень эмпирического совершенства человека, государства, мира само их бытие зависит от степени их оцерковления. «В идеале предстает согласованное действие Церкви и государства их, говоря термином византийских канонистов, “симфония”»[1368]. Следуя необходимости сделать ударение на существенном для евразийства аспекте единства и православного характера российского государства, Карсавин вводит новое понятие «симфонической личности», наряду с уже имеющимися понятиями «социальной» и «коллективной личности». «Все, что входит, прелагается в Тело Христово, все, что становится церковным, – становится и личным… Мы называем такие личности соборными или симфоническими личностями…»[1369]. При этом Карсавин оговаривает, чтобы не смешивать религиозный и светский аспекты единства, следуя принципу двух мечей: «Богу – богово, кесарю – кесарево», необходимо употреблять в религиозной сфере понятие «соборность», а в эмпирической – «универсализм». Поскольку евразийство представляет собой до сих пор только одну из историософских концепций, и после отхода от движения Карсавина никак не влияет на его философию, понятие «универсализма» не применяется и не работает в ней, а вот понятие «симфонической личности» станет одним из центральных в его учении о личности в его синонимическом значении соборности.

Д. Л. Сапрыкин

Концепция образования А. С. Хомякова

Хомяков, Ньюман и «Оксфордская концепция образования»

Окончив свое первое письмо к Вильяму Пальмеру 10 декабря 1844 года, Алексей Степанович Хомяков сделал приписку: «Я узнал из газет об обращении Ньюмана и многих других к римской церкви. Я должен признаться, что по моему мнению, для церкви английской наступит теперь критическая минута»[1370]. Такое высказывание отнюдь не случайно. Отношение к идеям интеллектуального вождя англиканского Оксфордского движения, а затем одного из лидеров нового римо-католического богословия занимает особое место в работах Хомякова. Можно сказать, что явный или неявный диалог с Джоном Генри Ньюманом, автором «Идеи университета», самой влиятельной в англоязычной литературе книги о целях и принципах фундаментального образования, пронизывает важнейшие произведения русского «любомудра». Много раз Хомяков прямо ссылается на Ньюмана и его сочинения[1371]. В других случаях, не называя имени английского мыслителя, он очевидно имеет в виду его.

Хомяков, как и Ньюман, уделял исключительное внимание теме образования. Она постоянно присутствует в его богословских, философских и публицистических выступлениях. В своих поместьях Хомяков организовал несколько школ и постоянно занимался ими. Систематически его взгляды на школьное и университетское образование изложены в статье «Об общественном воспитании в России», представляющей собой проект развития образовательной системы России.

Содержание этой записки перекликается с образовательными идеями Ньюмана. Если прав Ю. Ф. Самарин и статья написана в конце 1850-х годов, Хомяков даже мог познакомиться с первыми лекциями «Идеи университета», несколько раз издававшимися между 1852 и 1858 годами. Такое предположение, однако, маловероятно. Более естественно допустить, что в своем образовательном проекте Хомяков ориентировался на «протоньюмановскую» концепцию образования, сложившуюся у членов Оксфордского движения в 1830–1840-е годы. Известно, что во время своей поездки в Англию и в частности в Оксфорд в 1847 году Алексей Степанович очень интересовался английским образованием и его наблюдения отразились в известном эссе «Об Англии» и в заметке «Об Англии и об английском воспитании». В других статьях Хомякова, в том числе в записке «Об общественном воспитании в России», видны следы православного переосмысления исходной «оксфордской» концепции образования, которую Ньюман, в свою очередь, преобразовал в римо-католическом духе.

«Оксфордская концепция» образования сложилась в первой половине XIX века в многолетних дискуссиях с оппонентами традиционной системы Оксфорда и Кембриджа, прежде всего с авторами Edinburgh Revew, стоявшими на позициях утилитаризма и религиозного либерализма. Критики обвиняли старые английские университеты в «бесполезности» обучения в них, в отсутствии специальной подготовки для полезных общественных профессий и религиозной «эксклюзивности», т. е. исключительном господстве англиканской церкви. В противовес им защитники оксфордской традиции формулировали аргументы в защиту традиционного «либерального образования» (Liberal education), восходящего к традиции средневековых «свободных искусств». Целью «либерального образования» является общее развитие интеллекта и стремление к научной истине «ради нее самой». Специальная подготовка к будущей профессии не должна быть непосредственной задачей университета и может даваться в специальных школах или в ходе практической деятельности после окончания университета. Вопрос о связи Церкви и образования также стоял в центре внимания оксфордских интеллектуалов, в том числе и Ньюмана.

В воспитании (понимаемом как синоним «образования») Хомяков выделяет две составляющие – «нравственную» и «умственную»: «Воспитание <…> есть передача всех начал нравственных и умственных от одного поколения последующему за ним поколению»[1372]. В отношении «умственной» составляющей образования, являющейся основным делом гимназии и университета, он, по-видимому, ориентируется на «оксфордскую модель». В этом отношении согласие взглядов Хомякова и Ньюмана почти полное.

Хомяков противопоставляет две системы образования:

Одна система дробит знание на многие отрасли и, ограничивая ум каждого юноши одною какою-нибудь из этих отраслей, надеется довести его до совершенства на избранном заранее пути, не знакомя его почти нисколько с остальными предметами человеческого знания. Это система специализма, или, так сказать, выучки. Другая, принимая все человеческое знание за нечто цельное, старается ознакомить юношу более или менее с целым миром науки, представляя его собственному уму выбор предмета, наиболее сродного его склонностям, и пути, наиболее доступного его врожденным способностям. Это система обобщения, или, иначе – понимания[1373].

Понятно, что Алексей Степанович предпочитает вторую систему и только она для него является истинным «умственным воспитанием». Целью образования должна быть «не только передача частных познаний, но и общее развитие всей мыслящей способности»[1374]. Описание целей и принципов такого образования у Хомякова очень похоже на соответствующие пассажи «Идеи университета», где речь идет о «культивации интеллекта», о целесообразности универсального и целостного образования, о различии Education и Instruction.

Из общих принципов интеллектуального образования вытекает и сходство конкретного понимания системы университетского и гимназического образования. Например, по Хомякову, обучение в университете предполагает две ступени – общее образование на первых курсах, развивающее «понимание» и посвященное «таким предметам, которые равно необходимы всякому образованному человеку, к какой бы он специальности не готовился»[1375]. Все студенты должны изучать русскую и всемирную словесность, историю, начала математики и естественных наук[1376] и «наконец, и более всего учение Церкви православной как высочайшее духовное благо, как завет высшей свободы в отношении к разуму. Свободно принимающему свет Откровения, и в отношении к воле, свободно подчиняющей себя законам всеобщей Любви»[1377]. Только получив это базовое, общее образование, нужно переходить к избранной специальности на факультетах (филологическом, математическом, юридическом). Понятно, что в качестве образца Хомяков приводит именно английскую систему образования (прежде всего Оксфорд).

Вера и наука

В образовательной концепции Хомякова особое значение имеет понятие свободы. Значительную часть своей записки «Об общественном воспитании в России» он посвящает защите принципа свободы научного исследования, отмечая, например, что «наука серьезная и многотребовательная отрезвляет страсти и приводит человека к разумному смирению <…> ей нужна свобода мнения и сомнения, без которой она лишается всякого уважения и всякого достоинства; ей нужна откровенная смелость, которая лучше всего предотвращает тайную дерзость»[1378].

Хомяков настаивает на том, что свобода научных выводов никак не противоречит признанию истины богооткровенного христианского вероучения:

То, что мы называем общим духом школы, признающей над собою высший суд закона христианского, не только не противно некоторой свободе в преподавании наук, но еще требует этой свободы. Всякая наука должна выговаривать свои современные выводы прямо и открыто, без унизительной лжи, без смешных натяжек. Без умалчивания, которое слишком легко может быть обличено. Нет сомнения, что показания некоторых наук, как геология, фактических, как история, или умозрительных, как философия, кажутся не вполне согласными с историческими показаниями Священного Писания или с его догматической системою. То же самое было и с другими науками, и иначе быть не могло. Науки не совершили круга своего, и мы еще далеко не достигли до их окончательных выводов. Точно так же не достигли мы и полного разумения Св. Писания. Сомнения и кажущиеся несогласия должны являться; но только смелым допущением их и вызовом наук к дальнейшему развитию может Вера показать свою твердость и непоколебимость. Заставляя другие науки лгать или молчать, она подрывает не их авторитет, а свой собственный. В системе инквизиции религиозной вредны не столько ее жестокости, сколько робость и безверие, которые в ней скрываются[1379].

Проблема согласования науки и веры, а с другой стороны – свободы и авторитета в образовании, занимает центральное место и в ньюмановской концепции. В «Идее университета» можно ясно различить следы его двойственного отношения к принципу свободного научного исследования. Ньюман разделяет интеллектуальное понимание университета и концепцию либерального образования, принятую в первой половине XIX века в Оксфорде. В то же время с интеллектуализмом связана опасность либерализма и рационализма. Либеральное образование основано на развитии человеческого разума и осуществлении принципа свободного исследования. Разум и свободное исследование – sine qua non подобного образования. Однако стремление к абсолютизации свободы и разума ведет к либерализму:

Свобода мышления (liberty of thought) сама по себе есть благо; но она открывает возможность для ложной свободы. Говоря о либерализме я имею в виду ложную свободу мышления или упражнение мышления (exercise of thought) в таких предметах, в которых в силу устройства человеческого ума (the constitution of human mind) мышление не может привести к какому-либо успешному результату и поэтому неуместно <…> Либерализм есть ошибка подчинения человеческому суждению (human judgement) тех открытых Богом учений (revealed doctrines), которые по своей природе выходят за его пределы и не зависят от него.

Эти истины, недоступные разуму, основаны просто на принятии внешнего авторитета Божественного Слова (the external authority of the Divine Word)[1380]. По Ньюману, рационализм и либерализм тесно связаны с протестантизмом. Сущность протестантской идеи заключается в принципе Private Judgement, абсолютной свободы частного суждения, ведущей к религиозному субъективизму, отрицанию объективной сущности Церкви и, в конечном счете, к замене Божественного Откровения суждениями человеческого разума, т. е. к рационализму.

Решением проблемы рационализма и либерализма для Ньюмана является понимание университета как «империи знаний», в которой четко разделены компетенции разных наук, а структура и метод образования соотносятся с авторитетом богооткровенной доктрины и духовной иерархии во главе с римским папой. «Свободное исследование» и «частное суждение» ученых должны быть подчинены и ограничены авторитетом. Именно эту задачу решает структура ньюмановского университета, в частности отношения между теологией и «индуктивными науками» (физикой, историей, политэкономией и другими, опирающимися на опыт) должны строиться аналогично отношениям духовной и светской властей по понятиям римской церкви.

Решение А. С. Хомякова было иным. Он так же, как и Ньюман, говорит об угрозе вере со стороны науки, основанной на «немецком суеверии» и стремящейся заменить все истины Божественного Откровения текущими научными данными, и считает, что эта опасность проистекает из абсолютизации науки и научного метода, ошибки, «к которой склонны преподаватели по своему ремеслу, а ученики по молодости, доверчивости и самой любви к науке». Средство для преодоления этой ошибки, однако, заключается не в акценте на авторитет, но в большей открытости школы семье и обществу верующих: «Семейство и общество должны иметь свободный доступ в училища, особенно высшие. Суеверие в науке и безверие в религии не распространятся и не устоят перед надзором общества верующего (ибо таково еще большинство), общества, уже знакомого с наукою, и для которого она не имеет ни соблазна новизны, как для учеников, ни соблазна ремесленности, как для преподавателей»[1381]; «Семье в лице ее старших членов, должен быть открыт доступ в самые недра училищ; ибо ни деканский присмотр, ни инспекторское подслушивание, ни ректорская проверка не могут заменить бдительного присмотра семейного общества <…> обращать воспитание юношей в какую-то тайну для их семей есть дело неразумное»[1382].

Такая установка на «открытость», если не сказать, на «демократизм» концепции образования у Хомякова весьма отличается от ньюмановского авторитаризма. Как не трудно заметить, она тесно связана с его пониманием Церкви, которая для него есть носительница высшего учения и высшей «образованности» (если использовать выражение Ивана Киреевского). Было бы неправильно, однако, противопоставлять этот «демократизм» идеям монархии и иерархии, как это делали некоторые недоброжелатели славянофилов, в том числе отец-иезуит Иван Гагарин. Хомяков, безусловно, признавал необходимость иерархии в Церкви и, с другой стороны, был глубоко предан государю и монархическому принципу русской государственности. Парадоксально выражаясь, можно сказать, что Хомяков был за монархию и демократию одновременно.

Церковь и образование

Для понимания концепции образования Ньюмана и взглядов на науку и образование Хомякова особое значение имеет различие в их понимании истины, точнее, условий ее познания. И Ньюман, и Хомяков, признавая ошибочность рационализма, подчеркивают, что для приобретения полноты истины недостаточно каких-либо субъективных усилий и человеческого разума. Истина превосходит индивидуальный разум и требует чего-то большего, чем «свободное исследование», хотя свобода необходима на пути к Истине. Поэтому познание полноты Истины достигается не в науке, дающей лишь частичные истины, а в Церкви.

Для Ньюмана это означает необходимость подчинения «вселенскому» церковному авторитету, что на практике означает подчинение иерархии (епископам англиканской церкви или римскому папе). Церковь и религия для Ньюмана есть прежде всего авторитет. Ссылаясь на Гизо, он говорит: «Существо всех религий – авторитет и подчинение, так что различие между естественной и откровенной религией состоит в том, что первая имеет субъективный, а вторая – объективный авторитет».

Хомяков же, по-видимому, имея в виду Ньюмана, возражает:

Церковь – авторитет», – сказал Гизо в одном из замечательнейших своих сочинений; а один из его критиков, приводя эти слова, подтверждает их; при этом ни тот, ни другой не подозревают, сколько в них неправды и богохульства. Бедный римлянин! Бедный протестант! Нет: Церковь не авторитет, как не авторитет Бог, не авторитет Христос, ибо авторитет есть нечто для нас внешнее. Не авторитет, говорю я, а истина и в то же время жизнь христианина, внутренняя жизнь его; ибо Бог, Христос, Церковь живут в нем жизнью более действительною, чем сердце, бьющееся в груди его, или кровь, текущая в его жилах; но живут, поскольку он сам живет вселенскою жизнью любви и единства, то есть жизнью Церкви.[1383]

По Хомякову, истина дается лишь взаимной любви. В пятом письме к Пальмеру, ссылаясь на Послание восточных патриархов 1848 года, он пишет: «Ни иерархическая власть, ни сословное значение духовенства не могут служить ручательством за истину; значение истины дается лишь взаимной любви»[1384]. Эта мысль – ключевая в богословии Хомякова. Ею же он заканчивает свои знаменитые три письма о западных вероисповеданиях, сравнивая римо-католичество, протестантизм и православие: «Три голоса громче других слышатся в Европе. “Повинуйтесь и веруйте моим декретам”, – это говорит Рим. “Будьте свободны и постарайтесь создать себе какое-нибудь верование”, – говорит протестантство. А Церковь взывает к своим: “Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святого Духа”»[1385].

У Ньюмана и у Хомякова «объективный» характер религиозной истины, ее несводимость к субъективному религиозному опыту и сентименту, она связана с идеей Церкви, сверхиндивидуальной и сверхъестественной общности. Однако для Ньюмана эта общность в большей степени конституируется единством духовного авторитета иерархии, а у Хомякова – единством любви во Христе. С другой стороны, условием познания истины для обоих мыслителей является смирение. Но для Ньюмана смирение – это прежде всего подчинение авторитету, для Хомякова же смирение – во взаимной братской любви, в понимании своей индивидуальной неполноты и несовершенства.

Такое восприятие Церкви у Хомякова отнюдь не означает, что он вообще отрицает необходимость авторитета и иерархии. Подчеркивая, что «Церковь – не авторитет», Хомяков тем не менее не отказывается от принципа авторитета как такового. Он был весьма далек от анархического или коммунистического отвержения власти и авторитета и вполне соглашался с Федором Ивановичем Тютчевым, утверждавшим, что именно (папский) Рим, узурпировавший Церковь и Предание, несмиренно отринувший любовь восточных братьев, а через – это авторитет Кафолической Церкви и произвольно, по собственному суду, введший в Символ веры новый член, тем самым породил «дух безначалия» и начал движение, приведшее к протестанству, а затем к революции. Антихристианский смысл этого процесса заключается в том, что «самовластие человеческого я» пытается заменить собой Бога и, «возведенное в политическое и общественное право», стремится «в силу этого права овладеть обществом»[1386]. Это движение от папизма, к протестантизму, а потом к революции, между прочим, ведет «к отрицанию авторитета церкви, а следовательно, и самого начала всякого авторитета»[1387].

Падение авторитетов есть негативное последствие разрушительного процесса богоотступничества. Но оно является следствием, а не причиной. Причина и сущность этого процесса – измена более глубокому принципу Любви во Христе, потому что начало власти и авторитета основано на христианской любви. Если любовь отвергается, авторитеты тоже не могут устоять. «Соборность» как конкретная реализация высшего начала Любви поэтому не противоречит монархии и иерархии (в том смысле, в котором обычное понимание демократии противоречит им).

Во втором письме о западных вероисповеданиях Хомяков дает обоснование необходимости иерархии в Церкви: «“Не вы Меня избрали, а Я вас избрал”, – сказал Спаситель своим ученикам, а Дух Божий, устами апостола, говорит: “благословляемый от большего благославляется”. Так всегда учила Церковь о своем устройстве <…> Поэтому-то полнота церковных прав, которую вручил Христос своим апостолам, и пребывает всегда на вершине иерархии, ею благословляются низшие степени и ею верно блюдется закон, проявленный с первого установления Церкви. В этом состоит значение епископского чина, в этом его неизмеримая важность»[1388].

Такое принципиальное понимание познания истины является основанием различия концепций образования Ньюмана и Хомякова, в прочих отношениях весьма схожих. Если Ньюман пытается создать «империю знаний», основанную на подчинении свободного исследования высшему духовному авторитету и на законном разграничении компетенций и соблюдении границ знаний, то Хомяков стремится пронизать образование началом соборности.

Учительство

По Хомякову, хранительницей истины православного учения является не духовенство, тем более не первосвященник, но весь «народ церковный, который есть тело церковное»[1389]. Соответственно в истинной Церкви нет никакой «Церкви учащей», никакого «магистериума», принадлежащего исключительно духовенству. Более того, поучение не ограничивается лишь словом, например в форме проповеди или богословского наставления: «Всякое слово, внушенное чувством истинно-христианской любви, живой веры или надежды, есть поучение; всякое дело, запечатленное Духом Божиим, есть урок; всякая христианская жизнь есть наставление и пример <…> Поучает не одно слово, но целая жизнь»[1390]. Хотя преимущественно обязанность логического поучения в форме проповеди и преподавания богословия (что есть «не более как ветвь учительства в его целостности»[1391]) возложена на священство и прежде всего на епископов, тем не менее, по словам апостола Алеутских островов епископа Иннокентия (впоследствии митрополита Московского): «Епископ есть в одно и то же время, и учитель, и ученик своей паствы»[1392].

Не только ученик, но и учитель должен смиряться перед истиной, врученной свыше взаимной любви братии. Рационализм и либерализм действительно связаны с «гордостью разума» и тиранией частного суждения. Но эта тирания возможна в двух формах – протестантской, когда каждый ученый протестант может создать свое учение и утопить богооткровенную истину в субъективизме личного мнения, или в римской, когда первосвященники навязывают свое произвольное и частное мнение всей Церкви. В протестантизме интеллектуалы, профессора и ученые, восставшие против церковного предания, являются носителями рационализма, но источником этого бунта является грех римской церкви и римского первосвященника, отвергнувших предание и заместивших богооткровенное учение своим частным мнением (речь идет о Filioque). Подчинение внешнему авторитету поэтому не излечит университет от рационализма и либерализма. «Гордость разума» побеждается «смирением взаимной любви»[1393].

Хомяков связывает римо-католическое учение о «магистериуме», особой власти учительства, данной исключительно иерархии, и представление об «учащей церкви» с тем, что римская церковь рассматривает мирян как верующих второго сорта, что закреплено и в порядке совершения таинства евхаристии, когда духовенство причащается под двумя видами, а миряне только под одним. Хотя для Ньюмана и большей части его соратников по Оксфордскому движению не характерны крайности римо-католического клерикализма, для них Церковь также прежде всего духовенство. Такая точка зрения явно заметна уже в первых «трактатах» оксфордцев, написанных Ньюманом в 1833 году. «Клерикальная тенденция», акцент на исключительных правах священнослужителей как носителей апостольского преемства изначально был характерен для многих членов Оксфордского движения и стал одной из причин их тяги к римо-католичеству. Борьба с вмешательством государства в церковные дела велась под знаменами особых священных полномочий духовенства – епископов как «наследников апостолов», священников и дьяконов как их помощников.

Отсутствие в работах Хомякова каких-либо намеков на клерикализм не означает, что он в каком-либо смысле причастен к «эрастианизму», с которым боролись оксфордские трактарианцы. Так же как Ньюман, Хомяков считал невозможным подчинить Церковь интересам нации или государства. Он отмечает, что хотя «каждый христианин обязан перед Богом деятельно заботиться о том, чтобы все его братья достигли возможно более высокой степени благосостояния», и из этого вытекают многочисленные благотворные последствия для народов и государств, тем не менее «по отношению к Церкви это есть результат не прямой, а косвенный, к которому она должна относиться безразлично, не принимая в нем непосредственного участия, ибо ее цель, та, к которой она стремится, стоит бесконечно выше всякого земного благополучия». Поэтому «есть какая-то глубокая фальшь в союзе религии с социальными треволнениями, стыдно становится за Церковь, до того низко упавшую, что она уже не совестится рекомендовать себя правительствам или народам, словно наемная дружина, выторговавшая себе за усердную службу денежную плату, покровительство или почет»[1394]. Эта мысль весьма созвучна тому, что Ньюман говорит в «Идее университета». Там он отстаивает тезис, что введение религиозного содержания в светское образование должно в первую очередь служить познанию истины, а не утилитарным целям поддержания порядка, утверждения правительств и общественной пользы[1395].

Хомяков подчеркивает что Православие не имеет ничего общего с «эрастианизмом»[1396], а расхожие обвинения Русской церкви в «цезаропапизме» основаны лишь на недоразумении. Вопреки мнению многих западных (и некоторых русских) недоброжелателей представление о том, что православные считают царя, императора Российской империи «главой Церкви», совершенно ложно. Русский царь, очевидно, не обладает суверенитетом (верховной властью) в отношении вселенской (включающей не только русских, но и сербов, греков, болгар) Церкви, он не является и главой поместной Русской Православной Церкви. Встречающееся в некоторых официальных документах выражение «глава местной церкви», применяющееся к императору, следует понимать так, что он является «главою народа в делах церковных». Представляя народ в его полноте, и прежде всего мирян, царь имеет право или, точнее, обязанность участвовать в избрании епископов, блюсти исполнение решений соборов, охранять догмат и благочестие от внешних нападений и искажений: «Но народ не имел никакой власти в вопросах совести, общецерковного благочиния, догматического учения, церковного управления: а поэтому не мог и передать такой власти своему царю»[1397].

Не трудно заметить, что отрицая наличие национального или государственного суверенитета в отношении Церкви, возражая против цезаропапизма, Хомяков в отличие от Ньюмана не приходит к клерикализму и доктрине непогрешимости иерархии. Народ и царь не обладают верховной властью в церкви, но ею не обладают и священники и папа. Хомяков, как и вообще православная церковно-политическая традиция, признает главою Церкви только Христа и не считает, что Его обязательно должен в полноте «представлять» (represent) другой «видимый глава» – папа или император: «Никакого главы Церкви, ни духовного, ни светского, мы не признаем. Христос ее глава, и другого она не знает»[1398].

Особенно ясно различие подходов Хомякова и Ньюмана проявляется в решении вопроса о связи школы и Церкви и о религиозной составляющей светского школьного и университетского образования. Ньюман делал акцент на преподавании христианского учения, теологии как важнейших элементов образования интеллекта. В то же время преподавания католической теологии недостаточно, чтобы данное светское учебное заведение стало католическим. Для этого необходима церковная юрисдикция в отношении образования[1399].

Хомяков подчеркивал необходимость развития христианских (православных) начал мирского образования. Наибольшее внимание он уделял не интеллектуальному элементу религии как таковому (изучение катехизиса в школе и систематическое преподавание богословия в университете) и не развитию религиозной чувственности (того, что Ньюман называл sentiment), а воспитанию целостности человеческого духа, единству ума и сердца, укорененному в Вере[1400]. «Наукообразная сторона» вероучения и «глубокое чувство» оживают только в том случае, если ученик имеет возможность приобщиться к церковной жизни, начала которой сохраняют русская семья и православное общество. В школе поэтому большее значение имеет не знакомство с катехизисом, а участие в богослужении, литургичность образования и открытость к общению с «христианским обществом».

Образование, семья и школа

У Хомякова, как и у Ньюмана, общее решение вопроса о соотношении Церкви, государства и народа ведет к определенному пониманию их отношения к образованию. Но в ньюмановской концепции центральное место занимает вопрос о юрисдикции и авторитете Церкви и государства в отношении образования, а с другой стороны – об автономии научно-образовательного сообщества. У Хомякова акцент переносится на участие Церкви, государства, семьи и общества в образовании.

Именно эта установка пронизывает хомяковское определение воспитания (образования). «Воспитание в обширном смысле есть <…> то действие, посредством которого одно поколение приготовляет следующее за ним поколение к его очередной деятельности в истории народа»[1401]. В этом определении характерно, во-первых, то, что воспитание рассматривается не как искусственная деятельность, инициированная «интеллектуальной элитой», или более узко – «педагогическим сообществом». Образование – целостный процесс, осуществляемый всей полнотой народа и фактически неотделимый от самой жизни[1402]. Понятно, что воспитание в этом смысле не ограничивается школой и университетом, не меньше, чем школа, образует семья и Церковь, причем самим процессом жизни. Профессиональная «педогогическая» составляющая является лишь частью целостного образования.

Подобное понимание образования в мирском смысле слова перекликается с хомяковским пониманием учения в Церкви. По Хомякову, духовному учению Христа «учит вся Церковь, иначе: Церковь в ее целостности», а не только специально уполномоченное на это духовенство, «учащая церковь». «Тот горько заблуждается, кто обращает учительство в чью-либо исключительную привилегию, впадает в безумие тот, кто приурочивает учительство в какой-либо должности»[1403]. Это верно для духовного учения в Церкви и для мирского. Воспитывают вовсе не только профессиональные педагоги, призванные к этому по своей должности. Воспитание есть «дело всего общества»[1404].

Воспитание, по Хомякову, является органическим процессом. Это «жизненное и историческое действие общества похоже на живые явления природы и, может быть, еще неуловимее их. Опасно вступать в эти многосложные и неосязаемые тайны и поручать механике и химии то, что поручено Промыслом законам, которых никто еще не постиг вполне»[1405]. В этом замечании важно не только сравнение образования с органическим процессом, но и указание на то, что этот процесс происходит сообразно с Промыслом Божиим. Воспитание есть не только искусственный, но и естественный процесс, органический в большей степени, чем механический. Образование тесно связано с самой жизнью в ее целостности, укорененной в таинственных глубинах Божьего Промысла. Образование не есть чисто человеческий процесс и уж, конечно, он не сводится к деятельности «педагогов». Доверие естественной общности (прежде всего семье) связано прежде всего смирением перед сверхъестественной Волей Бога. Именно понимание необходимости этого смирения заставляет Хомякова настаивать на ограниченности законных возможностей искусственных, рационально сконструированных систем нравственного воспитания. Он пишет: «Жизненных начал общества производить нельзя <…> Можно и должно устранять все то, что враждебно этим началам, но развивать самые начала почти невозможно <…> Всякая премия, назначенная добродетели, есть премия, назначенная пороку. Правительство, поощряющее подвиги безкорыстной любви какой бы то ни было корыстной наградой, отравляет источник, который хочет очистить»[1406].

Семья должна максимально участвовать в деле образования в школах и университетах. То же самое касается и Церкви. Начиная раздел, посвященный христианскому образованию в школе, Хомяков отмечает, «что то, что сказано о семейном быте, относится более или менее к Вере»[1407], т. е. так же, как школа должна быть открыта для семьи, она должна быть открыта и для Церкви в лице «христианского общества», русского общества, поскольку оно не потеряло своих православных основ.

Главный способ улучшения нравственного воспитания состоит не в том, чтобы вводить какой-то искусственный воспитательный метод, а в том, чтобы дать проникнуть семье и христианскому обществу в самые недра школы. Школа, в свою очередь, не должна вырывать детей из семьи и Церкви, она призвана помогать их воспитывать. Такая постановка вопроса прямо противостоит воинствующему «педагогизму», стремлению решить проблемы общества и «произвести его жизненные начала» посредством профессиональной педагогической деятельности и реформы системы образования. Установка, господствовавшая в СССР, и в наше время характерна для многих профессиональных педагогов и укоренена в утопическом и революционно-реформаторском направлении новоевропейской философии. Ее провозвестником можно считать знаменитого основателя новой педагогики Яна Амоса Коменского. В Предисловии к «Великой дидактике» он стремился показать, что «главная причина и единственный источник всякого неустройства в человеческом обществе есть нерадивость в воспитании детей и что никакое улучшение в семейной, религиозной и общественной жизни невозможно без улучшения воспитания», а это улучшение может быть достигнуто посредством новооткрытого Коменским научного «метода», который связан с «Пансофией» и описан в его педагогических сочинениях. Например, в XXIII и XXIV главах «Великой дидактики» говорится о «специальном методе нравственного воспитания» и «специальном методе благочестия», позволяющем вселить в юношество страх Божий. Эти главы следуют за другими, посвященными «специальному методу языков, указывающему, каким образом можно быстро и правильно изучить языки» (глава XXII). Коменский надеялся посредством открытого им чудесного нового знания, «универсальной науки» и выводимого из нее педагогического «метода» произвести «жизненные начала общества».

Хомяковское «органическое» понимание образования, сильно отличающееся от методологического «педагогизма», перекликается с концепцией Ньюмана. Английский мыслитель также тяготел к органическому пониманию образования. В «Идее университета» он говорит о старом английском университете как об органическом сообществе студентов и преподавателей, месте, где рождается «живое обучение» (a living teaching) и формируется «самосохраняющаяся (self-perpetuating) традиция». Этому противостоит «механический и холодный» характер обучения в новых учебных заведениях, где хорошо организована система экзаменов и лекций, но отсутствует дух подлинной образовательной традиции и живое общение между учащимися и учащими[1408].

Образование и государство

Поскольку, по Хомякову, воспитание есть «дело всего общества», может показаться, что «оно должно быть предоставлено самому обществу без всякого вмешательства правительственной власти»[1409], т. е. влияние государственной власти на образование должно быть минимальным, как в Северо-Американских Штатах.

Действительно, Хомяков считал, что образование есть главным образом «дело общества», и государство, подобное американскому, «признающее себя за простое, или, лучше сказать, торговое скопление лиц и естественных интересов», не имеет «почти никакого права вмешиваться в дело воспитания»[1410]. Не имеющее духовной задачи и основанное лишь на практическом, прежде всего коммерческом интересе, государство «обладает лишь сомнительным правом» в сфере образования. Однако русское государство – иное, оно «признает в себе внутреннюю задачу проявления человеческого общества, основанного на законах высшей нравственности и христианской правды». Именно это устремление к проявлению «общества Христианского, Православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства и стоящего на твердых основах общины и семьи», дает разумную причину «прямого действия правительственного на общественное образование»[1411].

Государство может воздействовать на образование двояким образом. Во-первых, правительство, «верно выражающее в себе законные требования общества», обязано устранять все то, «что противно внутренним и нравственным законам, лежащим в основе самого общества»[1412]. Эта функция государства носит чисто «отрицательный» характер: воспитательная инициатива принадлежит обществу, государство не навязывает свою «идеологическую линию», но лишь устраняет препятствие, мешающее последнему осуществлять свою задачу. Во-вторых, государство может и обязано совершать не только такое «отрицательное» вмешательство в дела образования, но и другое, уже «положительное» действие. Это – удовлетворение «тех потребностей, которых общество еще не может удовлетворить вполне». Ведь «во всяком обществе, кроме потребностей постоянных и общих, могут явиться потребности временные, частные, на которые еще оно отвечать не умеет»[1413]. Говоря современным языком, правительство должно заботиться о модернизации образования, которая не является сущностью образовательного процесса, а относится к его частностям.

Правительство, таким образом, имеет право и обязанность участвовать в образовании и управлять им. По сути же, образование есть дело общества, семьи и Церкви. Понятно поэтому, насколько хомяковская позиция далека от тоталитарного и этатистского подхода, господствующего в нашей стране с 1917 года. В соответствии с этим пониманием, образование есть идущий извне – от идеологического государства или «продвинутой» элиты – искусственный процесс формирования человеческого ресурса и трансляции определенных знаний и деятельных установок. Семья и общество являются скорее объектом, чем участником этого процесса. Они фактически отрезаны от школы и университета. Понятно, что, если Хомякову пришлось бы выбирать между «американской» моделью, предполагающей минимизацию участия государства в общественном образовании, и тоталитарной системой полного отстранения общества от образования, он, скорее всего, выбрал бы первую.

Хомяковская концепция образования находится в связи с его пониманием взаимоотношений Церкви, государства и общества. Для Хомякова «государство» и «общество» не являются противоборствующими силами, но объединены в высшем начале – Церкви, дающей «закон живого единства» в любви, а не выступающей как внешний арбитр между двумя враждующими силами. Аналогично усилия государства и общества должны быть объединены в деле образования. В этом смысле Хомяков принимает «демократические ценности» (свободы и народного участия), но отвергает систему либеральной демократии, в основе которой лежит противопоставление народа (с его «правами», выражающимися в частности через машину голосования) и власти.

Концепция Хомякова обосновывает особую, условно говоря, «народно-монархическую» модель ответственности и управления образованием, вполне соответствующую политической философии славянофилов. В значительной степени эта модель отражает специфику дореволюционной русской образовательной традиции, в которой большая роль государства сочетается с принципом народного участия (например, в системе земских и приходских школ).

Идеи Хомякова были глубоко связаны с русской церковной и культурной традицией, но диссонировали с системой централизованного государственно-бюрократического управления системой образования, созданной в эпоху Николая I. В конце XIX века по мере развития земских и приходских учреждений они стали все больше соответствовать организационной практике. Крупнейшим последователем Хомякова в этом отношении стал Сергей Александрович Рачинский, идейный вдохновитель развития церковно-приходского образования, получившего мощный импульс в период царствования императора Николая II. Рачинский, в 1850-е годы входивший в круг А. С. Хомякова и, очевидно, испытавший его сильное влияние, был сторонником возможно более полного участия в образовании, с одной стороны, семьи и общины, а с другой – Церкви. Безусловно, он отдавал предпочтение церковно-приходским школам по сравнению с министерскими (подчиненными и подконтрольными правительству) и земскими, управлявшимися и финансировавшимися органами самоуправления на уровне уезда или волости.

Хорошо знавший особенности школьного образования на селе, Рачинский утверждал, что «в противоположность школам западным наша сельская школа возникает, при весьма слабом участии духовенства, при глубоком равнодушии образованных классов и правительственных органов, из потребности безграмотного населения дать своим детям известное образование»[1414]. Поэтому «преподавание в сельских школах не может иметь иного направления, кроме данного теми же безграмотными родителями, что за ними не может быть иного контроля, кроме контроля тех же родителей». Школа должна иметь церковный характер и в то же время быть приходской (а не правительственной или земской), поскольку именно в такой школе основная доля финансирования и соответственно контроля остается на уровне отдельного прихода. А «чем больше родители чувствуют себя хозяевами в обучении своих детей, чем менее предвидится по этому предмету дополнительных хлопот и издержек, тем более они расположены жертвовать на этот предмет» и «где крестьяне имеют возможность поручить выбор учителя и призор за училищем лицу, пользующемуся их доверием, они и при основании училища готовы себя гораздо более значительным взносом»[1415].

«Приход» в дореволюционной России являлся не только единицей церковной организации, но и нижним уровнем административно-территориального деления страны, элементарной «ячейкой» общества. Говоря о «церковной школе» и «церковно-приходской школе», Рачинский имел в виду не столько организационное подчинение школ церковной иерархии, сколько необходимость совместных усилий мирян и духовенства в созидании народного образования на началах Православия. Сергей Александрович подчеркивал очень важную и для Хомякова мысль о том, что Православная Церковь не сводится к клиру. Обращаясь к образованным православным мирянам, он писал:

Оглянемся на себя! Вспомним хоть на мгновение, что мы не католики, что в церковных вопросах мы не имеем права отделять себя в качестве бессильных, ни за что не ответственных мирян, от непогрешимого всеми управляющего клира. Ведь церковь – это тоже мы; в вопросах образования и учения это преимущественно мы, люди досуга и знания, наделенные и временем и данными для оценки неизмеримой важности этих вопросов.[1416]

Церковно-приходская школа предполагала тесное сотрудничество мирян, прихода и духовенства и соответственно сочетание принципа местного самоуправления и подчинения иерархии.

В конце XIX века и особенно в правление императора Николая II обсуждаемый комплекс идей имел сильное воздействие на значительную часть православно и национально ориентированных государственных деятелей и повлиял на отечественную образовательную политику. Например, ключевая мысль Хомякова о необходимости преодоления отчужденности школы от семьи стояла первым пунктом в известном циркуляре министра народного просвещения Николая Павловича Благолепова, выпущенном 8 июля 1899 года и намечавшем принципы реформы образования[1417].

В. В. Михайлов

Проблема социальных ограничений в работах А. С. Хомякова

А. С. Хомякова можно смело назвать неоправданно забытым, точнее, полузабытым гением, которому не уделяется должного внимания в школьных и вузовских курсах истории, литературы и философии. Доказательством его гениальности является необычайно разносторонняя одаренность в самых разных областях: он – выдающийся философ, историк, замечательный поэт, драматург, яркий публицист и литературный критик, храбрый офицер, изобретатель, врач, добрый семьянин, рачительный хозяин. Этими своими чертами Хомяков напоминает гениев европейского Возрождения, хотя общая духовная направленность его иная, не ориентированная на секуляризацию и материализм. Почему же столь значимый деятель культуры оказался отодвинутым на периферию и его книги редко встретишь в магазинах, в отличие от сочинений других «славянофилов»? Н. А. Бердяев отмечал, что «он во многом нам чужд», устарел, «наивно старомоден», объясняя при этом причину: «Безрелигиозное и денационализированное сознание не в состоянии понять славянофильства, и оно выпадает из его поля зрения»[1418].

На мой взгляд, А. С. Хомяков чужд современному миру не как нечто прошедшее, а прежде всего как материализация определенного концептуально-идеологического комплекса, как автор и символ альтернативной концепции социального бытия, которую можно условно назвать «народно-монархической» или почвенническо-традиционалистской. Поэтому адекватно понять личность и творчество Хомякова может лишь тот, кто внутренне свободен от манипулятивного гипноза «современности» и созвучен самому А. С. Хомякову. Как выразитель определенной социальной альтернативы и критик некоторых истоков воплощенной идеологии он вполне современен. Актуально, например, следующее пожелание Хомякова России:

Не дай ей рабского смиренья,

Не дай ей гордости слепой.

И дух мертвящий, дух сомненья

В ней духом жизни успокой[1419].

Поэзия А. С. Хомякова действительно несколько отличается от тех образцов, которые обычно преподносят современному школьнику и преподносились в советском прошлом. Своей величавой торжественностью она по форме кажется архаичной и плохо стыкуется с суетливо-рыночной обывательской ментальностью.

Данную статью мне хотелось бы посвятить поиску в работах Хомякова различных элементов многоуровневой системы социальных ограничений, которые определяются как проявление социальной необходимости в виде системной совокупности явных и скрытых социокультурных правил и норм, моделей поведения, стереотипов мышления, средств, способов и результатов самовыражения людей, которым они сознательно или бессознательно подчиняются и за пределы которых не могут или не хотят выходить, даже тогда, когда это необходимо для них самих или общества, в котором они живут[1420].

У А. С. Хомякова, чьи идеи Н. А. Бердяев называет философией свободно волящего духа, противоположной всякому детерминизму и необходимости, должно быть что-то связанное с осмыслением социальных ограничений. В его историософии социально ограничительный принцип опознается в кушитстве, суть которого заключается в признании приоритета внешней жизненной необходимости, которую дух должен признать и беспрекословно ей служить или уничтожить себя для получения свободы, как в буддизме. Большинство при этом, ограниченное грубо инстинктивной логикой и вещественными страстями, постоянно стремится к кушитству.

«Народ порабощенный впитывает в себя много злых начал: душа падает под тяжестью оков, связывающих тело, и не может уже развивать мысли истинно человеческой»[1421]. Как видно, автор не чужд понимания и критики социальных ограничений. Кушитству, как принципу внутренней порабощенности на основе признания приоритета внешних ограничений противостоит иранство как принцип внутренней свободы и творчества. Получается, что общества подразделяются у Хомякова на социально ограниченные, живущие на основе механистической подчиненности внешним стереотипам и социально свободные, построенные на началах любви и свободной взаимной симпатии. Хомяков постоянно критикует кушитско-механистические социальные стереотипы как в Западной цивилизации, откуда они попадают и в Россию, так и местные, российские проявления этого феномена. Он выступает против западнического инфантилизма как рабского преклонения перед внушаемыми извне авторитарными социальными установками и механического поведения на их основе. Западничество, по Хомякову, есть проявление слабоумия и пошлости.

Фактически он выступает против концептуальных ограничений Западной цивилизации как совокупности ее базовых ценностно-целевых установок, таких как культ технического прогресса, индивидуализм, меркантилизм, вражда наций и классов, рационализм, рассудочность, законничество, материализм, формализм, подчиненность церкви государству. Западная цивилизация выступает у Хомякова в качестве носителя кушитского принципа, а русская цивилизация – иранского. Автор видит на Западе проявления иранского принципа в прошлом как «страны святых чудес» и в настоящем как «внутренней» Англии. Значит, отношение А. С. Хомякова к Западу весьма неоднозначно, неприемлемой для него является возникшая там «цивилизация модерна», а симпатизирует он средневековой европейской цивилизации.

Выражением концептуальных социальных ограничений является идеология, их приспособление к конкретной социально-исторической и природной реальности. Одной из форм идеологии является религия. Хомяков критикует неправославные религии, в том числе католичество и протестантизм, что может быть интерпретировано как критика идеологических ограничений, наличествующих в иных цивилизациях. Здесь, однако, следует отметить, что сам А. С. Хомяков движущей силой развития цивилизаций видел веру. «Разница судеб происходила от разницы в вере»[1422]. Так, по его мнению, развитие мусульманской цивилизации затормозило то, что ее вера была человеческой выдумкой, а потому, достигнув предела этой веры, мусульманская цивилизация зашла в тупик. Христианство же, по Хомякову, включая в себя всю полноту божественной истины, не может составлять ограничений для человечества. В гносеологии Хомякова вера есть функция воли допредметной и дорассудочной. По его мнению, грубый и ограниченный разум, ослепленный порочностью развращенной воли, не видит и не может видеть Бога, для которого он внешен, как и подчиняющее этот разум зло.

Однако религия может пониматься по-разному: и как сама по себе вера, и как способ связи с трансцендентным, и как идеология, поддерживающая и проецирующая на общество определенные верования. Последнее представление о религии как манипулятивной идеологии господствующих классов исторически возникло на Западе, который критикуется Хомяковым за его цивилизационную искусственность, механистичность и сконструированность. Именно поэтому осмысление А. С. Хомяковым католической и протестантской религиозности может интерпретироваться как критика религиозно-идеологических социальных ограничений.

Одной из первичных форм идеологии является язык. У А. С. Хомякова есть критика языковых социальных ограничений: «<…> французский язык, создание городов, быть может, и не совсем скудный для выражения мысли <…> богатый для выражения мелких житейских и общественных потребностей, носит на себе характер жалкого бессилия, когда хочет выразить живое разнообразие природы»[1423]. «Пороки французского языка более или менее принадлежат всем языкам Европы»[1424]. Автор рассматривает европейские языки как «мертвые», «технические». Так в языке закономерно проявляется концептуальная ограниченность соответствующей цивилизации.

Другой формой идеологических социальных ограничений является этика. Согласно А. С. Хомякову кушитство лишает дух свободы и возможности нравственного выбора, следовательно, кушитская концепция внеэтична и субстанционально безнравственна. Кушитская этика, например в конфуцианстве, внешне механистична и омертвляет религиозное чувство. Поэтому в религиях по мере их близости к кушитству возрастает терпимость ко лжи и пороку. По Хомякову, Православие относится ко лжи враждебно, в протестантизме она неуместна, а в католичестве неизбежна.

А. С. Хомяков подмечает и эстетическую ограниченность современной ему культуры. «Где то чувство, которое в древности давало мебели полухудожественную красоту? Где резьба средних веков? Давать тысячи за разноцветные стружки, налепленные на уродливых досках, позволительно только банкирскому кошельку да банкирскому вкусу»[1425]. Мыслитель отмечает усовершенствование технологии производства материала (например, бронзы) и параллельный упадок художественных достоинств производимых изделий. Искусство же для него самоценно, не утилитарно. При этом он считал, что заново воспроизвести эстетические формы древности нельзя, т. е. эстетические ограничения у него временно и социально обусловлены.

По его мнению, следует создавать свои формы, а не перенимать чужие. На Западе общечеловеческое достояние выразилось в его случайных формах, которые, между прочим, мешают понять и усвоить содержание. А. С. Хомяков указывает на дефицит формы в России, неумение выразить свое содержание самобытно.

Онтологическо-гносеологические социальные ограничения рассматриваются А. С. Хомяковым, по аналогии с парадигмальными ограничениями науки Т. Куна, в качестве производного концептуальных ограничений той или иной цивилизации. По его мнению, религия представляет собой крайний предел всего мышления человеческого. В кушитстве признание субстанциональности вещества ограничивает сознание его отражением. Задолго до М. Хайдеггера А. С. Хомяков заметил деонтологизацию западной философии в лице И. Канта и Гегеля, у которых движение понятий стало отождествляться с жизнью и подменять ее. Западные философы ошибочно приняли ограниченный рассудок за целостность духа. Н. А. Бердяев справедливо отмечал, что гносеология Хомякова онтологична, у него отсутствует раскол гносеологии и онтологии. Органом познания сущего является не отвлеченный разум, а целостный дух как единство разума и воли. Важной и актуальной является мысль русского философа о взаимосвязи знания (науки) и жизни. Западная наука является плодом западной жизни, и поэтому ее усвоение в условиях иной жизни может привести не только к расколу теории и практики и уничтожению жизни народа, но и к оглуплению усвоившей ее элиты. «Нередко случается нам видеть многосторонних ученых, которых нельзя не назвать дикарями, и невежд в науке, которых нельзя не назвать образованными людьми», – язвительно замечает А. С. Хомяков[1426].

В понимании политико-управленческих ограничений А. С. Хомяков по ряду позиций близок к британской политико-философской традиции. Он различает общество и государство, причем общество предстает у него как живой «иранский» организм, а государство нередко как мертвый «кушитский» механизм. Однако, в принципе, государство полезно и не должно быть таким механизмом. «Государство, внешнее выражение живого народного творчества, охраняет его от всякого внешнего насилия, от всякого внутреннего временного потрясения»[1427]. Монарх у него не главный чиновник, а выразитель общественной воли. Философ отрицает количественную механику формальной демократии, но видит источником политической власти народ. Бюрократия ограничивает народ и монарха, разделяя их, она чужда русскому духу. Власть позитивна лишь тогда, когда она обязанность, долг, тягота, подвиг, и негативна, когда она привилегия и право. В последнем случае власть разлагает и правителей, и народ. Самодержавный царь ограничен церковью и народом, пределами их понимания и мировоззрения, абсолютизм (с Петра I) сломал эти социальные ограничения, но стал рабом ограниченности не органической, а внешней, материальной. Народ в России отдает власть лишь по нежеланию властвовать, ради сохранения своей духовной свободы. Поэтому для России органична самодержавная государственность в сочетании с духовной свободой, а для Запада – либеральная государственность и духовная несвобода. Самодержавная государственность освобождает народ от политической похоти и социальной суеты, она есть признак его аскетизма и силы духа. «Для черта – власть. Для людей – закон. Для ангелов чужая воля сделалась своею», – писал Хомяков[1428]. Он не верит в формальные юридические гарантии, которые не нужны в народной органической власти, и более надеется на силу этических ограничений церковно-соборного разума. Хомяков выступает против номиналистического понимания права как некой самоценной вещи в себе. По его мнению, философия права возможна лишь как наука о самопризнаваемых ограничениях человеком себя, основанных на нравственности, проистекающей от веры. «Может существовать наука права по какой-то философии или по какой-то вере; но наука права самобытного есть прямая и яркая бессмыслица и разумное толкование о праве может основываться только на объявленных началах всемирного знания или верования, которые принимает <…> человек»[1429]. Исходя из этого «понятно бы стало, что идея о праве не может разумно соединиться с идеею общества, основанного единственно на личной пользе, огражденной договором. Личная польза, как бы себя не ограждала, имеет только значение силы, употребленной с расчетом на барыш», – отмечал А. С. Хомяков[1430]. По его мнению, в буржуазном обществе понятие права введено необоснованно, ибо оно подобно торговой компании, которая вне нравственности (вспомним этику Т. Гоббса и Б. Мандевиля).

Довольно много внимания уделяет А. С. Хомяков и вопросу об ограничениях, регулирующих информационные потоки и образование. «Прежде всего, надобно узнать, т. е. полюбить жизнь, которую мы хотим обогатить наукой»[1431]. В России внешняя и иностранная образованность оторвала верхи от реальной жизни и народа, а народ не принимает и плохо понимает образование, не соответствующее его жизни. Поэтому образование должно органически вырастать из жизни данного общества, а не навязываться механически извне. Если же подобное происходит, то верхи общества становятся обладателями знания, отрешенного от жизни, а низы живут жизнью, не восходящей до знания. Особенно страдают в подобном случае гуманитарные и общественные науки, так как, изучая себя, человек должен жить полноценной духовной, личной и общественной жизнью. Ярким примером подобной ситуации было положение наук в СССР, придавленных импортным марксизмом официальной идеологии. В качестве выхода из подобного тупика Хомяков предлагал теорию живознания как самопознающей жизни. «Просвещение не есть только свод и собрание положительных знаний: оно глубже и шире такого тесного определения. Истинное просвещение есть разумное просветление всего духовного состава в человеке или народе. Оно может соединяться с наукою, ибо наука есть одно из его явлений, но оно сильно и без наукообразного знания; наука же (одностороннее его развитие), бессильна и ничтожна без него»[1432]. Вообще, процесс образования, по Хомякову, далеко не прост. «Всякое творение человека или народа передается другому человеку или другому народу не как простое механическое орудие, но как оболочка мысли, как мысль, вызывающая новую деятельность на пользу или вред, на добро или зло. И часто самый здоровый организм не скоро перерабатывает свои новые умственные приобретения»[1433].

Достаточно актуально звучат мысли А. С. Хомякова о том, что специальность не может быть положена в основу воспитания, что узко специализированный человек в умственном отношении подобен физическому уроду. «Ум, сызмала ограниченный одной какой-нибудь областью человеческого знания, впадает по необходимости в односторонность и тупость и делается неспособным к успеху даже в той области, которая ему была предназначена. Обобщение делает человека хозяином его познаний, ранний специализм делает человека рабом вытверженных уроков»[1434]. Мыслитель отстаивал и свободу мнений и сомнений в науке.

В связи с неразвитостью техники А. С. Хомяков не акцентирует внимание на соответствующей форме ограничений. Однако он видит негативные тенденции в этой сфере в виде замещения эстетического совершенства технологическим и выступает за развитие собственного хозяйства в России и совершенствование его технологий (как известно, он сам был техническим изобретателем), но на основе истинных потребностей, а не тяги к роскоши. Это подразумевает то, что технико-технологическое развитие не должно быть безудержным, ограничивающим и порабощающим человека.

Данная позиция Хомякова проявляется и во взгляде на экономику: «Вообще я небольшой охотник до фабричной промышленности; но меня радует промышленность старая, которой начало теряется в веках, которая основана на истинной потребности и улучшена давнею привычкою»[1435]. А. С. Хомяков выступает против роскоши, но отмечает экономическую ограниченность и отсталость России. В Европе он видит «всеобщее стремление <…> свидетельствующее об одном: о борьбе капитала и труда и о необходимости помирить этих двух соперников и слить их выгоды»[1436]. Он выступает за крупные, а не мелкие хозяйства, считает причиной крупных индивидуальных капиталов веру и образ жизни. Позднее эти идеи были развиты М. Вебером и В. Зомбартом.

Отношение к военно-силовым ограничениям хорошо заметно в поэзии А. С. Хомякова. Он допускает войны прежде всего справедливые и национально-освободительные. Сам Хомяков по характеру был довольно воинственен, хотя его трудно назвать агрессивным: он любил споры, состязания. Таким образом, для него приемлемы военно-силовые ограничения социального зла: агрессии, порабощения.

Хомяков затрагивает проблематику, которую сегодня принято называть гендерной, обсуждает проблемы женской эмансипации («Письмо к издателю Т. И. Филиппову»). Он размышляет и о других структурно-демографических ограничениях, связанных с объективно существующей в обществе поселенческой, классово-стратовой, сословной, профессиональной и демографической структурой населения. Потенциально вредным для других групп населения он считает слой чиновников. Специфику социальной структуры России своего времени он видит в наличии общины: «Община есть одно уцелевшее гражданское учреждение всей русской истории. Отними его, не останется ничего, из его же развития может развиться целый гражданский мир»[1437]. Но ограниченность общинного устройства порождает расширение вредной бюрократической административности. Таким образом, важнейшим структурно-демографическим ограничением России оказывается ее общинное устройство.

Можно сказать, что А. С. Хомяков не только «славянофил» и «теоретик соборности» (а именно такие стереотипы складываются о нем у студентов), у него есть и определенная философия техники, образования, хозяйства, которая представляет собой достаточно целостный цивилизационный проект для России, в котором как минимум тезисно продуманы самые разные его стороны.

Потеря всякой связи с А. С. Хомяковым – это не только перспектива «стать беспочвенным, носимым ветром»[1438], как полагал Н. А. Бердяев, но и утрата определенного цивилизационного проекта, который мог бы быть реализован с определенными коррективами сегодня.

А. Н. Лазарева

А. С. Хомяков и пути осмысления нравственно-религиозного идеала

Что унаследовано от Хомякова и перешло в неославянофильство, вновь пробудилось в наше время без каких-либо существенных корректив, сохранилось в русской идее неотъемлемым ее элементом, – и в глубине православного сознания, и в народных чаяниях, и в русской философской мысли, – так это, безусловно, идея соборности. Верно заметил Н. Бердяев: «Соборность – это существенно русская идея, и близость к ней можно найти лишь у немногих мыслителей Запада».

Слово «соборность» содержит, как проницательно усмотрел Хомяков, впервые введший это понятие в отечественный философский лексикон, «целое исповедание веры». Идея соборности не выветрилась из народной души ни историческими вихрями, ни общественными и социальными переменами и потрясениями, а в постсоветское время завоевывает благосклонное признание у российских исследователей, и не только у воцерковленных.

Возрождая идею соборности, некоторые философы сочли в ней важнейшей такую, в общем не чуждую ей определенность, как единство во множестве, упустив из виду, что у Хомякова и его последователей это определение не было высшим. Приближающей к подлинному смыслу понятия соборности является ее характеристика славянофилами как единства в многообразии. При этом подчеркивается существенность не количественного (и у Хомякова речь идет не о «численности»[1439]), а качественного аспекта соборности (многообразие, многоликость) и снимаются упреки «славянам» в приверженности к единообразию, одноликости или безликости, в стирании в их соборном единстве всего индивидуального.

Но единство «во множестве», да и в «многообразии», недостаточно характеризует соборность. К таким единствам можно отнести и бандитскую группировку. Нередко подобные определения прилагают к единствам, существенно отличающимся от соборных. Например, к федеративным объединениям. Поэтому Хомяков предостерегал против смешения их с внутренним устройством соборности: «Всякая федерация заключает в себе безмолвный протест против одного общего начала. Федерация случайная доказывает отчуждение людей друг от друга, равнодушие, в котором еще нет вражды, но еще нет и любви взаимной»[1440].

Единство в многообразии не исключает и анархию, по сути своей не связанную с соборностью и соборной свободой. Когда славянофилы определяют соборность как свободное духовное единство, они делают шаг вперед в раскрытии содержания этого понятия. Соборность, в их представлении, не естественно-природное единство, а духовно-нравственное, а в более тесном и коренном смысле – религиозно-нравственное, средоточие которого – единая святая соборная и апостольская Церковь, представляющая, как писал Хомяков, «единство Божьей благодати» в открытых ей и ею живущих разумных творениях, свободно «покоряющихся» благодати[1441].

Отличая православный взгляд на соборность как свободное единство от исторически распавшихся на Западе определенностей ее, часто пользуются положениями, выработанными Хомяковым и сведенными Вл. Соловьевым в формулу: католицизм – единство без свободы, протестантизм – свобода без единства; православие – единство в свободе и свобода в единстве. Формула эта повторялась, критически выверялась и уточнялась, конкретизировалась в последующем развитии русской философии, а в последние годы закрепилась также в наших философских энциклопедиях и словарях.

Соборная свобода, как и соборная форма единения, осуществляется в делах не только церковного православия, но и в мирских, поскольку они также ориентированы на религиозно-нравственный идеал. Сравнение соборной общности с муравейником, соборного начала с роевым началом вводит в заблуждение, но таков сознательный прием противников идеи соборности (а во втором случае даже ее недальновидных сторонников). Это – натуралистический подход, затеняющий духовность и нравственность, нивелирующий духовную свободу участников соборного единства.

Адекватным является сравнение соборного начала с «хоровым» (вариант: с «симфоническим») началом – сравнение, к которому прибегают вслед за К. Аксаковым В. Иванов, Н. Бердяев, Л. Карсавин, П. Флоренский. Существенной особенностью стиля, своеобразно раскрывающегося в «многоголосости» русской народной песни, считает последний, была «полная свобода» всех голосов, «сочинение их друг с другом, в противоположность подчинению <…> русская песня и есть осуществление того “хорового начала”, на которое думали опереть русскую общественность славянофилы»[1442].

Так понимаемое единство многообразного отличается от плюрализма, тоже утверждающего индивидуальную свободу. Но плюрализм не являет собой той внутренней сплоченности многообразного, какая есть в соборности. Соблазнами плюрализма мнений в нравственно-религиозной и интеллектуальной области нередко пытаются, и небезуспешно, подменить общую для всех истину множеством разноречивых мнений и тем самым разлагают соборную душу народа.

Соборное объединение людей выступает в качестве личности особого рода. А та или иная отдельная личность в таком единении становится соборною не только по принадлежности к объединению, но и потому, что «держит внутри себя собор со всеми» (С. Трубецкой).

Для понимания соборности в существенном и коренном значении надо обратиться к религиозной ее форме, в которой она впервые и возникла. Соборной была община апостолов. Позже соборность распространилась в виде христианских общин, образующих христианскую церковь.

Для Хомякова наиболее общее выражение соборности – это вселенская Церковь, объединенная взаимной любовью. Соборность, по представлению славянофила, принадлежит метафизическому, небесному образу Церкви, для Церкви же исторической она есть долженствование, задание, цель. Поэтому он считает, что не там действует Дух Святой, где созван Вселенский собор (был и «разбойничий» Эфесский собор 449 года, имевший все признаки вселенскости), а там Вселенский собор, где действует Дух Святой.

Философское осмысление соборности, начатое Хомяковым, продолжало развертываться в трудах С. Булгакова, П. Флоренского, Н. Лосского, Н. Бердяева. Все они понимали соборность как совершеннейшую реальность. Соборность действительна. Но по отношению к видимой Церкви, тем более к мирским проявлениям, она является целью, так или иначе осуществляемой.

В традиции славянофильства С. Булгаков почерпает идею соборности из православного учения о Св. Троице, этой «предвечной соборности». Бог един и в то же время существует в трех Ипостасях, каждая из которых обладает индивидуальными качествами. Человек создан по образу Божию, и значит, принял от Него и «образ ипостасности». Грехопадение разрушает этот образ, а после боговоплощения начинается воссоздание соборности в Церкви. Умопостигаемая небесная Церковь воплощает в себе соборную сущность Троицы. Св. Троица – это первообраз соборности, самый тесный и таинственный круг соборной целостности. И в живом многоединстве человеческого рода, считает Булгаков, уже заложено «церковное многоединство по образцу Св. Троицы»[1443].

Земские соборы в истории России были одной из многих мирских форм проявления, творческого претворения соборности. Они несли в себе отблеск церковных (особенно в способе принятия общих решений). Это касается и русских общин. Флоровский именно в этом духе формулирует славянофильский взгляд на общину: она есть та «форма социального бытия, которая получается в результате приложения начал православной церковности к вопросу общественных взаимоотношений»[1444].

Среди ступеней восхождения к церковной соборности славянофильская мысль выделяет как наиболее важные семью, общину, народную общность, всечеловеческое единство. В ряду этих мирских форм семья, в их представлении, есть прежде всего нравственное единство, основанное на взаимной любви, а не на эгоизме на пару (как у Канта). В детях, полагал Хомяков, оживает взаимная любовь родителей, которые в них любят «каждый не самого себя, а друг друга». Взаимная любовь родителей и детей – это та любовь, которая в роде человеческом соединяет поколение с поколением. Высшая степень любви, доходящая до «самоотрицания эгоизма», содержит в себе «тот <…> закон, которым должны определяться отношения человека к человеку вообще или лица разумного ко всему роду своему»[1445].

Община, составляющая, по убеждению Хомякова и его единомышленников, основу, «грунт» всей русской истории, есть как бы разросшаяся семья. Ю. Ф. Самарин в полемике с К. Д. Кавелиным доказывал, что еще до принятия Русью христианства кровные узы в славянской общине утрачивали первоначальный, преимущественно натуралистический оттенок, перерастали свою антропологическую основу и само кровное родство становилось символом более высокой, нравственно-духовной близости.

Западники трактовали общину экономически (неэффективность ведения хозяйства, несовременность), политически и юридически (консервативность общины, слабость индивидуально-личного начала и правосознания), исторически (как исторически преходящий феномен).

Славянофилы понимали общину этически (товарищество, братская взаимопомощь, ответственность друг за друга), религиозно-метафизически (как сверхвременное явление), под знаком православия, оптимистически (относительно перспектив развития), как национальное формообразование (характерное для русского славянства), в широком смысле (не только как земледельческую общину).

Главным, так сказать, ударным аргументом против общинного жизнеустройства было утверждение о «подавленности» и даже «отсутствии» личности в нем, на что возражал еще К. Аксаков: «Личность в русской общине не подавлена, но только лишена своего буйства, эгоизма, исключительности». Западническая либеральная мысль упускает из виду, что славянофильство выступает не против личностного начала, а против эгоистического начала, враждебного личности и нравственности.

Со времен Герцена, Кавелина, Чичерина западники видят в общине прежде всего, а иногда только хозяйственную единицу и едва ли не в последнюю очередь признают ее как нравственное единство. Обычай передела земли они считают тормозом экономического развития, хотя этот передел в хлебопашеской общине, как бы ни был он распространен (а бытовал он не всегда и не повсеместно), не является сущностной характеристикой общинного быта. Передел изживает себя и исчезает, община остается.

Предвидя прогрессивные сдвиги общинного бытия, Хомяков предрекал возможность и необходимость развития крестьянской общины в промышленную, для которой нравственная основа остается тою же, что и в крестьянской общине. Принцип общинности заключен не только в хозяйственной или трудовой общности, но и в воинском братстве, в дворянских собраниях и в земских соборах, в церковной жизни.

Издревле существовавший у русских славян принцип общинного устройства жизни не совместился с античным рабством, сохранился в условиях феодализма, вынес крепостничество, пережил капитализм, приспособил к себе некоторые стороны социализма, спроецировался, хотя и претерпев значительные деформации, на такие явления народного творчества, как советы, трудовые коллективы, в которых продолжало действовать общинное начало.

Оскудение общинной нравственности вплоть до едва ли не полного исчезновения ее происходит в ныне строящемся у нас гражданском обществе, откровенно враждебном общинному принципу, который, несмотря ни на какие политические и социальные революции, продолжает работать, и отнюдь не как «реликт». Подвергаемая разрушительным силам в практической жизни, в наличной действительности общинность с тем большей интенсивностью продолжает функционировать и развиваться в идее: в теории, в помыслах и нравственных представлениях.

Славянофилы, и Хомяков прежде всего, различали общину эмпирическую (мир) и общинность, идею общины, не прикрепленную ни к каким особым экономическим, социальным, политическим формам. Вместе с тем они отличали славянскую, русскую общинность от общинного строя других народов на известной ступени их исторического развития. Русская община не «привязана» ни к средневековому периоду истории, ни к традиционному обществу, ни к феодализму или к какой-нибудь иной общественно-экономической формации.

Крестьянская община мыслилась славянофилами под формой вечного, надисторического существования, как бы «иным миром» в этом мире. Более чем община для них имел значение принцип ее – общинность, – который они противопоставляли западному индивидуализму.

Хомяков, Самарин и их единомышленники сосредоточивали внимание прежде всего на крестьянской общине, потому что эта форма общинности, наиболее распространенная в нашей стране, яростно критиковалась либералами-западниками, сторонниками разрушения и упразднения общинной собственности на землю (и общинного устройства жизни) и замены ее частной собственностью. Именно этот «позитив» и предлагался ими в самих по себе отрицательных лозунгах об отмене крепостного права.

Среди достоинств общинного быта, долженствующего, по убеждению славянофилов, сохраняться и по отмене крепостного права, наряду с утверждением «права всех на собственность поземельную и права каждого на владение», т. е. на общее владение землей, Хомяков отмечает и настойчиво подчеркивает нравственную связь между людьми и «нравственное, облагораживающее душу, воспитание их в смысле общественном»[1446].

Важно зафиксировать, чему эта точка зрения противится: «нарушению всех обычаев и чувств народных, сосредоточению собственности в сравнительно немногих руках и пролетариату, или, по крайней мере, наемничеству всех остальных, бессвязности народа и отсутствию всякого общественно-нравственного воспитания». Хомяков четко обозначает адресат, которому он выставляет славянофильское возражение: это те противники общинного владения и общинного жизнеустройства, которые, «понимая его нравственную силу, выдумали противопоставлять ему собственность дробную и частную», попирать нравственность, разрушая исконный обычай, основанный на коренных народных началах жизни и чувствования.

Для Хомякова задача заключается не в альтернативном противопоставлении двух форм собственности и не в уничтожении одной из них ради другой, а в установлении надлежащего соотношения между ними. Он не намерен ни игнорировать, ни отвергать право приобретения собственности; главное – как создать должное сочетание частной собственности (раз уж она появилась) с общинной; важно решить, что чем будет определяться и что чем должно определяться: «Личная деятельность и предприимчивость должны иметь свои права и свой круг действия; довольно того, что они будут находить точку опоры в сельском мире и что в нем же или через него они будут мириться с общественностью, не вырастая никогда до эгоистической разъединенности»[1447].

Таково же и понимание отношения общинной нравственности к гражданскому праву: нужно установить, какое из этих двух социокультурных явлений должно быть определяющим. Славянофилы ясно и твердо осознавали, что при определяющей роли нравственных устоев гражданское общество не обессиливается и не обесценивается, но ему сообщается коренящаяся в общинном принципе положительная нравственная сила.

Не испытывая романтических иллюзий о триумфальном претворении в действительности общинно-соборного начала без отклонений и деформаций, не уповая на объективное от нашей воли независящее осуществление Россией своей исторической миссии, Хомяков остро чувствовал небезальтернативность ее духовных перспектив: будущее зависит от выполнения или невыполнения ею, т. е. нами, должного – «России надобно быть или самым нравственным, т. е. самым христианским из всех человеческих обществ, или ничем; но ей легче вовсе не быть, чем быть ничем»[1448].

В. Н. Ксенофонтов

Философско-нравственные идеи А. С. Хомякова о войне и мире: содержание и преемственность

В истории отечественной философской мысли особое место принадлежит одному из основателей славянофильства, гуманисту и мыслителю А. С. Хомякову. Именно он в первой половине XIX века выдвинул перед русской общественностью ряд важнейших социальных и политических проблем, многие из которых не потеряли своей актуальности и в условиях противоречивого современного развития России и Европы. К их числу относятся исследование места и роли народа в историческом процессе, значение духовности в жизни общества и отдельной личности, анализ политики и деятельности государства в стране и на международной арене, определение самобытности России и роли ее культуры в европейском сообществе.

Философское наследие Хомякова характеризуется и тем, что им глубоко и всесторонне исследована одна из важнейших проблем истории и развития человеческой цивилизации, какой является война и мир. Смелость в ее постановке и основательность анализа убедительно характеризуют гуманистическую сущность философской концепции отечественного мыслителя.

Хомяков, выступая с ярко выраженной гуманистической позиции, осуждал социальное насилие, а также политику, приводящую к нему в различных формах, в том числе и вооруженной. Эта идея нашла свое отражение в задуманной Хомяковым в 1821 году, но не завершенной поэме «Вадим», посвященной событиям древней Новгородской вольности. В ней осуждается вооруженное насилие со стороны внешнего врага, антивоенные мотивы проявляются через трагическую окраску событий – скорбь и печаль по погибшим:

В тяжелых Новгород цепях,

И торжествующий варяг

Над хладными славян гробами.

В Вадиме пылкий дух кипит,

Но кто за родину отмстит?..[1449]

Исследуя развитие человеческой цивилизации через проблему войны и мира, Хомяков исходит из положения вечной борьбы духовного и материального начал в жизни людей. При этом его идея сводится к оценке войны как разрушительной силы материальных ценностей, сокрушающей человеческое братство и уничтожающей начала духовности. В противоположность войне, по взглядам русского философа, мир, особенно христианский, покоится на духовности, объединяющей людей. Именно она и представляет собой истинное начало общественной жизни.

Философия духовности выступала основой надежды русского мыслителя «увидеть весь мир под одним знаменем истины»[1450].

Хомяков по своему философскому мировоззрению выступал в качестве убежденного противника любых насильственных действий внутри общества. Поддерживая дружеские отношения с К. Ф. Рылеевым и А. И. Одоевским, он опровергал их политические взгляды, настаивал на том, что всякий военный бунт по своей направленности безнравственен. Так, в острой дискуссии, которая произошла в 1823 году на одном из собраний у декабриста К. Ф. Рылеева, он выразил свое неприятие вооруженного насилия, во имя чего бы оно ни совершалось. По воспоминаниям офицера-однополчанина, Хомяков сказал следующее: «Вы хотите военной революции. Но что такое войско? Это собрание людей, которых народ вооружил за свой счет и которым он поручил защищать себя. Какая же тут будет правда, если эти люди, в противность своему назначению, станут распоряжаться народом по произволу и сделаются выше его»[1451].

Такая позиция русского ученого вполне соответствовала доминирующей направленности гуманитарной идеи, постепенно проникающей в общественное сознание и закрепившейся в нем после неудачного восстания декабристов в. 1825 году. Именно поэтому он и оказался по своим воззрениям близок к кругу той дворянской интеллигенции, которая положила начало критическому переосмыслению трагического опыта насильственного и, преимущественно, военного решения политических проблем общества. В своих взглядах на развитие мира внутри российского общества Хомяков обращает внимание на его нестабильность и противоречия в силу господствующего крепостного права, которое он характеризует как социальное зло, как насилие со стороны правящего в обществе класса. Давая осуждающую нравственную оценку такому явлению, Хомяков подчеркивает, что российское общество первой половины XIX века разделено на два враждующих и противоположных лагеря: крепостников-помещиков и крепостных крестьян. На данное обстоятельство он обращает внимание в письме к графине А. Д. Блудовой от 26 ноября 1848 года: «Как бы каждый из нас ни любил Россию, мы все, как общество, постоянные враги ее, разумеется, бессознательные. Мы враги ее, потому его мы иностранцы, потому что мы господа крепостных соотечественников, потому что одуряем народ»[1452].

Всесторонний анализ войны как общественно-исторического явления, по взглядам Хомякова, представляет ее как зло, недопустимое состояние общества с точки зрения христианской морали.

Осуждая войну как социальное явление, Хомяков видит в ней опасность для народов, характеризует ее как зло, содержащее нарушение норм морали и права.

«Война и завоевание, этот итог бесконечных убийств, бесстрастных и бескорыстных, это исполинское преступление всех законов человечества, эта мерзость, сопряженная с очаровательным величием и соблазном себялюбивой славы, война еще не получила имени у людей», – пишет он[1453].

Необходимо подчеркнуть, что в своих воззрениях на войну русский философ не предстает в качестве ярко выраженного пацифиста. Хотя и в осторожной форме, он дает краткую классификацию войны. Во-первых, он выделяет справедливую войну, называя ее «святой войной за Родину», вовторых, неправедную (несправедливую), которую ведет завоеватель[1454].

Оценивая войну и ее последствия: (многочисленные человеческие жертвы, разрушение среды обитания, уничтожение очагов культуры), русский философ обращает внимание на изначально миротворческую миссию России. Именно с ненасильственным началом русской истории Хомяков связывал преимущества своего государства перед Западом. «На нашей первоначальной истории не лежит пятно завоеваний. Кровь и вражда не служили основанию государства Русского, и деды не завещали внукам предания ненависти и мщения»[1455].

Русский философ обосновал положение о том, что мирная политика российского государства отвечает интересам народа при условии, если она основывается на положении христианской морали о благе и добре. Развивая свою идею по данному вопросу, он отмечал «мирное направление политики, провозглашение законов Христа и правды как единственных законов, на которых должны основываться жизнь народов и их взаимные отношения»[1456].

Раскрывая свою миротворческую позицию, Хомяков подчеркивает общность положений христианства с идеей просвещения по вопросам мира. Благо мира, отмечает он, представляет безусловный смысл бытия человечества в качестве имманентного и всеобщего начала, пронизывающего его существование. «В нас живет желание человеческого сочувствия: в нас беспрестанно говорит теплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к ее страданиям, так же, как к ее успехам; к ее надеждам, так же, как к ее славе»[1457].

Исследуя мир как состояние общественной жизни, русский мыслитель обратил внимание на два основных положения. Во-первых, только сильное и объединенное государство вместе с народом способны защитить себя от внешнего нападения противника, обеспечить стабильное развитие общества. Во-вторых, сплочение различных групп и индивидов в обществе во имя мира и его укрепления возможны благодаря единой цели, в основе которой лежат нравственные ценности. Хомяков в связи с этим отмечает: «Теперь, когда эпоха создания государственного кончилась, когда связались колоссальные массы в единое целое, несокрушимое для внешней вражды, настало для нас время понимать, что человек достигает своей нравственной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому»[1458].

Важным, сплачивающим началом в обществе, по его утверждению, является просвещение. Именно оно способствует осознанию народами ценности мира как состояния общества. Отечественный философ отмечал, что только мирная производительная деятельность, проясненная разнообразным просвещением, а не война и призывы к ней сплачивают нацию, утверждают подлинные интересы народов. По его мнению, именно созидательная деятельность людей в обществе «рождает торговлю и промышленность, которые мирными отношениями сгоняют с лица земли дух кровожадной войны и соединяют золотым поясом рассеянные народы в одно дружелюбное государство»[1459].

Раскрывая свои положения по вопросу миротворчества, русский ученый подчеркнул значительную роль духовности. В связи с этим он уделил особое внимание развитию тезиса о том, что мир как специфическое состояние общества основывается именно на религиозной духовности, глубоко свойственной русскому народу на всех этапах его истории, отмечал искреннее желание русского народа находиться в доброжелательных отношениях со всеми пограничными государствами. Идеалы милосердия и сотрудничества для него выступали приоритетными и важными качествами. «Русский смотрит, – указывал Хомяков, – на все народы, замежеванные в бесконечные границы Северного царства, как на братьев своих… Мы будем, как всегда и были, демократами среди прочих семейств Европы; мы будем представителями чисто человеческого начала, благословляющего всякое племя на жизнь вольную и развитие самобытное»[1460].

В толковании данной проблемы Хомяков акцентирует внимание на том, что мир между народами опирается на такое духовное качество, как любовь, предстающая в его философии в виде высшей мировой силы. «Любовь есть тот высший закон, которым должны определяться отношения человека к человеку вообще или лица разумного ко всему роду своему», – писал он в статье, посвященной памяти И. В. Киреевского[1461]. Именно философия любви питала надежду в перспективе «увидеть весь мир христианский, соединенный под одним знаменем истины»[1462]. Это положение проходит достаточно четко через фундаментальный труд Хомякова «Записки о всемирной истории». Русский мыслитель, хотя и в осторожной форме, выразил предположение о том, что в грядущем «придет время, когда человечество, мужая разумом и образованностью, признает одни начала высшей истины»[1463]. При этом свой широкий гуманистический подход к человечеству, обладающему единой духовной сущностью, он сочетал с характерным для народа глубоким национальным чувством. Между тем лишенная национального эгоизма и самодовольства духовность, по его мнению, соотносилась с безусловным уважением специфики народности, «всякого глубокого и истинного чувства, возникающего из исторической жизни»[1464].

По мнению Хомякова, философское понятие любви представляет весьма объемное по содержание качество. Оно побуждает людей к благородным поступкам, обеспечивающим стабильность в общественном развитии, способствует укреплению состояния мира. Вместе с тем реализация человеком такого высокого нравственного качества требует и больших духовных усилий, воли, подвижничества. Эта идея нашла образное воплощение в оригинальной поэтической форме:

Подвиг есть и в сраженьи,

Подвиг есть и в борьбе;

Высший подвиг в терпеньи,

Любви и мольбе.[1465]

Философско-нравственные взгляды Хомякова на войну и мир как социально-политические явления, отличающиеся глубокими и аргументированными положениями, не потеряли своей актуальности и в XXI веке. В связи с этим представляется возможным выделить ряд аспектов, вытекающих из концептуальных взглядов русского мыслителя на войну и мир и применимых к современным международным отношениям.

В условиях современных международных реалий все в большей степени возрастает аксиологическая, прежде всего нравственная оценка данной взаимосвязи политики и войны. Если войны доядерной эпохи способны были укладываться в такие категории, как долг, справедливость, честь, за которыми стояли позиции определенных социальных групп, то возможная ядерная война по своим прогнозируемым последствиям отвергает такой подход. Трудно представить мораль и ее нормы, которые бы оправдывали трагедию всей планеты. С точки зрения общечеловеческих интересов и нравственности недопущение такой войны, ее предотвращение является подлинно гуманистическим императивом.

Между тем ныне для немалого числа политиков и военных стратегов нравственные доводы не представляют значительного фактора активного воздействия на свертывание милитаристской внешнеполитической деятельности. Однако игнорировать его или не учитывать воздействие морали на политику вряд ли является плодотворным подходом. Вот почему нельзя согласиться с категорическими рассуждениями по данной проблеме. «Политика, – утверждает В. Денисов, – безжалостна и цинична по своей генетической сущности и функциональной предназначенности, она не может исходить из абстрактных понятий добра и зла. Поэтому в политике невозможно руководствоваться общепринятыми нравственными стандартами, она не подвластна универсальным моральным принципам»[1466].

В условиях противоречий государств ныне сохраняется опасность, связанная с дестабилизацией мира из-за распространения ядерного оружия по планете. Так, в настоящее время уже около тридцати государств производят или могут производить собственное ядерное оружие. При этом в некоторых из них господствуют далеко не демократические режимы.

В современном мире складывается критическая ситуация. Накопленных ядерных боеприпасов уже достаточно, чтобы выжечь всю планету. Следует также учитывать то обстоятельство, что ряд государств мирового сообщества не соблюдают соглашений, запрещающих передавать документацию на оборудование ядерных устройств, которые могут использовать в военных целях. Все это вызывает обоснованное беспокойство и тревогу у народов и государственных деятелей в мире. Вот почему возможный рост числа членов «ядерного клуба» весьма опасен для дестабилизации мира при отсутствии эффективного международного контроля над производством и использованием ядерных средств[1467].

Однако и применение в мирное время ядерных испытаний, а также проведение крупномасштабных учений в океане на широком географическом и в воздушном пространстве опасны для человечества. Следует подчеркнуть один важный момент: экологическая и военная опасность тесно связаны друг с другом. Это выражается в угрозе человечеству глобальным уничтожением. Загрязнение природы отходами ядерного, химического и иных видов оружия создают возможность необратимых изменений.

Нельзя игнорировать такой опасный техногенный вирус, как радиоактивные отходы. Значительное их количество брошено на дно Мирового океана. Там находятся 5 атомных подводных лодок, 9 атомных реакторов, 7 самолетов с ядерными головками на борту, сотни тысяч контейнеров с радиоактивными отходами[1468]. Складывающаяся ситуация в этой области свидетельствует о том, что человечество постепенно превращает Мировой океан в планетарную свалку.

Наряду с этим в наши дни сохраняет свою актуальность и проблема мирного урегулирования отношений между государствами, вовлеченными в локальную, региональную войну, ведущуюся обычными средствами. Такие военные конфликты время от времени происходят в различных регионах земного шара, и они, как никогда прежде, сказываются сегодня на общей международной обстановке. Свидетельство тому – вооруженные столкновения на Ближнем Востоке (Палестина – Израиль), на Балканах (территория бывшей Югославии), в Афганистане. Они убедительно говорят о том, что развитие мира идет не просто, не однолинейно. Его становление сопряжено с рядом трудностей экономического, религиозного и иного характера. Вот почему изучение современных войн и вооруженных конфликтов, причин их возникновения, а также определение путей и способов их предотвращения являются важной задачей.

Ценность мира как основополагающего условия поступательного движения истории в исключительной степени возросла. Он для нынешнего времени предстает не просто предпочтительным состоянием человеческой жизни или благоприятной предпосылкой международных отношений. Проблема предотвращения войн, а в перспективе их исключения из жизни общества одновременно выступает и как проблема прочного и всеобщего мира, т. е. необходимого условия самого существования и развития человечества. Она достаточно зримо встает в современную эпоху не только как теоретическая, в первую очередь философская, но и как конкретно-практическая проблема, требующая своего основательного и взвешенного решения.

Для становления устойчивого и прочного мира особенно актуально развитие мер доверия. Они имеют целью обеспечить предсказуемость политических отношений, особенно между Россией и США.

В наше время деятельность государств, политиков, общественных и религиозных организаций, направленная на предотвращение войны и утверждение мира, не может пренебрегать никакой частностью, игнорировать локальные и региональные военно-политические конфликты.

Вот почему в начале XXI века политический диалог между государствами приобретает важное значение для судеб цивилизации. Образование общих интересов у человечества в условиях расширения взаимосвязи между народами ведет к трансформации частных национальных безопасностей, ориентированных на внешний мир по отношению к другим государствам, в систему всеобщей безопасности, ориентированной внутрь всего мирового сообщества. Это, в конечном счете, проблема соотношения внешней цели и внутренней целесообразности.

Анализ современного международного положения является важным условием адекватной оценки его возможностей и шансов на мир в будущем. Вместе с тем вопрос, сумеет ли человечество сохранить мир и обеспечить свое развитие в будущем, связан с определением места России как сильного и демократического государства в международной политике. Словно предвосхищая подобную проблему, русский философ И. А. Ильин писал: «Нам не дано предвидеть будущего, но мы не имеем никаких оснований считать, что русские границы замирены, что государственное достояние России закреплено в международном отношении и что им не грозят новые оборонительные войны. По-видимому, дело обстоит как раз наоборот, и сильная власть будет необходима России, как, может быть, еще никогда»[1469].

В настоящее время перед человечеством, как и во время А. С. Хомякова, остро стоит вопрос о мире и безопасности. При этом народы планеты все глубже осознают, что в начале XXI столетия ни одно государство планеты не обладает возможностью абсолютно надежно защитить себя только военно-техническими средствами, при помощи даже самой мощной обороны. В наше тревожное и беспокойное время народы и государственные деятели осознают, что на нынешнем поколении лежит значительно большая ответственность, чем на прошлых, за сохранение человеческой цивилизации. Именно ради выживания человека государства и народы должны овладеть искусством политики жить вместе и в мире. К этому и призывал великий русский мыслитель.

Е. Ф. Ванюшина

Бердяевская рецепция философского наследия А. С. Хомякова

Наше время возвращает русской культуре многие незаслуженно забытые или полузабытые имена. Среди них – имя А. С. Хомякова. Оно неразрывно связано со славянофильством. Попытки оценить значение его наследия, влияние на русскую культуру были предприняты сразу же после смерти Хомякова. Много было написано замечательных слов и продолжателями его учения, и идейными противниками. Однако же все сказанное ушло в архив, припало пылью, и уже в начале ХХ века Н. Бердяев с горечью констатировал: «Проглядели все, что было у Хомякова значительного и ценного, действительно пророческого для нашей национальной культуры»[1470].

Объяснение этому, вероятно, заключается в том, что «целые поколения русской интеллигенции отделяли от Хомякова его славянофильские заблуждения, с которыми исторически ассоциировались слишком тягостные для нас впечатления. Некоторые стороны славянофильского учения Хомякова были захвачены нечистыми руками…»[1471], из-за которых он нередко воспринимался идеализатором отсталых форм жизни, пытавшимся приковать творчество национального духа к этим застойным формам.

Заметим, что денационализированная и атеистическая советская философия давала ему фактически немногим более лестную оценку. В связи с этим представляет особый интерес «реабилитация» наследия А. С. Хомякова Н. Бердяевым, датируемая началом ХХ столетия.

В данной статье мы ограничимся лишь оценкой Н. Бердяевым философского творчества Хомякова и начнем с обзора русской философской мысли к началу ХIХ столетия.

Бердяев пишет, что в России вообще до ХIХ века не было ни богословской, ни религиозной, ни философской мысли вообще. «Православие пережило лишь век патристики, но не имело своего века схоластики, не пережило того возрождения мысли, которое на Западе произошло еще в глубине средневековья»[1472]. Традиция греческой патристики, основная для православия, была прервана и утеряна. Когда же у нас возникла потребность в богословствовании, то пришлось обратиться к западной мысли, католической и протестантской. Католическое влияние просачивалось через Киевскую Духовную академию, Петра Могилу, Стефана Яворского, Феофана Прокоповича.

Оригинальность в русской мысли появилась лишь в ХIХ веке, что было связано с событиями отечественной войны 1812 года и гением Пушкина. Однако «парадокс русской духовной культуры ХIХ века заключался в том, что беспочвенность русской мысли, ее воздушность, ее не связанность с прочной традицией была не только ее слабостью и недостатком, но и ее силой и качеством. Беспочвенность русской мысли в ХIХ веке и русской религиозной мысли в частности была источником ее необычайной свободы, неведомой народам Запада, слишком связанным своей историей. Беспочвенной и совершенно свободной мысли раскрылись бесконечные дали. Мысль наша, пробудившись, стала необычайно радикальной и смелой. И вряд ли повторится у нас такое свободолюбие и дерзновение. Мысль беспочвенная раскольничья всегда бывает более свободной, чем мысль почвенная и связанная органической традицией»[1473]. Таким образом, русская мысль началась без традиции, после пятисотлетнего перерыва мысли в православии, и носителями ее были не церковные иерархи, а свободные мыслители, одним из которых – русский помещик и конногвардейский офицер А. С. Хомяков.

Философские работы А. С. Хомякова носят отрывочный и несистематический характер, но тем не менее, представляют громадный интерес. При уяснении генезиса его взглядов необходимо учитывать, что многие его идеи кристаллизовались при разборе и критике чужих. «Это несомненный факт, бросающий свет на особенности ума Хомякова, склонного к диалектике и в известном смысле вдохновляющегося диалектическим противоставлением своих взглядов чужим. В этом смысле не случайно то, что почти все философские (и богословские) статьи и этюды Хомякова написаны „по поводу“ чьих-либо чужих статей или книг. Некоторая вялость философского темперамента была, очевидно, присуща Хомякову, и потому он так нуждался во внешнем возбуждении, чтобы сесть за писание философских статей»[1474]. Поэтому может создаться ошибочное впечатление, что в группе старших славянофилов «главным» философом был И. Киреевский. Однако это не так, поскольку философские взгляды Хомякова были сформированы значительно раньше. Даже П. А. Флоренский, который достаточно холодно относился к Хомякову, констатировал: «Всякий вопрос о славянофилах и славянофильстве на три четверти, кажется, обращается в вопрос о Хомякове, и сама славянофильская группа мыслится как “Хомяков и другие”. Справедливо ли это? Полагаем, что да…»[1475].

Бердяев пишет, что вся наша оригинальная философия сложилась под влиянием германского идеализма и романтизма, Шеллинга и Гегеля. Особенно излюбленным философом в России был Шеллинг. «Философия же Гегеля была той почвой, от которой наша мысль отталкивалась и которую пыталась преодолеть. Мысль православная пользовалась категориями, выработанными германской идеалистической философией»[1476]. Однако это ни в коей мере не говорит о механическом перенесении немецкой философии на русскую почву. И. Киреевский писал: «Нам необходима философия: все развитие нашего ума требует ее. Ею одною живет и дышит наша поэзия; она одна может дать душу и целостность нашим младенствующим наукам, и сама жизнь наша, быть может, займет от нее изящество стройности. Но откуда придет она? Где искать ее? Конечно, первый шаг наш к ней должен быть присвоением умственных богатств той страны, которая в умозрении опередила все народы. Но чужие мысли полезны только для развития собственных. Философия немецкая вкорениться у нас не может, наша философия должна развиваться из нашей жизни, создаваться из текучих вопросов, из господствующих интересов нашего народного и частного быта»[1477]. Славянофилы прошли через немецкую философию и творчески ее преодолели. «Они преодолели германский идеализм и западную отвлеченную философию верой в то, что духовная жизнь России рождает из своих недр высшее постижение сущего, высшую, органическую форму философствования. Первые славянофилы убеждены были, что Россия осталась верна цельной истине христианской церкви, и потому свободна от рационалистического рассечения духа. Русская философия должна быть продолжением философии святоотеческой»[1478]. Преодоление гегельянства, по мнению славянофилов, должно было быть преодолением всякой рационалистической философии, вызовом всему духу западной культуры. Гегельянство – вершина всего западного пути развития, ее последняя ступень. Поэтому кризис гегелевской философии воспринимался как кризис философии вообще. Хомяков так формулирует предел, к которому пришло философское мышление в Германии: «…воссоздание цельного разума (то есть духа) из понятий рассудка. Как скоро задача определила себя таким образом (а собственно такой смысл Гегелевой деятельности), путь должен был прекратиться: всякий шаг вперед был невозможен»[1479].

Критика Гегеля Хомяковым начинается с того, что он указывает на невозможность начинать развитие с отсутствия субстрата. Именно от этого возникает целый ряд ошибок, смешение личных законов с законами мировыми; от этого также постоянное смешение движений понятия с движением мира явлений, несмотря на их противоположность. По мнению Хомякова, это не столько ошибка Гегеля, сколько ошибка всей школы, принявшей рассудок за целостность духа. Поняв невозможность дальнейшего развития философии по рационалистическому, рассудочному, отвлеченному пути, так как он приводит к абсолютному ничто, Хомяков превосходно объясняет роковую неизбежность перехода гегельянства в материализм, который произошел в немецкой философии и был проявлением ее кризиса.

Критика сознала одно: полную несостоятельность гегельянства, силившегося создать мир без субстрата. Ученики его не поняли того, что в этом-то и состояла задача учителя, и очень простодушно вообразили себе, что только стоит ввести в систему этот недостающий субстрат, и дело будет слажено. Но откуда взять субстрат? Дух, очевидно, не годился, во-первых, потому что сама задача Гегеля прямо выражала себя как искание процесса, созидающего дух; а во-вторых, и потому, что самый характер Гегелева рационализма, в высшей степени идеалистический, вовсе не был спиритуалистическим. И вот самое отвлеченное из человеческих отвлеченностей, – гегельянство, – прямо хваталось за вещество и перешло в чистейший и грубейший материализм. Вещество будет субстратом, а затем система Гегеля сохранится, т. е. сохранится терминология, большая часть определений, мысленных переходов, логических приемов и т. д. сохранится, одним словом, то, что можно назвать фабричным процессом Гегелева ума. Не дожил великий мыслитель до такого посрамления; но, может быть, и не осмелились бы его ученики на такое посрамление учителя, если бы гроб не скрыл его грозного лица.[1480]

Так и возник диалектический материализм, владеющий умами и сердцами многих мыслителей, – «это странное и логически несостоятельное сочетание идей, взаимно исключающих одна другую»[1481]. А. С. Хомяков показывал внутреннюю несостоятельность материализма, которую, по словам Н. Бердяева, он понимал лучше многих людей того времени, претендующих на звание философов.

Вся школа, которой Фейербах служит блистательным средоточием, считает себя гегельянскою, а между тем посмотрите на ее отношение к основным положениям Гегеля. Кант говорил, что вещи в ней самой знать не может. Гегель говорил, что вещь в себе самой вовсе не существует, а существует только в понятии. У него это положение не случайно, не вводное, а коренное и прямо связанное с самым основанием его философии; ибо вся его система есть не что иное, как возможность понятия, развивающегося до всего разнообразия действительности и завершающаяся действительностью духа. И вот у его учеников вещь вообще является как общий субстракт, и именно вещь в себе самой, не как самоограничивающееся понятие и даже не как предмет понятия, а именно в себе самой. Вы видите, что я был прав, говоря, что новонемецкая школа, мнимо гегельянская, взяла от учителя только, так сказать, фабричный процесс мышления и терминологические графы, будучи в тоже время совершенно чуждою ей по духу и смыслу. Понятие без субстракта, или возможность быть понятием, переходящая в действительность помимо чего-нибудь понимаемого и чего-нибудь понимающего, такова была задача Гегеля, и об ней-то вообще Шеллинг сказал, что это мысль, в которой ничего не мыслится. Для осуществления всей системы, хотя, разумеется, с полным ее извращением, введено было новое начало – вещь, как вещество вообще. Устранено ли было, по крайней мере, то обвинение, которое падало на первоначальный, настоящий гегелизм, т. е. получена ли мысль, в которой что-нибудь мыслится?..[1482]

Далее А. С. Хомяков пишет о том, что, когда школа дошла до окончательного отрицания какого бы то ни было субстракта, ее последние ученики, дабы спасти погибающее учение, решились ввести в него субстракт прямопротивоположный – той отвлеченности, от которой гибла система учителя, не позаботившись подумать, примиримы ли между собой понятия, которые они насильственно сводили.

Бердяев полагал, что мысли Хомякова имеют колоссальное значение для современности. «Хомяков в этом отношении нисколько не устарел, мы стоим перед теми же философскими проблемами, мы также живо чувствуем несостоятельность рационализма во всех его видах и формах, хотя бы под маскою критицизма и эмпиризма, также ищем субстракта, – истинно сущего. Разница лишь в том, что мы критикуем не столько Канта, сколько неокантианцев; не столько Гегеля, сколько неогегельянцев, и пережили еще большее количество разочарований. Хомяков предвосхитил теорию “мистического восприятия” Соловьева и его “критику отвлеченных начал”, а также и все новейшие искания гносеологических точек зрения, преодолевающих рационализм, эмпиризм, критицизм»[1483].

Хомяков и Киреевский поняли, что германская идеалистическая философия – продукт протестантизма и Гегель – завершитель протестантского рационализма. Отход от церкви как живого организма, как онтологической реальности, привел к рассечению целостности духа, к отпадению логически-рассудочного мышления от целостности разума. «Германия смутно сознавала в себе полное отсутствие религии и переносила мало-помалу в недра философии все требования, на которые до сих пор отвечала вера. Кант был прямым и необходимым продолжателем Лютера. Можно было бы показать в его двойственной критике чистого и практического разума, характер вполне лютеранский»[1484]. Сам факт протестантизма славянофилы выводили из грехов католицизма. Уже в схоластической философии и теологии католичество допустило господство отвлеченного рассудка, что привело к рассечению целостности духа и разума. Бердяев указывает, что целостность была сохранена в католической мистике. Мистика Якова Беме повлияла на Фр. Баадера и Шеллинга – явления родственные славянофильству. Однако Хомяков и Киреевский полагали, что духовная целостность сохранилась лишь в восточной церкви, лишь в православии живет Разум-Логос. И именно с Востока ожидали они возрождения философии, выхода ее из тупика. У восточных учителей церкви нужно искать новых начал для философии.

По мнению Н. Бердяева, только в России, в сознании славянофилов, преодоление гегелевского отвлеченного идеализма породило конкретный идеализм, утверждающий целостный дух как сущее. «Славянофильская философия сознательно обратилась к религиозному питанию и там нашла субстрат, обрела сущее. Западная мысль после крушения гегельянства ищет сущее в материи, в чувственности, в положительной науке. Русская мысль ищет сущее в мистическом восприятии, в религиозном опыте»[1485].

По ходу заметим, что Н. Бердяев чрезвычайно низко оценивал западническую философию, называл ее банальной и посредственной, так как «она пересаживает на русскую почву западную мысль, преимущественно германскую, и мысль эта не в силах творить у нас самостоятельно, как творила на Западе. Только славянофильская философия у нас оригинальна, полна творческого духа»[1486].

Оригинальной же была славянофильская философия потому, что в основе ее лежал религиозный опыт православного Востока, и целостность жизни духа как раз и есть православно-религиозный опыт. У Хомякова философия настолько зависит от религиозного опыта как первичного, что он даже говорит о зависимости философского познания от верования в Святую Троицу. Его гносеология прошла через немецкий идеализм, преодолев кантианство и гегельянство. И преодоление это совершалось не путем создания какой-нибудь новой философии западного образца, а путем философии целостной жизни духа.

Необходимо особо остановиться на пересечении философии Хомякова и Шеллинга, на точках их соприкосновения. И у Хомякова, и у Шеллинга была философия тождества, но между ними есть существенные различия. Шеллинг утверждал тождество субъекта и объекта, т. е. философия в нем преобладала над теологией. Хомяков же, наоборот, утверждал тождество субъекта и объекта, подчеркивая приоритет религиозного начала над философским. Первый период творчества Шеллинга Хомяков оценивал очень высоко, ко второму относился критически. Большой ошибкой было бы думать, пишет Н. Бердяев, что славянофильская философия была простым переложением на русский язык шеллинговской философии. Шеллинг так до конца и не обратился в христианскую веру, остался романтиком, и потому в его философии не мог быть использован религиозно-христианский опыт. А восточнохристианский опыт, на котором основывалось славянофильство, был ему чужд. Таким образом, А. С. Хомяков не мог быть шеллингианцем.

Своеобразие гносеологии А. С. Хомякова заключается в том, что он утверждает соборную, т. е. церковную гносеологию. Сущее дано лишь соборному, церковному сознанию. Индивидуальное сознание бессильно постигнуть истину. В «Русской идее» Н. Бердяев пишет: «Западные христиане, и католики, и протестанты, обыкновенно с трудом понимают, что такое соборность. Соборность противоположна и католической авторитарности, и протестантскому индивидуализму, она означает коммюнотарность, не знающую внешнего над собой авторитета, не знающую и индивидуалистического уединения и замкнутости»[1487]. Самоутверждение индивидуального сознания всегда есть рассечение целостной жизни духа, отсоединение субъекта от объекта. Соответственно только в религиозной жизни может быть источник истинной философии, так как лишь в религиозной жизни обретается соборное сознание. В религиозном отщепенстве дух рассекается, вместо соборного разума торжествует индивидуальный рассудок.

Источник и критерий познания А. С. Хомяков видит в любви, в церковном общении христиан. «Из всемирных законов волящего разума и разумеющей воли – первым, высшим, совершеннейшим является неискаженной душе закон любви. Следовательно, согласие с ним по преимуществу может укрепить и расширить наше мысленное зрение, и ему должны мы покорять, и по его строю настраивать упорное неустройство наших умственных сил. Только при совершении этого подвига, можем мы надеяться на полнейшее развитие разума»[1488]. А также: «Общение любви не только полезно, но вполне необходимо для постижения истины, и постижение истины на ней зиждется и без нее невозможно. Недоступная для отдельного мышления истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью. Эта черта резко отделяет учение православное от всех остальных: от латинства, стоящего на внешнем авторитете, и от протестантизма, отрешающего личность от свободы в пустынях рассудочной отвлеченности»[1489]. Эти мысли Хомякова Н. Бердяев называет очень глубокими и смелыми и подчеркивает, что соборность, общение в любви не было для Хомякова философской идеей, заимствованной у западной мысли, а было религиозным фактом, взятым из живого опыта восточной Церкви. «Только памятуя об этом, можно понять славянофильскую философию. Соборность ничего общего не имеет с “сознанием вообще”, со “сверхиндивидуальным субъектом” и тому подобными кабинетными измышлениями философов, соборность взята из бытия, из жизни, а не из головы, не из книг. Соборное общение в любви и есть онтологическая предпосылка гносеологии Хомякова. Вся его гносеология покоится на этом факте бытия, а не на учении о бытии. Касание сущего, интуиция сущего возможны лишь в целостной жизни духа, в соборном общении. А это ведет к тому, что вера открывается в основе знания»[1490].

В основе знания лежит вера. В первоначальном нерационализированном сознании реальность воспринимается верой. Философия Хомякова приходит к тождеству знания и веры. «Я называю верою ту способность разума, – пишет Хомяков, – которая воспринимает действительные (реальные) данные, передаваемые ею на разбор и сознание рассудка. В этой только области данные еще носят полноту своего характера и признаки своего начала. В этой области, предшествующей логическому сознанию и наполненной сознанием жизненным, не нуждающимся в доказательствах и доводах, сознает человек, что принадлежит его умственному миру и что миру внешнему»[1491]. Различие же между реальным и иллюзорным, между субъективным и объективным устанавливается лишь актом веры, который предшествует логическому сознанию. Сущее воспринимается верой, оно дано до рационалистического рассечения целостной жизни духа. Торжество рационализма приводит к тому, что теряется различие между реальным и нереальным. Лишь в вере, предшествующей всякой рациональности, дано тождество субъекта и объекта и постигается сущее. Вера – функция воли.

Учение о воле, волящем разуме и разумной воле является центром гносеологии и метафизики А. С. Хомякова. Бердяев говорит, что Хомяков был своеобразным волюнтаристом задолго до того, как волюнтаризм стал популярен в Европе. Его волюнтаризм соединяется с логизмом, т. е. с признанием разумности воли, в то время как западный философский волюнтаризм алогичен, а со времен Шопенгауэра еще и иррационален. У Хомякова воля не была отсечена от целостного, разумного духа. Таким образом, он стоит над западной противоположностью волюнтаризма и рационализма. «Еще раз подчеркиваю, что его (Хомякова) метафизический и гносеологический волюнтаризм ничего общего не имеет с алогизмом и иррационализмом Шопенгауэра или Гартмана, а также отличается он от современного волюнтаризма Джемса и Бергсона, Вундта или Паульсена, Виндельбанда и Риккера. Волюнтаризм современной европейской философии есть результат утери Логоса. Это – беспомощная борьба с рационализмом и интеллектуализмом сознания алогического. Не то у Хомякова. Хомяков исходит из целостного духа, в котором воля и разум не рассечены. Разум для него волящий, воля – разумна»[1492]. В волящем разуме дано тождество мышления и бытия, считал Хомяков. Воле принадлежит центральное место в его гносеологии, но гносеология – онтологична, что вообще характерно для русской философии (гносеология в ней занимает подчиненное место, а логические проблемы специально не разрабатывались).

Бердяев писал, что А. С. Хомяков угадал творческий путь русской философии, положил основание традиции, однако его гносеология и метафизика остались отрывочными. То же можно сказать и о И. В. Киреевском. Совершенно не развитой была у Хомякова космология, отсутствует и натурфилософия. У него не было учения о мировой душе. Это, по мнению Н. Бердяева, было главным пробелом славянофильской философии. «В этом славянофильство было ниже, а не выше Шеллинга, который так выдвинул проблемы натурфилософии и космологии. Великую идею соборности Хомяков не сумел связать с учением о душе мира».[1493]

Отсутствие космологии в сознании А. С. Хомякова вело к спиритуалистическому уклону. У него психология преобладала над космологией. В дальнейшем русская философия в лице В. Соловьева выдвинула космологическую проблему, учение о душе мира. Славянофильская философия, хотя и ограничилась отрывками (ни Хомяков, ни другие славянофилы не оставили больших философских трактатов), но она все же дала в истории русской мысли «зрелые плоды». Образовалась русская философская традиция, наметилась возможность своеобразной философской школы. Прямыми продолжателями славянофильской традиции в философии были величайший русский философ Вл. Соловьев, а затем князь С. Трубецкой. Два главных философских трактата Вл. Соловьева – «Критика отвлеченных начал» и «Философия начала цельного знания» – проникнуты славянофильским духом. Несмотря на то, что Вл. Соловьев достаточно критично относился к творчеству Хомякова, идею критики отвлеченных начал и идею утверждения цельного знания он получил от него. Отрывочные мысли Хомякова Соловьев развил в систему. После Соловьева славянофильскую традицию в философии продолжал С. Трубецкой. Подтверждением тому его работа «О природе сознания», в которой он развивает славянофильскую идею соборности в гносеологическом аспекте. «Вся творческая русская философия борется с индивидуализмом, с падшим разумом за соборность сознания, за стяжание Логоса. В России преодолевается философия как отвлеченное начало и потому дан путь к выходу из тупика, в который зашла современная европейская философия, дана возможность преодолеть кризис философии»[1494], – писал Н. Бердяев в книге «Алексей Степанович Хомяков» в начале ХХ столетия. И в другой работе о Хомякове, вошедшей в книгу «Типы религиозной мысли в России»: «Русская философская мысль стоит теперь на распутье и ей следует помнить, что есть пути уже пройденные и ведущие в пустыню. Таковы пути рационализма, путь кантианства, с роковой неизбежностью ведущий к гегельянству, упирающемуся в ничто или призрачное вещество. Для нас есть только один путь, ведущий к сознанию сущего, – путь спиритуализма, очищенного от всех грехов рационализма и отвлеченности. Наша философская мысль вступает на этот путь, и в момент ее подъема не мешает вспомнить о первом русском мыслителе, указавшем верный путь нашей самостоятельной философии, – об А. С. Хомякове»[1495].

Таким образом, несмотря на то, что А. С. Хомяков не написал философских трактатов, а оставил после себя лишь философские отрывки, Н. Бердяев называет его основателем русской национальной философии, так как «он проник в интимнейшие интересы русской мысли, философствовал о том, что мучило русский дух»[1496].

Бердяевская рецепция философского наследия А. С. Хомякова представляет определенный интерес, поскольку современная ситуация очень напоминает ситуацию начала ХХ века, когда «безрелигиозная, атеистическая русская интеллигенция, исповедовавшая разные формы искаженного позитивизма, бессознательно стремилась к философии цельного духа и лишь по роковому своему отщепенству была враждебна философии славянофильской»[1497]. Советская философия оставила нам в наследство исключительно прозападные ориентиры и подсознательное признание второразрядности русской философии. Поэтому вполне естественно, что и славянофилы, и Хомяков воспринимались как явления местного масштаба, не имеющие серьезного эвристического значения.

М. В. Силантьева

Философия свободы русской неопатристики (Н. Бердяев об А. Хомякове)

В философии рассуждения типа «Я и… (Хомяков, Бердяев, Ницше и т. д.)» встречаются, как известно, довольно часто. Возможно даже, что всякое философское рассуждение построено по этой форме логической модальности, поскольку претендует на понимание истины, которое – увы! (?) – всегда преломляется сквозь призму личности, хочет того человек или нет. «Пророческий дух» не оприходован философским ведомством, как и любым другим; поэтому, пускаясь в плавание по океану мысли, мы неизбежно (иногда – весьма драматично) сталкиваемся с личной ответственностью за свое снаряжение и плавсредства.

Значит ли это, что философствование обречено оставаться «гордыней духа» и ни при каких обстоятельствах не следует считать его чем-то надежным, стоящим и спасительным? Задумываясь над приведенным вопросом отнюдь не из праздного любопытства, вспомним, что в экипировку путешественника обычно входят средства спасения. Их эффективность остается делом техники (и случая), но они, как правило, есть. «Гордыня» – не в том, чтобы взять их с собой. Скорее, в том, чтобы от них отказаться. Философское снаряжение, таким образом, не должно быть отвергнуто как возможное – свободное плавание предполагает, а не исключает его.

Следующее сомнение, терзающее душу неофита по данному вопросу, – собственная несостоятельность путешественника, его техническая неприспособленность к экстремальным ситуациям. Даже те, кто подробно и не раз ознакомился с правилами «техники безопасности», те, кто неоднократно плавал, – не уверены в себе. Что же говорить о любителях, которые стоят у входа, переминаясь с ноги на ногу и умирая от желания «попробовать» (и людей посмотреть, и себя показать). Что, как не, скажем мягко, прирожденный артистизм (а насколько он полезен для души?) движет ими в этот момент!

Здесь, однако, нельзя не вспомнить юного Парменида, трепетавшего перед своей богиней, и ее ответ на этот трепет: «У истины бестрепетное сердце». Тот, кто действительно хочет понять, не должен бояться своей глупости и мелкого тщеславия – ведь понимание и есть преодоление непонимания. А задачу понимать поставил перед человеком сам Господь Бог, оставив ему Благую весть о своем приходе и открывшись, как Слово. Истина и есть открытость. В ее свете наивно бояться «самого себя», своей ограниченности больше, чем величия бесконечного.

Обращаясь к творческому наследию А. С. Хомякова и его трактовке как философии свободы в трудах Н. А. Бердяева, необходимо предварительно уточнить ряд позиций. Прежде всего это отнесение Хомякова «в разряд» неопатристики. В своей работе «О характере русской религиозной мысли XIX века» Бердяев указывает, что философия XIX века была своеобразной реакцией на новые задачи времени, осознававшегося как эпоха многопланового духовного кризиса. И это несмотря на то, что мы знаем о русской культуре XIX века, о ее небывалом расцвете и т. д.! Опережая возражения, Бердяев выдвигает тезис об особенностях этого непризнанного кризиса. «Вскрыть» его сущность можно только выходя за рамки исключительно «историософического» подхода (феноменологически-описательного по своей природе), который лежит на поверхности процесса рождения русской религиозной философии XIX века (и славянофильского, и западнического направлений одновременно). Источник «историософичесих проблем» – не в государстве или истории как таковых; по мнению Бердяева, он коренится в сложном моменте духовного, т. е. религиозного, движения, который и подвел к кризису «эмпирическую» Церковь и эмпирическую жизнь.

Центральное понятие для обозначения религиозной сущности кризиса – раскол. Причем не следует обманываться откровенными апелляциями Бердяева к историческим событиям: раскол как сущность рождения русской философии – это раскол прежде всего сознания; и случился он не вчера и даже не при «антихристе»-Петре.

«Раскол» ближе всего к понятию «разорванного сознания» Гегеля, и не случайно Бердяев утверждает, что русская философия воспользовалась «передовым для своего времени» аппаратом немецкого идеализма, как когда-то сама патристика воспользовалась аппаратом передовой для своего времени эллинской философии, – платонизмом и неоплатонизмом. Более того, подобное «заимствование» усматривается как часть любого значимого философского синтеза – будь то протестантизм или даже схоластика: и «томизм в свое время был модернизмом»[1498]. «Расколотое сознание» «латает свои дыры» при помощи философии. Это не плохо и не хорошо, не богоносно и не человекобожно. Философия сама по себе – путь и способ, а кто идет, куда и зачем – зависит от самого человека. Поэтому вполне понятно, почему главным достижением русской философии рассматриваемого периода (прежде всего в лице А. С. Хомякова) Бердяев называет постановку проблемы свободы, в том числе церковной. Это – вторая позиция, необходимость уточнения которой приводит к последующему уточнению целого спектра вопросов, чье последовательное изложение и составляет задачу данной статьи.

Насколько уместно православному человеку публично высказывать свои мысли о Боге? Не есть ли это подозрительный след лютеранства, поставившего под сомнение как раз соборную церковность (учение о которой развивает Хомяков) и сделавшего акцент на индивидуальном контакте с Богом как «начале и конце» всех возможных (включая церковные) отношений с Ним? Ведь сам Лютер, как известно, начинал с того, что хотел спасти историческое католичество, находившееся, по его (и далеко не только его) мнению, в глубоком, исторически подготовленном и осознанном кризисе. Всем известно, чем закончилась предложенная Лютером модернизация (хотя он сам, как говорят, глубоко переживал то, что его «не поняли»)… Не следует ли отсюда, что правы Леонтьев и Флоренский, «заклеймившие» «отступничество» Хомякова как дорожку к скрытой модернизации православия и раскачивание тенденции к его дальнейшему расколу?

Ответ Бердяева прост: протестантство состоит не в том, что человек публично задает вопросу Богу (это, скорее, дух раннего христианства). Протестантизм есть слепое преклонение «перед внешним авторитетом», – в частности, перед авторитетом Писания. Применительно к Хомякову подобное обвинение не выдерживает критики как раз потому, что он ведет речь не о «внешнем», а о «внутреннем авторитете» соборного духа Церкви, глава которой – Христос.

Здесь, однако, надо на время оторваться от опоры на прочную основу хомяковских и бердяевских текстов, дающую некоторую иллюзию страховки «философским авторитетом». На минуту попробовав преодолеть «догматизм мышления», разбитый наголову еще Кантом, рискнем отправиться в свободное плавание. Здесь нас неожиданно выносит к крутым берегам исторических фактов. И они окажутся очень показательны: ведь Русская Православная Церковь претерпела-таки раскол в первой половине XX века (как минимум, на Патриаршую, Зарубежную и Катакомбную церкви). Можно ли обвинить в этом расколе исключительно «свободомыслов», в том числе и русских религиозных мыслителей? Вновь прислушаемся к голосу Бердяева, который в 1930 году писал о двух моделях раскольнического свободомыслия XIX века – модели славянофилов и модели социалистов-народников. Очевидно, что их идеи «лежат в разных плоскостях». Но порыв высвобождения из-под власти несостоятельности – духовной или государственной – в их деятельности, несомненно, присутствует. Правда, не будем забывать, что однозначного одобрения Бердяева эти движения не находят. Для аргументации достаточно вспомнить его отношение к «духам русской революции» – мелким и крупным бесам, которые вырвались в ней на кровавый пир из уютных кабинетных (и некабинетных) голов «мечтательных мальчиков»[1499].

Бердяев «за» славянофильство Хомякова. Но это не значит, что «правоту» славянофилов необходимо отнести в разряд неких новых сакральных ценностей, основав на них, например, новую идеологическую доктрину. Такое обращение с их наследием, сектантско-протестантское по сути, Бердяев категорически не приемлет. Его же отрицает и Хомяков, призывая не к созданию новых ценностей, а к возрождению подлинного православия, — прежде всего для тех, кто имеет власть в России, и для тех, кто считает себя ее «элитой» – для образованного класса.

Что такое «подлинное православие»? Тождественно ли его возрождение новейшей разновидности цезаропапизма, соединившей в своих проектах власть духовную и власть светскую и требующей от подданных подотчетного свободомыслия? Очевидно, что вопрос о характере исповедания при такой постановке теряет обычный деликатный характер, становясь прелюдией к эпохе бурь и потрясений. И если продолжить аналогию между религиозным кризисом Европы накануне Реформации и гипотетическим «кризисом» России XIX века, неизбежно возникает соблазн рассмотреть последовавшие в XX веке мировые войны как имеющие скрытый религиозный подтекст. Примечательно, что по этому вопросу имеется прямое высказывание Бердяева. Обращаясь к своим близким, он говорит о язычестве, неприкрыто звучащем в высказываниях Гитлера, и называет начало Второй мировой войны переходом «от истории к метаистории», когда через людей «действуют демоны»[1500]. Широко известны также рассуждения Бердяева о советском государстве как государстве языческом, основанном на проторелигиозных формах анимизма и тотемизма. Однако, ссылаясь на духовные законы, уже не раз разворачивавшиеся в истории, Бердяев довольно точно предсказывает возможность окончания периода новейших религиозных войн, восстановление единства России и единства православия в рамках осознанной свободы, источник которой не в насильственном принуждении, а в свободном соединении[1501]. В этом автор «Нового средневековья» оказался дальновиднее многих своих современников, в том числе и тех соратников по «философскому цеху», которые отказывали России в праве на жизнь и святость. Духу Святому было в России «где голову преклонить». И где же быть православию, соборной церковности, как не на Родине; и кто, как не русский народ, несет в себе его зерна?[1502] Стоит отметить, что подобный ход рассуждений вполне очевидно сопрягается с тем впечатлением, которое оказала в свое время на Бердяева философия Хомякова. Ведь именно Хомяков увидел в народе источник истинной веры, который утрачен правящим интеллектуальным сословием[1503], – при всех его претензиях на роль «элиты». Неверно было бы думать, что народ в этих рассуждениях превращается в икону, – уж слишком похож такой подход на одну из форм заочного идолопоклонства[1504].

Язычество как идолопоклонство – то, что противостоит православию. Возможно, их сравнение поможет лучше понять специфику православия, за которое так ратует Хомяков (а вместе с ним и Бердяев); и в то же время прояснить опасность, исходящую от неоязыческих тенденций[1505] в рамках самого современного православия, с которыми борется русская религиозная философия, позиционируя себя как философия свободы.

Исходный принцип язычества – подмена Бога идолом, явная или неявная. С явной подменой все более или менее понятно (культ телесности в современной культуре и философии; «магизация» науки, дающая человеку иллюзию сверхчеловеческого могущества; всеобщая виртуализация сознания, смещающая в нем базовый для живого принцип локальной необратимости процессов и т. д.). Другое дело – подмена неявная, подмена, рядящаяся в одежды христианства и выступающая от его лица. Примечательно, что источник языческого «смещения» и Бердяев, и Хомяков видят в одном и том же. По Хомякову, «чужие понятия расстроивали нас с своими собственными» до того, что мы живем, пишем и мыслим не по-русски[1506]. По Бердяеву, «даже Бог превратился у нас в понятие»[1507]. «Не по-русски мыслить» – значит не просто не говорить на национальном языке, в чем упрекал русскую «элиту» в лице своей жены и наш гениальный национальный поэт, этнически, как известно, не вполне соответствовавший славянскому типу.

Примечательно: Хомяков обосновал «русскость» как прежде всего культурную форму, основанную на православии, принятом от греков через язык, изоморфный греческому, и имевшую определенную историческую судьбу. Быть русским для него не значит иметь жесткий набор биометрических или идеологических параметров, по соответствию которым можно было бы определиться с национально-культурной принадлежностью того или иного лица.

В контексте этой установки Бердяев отдельно рассматривает попытки «стилизации» русского православия, составляющие линию неоконсерватизма, враждебного неопатристике. Неоконсерваторы (в число которых попали о. Сергий Булгаков[1508], о. Павел Флоренский[1509] и о. Георгий Флоровский) допускают «ошибку по отношению ко времени», «противопоставляя текущему настоящему и будущему не вечное, а прошлое, т. е. такое же текучее время». Но тогда «непонятно, почему прошлое – только потому, что оно прошлое, – лучше настоящего и будущего. Вечное может прорываться в настоящем и будущем, как оно прорывалось в прошлом… В традиции есть элемент вечного, но есть и слишком много временного, преходящего, человечески относительного»[1510]. Именно отсюда, как полагает Бердяев, происходит «миф» об известном автору «истинном» православии, «истинном» богословии, «истинной» патристике»… Отчасти «наивная», неотрефлектированная вера в человеческий разум, характерная для подобной позиции, проистекает, указывает Бердяев, из непонимания роли философии по отношению к богословию. Но «богословия, совершенно независимого от философской мысли, никогда не было и не будет. Богословие не есть религиозное откровение, богословие есть реакция человеческой мысли на откровение, и эта реакция зависит от категорий человеческой мысли». Невольно вспоминается деление знания Иоанном Дамаскиным, столь любимым в свое время русскими исихастами: философия – цельная мудрость, а богословие – отдельный ее участок, направленный на Откровение.

Как бы отвечая «за» Хомякова о. Павлу Флоренскому, одному из самых ярких критиков «еретически-протестантского духа» идей А. С. Хомякова, Бердяев говорит о «мертвенности» «похожих на искусственные цветы» попыток «ухватиться за православную архаику». Вежливо отказываясь судить об истинных религиозных переживаниях неоконсерваторов, Бердяев, тем не менее, довольно жестоко квалифицирует их позицию как прекрасное выражение религиозной психологии, претендующее на статус религиозной гносеологии. Причина подобного несоответствия – в страхе перед личным размышлением как формой ереси. Но в «смиренной» попытке рассуждать от лица Церкви, все собственные идеи относя за счет «недомыслия», прячется «смирение паче гордости». Философская гносеология начинается там, где кончается «интерес к ереси и правоверию». И всякий философ в этом смысле еретик (если понимать под ересью буквальное значение «свободного избрания»).

Бердяев доводит до логического конца те поиски Хомякова, которые обозначены последним неоконченной формой его произведений. Неоконченные… Не потому ли, что писались «для себя», с полным пониманием их своеобразной «поисковой еретичности»? Неопатристика, как и собственно патристика, в этом разрезе предстает по-настоящему свободным «уроком мысли», отклоняя обвинения в «протестантизме», который под видом «смирения» познания претендует на абсолютный изоморфизм Богу (в лице, например, церковного Предания). Может ли философ говорить от лица Предания? Очевидно, отрицательный ответ на этот вопрос предполагает важное уточнение: для того чтобы позиция философа получила подобный статус, ей требуется одобрение Церкви. А на эту процедуру иногда требуется не одно столетие.

С другой стороны, философ может и должен искать и говорить от своего лица. И «полицентризм» подлинной соборности не исключает, а утверждает моноцентризм истинного Бога. При этом таинственное пересечение «большого» и «малых» абсолютов происходит не в рассуждении как таковом, а в жизни: «проблема Человека и есть по преимуществу божественный вопрос, вопрос самого Бога, в то время как проблема Бога есть вопрос по преимуществу человеческий. Тайна Христа соединяет в себе две тайны – тайну рождения Бога в человеке и тайну рождения человека в Боге, это – тайна богочеловеческая»[1511]. Таким образом, ссылки неоконсервативных противников философии свободы на «церковность» (т. е. духовную и идеологически выдержанную репрезентативность) их рассуждений не выдерживает никакого сравнения с мольбой Августина: «Делай, что повелеваешь, и повелевай, что хочешь». В одном случае перед нами модель идеологической «ширмы», экранирующей собственную позицию. Во втором – обращение к самой Истине: не оставлять путника, идущего к Ней, но не обладающего ею.

Евангельская Истина – это тайна живой жизни, с которой человек встречается в Лице Господа. С позиций так называемого «западного» рационализма всякое допущение «тайны» в размышление считается «нефилософским». Огромный пласт философии (прежде всего средневековой, в том числе русской) поэтому оказывается вне поля зрения ученых-исследователей. Причем «изъятые» из философии рассуждения «не примут» и богословы[1512], поскольку по их «ведомству» такого рода искания справедливо проходят под рубрикой сомнительных или еретических. Особый спиритуализм хомяковского типа есть не просто признание возможности органического познания как целостного богочеловеческого процесса. Только через указание на тайну как неформализуемую жизнь духа возможно выразить его удивительное существование, о которой говорит Хомяков. И только выразив, описав его, можно преодолеть ограниченность европейского рационализма, так болезненно отзывающуюся в эмпирической жизни не только «западных» вариантов христианства, но и православия тоже. Такое преодоление призвано решить проблему соотношения мистической и эмпирической церкви, столь существенную для понимания русской философии свободы.

Судьба «эмпирической» церкви, как и «эмпирического» государства – особая тема, раскрывающая особенности православной неопатристики. Очень соблазнительно, вслед за Августином, развести церковь как мистическое единство людей перед Богом и церковь как реально действующий социальный институт. Первая – святая и исполненная благодати; вторая – подвержена болезни греха и преходяща. Однако, проводя такое разделение, нельзя забывать, что церковь едина. Едино христианство в широком, внеконфессиональном смысле; едины и «два плана» земной и небесной церковности. Другое дело, что пути раскрытия их единства и согласия зависят, в том числе, от дара свободы, данного человеку Богом. Одно из заметных достижений Хомякова – проект раскрытия «соборной свободы» в действительной жизни, здесь и сейчас. Его философия свободы – ответ на насущный вопрос современности о судьбе христианской культуры. В ее поле, как выражается Бердяев, «не работают» больше остатки «рабского сознания», зависимого от внешних авторитетов (протестантского по своей сути) и потому опасно безответственного: «Христианское человечество не может уже позволить себе более легкой и менее ответственной жизни в необходимости, в принуждении, не может уже возложить на авторитет решение основных задач жизни»[1513]. Такое впечатление, что это написано современным теоретиком глобализационных процессов, а не философствующим публицистом прошлых лет, к тому же рассуждающим о фигуре мыслителя, отделенного от нас дистанцией в полтора столетия… Не удивительно, что и Хомяков все чаще попадает чуть ли не в теоретики глобализации: это оправданно хотя бы потому, что первая из хорошо известных «глобализаций» – не что иное, как распространение христианства.

Востребованность Хомякова как «глобальщика», чуть ли не православного Билла Гейтса, обусловлена прежде всего тем, что его установка на поиск духовных оснований всякого явления, события или целой эпохи позволяет успешно производить своеобразный философский «экспресс-анализ» текущего момента, опираясь на реальную динамику процесса жизни человека и общества. А в свете современных глобализационных процессов, имеющих свою специфику в российском обществе, где они протекают на фоне серьезного «местного» кризиса, такой анализ приобретает особенную актуальность. Тем более что русская религиозная философия позволяет очертить особый подход к культуре, связав ее проблематику в единое поле через идеи философии свободы. Здесь необходимо сослаться на учение о воскресении (соборном преображении человеческих личностей, выходе из «больного» времени и падшей, страдающей телесно-душевной жизни – к жизни исцеленной и полной). Оно видится Хомякову результатом неустанных усилий, возрождающих духовное содержание реальности[1514].

Бердяев развивает рассуждения Хомякова о «постоянном возрождении», утверждая, что в культуре всегда существует «антиэнтропийная» тенденция[1515]. Этот новый ренессанс – оживляемое присутствием божественного духа творческое усилие духа человека быть. Следовательно, проблема возрождения с точки зрения русской религиозной философии не есть чисто историческая, абстрактно-далекая от нашего времени проблема; – как и проблема «пульсации» антиэнтропийного движения не есть абстрактная, оторванная от конкретики сегодняшнего дня.

Христианское «стягивание» мира – это противостояние космоса хаосу, тождественного иному. И в эпоху эллинизма, и в эпоху постмодернизма ему противополагалось язычество как в исторически сложившихся формах, так и в формах религиозного синкретизма. Проблема понимания в такой ситуации естественно выступает на передний план, становясь жизненно важной со всех точек зрения – от утверждения религиозной самоидентификации до формирования личной и «коллективной» безопасности, а также основ семейно-бытовых и экономических отношений.

Видимую реализацию проблема понимания получает в переходную эпоху и в проблеме языка. Причем язык выступает здесь прежде всего как коммуникативное средство (соответственно проблема понимания раскрывается с информационно-коммуникативной стороны). Однако в «свернутом» виде в рассуждениях о языке как средстве общения присутствуют другие пласты – психологический, социальный и метафизический… Метафизический аспект проблемы языка предстает как проблема соотношения самотождественного сознания и иного. И не случайно поэтому разнообразие «впечатлений»[1516] в описываемые Бердяевым переходные эпохи («разбросанные» – в географическом и духовном смысле) «замыкается» на личность.

Как следствие, проблема понимания приобретает, действительно, глобальный масштаб. Первичное «включение» личности в культуру (требующее усилия по освоению стандартных «правил игры», «культурных кодов») необходимо дополняется и «усугубляется» в этом случае «вторичным» ее «включением» в более широкое и часто иначе структурированное поле (через освоение инокультурной реальности). Психологическая и метафизическая «пластичность» сознания человека, способного идентифицировать себя с различными «культурными кодами», раскрывается в работе по «переработке» сложного комплекса разноплановых идей в единое целое. «Смысловые вариации», полученные в результате «деления» исходной культурой семантического пространства на удобные для «обработки» фрагменты, должны, в конечном итоге, быть согласованы между собой, приведены к общему знаменателю. Этого требует принцип единства сознания, не допускающий разноголосицы суждений «в одной голове». Очевидно, что подобная обработка происходит во времени и предполагает на каком-то этапе наличие «непереваренного» материала. Однако затем, минуя этап синкретизма, этот материал «укладывается», достигая искомого синтеза, и культура приобретает искомую целостность и единство общезначимого кода. Правда, такое «приведение к общему знаменателю» неизбежно способствует нарастанию духовного «торможения». «Сформированная» культура, культура как целостность, становится все более статичной. Необходимость «экзистенциального усилия» вхождения в ее поле становится все менее очевидной. Она как бы «замораживается», теряя исходную динамику, характеризующую ее «нормальное» рабочее состояние. Теряется при этом и острота борьбы с хаотичной языческой стихией, хотя она никуда из культуры не уходит, маскируясь ее «стандартным» кредо.

Возвращаясь к философии свободы в ее оригинальной разработке русскими религиозными мыслителями, необходимо также обратить внимание на особый интерес А. С. Хомякова к истории, в том числе истории быта, верований, языка и философии. Известно, что самоопределение славянофильства, как и его духовная притягательность, во многом связаны с призывом Хомякова изучать родную историю и «читать летописи». История, таким образом, становится для него ключом к пониманию культуры и самой философии. Разнообразие позиций по отношению к истине связана, по Хомякову, с особенностью личных путей к ней. Но эта особенность не является «индивидуальной», субъективно-отделенной от самой истины и от других путей.

Методологическая ценность данного подхода несомненна, поскольку общепринятое отношение к философии как к проблемному полю (а не хронологической последовательности сменяющих друг друга школ и направлений) не снимает проблемы «философской разноголосицы». Ведь если истина, как утверждает философия, одна, «общезначима», – то откуда берется разница позиций? Либо она результат необоснованных амбиций философов, бесконечно пересказывающих друг друга и при этом претендующих на оригинальность. Либо истины вообще нет, ее целостность – фикция нашего ума; в лучшем случае – «некий X» как регулятивный «принцип полноты знания» (Э. Кассирер), не имеющий ничего общего с действительностью существования, его экзистенциальной полнотой и целостностью.

Известное и часто воспроизводимое возражение Бердяева на данное, весьма типичное рассуждение опирается на диалектику общего и особенного, почерпнутую в работах Хомякова. Выглядит оно следующим образом. В истории философии представлены личные взгляды философов, отличающиеся своеобразным углом зрения на общие философские проблемы, так или иначе отсылающие человека к его духовной родине и проблеме отношений с ней в период современной «эмиграции» из нее. Потерянный и возвращенный рай – вот тема философии, и в этом смысле, действительно, поиски Древнего Китая и Древней Индии так же касаются проблемы спасения, как поиски Древней Греции и современной Европы[1517]. Но личный характер философской позиции не означает, что философ является ее «автором», придумывая проблему «из себя». Открытость истины, характеризующая самое ее существо как действительную данность, раскрывается в невозможности манипулировать ею, в том числе и в невозможности «придумать» ее. Потому-то «авторство» философа есть его собственный ракурс понимания. Личный, но не индивидуальный, т. е. не массовый в своем основании.

Личный ракурс, таким образом, совпадает с «идеальным» способом видения. Он не теряет своей актуальности для других, выступая примером и, возможно, образцом. Но он никогда не может стать «рельсами», по которым покатится «вагонетка» чужого познания: даже если все этапы метода будут расписаны и полностью совпадут с тем, что «нужно» другому человеку, от него всегда будет требоваться как минимум собственное усилие «встать» на предложенные рельсы, прежде чем «покатиться» по ним. Соответственно проблема личного усилия, включающего человека в философскую проблематику как активное звено, всегда остается в качестве ключевой для понимания характера философской деятельности. Поэтому «разноголосица философских суждений» – не показатель «слабости» или «незрелости» философской мысли (как и не показатель ее «ненужности» или «вредности»).

Она «не нужна» и «вредна» в том случае, когда человек «в порыве социальности» утрачивает собственно человеческие качества (отношение к духу), сохраняя при этом стадные инстинкты. Но она более чем нужна тогда, когда порыв «слепой» биологической энергии все же преодолевается духовным усилием, – что и раскрывается в философском творчестве и его реальной жизни, сопряженной, между прочим, и с конкретной социальной работой церкви. Или в той же самой православной журналистике, которой Бердяев занимался, – возможно, следуя не только экономическим соображениям, но восприняв духовный урок жизни Хомякова и его журналистско-проповеднической работы.

В целом история человечества предстает в философии свободы как история культуры — история глобальной «неудачи», способной вдохновить человека на превосхождение (а не отрицание!) культурного пути в поисках единства с экзистенциальным источником существования, Богом. А это и есть «подлинная церковность» в свете таинства. На пути неизбежного обмирщления культура все больше идет по пути искусственности, затушевывающей либо ретуширующей неприглядную реальность падшего существования, – но при этом не способную исцелить его. И это уже путь не только «Запада» в географическом смысле. «Запад» становится все более метафорическим понятием, означающем «сухую, нежизнеспособную рациональность», «упадок», «закатное угасание»… Культура – не просто единственно возможный (хотя и негодный), но единственно приемлемый путь возвращения человека к Богу. Тайна теодицеи раскрывается в тайне антроподицеи. Зло мира преодолевается здесь не через отказ от разделения на добро и зло, а через «нарастание добра». Через деятельную любовь к человеку, к образу Божию в нем. Любовь, открытую миру, который именно христианство сделало «все более тесным и взаимозависимым». А. С. Хомяков пишет: «Долго страдавший, но окончательно спасенный в роковой борьбе, более или менее во всех своих общинах искаженный чуждою примесью, но нигде не заклейменный наследственно печатью преступления или неправедного стяжания, славянский мир хранит для человечества если не зародыш, то возможность обновления»[1518].

В свете сказанного выше закономерно возникает вопрос: следует ли с подачи славянофилов и Достоевского (которого Бердяев также упоминает в связи с философией свободы XIX века) отождествлять кризис культуры «вообще» с кризисом ее «западного» христианского варианта; или же здесь «остается место» для ино-конфессиональных и внеконфессиональных проявлений мировой цивилизации?

Для славянофилов очевидно, что культура может быть понята только из христианства. Основание этому – Ветхозаветное откровение, принятое в реальности церковной жизни. Для Хомякова, как и для Бердяева, такое принятие сопряжено с пониманием христианства как пути сопричастности Истине. Причем сопричастности не декларативной, а жизненной, т. е. требующей полного ее принятия через Причастие[1519]. Здесь в философских рассуждениях начинает работать своеобразный «онтологический аргумент» существования истины: если мы стремимся к истине, мы попадаем в поле ее притяжения независимо от того, что мы сами под истиной понимаем. Поэтому участие в жизни Церкви, прежде всего в таинстве причастия, в известном смысле гарантируют попадание в это «поле». Другое дело, что уже в рамках присутствия в этом экзистенциальном поле человек может развернуть свое существование к «линии разлома», экзистенциального разделения и раздвоения. Такова «плата» за свободу. Но свобода также – источник преображающей способности человека к экзистенциальному «повороту» от линии разлома к спасению.

С учетом сказанного выше «христианская культура» мыслится в философии свободы не в узко-этнографическом, национальном или даже континентально-историческом смысле. Христианский облик культуры сопряжен с ее сутью: это противостояние «рамок» и «ограничений», собирающих личность человека, – отсутствию рамок, размыванию границ, распаду целостности. При таком прочтении культура, конечно, явление всемирно-историческое, а не сугубо конфессиональное (хотя и связанное с конфессиональной лексикой). Причем внеконфессиональный ее путь будет являться вырождением самосознания культуры, до известных пределов не тождественный утрате самоидентификации. Ее иноконфессиональный путь предстанет также не только и не сколько «заблуждением» и «уклонением», но своеобразным «треком» исканий, в рамках которого подлинность истины соседствует с тенденциями «хаотизации» и распада, что сравнимо с аналогичными процессами в конфессиональном христианстве (с приведенными ниже оговорками). Как известно, на сегодняшний день доля всех христианских конфессий не превышает 4 % населения Земли. Конечно, нельзя поставить знак равенства между «культурной формой» христианской Европы и, допустим, азиатским буддизмом, ибо в последнем случае нет фундаментального факта признания «явленности» истины, из которого следует целый ряд особенностей отношения к ней. В частности, такая фундаментальная особенность, как каноническая принадлежность к Церкви (во всех смыслах этого явления – от мистического до организационного, исторического и даже архитектурного). Но постановка вопроса более чем «глобальна». Она указывает на необходимость поиска «рамок» внутри каждой личности, независимо от того культурно-исторического и конфессионального типа, к которому эта личность принадлежит по факту своего рождения. Здесь мы встречаемся с характерным развитием философии Хомякова в русле бердяевской экзистенциальной диалектики. Признавая, что душа от рождения христианка, русская философия тем самым указывает на всеобщность любви и стремления к лучшему, которое имеет место в любой конкретно-исторической культурной парадигме. И хотя это «лучшее» «каждый понимает по-своему», оно не сводимо к набору тех или иных исторически (или, может быть, климатически) обусловленных норм. Норма потому и модифицируется (например, от каннибализма к запрету: «Не убий!»), что ей есть куда развиваться от той культурно-исторической реальности, которая ее породила и которую она регулирует. Этика закона раскрывается через этику творчества как сложный путь человеческой культуры «обратно к Богу», к свободе и полноте.

И совершенно органичным представляется, что воспроизведенная (возможно, не без погрешностей) характеристика культуры оказывается востребованной в современной ситуации, когда тенденции распада и собирания вновь столкнулись в бесконечно долго длящемся противостоянии смысла и абсурда в рамках культурной ситуации постмодернизма, пестрящей неоязыческими апелляциями к культуре как безбожной самостийности человечества.

В русской религиозной философии, опирающейся на идеи Хомякова, свобода мыслится органически и таинственно. Но главное, что позволяет с ее помощью надеяться на возможность преображения жизни, – это действительный опыт жизни, соборный и свободный по своей природе. И для Хомякова, и для Бердяева этот опыт есть существование в аксиологическом поле христианства, в поле любви. Именно признание значимости религиозного опыта, сопряженного с философским «отчетом» перед собой в свете соборной истины, – решающая находка русской религиозной философии XIX – XX веков, инициированная «гениальными интуициями» А. С. Хомякова, которого действительно можно отнести к «отцам» философии свободы.

В заключение, как водится, хотелось бы вернуться к началу. В ходе данного размышления автору статьи стало понятно, что утверждение модального характера логики философского рассуждения само нуждается в уточнении. Сила русской религиозной философии в том, что она напомнила миру в общем-то простую, но как-то утерянную им догадку: логическая форма философского рассуждения – это не просто R-3 (трехместное) или R-n (n-местное) отношение, но такое отношение, в котором всегда предполагается еще один обязательный участник. Он может не высказывать Свое мнение напрямую, и чаще всего Он молчит – вероятно, из милосердия к нашему онтологическому варварству в сфере мышления. Но именно Его присутствие делает возможными и нашу жизнь, и наше рассуждение о ней.

Н. П. Козлова

А. С. Хомяков и западная мысль

Фигура А. С. Хомякова по праву может называться интернациональной, что, собственно, характерно для многих русских дворян того времени, получивших образование, воспитание, наконец, подолгу живших за рубежом. Конечно, весьма многих последнее только все больше укрепляло в их русскости; однако факт распространения англо-, германо– и галломании – налицо. Совсем другое дело Хомяков, который словно специально искал в Европе такой народ, такую нацию, в какой можно было бы определенно и точно уловить отзывчивость, широту и незлобивость русской души со всеми прочими ее характеристиками. Казалось бы, чего проще: вот славянская среда, в частности, южной и центральной Европы. Не здесь ли надо искать родное, не здесь ли историческое место, откуда «есть пошло…» все славянство? Чего уж более сходного, чем язык, что выражает, по мнению Монтескьё, «дух народа» и его интимную душу? Так нет ведь, именно на Британии и англичанах остановил свой взгляд великий славянофил. Парадоксально? Не очень. Этот факт доказывает только, как легко за привычными словесными штампами, установившимися понятиями потерять живое биение пульса, живой смысл жизни, а Хомяков был именно наполненный жизнью человек. Поставим несколько риторический вопрос: мог ли Хомяков при своей жизни пользоваться за границей той же степенью популярности и известности, какой, например, пользовался Вл. С. Соловьев? Вряд ли. И причин здесь несколько. Одна из них лежит на поверхности и потому самая обманчивая: Соловьев – европоцентрист, Хомяков – славянофил. Но ведь это не помеха: известны же, например, в России люди, которые эту страну ненавидят.

Современный исследователь творчества русского мыслителя И. И. Евлампиев, отмечая, что Хомяков с самого раннего детства усвоил обрядовую и внутреннюю основы православия, строго соблюдал их до конца своих дней и беспрекословно принимал церковную традицию, указал на тот факт, что «богословские сочинения Хомякова, в которых он яростно обличал католицизм и протестантизм и доказывал преимущества православия, при его жизни могли быть опубликованы только за границей и лишь в 1879 г. были допущены цензурой для публикации в России»[1520].

Любопытно отметить, что сам образ жизни русского философа оценивается в нашей литературе иногда с диаметрально противоположных позиций. Так, например, у того же Евлампиева читаем, что «жизнь Хомякова, за исключением его недолгого пребывания на военной службе в ранней молодости, протекала удивительно тихо и спокойно»[1521].

С другой стороны, в словарной статье О. Волкогоновой биография мыслителя представлена как ряд весьма динамичных компонентов (как внутренне, так и внешне):

Рано начал писать стихи. В 1821 г. в печати впервые появилось имя Хомякова под переводом Тацита. В этом же году семнадцатилетний Хомяков пытался бежать на помощь Греции, восставшей против турецкого ига. <…> в 1822 г. Хомяков выдержал экзамены на математическом отделении университета и получил степень кандидата математических наук. В этом же году поступил на военную службу сначала в кирасирский, затем в конногвардейский полки. Во время службы в Петербурге Хомяков завязал знакомства в декабристских кругах, печатал свои стихи в альманахах Рылеева и Бестужева. В 1825 г. вышел в отставку и совершил путешествие в Европу. Но в 1828 г. вновь начал служить, чтобы принять участие в войне с Турцией, а через год окончательно оставил военную службу и занялся делами своего имения.

Был достаточно известен как помещик-практик, пытавшийся внедрить различные усовершенствования в сельское хозяйство, изобретатель машин и приспособлений, запатентованных даже в Англии. Увлекался живописью, народной медициной, был автором экономического проекта освобождения крестьян. Колоссальная эрудиция и феноменальная память, которые отмечали все современники, широта интересов сделали Хомякова заметной фигурой в жизни русского общества[1522].

Противник Хомякова в спорах А. И. Герцен оставил яркое описание его таланта полемиста.

Так что говорить об «удивительно спокойном» протекании этой короткой и бурной жизни не приходится.

Возвращаясь к отмеченному выше факту повышенного и живого внимания А. С. Хомякова к национальным особенностям английской культуры, снова подчеркнем сложный, многоплановый характер славянофильства и самобытность его основателей.

В цикле передач Би-би-си за 2003 год, посвященным письмам Хомякова с Британских островов, как лейтмотив звучала мысль о родстве русского и английского национального характера, православия и англиканской церкви. Как подтекст или фон был явственен тон удивления по поводу того, как это вообще может быть: соотношение понятия «славянофильство» с таким, чуть ли не «европоцентристским» отношениям к англичанам, признанием выдающихся (в том числе – технических!) заслуг Западной цивилизации. На самом же деле все эти контаминации порождаются определенной не только западной, но и русской, российской зацикленностью на сугубо плоском, одностороннем понимании термина «славянофильство», к которому, объективно говоря, располагает и его грамматическая оболочка. Между тем славянофильство гораздо более широкое в своих семантических пределах понятие, ибо оно сопрягается со вселенскими, мировыми масштабами и не мыслит себя вне театра всемирной истории ни на начальном, ни в конечном ее (истории) этапах развития (Хомяков А. С; ирано-кушитская дихотомия).

Не случайно все русские мыслители XIX – начала XX века считали А. С. Хомякова зачинателем оригинальной русской мысли, получившей мировое признание. Не потому же, что чертами славянофильства являются панславизм и непримиримая вражда ко всему западному, как часто ошибочно характеризует это течение за рубежом и даже в России. Как отмечает в энциклопедической статье для словаря братьев Гранат (1893) М. О. Гершензон, «самое общее для развития славянофильства дано, конечно, противоположностью между началами общей культуры и национальной самобытности. Эта противоположность чувствуется более или менее во всех культурных странах, сказывается в приверженности англичан, французов, немцев к местным особенностям своего строя и мировоззрения. Тем сильнее оно чувствуется и сказывается в России, которая долго развивалась в стороне от главных течений общей культуры и потому выработала очень редкие особенности. <…> Собственно славянофильское направление не сводится ни к симпатии к славянам, ни на борьбу с Западом, ни на возвеличивание собственной национальности. Все три отмеченные черты в нем имеются, но соединение их своеобразно»[1523].

Мировое значение оригинального направления русской философии объясняется в том числе и тем фактором, что славянофильство выросло на благодатной почве самобытной русской культуры, впитавшей живительные соки достигшей развития западной цивилизации. И так активно проповедуемая борьба со всем западным была в какой-то степени необходима, потому что «как римляне учились у греков и в то же время порицали греков, французы восставали против своих учителей – итальянцев, немцы против своих учителей – французов, так русские протестовали против западного просвещения тем сильнее, чем более приходилось проникаться им»[1524]. По словам беспощадного критика немцев в России Ю. Самарина, Германия Канта и Гёте – второе Отечество для образованного русского.

Традиционно, в качестве западных корней славянофильства и особенно учения А. С. Хомякова рассматриваются европейский романтизм (это особенно чувствуется в «Записках о всемирной истории» и «Семирамиде») философия истории Гердера, Шеллинга, Гегеля и Ф. Шлегеля.

Европейский романтизм, в 30–40-х годах XIX столетия сдающий свои позиции, получил новое рождение в России. Это был «самобытный романтизм», также жаждущий переустроить мир, но, как у каждого народа глубинно связанный с национальными корнями, в России он стал поистине уникальным. «Надо было либо усомниться в идеалах романтизма, либо в возможности реализовать их в Европе. И русские романтики избрали второе»[1525]. Ранние славянофилы также выражали мысль о том, что будущее принадлежит России. Причем связь с романтизмом, особенно с немецким, порой не осознавалась четко. В частности, заметно влияние «Философии истории» Ф. Шлегеля на А. С. Хомякова и его учение о ирано-кушитской дихотомии культуры. По Шлегелю, два типа «взаимодействия свободы и природы» дают два типа культуры: преобладание природы характеризует «естественное образование», а свободы – «искусственное образование». Кроме того, Шлегель выделяет чувственную волю, рабски подчиненную природе, и божественную – «пребывающую в гармонии с высшим предназначением»[1526].

Мысли Хомякова о знаменитости и самобытности национальной культуры находят свое начало в следующих идеях: каждая народность выражает ту или иную сторону всемирной культуры человечества (Шеллинг); мировой дух, находя совершенное выражение в германском народе, как бы остановился у границ славянского мира, что и обусловило духовную зависимость этих народов (Гегель)[1527].

В романтизме славянофилов привлекал повышенный интерес к прошлому, не сводящийся к простому воскрешению его. Восстановление православно-славянской культуры России станет новой движущей силой исторического процесса и шагом к формированию новой всечеловеческой культуры. Речь не о славянской культуре и религиозной экспансии, а о новом единстве, включающем и ценности западной культуры, заново осмысленные и духовно обновленные[1528].

Наиболее близки Хомякову шеллингианская тема свободы и реализации идеала мировой гармонии в истории, гегелевское рассмотрение истории через противопоставление свободы и необходимости. Естественно, расхождение в схемах исторического процесса русского и немецкого мыслителей существенны. Но здесь мы не преследуем цель проследить их досконально, так как это задача отдельного исследования. Безусловно, нельзя говорить о простой экстраполяции идей, скорее, о новой их жизни, получившей оригинальное и завершенное развитие в условиях самобытной русской культуры. Заканчивая краткий обзор европейских корней славянофильства, остановимся на таком труде Гердера, как «Идеи к философии истории человечества», не потерявшем своей актуальности и поныне. Особенно близко Хомякову было отношение к каждому народу как к члену семьи человеческой. Гердер отводил славянам немаловажную роль в истории и предсказывал им большое будущее. «Истина, красота, любовь – вот цели, к которым всегда стремится человек… в итоге… каждая личность увидит центр, к которому сходятся все пути»[1529].

По словам Гершензона, славянофильство давно разложилось, потому что против него была направлена социологическая трактовка истории. Подчеркнем, что это касается в первую очередь славянофильства как идейного направления в русской философии, но не самих идей, которые, пройдя через временную призму почти двух столетий, постоянно возрождались, и каждый исторический период находил в них свое уникальное измерение. Любопытно отметить, что интерес к славянофильству вообще, и к творческому наследию А. С. Хомякова в частности, не иссякает на Западе. Как в свое время многие произведения великого русского мыслителя не были опубликованы в России, так и в ХХ веке в основном все исследования его творчества велись в Европе. Что же может так привлекать западных мыслителей в, казалось бы, чисто славянском, почти идеологическом учении? На наш взгляд, ключевыми моментами, как ни парадоксально, являются соборность и вселенское понимание Церкви.

Хомяков выстроил законченную теорию Церкви. Духовное неустройство европейского общества объясняется заблуждением в понимании истинного смысла христианства. Раскол между католицизмом и православием произошел вследствие нарушения заповеди любви и самовольного искажения католиками Символа веры. Утратив любовь, они прибегли к единению через закон и власть. Церковь в католицизме построена по схеме государства. То есть католицизм – единство без свободы, точнее сказать, отсутствие единства, или механическое единство. Что касается протестантизма, то церкви в собственном смысле здесь нет. Иначе говоря, это свобода без единства. Истинная церковь, по Хомякову, «одна» и обладает двумя непреложными условиями – соборностью и общенародностью. Мистическая целостность церкви поддерживается не одним духовенством, а охраняется Благодатью. Сам народ старается, чтобы вера его была неизбывна, поскольку в народе заложены основы соборности. Истинная Церковь потому и имеет вселенское значение, что она соборна и едина.

Христианство является подлинным воплощением иранского начала. Бог настолько близок человеку, что может и готов свободно воплотиться в человеке. Цельность и свобода духа разбиты рационализмом. Христианство в лице католицизма искажено вторжением в него кушитских начал. Европейский индивидуализм не может быть, в отличие от общинности русского народа, основой истинной веры. Церковь должна олицетворять богочеловеческое единство. Если государство – механизм, то церковь – организм, универсальный и абсолютный. Подлинное христианство делает верующего свободным, верующий не может следовать произволу, «оправдание своей свободы он находит в „единомыслии с Церковью“[1530]. Средством, способным сплотить церковь, может выступать только любовь, понимаемая не как этическая категория, а как сущностная объединяющая сила.

Православие является наиболее чистой духовной формой христианства, в отличие и от «политизированного „католичества“, и от „экономического“ протестантизма»[1531].

По мнению В. И. Холодного, Хомякова правомерно считать, наряду с К. Марксом, А. И. Герценом, Ф. Ницше, С. Кьеркегором, зачинателем «постхристианского завета», раскрывшего природу кризиса рационализма и выработавшего «секулярно-соборную» парадигму[1532].

Западных исследователей прошлого и особенно современности привлекает в учении А. С. Хомякова концепция единой Церкви («Церковь одна»), как, например, и концепция положительного всеединства и Богочеловечества Вл. С. Соловьева.

Смысл ведь не столько в том, что именно станет объединяющим ядром: Православие (А. С. Хомяков) или католицизм (Вл. С. Соловьев) – в русле современного межконфессионального и межрелигиозного диалога наследие русской религиозной философии особенно актуально.

Традиции отечественной мысли (соборность, антииндивидуализм, свобода как ответственность и возможность творчества, идеал морального абсолюта, цельность духа) способны преодолеть вражду и разделение духовного мира в современном обществе.

Краткий обзор современных западных публикаций дан в книге Т. И. Благовой «Родоначальники славянофильства. А. С. Хомяков и И. В. Киреевский» (М., 1995. С. 333–336).

Зарубежные исследования творчества А. С. Хомякова направлены либо на то, чтобы определить оригинальность мировоззрения, либо на то, чтобы вписать учение русского мыслителя в определенную культурную традицию.

Мы ограничимся лишь перечислением основных публикаций.

Гратье А. Учение Хомякова и славянофильское движение. 1939 (Gratieux A. A. S. Khomiakov et ke movement Slavophile. Paris, 1939).

Большаков С. Доктрина единства Церкви в учении Хомякова и Мелера. 1946 (Bolshakov S. The Doktrine of the unity of the Church in the works of Khomiakov and Moeler. London, 1946).

Христоф П. Введение к русскому славянофильству XIX века. А. С. Хомяков. 1970 (Christoff P. K. An introduction to nineteenth Russian Slavophilism: A study of ideas. The Hague, 1970. Vol. 1. A. S. Khomiakov).

Dioletta Siclari A. M. Schelling e la cultura russa nei primi decenni del XIX secolo. – Pont. Institutum Orientalium Studiorum. Roma, 1977.

Dioletta Siclari A. M. Hegel e Aleksej Stepanovič Chomjakov. Pont. Institutum Orientalium Studiorum. Roma, 1975.

Siclari A. D. La Preghiera come vita della Chiesa in Alexis Stepanovič Chomjakov // Editrice Benucci. Perugia, 1978.

«Il cuore nella tradizione flosofco-teologica della chiesa ortodossa russa: Chomjakov, Solov’ev, Florenskij» // Antonio Rosmini, flosofo del cuore. Philosophia e theologia cordis nella cultura occidentale. Atti del convegno tenuto a Rovereto il 6–7 – 8 ottobre 1993, a cura die Giuseppe Beschin. Brescia: Morcelliana, 1995.

В книге А. Сиклари «А. С. Хомяков о молитве как жизни Церкви» говорится: «…критики указывали, что Хомяков не дал определения истинной Церкви. Но, на наш взгляд, он оставил читателю возможность самому найти это определение… Вера, действительно, благодать, и верующий благостью достигает совсем нового измерения, которая есть жизнь истинная»[1533].

Индивидуализм и рационализм приобретают сегодня отрицательный смысл. Говоря словами Хомякова, в современном мире беспредельно господствует кушитский тип веры. Народам навязывается новый мировой порядок, «наступает утилитарно-прагматическая глобализация, формируется единая мировая система экономики, финансов, информации, в которой человек превращается в “нумер” (Хомяков)… Для преодоления негативных элементов глобализации и возрождения в человеке соборного начала необходимы кардинальные перемены в умонастроениях людей. Этим переменам будет способствовать выявление непреходящего смысла в творчестве А. С. Хомякова…»[1534].

На Западе сегодня господствует индивидуализм без индивидуальности – самостоятельного личностного начала. Исчезает подлинное человеческое лицо, единица – индивид – вписывается в предзаданные рамки стандартов, определяемые социологическими, политическими, экономическими, религиозными условиями. Потому и существует порой безотчетная тяга на Западе к наследию русской философии. На Западе человека потеряли, в России его нашли или ищут в правильном направлении. И соборность как традиционное понятие русской религиозной философии наиболее глубоко и верно отражает смысл духовной жизни человека и человечества.

Профессор М. А. Маслин в своем выступлении (мастер-класс в МГУ, ноябрь 2003) акцентировал внимание на том, что славянофильская концепция соборности трактуется однобоко, чрезмерно упрощенно и только в той плоскости, в которой выражает интересы и уровень понимания данного исследователя (интерпретатора).

Мы же, в свою очередь, добавим, что утрачивается существенный смысл соборности как «духовной универсалии», воплощающей в себе, выражаясь словами Вл. С. Соловьева, богочеловеческий уровень, обнимающий единство земного и небесного, идеального и реального. В этом «сугубо русском» понятии улавливается влияние западной культуры (идея Шеллинга о «единстве многообразия») и глубокий смысл, объединяющей Запад и Восток (примирение в христианской любви свободы каждого и единства всех).

О. С. Пугачев

Социальная и индивидуальная оптика А. С. Хомякова: романтический аспект

Понимая романтизм в первую очередь в том теоретическом ключе, который характерен для его немецких носителей и «идеологов» XIX века (бр. Шлегели, Новалис, Шиллер, Шеллинг и др.), мы вглядываемся в образ знаменитого русского мыслителя А. С. Хомякова, применяя оптику романтизма не только к его философским, мировоззренческим положениям, но и тому личностному, индивидуальному, субъективному мирочувствованию, характеру, что составляло особенность данного персонологического этоса. О том, насколько правомерно такое видение, такой аспект, более обоснованно можно говорить, обращаясь к генезису славянофильства. В литературе по данному вопросу существует установившийся взгляд о широком и всепроникающем влиянии европейского романтизма на русскую общественную мысль 30–40-х годов ХIХ в. Собственно литературный аспект романтизма не может быть, особенно для России, осмыслен независимо от социального: крушение надежд на конституционный путь развития страны после событий декабря 1825 года привело к тому, что «в этот период будущие западники и славянофилы ощущали себя в состоянии глубокого разлада с действительностью»[1535].

«Разлад с действительностью» – традиционная характеристика зарождения романтического настроения. Чаще всего из него вырастает греза о будущем мире или золотом веке, реже – о преобразовании мира на новых (старых) началах, которые представляются истинными. Какой же путь избрали ранние славянофилы, и их бесспорный лидер – А. С. Хомяков? Нам представляется, что этот путь был путем поиска и опоры на Высшую силу, ту, о которой так живо и поэтически непосредственно сказано у Вл. С. Соловьева:

Высшую силу в себе сознавая,

Что ж тосковать о ребяческих снах?

Жизнь – просто подвиг и правда святая

Светит бессмертьем в истлевших гробах.

«Истлевшие гробы» русской истории были для Хомякова тем святым прахом, из которого поднималась христианская православная Русь, когда сила слова и духа Божия осознавались как самая надежная и непререкаемая опора. В философии Хомякова время не немотствует в бессилии меонического провала: оно все наполнено событийно, прошлое живет и движет настоящее и пребывает в нем. Трафарет «поиск национальной самобытности» несколько заслоняет событийно первичное: осознание мощи и святости национального корня через приобщение к мировому, примордиально общему, человечески исконному по причине его близости к божескому, истинному. Не средневековый ли это взгляд? Да, поскольку именно в предельной онтологической ретроспективе Средневековье ощущало свою связь с началом всех начал и, в то же время, нет – поскольку возвращение к истокам – «вечное возвращение» – психологически «общее место». Кроме того, ввиду этих рассуждений нужно не забывать и о том, что «Средневековье», «самосознание эпохи» и т. п. понятия есть не что, иное как абстракции, лишь в общем виде отражающие реальные умственные и общеидеологические движения времени, исторической эпохи, интеллектуально присущие только верхнему слою народа, сравнительно небольшой группе образованных людей, тогда как основной массы населения это касалось мало или вовсе не касалось.

Тем не менее, вслед за романтиками и независимо от них Хомяков искал в древнем бытии национального духа народа те неиссякаемые источники, которые способны питать новое настоящее и будущее развитие страны; они, эти источники, способны смыть наносы и пену неподлинного, ненационального, ненародного и неродного, привнесенного из чуждого внешнего мира и насильственно и искусственно внедренного в живую, органически представляемую ткань исконной русской жизни. Однако Хомяков смог, как и большинство крупных представителей славянофильства, избежать односторонностей одиозного национализма. Романтический в своей основе принцип «единства многообразия» (Шеллинг) был внутренне прочувствован и жизненно принят им. В своем «романтизме» и в области философии, и в жизнепереживании он поступал и чувствовал как европеец, но, тем не менее, европеец, конечно же русский, между тем как были европейцы немецкие, французские и др. Был ли это европеизм, вполне осознанный и четко проводимый в идеологическом плане? Отчасти да, поскольку «семья народов» в большей степени понималась – в первую очередь – как европейская семья, а уж потом, и весьма абстрактно – как мировая.

Еще несколько специальных акцентов мы вынуждены сделать на самόм понятии «романтизм» с целью прояснения нашей позиции в плане связи в нем персонального и идеологического. Романтическое рождается на основе субъективного миропереживания, и в этом смысле его литературные, этико-эстетические и другие позиции – вторичны. Хотя и существует мнение о том, что романтизм может быть адекватно понят только как общее, а не как биография его отдельных представителей, мы полагаем, что эти два плана с необходимостью должны сопрягаться и интегрироваться. Напомним, что уже сами романтики разрабатывали концепцию особой личности, энтузиаста, противопоставляя ее филистерскому миру. В этом отразился и отчетливый тип нового самосознания, непрерывно рефлектирующая личность, чья рефлексия определяется рамками особых чувственных понятий и логических образов. Традиционное неприятие условий актуального социального мира, которое может склониться и к нигилизму, и к апатии, в романтизме переходит в систему как художественного творчества – творчества чаемого мира, так и в самотворчество, в постоянную внутреннюю работу, интеллектуально-чувственное «кипение». Хомякова (и не только его) можно назвать «романтиком» по типу личности. Уточняя характеристику, добавим, что он – христианский романтик. Истоки этого умонастроения лежат в его детстве. Достаточно привести такой красноречивый факт: оказавшись в семилетнем возрасте в Петербурге, мальчик воспринял город как языческий, взяв на себя миссию быть в нем не менее как христианским мучеником за православную веру. Имея за плечами физико-математический факультет Московского императорского университета, Хомяков с 1823 года находился на военной службе, все тонкости военного искусства кавалерийского офицера были усвоены им вполне и органично. Он обладал физической выносливостью и храбростью спартанского воина. В то же время Хомяков обладал качествами воина христианского: он никогда не разил бегущего врага, но только воинственно поднимал над ним свою саблю. Сослуживцы Хомякова оценивали его храбрость как «холодную» и «доблестную»[1536]. По совокупности своих талантов он напоминал гениев Ренессанса: богослов, философ, поэт, историк, лингвист, аграрный деятель, изобретатель, воин – и это далеко не полный перечень, свидетельствующий о всесторонней личной одаренности. Его роднила с Байроном любовь к Греции, стремление увидеть ее независимой. «Опоздав» к сражению при Ватерлоо, одиннадцатилетний Хомяков решил «бунтовать славян», а в 17 лет он пытался бежать из дома на помощь восставшим грекам. И он же выразил несогласие декабристским намерениям установления конституционной власти насильственным путем, поскольку полагал, что воинство, из народа и для защиты народа созданное, не может служить политическим интересам какой-либо из общественных групп.

Его философствование неотделимо от личностных характеристик, субъективного этоса: все его промахи и достоинства органично принадлежат его живой натуре. Парадоксально, но российские западники и славянофилы одинаково имели истоком своих историософских, культурных и религиозных концепций Европу, и мыслили и чувствовали по европейскому образцу, естественно окрашенному и у тех, и у других национальным колоритом. «От Шеллинга и Германии к России и православию – таков “царский путь” русской мысли», – замечал Г. П. Федотов[1537]. Он также полагал, что со времен декабристов в России освободительные идеи усваиваются и развиваются людьми, оказавшимися в стороне от реальной власти и государственной деятельности. Это привело к такому результату, что они не имели практических программ, а только общую «идеологию». Несмотря на то, что после взращивания с 30-х годов ХIХ века в «теплицах немецкой философии» они проходили искус экономических и естественных наук, их источник неизменно был – в духовном плане – западный. И славянофильство этот публицист и философ эмиграции считал лишь видимым исключением: «При ближайшем рассмотрении оказывается, что источник его свободолюбия все в той же Германии, а русское прошлое ему плохо известно; русские учреждения (земский собор, община) идеализированы и имеют мало общего с действительностью»[1538].

Федотов идет дальше в критике славянофильства, заявляя, что, пустив корни в России, оно скоро утратило либеральное содержание и даже взошло на трон в лице Александра III и Победоносцева, т. е. это был реакционный тупик. При всей относительной правомерности данного рассуждения, мы не можем принять его вполне. Действительно, мы часто умнеем, глядя на Европу, ее достижения. Истинно и то, что идеология официальной народности весьма близка славянофильству. Однако верно и другое: в своей сущности славянофильство не изменяло себе и своим свободолюбивым, но христианским по духу устремлениям. Этот дух ярче всего и прежде всего выразился в жизни и творчестве А. С. Хомякова, которые еще ждут своего цельного, «континуального» изложения.

В философии истории Алексея Степановича мы также можем легко заметить влияние немецких мыслителей предромантического, романтического и последующего периодов: Гердера, Шеллинга, Ф. Шлегеля, Гегеля. Именно в их трудах «зародилась и нашла обоснование идея органического понимания истории, ценности традиций, связанных с народной жизнью, значение религии и искусства в духовной истории народов»[1539]. Знаменитые хомяковские «Записки о всемирной истории» (или, с легкой руки Н. В. Гоголя – «Семирамида») имели великих предшественников в плане исторической методологии.

Подобно Ф. Шлегелю, вплоть до эпохи Возрождения, Хомяков интерпретирует всемирную историю посредством бинарных оппозиций: двум волям немецкого романтика подобны два противоположных начала – иранство и кушитство. Можно перечислить еще немало положений в философских и теологических построениях основателя славянофильства, которые говорят о его духовной связи с немецкими романтиками иенского и гейдельбергского кружков, но все они уже стали общим местом. Мы видим свою задачу в другом, а именно: показать, имея в виду устоявшееся определение романтизма как особого литературно-художественного и идеологического направления европейской и мировой культуры, обратить внимание на особый тип романтика как специфический набор психологических, духовных и интеллектуальных качеств. «Романтизм, – подчеркивает R. V. Pierard, – несомненно, указывает на специфический “темперамент” (К. Бринтон) или на личность автора, если не на эпоху в истории развития культуры»[1540]. В этом смысле нам остается указать, какие же качества отличают религиозный и философский романтизм А. С. Хомякова, понимая при этом не полноту, не тотальность, а элементарность романтического присутствия в личности и творчестве русского мыслителя. Мы полагаем, что романтизм Хомякова – христианский в сущности своей. Он происходит из жажды правды Божией, чаяния преображения мира, лежащего во зле, желания увидеть истины Христовы воплощенными в социальную жизнь. Многих немецких художников слова и мыслителей романтизм привел или вернул к религии: они устали скитаться в субъективных мирах Я, эстетической самореализации, полностью утратившей чувство подлинного, объективного мира, и именно в религии обрели тихую и надежную гавань. Ф. Шлегель, А. Мюллер, К. Галлер приняли католицизм, Й. Геррес и К. Брентано вернулись в лоно католической церкви. Как величайшую моральную и культурную силу представил католичество «новообращенный» Р. Шатобриан. В отличие от них Хомяков с детства воспринял православие как истинную и родную веру; по его собственным словам, он обязан матери, Марии Алексеевне, твердой верой в русский народ, его национальный дух, а также верностью учению православной церкви. В широком смысле слова всякий христианин является и романтиком, поскольку чает спасения и воскресения и ищет прежде всего Царства Божия и Правды Его, а все остальное рассматривает только как более или менее удачные способы и средства движения к высшей цели. Вот и в мировой истории философ искал проявлений веры и разума в их единстве, искал цельного человека, рассматривал народы как совокупные личности, полные жизни и борьбы. Россия во всемирном историческом (духовном) процессе призвана осуществить христианский идеал «цельной жизни», когда через соборность индивид отрекается от эгоизма и, выходя из его скорлупы, обретает себя в свободе вместе со всеми, принявшими Христа, осознает себя членом церкви как «тела Христова». Христианский романтизм (хотя это вполне условное название) требует немедленного дела по воплощению идеала в действительности. И Хомяков делал это дело, строго выполняя посты, посещая храмовые богослужения, творя добрые дела, живя по уставу и учению православной церкви. Он верил в силу живого слова, его сопряженность с Логосом и отсюда – полемика-проповедь, небольшая охота к писательству. Согласно его представлениям, человек, как существо тварное, сам по себе ограничен. Но индивид обладает разумной волей и нравственной свободой, он может выбирать между полнотой любви к Богу и бессилием духовного одиночества в грехе. Глубокое уважение к субъективному началу – черта общеромантическая, однако Хомяков по-своему развивает ее: личность обретает свою полноту только среди других людей, в атмосфере, где любовь и свобода неразрывны, где воплощается призыв Церкви: «Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы Отца и Сына и Святого духа». И еще раз мы возвращаемся к автору знаменитого «Гения христианства», Шатобриану, поскольку ему также, и еще ранее Хомякова, грезилось «воссоединение человека с человечеством – отсюда его интерес к патриархальной общности индейского племени (“Рене”), его восхищение соборной общностью верующих…»[1541]. По мнению В. В. Розанова, Хомяков догадался не только о том, что церковь является корнем русской культуры, но и о том, что она представляет ее вершину[1542]. У Хомякова нет ни крайности чувственного и фантастического, ни ригоризма сухих логических конструкций и при этом он – сторонник живого духа и строгой, методологической дисциплины мышления – мышления, ответственного за свои построения и выводы.

В идее соборности отразился особый дух личности Хомякова и, если можно так выразиться, православного религиозного романтизма. Мы, привыкшие к тому, что в романтизме как идейном течении на первом месте стоит чувственно-субъективное в человеке, его глубинная персональность, не обращаем внимания на то, что в этом же течении есть и иная сторона, коллективно-народная, а в данном случае – соборная. Христос не был самозамкнутой и самодостаточной до равнодушия к другим личностью: он пришел в мир для всех людей, открыв путь спасения грешникам и победив своею собственной смертью и воскресением «последнего врага» человечества – смерть. Воскрес первенец от мертвых и в этой радостной вести залог спасения для всех, кто действительно встает на путь Христов. И как же желал, чтобы его родина неуклонно следовала по этому пути А. С. Хомяков! Однако его религиозный романтизм не застил ему глаза: он любил, подобно Чаадаеву, свою родину с открытыми глазами и в гораздо меньшей степени, чем другие его соратники по направлению общественной мысли, идеализировал прошлое. Общеизвестна его позиция по отношению к «грехам» России в ее историческом прошлом и дореформенном настоящем. Чего стоит знаменитое стихотворение «Россия» (1854 г.): «В судах черна неправдой черной…». Без Бога и вне православной церкви спасения нет. В этом свете показательно отношение философа и богослова к Писанию и Преданию. Как замечает современный исследователь, у Хомякова Писание и Предание «условно объединены равенством авторитета и тем самым выведены из ограниченности человеческого опыта»[1543]. Верующий, изучающий святоотеческие источники или Библию, должен подходить к ним целостно, сопрягая передачу вербального опыта с развитием опыта духовного. Философ-славянофил интерпретировал теологию как «учительство в логической форме», которое не может быть ни игнорировано, ни абсолютизировано. Предание, синтезированное с Писанием, выступает как единый уровень авторитета, и трактовка источника зависит от степени приближения к нему сознания исследователя-верующего[1544].

Иными словами, постижение авторитетного сакрального текста возможно как соборное по духу и форме (методологии). Отсюда вырастает у А. С. Хомякова и И. Киреевского критика западной рационалистической односторонности, в том числе – в праве, что вызвало горячее возражение известного современного исследователя русской мысли А. Игнатова, опирающегося на авторитет Н. А. Бердяева, утверждавшего, что «славянофилы – типичные романтики, ибо основывают жизнь на принципах, стоящих над юридическими. Однако отрицание правовых принципов ведет к тому, что жизнь опускается под них. Таким образом, – делает вывод А. Игнатов, – идеи “ранних” славянофилов играют скорее негативную роль. Они идеализировали русскую традицию несправедливости и сделали из роковой необходимости философско-правовую добродетель. Наряду с другими, Киреевский и Хомяков освободили дорогу для большевистского “правосудия”. При этом то обстоятельство, что они были консервативными христианами, в то время как большевизм исповедовал воинствующий атеизм, ничего не меняет. Романтическая идеализация России является необходимым дополнением к романтическому бичеванию Запада»[1545]. На наш взгляд, в случае А. С. Хомякова, как и И. В. Киреевского, мы имеем дело, наряду с типичными признаками романтизма, и с атипичными. К последним относится признание абсолютности истин христианского учения. Оценивая современное положение вещей, русский мыслитель применяет к ним масштаб христианского идеала и четко фиксирует тот факт, что ни Запад, ни Россия к его воплощению не приблизились.

Другое дело – неравноудаленность от этого идеала в перспективе развития двух культур, здесь, как известно, предпочтение отдается своему Отечеству, но и то с оговоркой выполнения ряда условий духовного и материального плана. Как говорит французская пословица, самое худшее – исказить лучшее, и вряд ли было бы правомерно, даже в фигуральном значении, сказать, например, о Гегеле и Ницше, что они «проложили дорогу» фашизму и тоталитаризму. По-видимому, до сих пор не утратила актуальности формула В. Э. Сеземана: «Неправильные представления о славянофильстве. С ним произошло то, что часто в истории происходит с идеями и учениями. В каждом живом учении есть своя любовь и своя ненависть»[1546]. Именно отрицающая сторона славянофильства оказывалась более всего в центре внимания, между тем, как верно подметил автор, у И. Киреевского звучит мысль об исторической задаче русского народа построить новую культуру синтетического, цельного типа, подчинив все в ней высшему началу, и такая культура мыслилась уже не как только русская, но и общечеловеческая. Цельность духа должна быть положена не только в основании культуры и конкретной жизни, но и составить сердцевину новой философии как живого и цельного знания или живознания[1547]. Несомненно, с этими идеями был солидарен и А. С. Хомяков. В то же время не составляет особого труда, как это делает А. Игнатов, упрекнуть основателей славянофильства в ненаучности, даже исходя из современного им уровня развития исторической науки, например: там где «романтизм», какая же речь о научности (?!).

И все-таки «научность» и «романтизм» совместимы. В 1859 году в книге 1 «Русской беседы» было напечатано письмо А. С. Хомякова к Ю. Ф. Самарину «О современных явлениях в области философии». Текст этого сочинения свидетельствует о глубокой эрудиции и творческом потенциале русского мыслителя в области философии. Его рассуждения содержат полный набор конституциональных признаков научности, «романтизмом» же можно считать разве только последовательную критику материализма.

Заключая, вновь обратимся к нашей гипотезе: как личность А. С. Хомяков был романтиком особого типа: христианским, православным романтиком (соборная, «симфонически»-церковная личность, церковь как органическое единство, «тело» Христа, живознание и др.). Элемент специфического романтизма содержится и в его философии, которую невозможно рассматривать вне его светской теологии (С. А. Левицкий). Отсюда возникает необходимость решения ряда исследовательских задач: а) литературоведческое и историческое (в том числе – компаративистское) изучение текстов мыслителя; б) создание персонологической (социально и личностно-психологической) типологии романтизма; в) выяснение места и роли, особенностей элемента романтизма в творчестве А. С. Хомякова; г) научное издание Полного собрания сочинений знаменитого русского мыслителя.

Идеи Хомякова близки и необходимы нам сегодня, поскольку их познавательный и собственно духовный потенциал не исчерпан протекшими столетиями. Главная причина ценности его творчества – стремление сберечь высшее в человеке и в индивидуальном, и в общем, соборном плане. Объяснение человека, исходя из низшей его природы, редко приводит к тому, что принято называть «любовью к людям». В связи с этим характерен старинный анекдот, в смысле «истории», который приводится в упомянутом выше письме к Ю. Ф. Самарину: «…кто-то в Конвенте начал речь словами: “Господа, человек есть животное”, – а другой его прервал: “Предлагаю напечатание речи с портретом автора”».

Романтическое состояние сознания есть одно из достижений человеческого, это своего рода «наработка», на основе которой может быть выстроено невиданное здание благородного и всецелого человеческого духа, воистину по образу и подобию Божию.

Сведения об авторах

1. А. С. Хомяков как личность и как мыслитель

Тарасов Борис Николаевич, д. филол. н., проф., ректор Литературного института им. А. М. Горького (Москва).

Катасонов Владимир Николаевич, д. филос. н., вед. н. сотр. Института философии РАН (Москва).

Буданцев Юрий Петрович, д. филос. н., проф., академик РАСН, АПН, МАИ (Москва).

Егоров Владимир Константинович, д. филос. н., проф., ректор Российской академии госслужбы при Президенте РФ (Москва).

Воронин Иван Александрович, к. ист. н., доц. МПГУ (Москва).

Солодкая Елена Александровна, к. филос. н., доц. Киевского национального лингвистического университета (Киев).

Рябий Михаил Михайлович, к. филол. н., доц. Югорского госуниверситета (Ханты-Мансийск).

Золотусский Игорь Петрович, писатель (Москва).

Пирожкова Татьяна Федоровна, д. филол. н., проф. МГУ (Москва).

Гаврюшин Николай Константинович, к. филос. н., проф. Московской духовной академии (Москва).

Кузьмичева Людмила Васильевна, к. ист. н., доц. МГУ (Москва).

Лаптева Людмила Павловна, д. ист. н., проф. МГУ (Москва).

Юркин Игорь Николаевич, д. ист. н., проф., зав. кафедрой гуманитарного образования Тульского педуниверситета (Тула).

2. Славянофильство в русской истории и культуре

Громов Михаил Николаевич, д. филос. н., проф., зав. сектором русской философии Института философии РАН, проректор Государственной академии славянской культуры (Москва).

Викторович Владимир Александрович, д. филол. н., проф., зав. кафедрой Государственного педагогического института (Коломна).

Никитин Валентин Арсентьевич, д. философии, акад. РАЕН, гл. редактор православного радио «Логос» (Москва).

Протоиерей Валентин Асмус, магистр богословия, доц. Московской духовной академии (Москва).

Семенова Светлана Григорьевна, д. филол. н., гл. н. сотр. Института мировой литературы РАН (Москва).

Воронин Всеволод Евгеньевич, к. ист. н., доц. МПГУ (Москва).

Попов Андрей Алексеевич, к. филос. н., зам. проректора МГУ (Москва).

Ястребова Наталия Геннадиевна, асп. Чувашского госпедуниверситета (Чебоксары).

Зверев Виталий Прохорович, д. филол. н., проф., зав. кафедрой общих гуманитарных дисциплин МУПК (Москва).

Каплин Александр Дмитриевич, к. ист. н., доц. Харьковского национального университета (Харьков).

Козырев Алексей Павлович, к. филос. н., доц., зам. декана философского факультета МГУ (Москва).

Дубинина Ирина Владимировна, филолог, Кожевникова Александра Дмитриевна, Кожевников Дмитрий Александрович, д. физ.-мат. н., проф., академик РАЕН (Москва).

Священник Евгений Гордейчик, член Киевского религиозно-философского общества (Киев).

Ермаков Артем Валерьевич, к. ист. н., докторант МПГУ (Москва).

Лазарев Валентин Васильевич, д. филос. н., вед. н. сотр. Института философии РАН (Москва).

Снетова Нина Васильевна, к. филос. н., доц. Пермского госуниверситета (Пермь).

Козьмина Мария Александровна, к. филол. н., зав. ред. изд. отделом Государственного музея Л. Н. Толстого (Москва).

Ломоносов Алексей Васильевич, к. ист. н., н. сотр. НИОР РГБ (Москва).

Джимбинов Станислав Бемович, к. филол. н., проф. Литинститута (Москва).

Соболев Альберт Васильевич, с. н. сотр. Института философии РАН (Москва).

Захаров Владимир Николаевич, д. филол. н., проф., зам. директора РГНФ (Москва).

Щербакова Марина Ивановна, д. филол. н., проф., зав. Отделом русской классической литературы Института мировой литературы РАН (Москва).

Сергеев Сергей Михайлович, к. ист. н., н. сотр. НИОР РГБ (Москва).

3. Богословские и экклезиологические идеи А. С. Хомякова

Осипов Алексей Ильич, д. богословия, проф. Московской духовной академии (Москва). Нижников Сергей Анатольевич, д. филос. н., проф. РУДН (Москва).

Кавацца Антонелла, д-р, проф. Урбинского университета (Италия).

Иеромонах Евфимий (Моисеев), преп. Московской духовной академии (Москва).

Цвык Ирина Вячеславовна, д. филос. н., доц. МАИ (Москва).

Священник Валерий Степанов, канд. филос. н., ст. преп. кафедры религиоведения Российской академии госслужбы (Москва).

Рогощенков Иван Константинович, писатель (Петрозаводск).

Закуренко Александр Юрьевич, доц. МИОО (Москва).

Федоров Александр Александрович, д. филос. н., доц. Нижегородского госпедуниверситета (Нижний Новгород).

Сузи Валерий Николаевич, к. филол. н., доц. Петрозаводского госуниверситета (Петрозаводск).

Цимбаева Екатерина Николаевна, к. ист. н., доц. МГУ (Москва).

Антонов Константин Михайлович, к. филос. н., доц. Православного Свято-Тихоновского богословского университета (Москва).

Вёрн Дитрих, д-р, проф. Тюбингенского университета (Германия).

Воропаев Владимир Алексеевич, д. филол. н., проф. МГУ (Москва).

Фетисенко Ольга Леонидовна, к. филос. н. (Санкт-Петербург).

Карпенко Геннадий Юрьевич, д. филол. н., проф. Самарского госуниверситета (Самара).

Священник Константин Кравцов (Ярославль).

Пирог Андрей Владимирович, студент Московской духовной академии (Москва).

Калитин Петр Вячеславович, д. филос. н., проф. Государственного университета управления (Москва).

Розов Александр Николаевич, д. культурологии, д. филос. н., вед. н. сотр. Института русской литературы РАН (Санкт-Петербург).

4. Основные философские идеи А. С. Хомякова

Евлампиев Игорь Иванович, д. филос. н., проф. Северо-Западной академии госслужбы (Санкт-Петербург).

Куракина Ольга Даниловна, д. филос. н., проф. МФТИ, МГСУ (Москва).

Кошарный Валерий Павлович, д. филос. н., проф., зав. кафедрой философии Пензенского университета (Пенза).

Суходуб Татьяна Дмитриевна, к. филос. н., проф. Центра гуманитарного образования НАН Украины (Киев).

Казин Александр Леонидович, д. филос. н., проф., зав. сектором РИИИ (Санкт-Петербург).

Смирнов Михаил Александрович, зам. гл. редактора журнала «Русский мир» (Москва).

Новоселов Олег Николаевич, к. филос. н., проф., зав. кафедрой философии Кировского филиала МГЭИ (Киров).

Треушников Илья Анатольевич, к. филос. н., доц. Нижегородской академии МВД (Нижний Новгород).

Багинский Валентин Витальевич, к. филос. н., н. сотр. Института философии НАН Украины (Киев).

Гачева Анастасия Георгиевна, к. филол. н., с. н. сотр. Института мировой литературы РАН (Москва).

Жулай Вероника Ивановна, н. сотр. Института философии НАН Украины (Киев).

Моторина Любовь Евстафьевна, к. филос. н., проф. МАИ, руководитель межвузовского центра по русской философии Министерства образования и науки РФ (Москва).

Скороходова Светлана Игоревна, к. филос. н., доц. МПГУ (Москва).

Корольков Александр Аркадьевич, д. филос. н., проф., зав. кафедрой философии Российского госпедуниверситета (Санкт-Петербург).

Мелих Юлия Беляловна, д. филос. н., проф. МГУ (Москва).

Сапрыкин Дмитрий Леонидович, к. филос. н., с. н. сотр. Института естествознания РАН (Москва).

Михайлов Владимир Владимирович, к. филос. н., преп. МГИУ (Москва).

Лазарева Антонина Николаевна, к. филос. н., с. н. сотр. Института философии РАН (Москва).

Ксенофонтов Владимир Николаевич, д. филос. н., проф. Российской академии госслужбы при Президенте РФ (Москва).

Ванюшина Елена Феликсовна, к. филос. н., доц. НУХТ (Киев).

Силантьева Маргарита Вениаминовна, д. филос. н., проф., зав. кафедрой философии Государственной академии славянской культуры (Москва).

Козлова Наталья Петровна, ст. преп. кафедры философии Пензенской госакадемии, асп. МГУ (Пенза).

Пугачев Олег Сергеевич, д. филос. н., проф., зав. кафедрой философии Пензенской государственной сельскохозяйственной академии (Пенза).

Фотографии с цветных вкладок

1-я вставка

Герб рода Хомяковых

А. С. Хомяков. Портрет работы неизвестного художника. 1830-е гг.

А. С. Хомяков. Эскиз портрета работы Э. А. Дмитриева-Мамонова

А. С. Хомяков. Рисунок Э. А. Дмитриева-Мамонова в альбоме А. П. Елагиной. 3 мая 1848 г.

А. С. Хомяков в мурмолке

Предметы обстановки из усадьбы А. С. Хомякова

Кресло А. С. Хомякова

Рисунок А. С. Хомякова

Рисунок А. С. Хомякова

Рисунок А. С. Хомякова

Рисунок А. С. Хомякова

Рисунок А. С. Хомякова

Икона «Вознесение Господне», по преданию написанная А. С. Хомяковым. Церковь Преображения Господня

Икона «Иоанн Милостивец», по преданию написанная А. С. Хомяковым. Церковь Преображения Господня

Алексей Степанович Хомяков

Екатерина Михайловна Хомякова (урожденная Языкова), жена А. С. Хомякова

Могила А. С. и Е. М. Хомяковых. Москва, Новодевичье кладбище

2-я вставка

А. С. Хомяков. Автопортрет. Вторая половина 1830-х гг.

К. Гампельн. Портрет Е. М. Хомяковой. Конец 1830-х гг.

Слева – Дмитрий Алексеевич Хомяков (старший сын А. С. Хомякова) с женой Анной Сергеевной (урожденной Ушаковой), справа – Валентина Сергеевна Гордеева (урожденная Ушакова) с мужем

Первый слева – Д. А. Хомяков, третий слева – архимандрит Алексий Симанский, ректор Тульской семинарии в доме Хомяковых в с. Богучарово

Николай Алексеевич Хомяков, младший сын А. С. Хомякова, с дочерью Елизаветой

Дочери Н. А. Хомякова Мария и Елизавета

Алексей Николаевич Хомяков, внук А. С. Хомякова, последний представитель рода Хомяковых по мужской линии

А. Н. Хомяков

Граф Николай Алексеевич Бобринский, муж Марии Алексеевны Челищевой, внучки А. С. Хомякова

Н. Н. Бобринский, правнук А. С. Хомякова

А. Н. Бобринский, праправнук А. С. Хомякова, 2004 г.

Ольга Алексеевна Хомякова, дочь А. С. Хомякова

Алексей Михайлович Челищев, муж О. А. Хомяковой

Федор и Анна Челищевы, внуки А. С. Хомякова

Дочь Николая Алексеевича Хомякова Елизавета (в замужестве Уварова), внучка А. С. Хомякова

Дети Елизаветы Уваровой, правнуки А. С. Хомякова

Федор Алексеевич Челищев, внук А. С. Хомякова. 1924 г.

Н. Ф. Челищев, правнук А. С. Хомякова. 2004 г.

Анна Алексеевна (в замужестве Граббе), дочь А. С. Хомякова

Семья П. М. Граббе, внука А. С. Хомякова, в имении Берестечко на Волыни. 1934 г. Верхний ряд: Ю. П. Граббе (впоследствии епископ Григорий), П. М. Граббе, Н. П. Граббе (в иночестве игуменья Магдалина). Нижний ряд: старшая дочь Ю. П. Граббе Анастасия, жена Ю. П. Граббе В. М. Граббе, Дмитрий, Алексей (впоследствии епископ Антоний) и Мария Граббе

Ю. П. Граббе (епископ Георгий), правнук А. С. Хомякова

Графиня Анна Алексеевна Граббе (урожденная Хомякова) с правнучкой Анастасией

Анастасия Юрьевна Шатилова, праправнучка А. С. Хомякова. 2003 г.

Справа Нина Павловна Граббе, правнучка А. С. Хомякова

Дорога к речке Обидимке в усадьбе А. С. Хомякова

Примечания

1

Записки А. И. Кошелева. М., 1991. Ч. I. С. 86.

2

Гончаров И. А. Обрыв. М., 1984. С. 315.

3

Цит. по: Чаадаев П. Я. Цена веков. М., 1991. С. 26.

4

Самарин Ю. Предисловие // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. М., 1900. С. XVII.

5

Флоренский П. А. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1969. С. 314.

6

Цит. по: Егоров Б. Ф. А. С. Хомяков – литературный критик и публицист // Хомяков А. С. О старом и новом. M., 1988. С. 13.

7

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 454.

8

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 43.

9

Там же. С. 48.

10

Там же. С. 91.

11

Там же. С. 101–102.

12

Цит. по: Чаадаев П. Я. Цена веков. С. 141.

13

Хомяков A. C. О старом и новом. С. 162.

14

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 177–178.

15

Хомяков A. C. О старом и новом. С. 161.

16

Там же. С. 161–162.

17

Там же. С. 150.

18

Там же. С. 157.

19

Там же. С. 137–138.

20

Там же. С. 355–356, 362.

21

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 56.

22

Там же. С. 150.

23

Там же. С. 117.

24

Там же. С. 246.

25

Там же.

26

Там же. С. 106, 107.

27

Гершензон М. О. Исторические записки. М., 1910. С. 36.

28

Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого // Реферативный сборник ИНИОН. Вып. 1. М., 1991. С. 135.

29

Разногласия Хомякова и Киреевского касались не только проблемы богопознания. В целом их гносеологические взгляды также различались. Хомяков уделял гораздо больше внимания рациональному познанию действительности, чем И. В. Киреевский. Более того, мистицизм последнего неоднократно вызывал критику со стороны Алексея Степановича. «Богом данные силы разума оставляются в каком-то преступном пренебрежении от вечного ожидания чудес. Это наша болезнь», – писал он о Киреевском А. И. Кошелеву (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 8. С. 136).

30

Критикуя своих единомышленников за подмену «народного» «простонародным», он в письме М. П. Погодину от 31 декабря 1855 года попутно характеризует общину как «смешанный отпечаток полуизглаженных прежних общественных форм, давно изломанных и, следовательно, уже не восстановимых».

31

Кошелев А. И. Записки. М., 1991. С. 89.

32

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954. Т. 2. С. 353.

33

Там же. Т. 9. С. 159.

34

Например, в письме к А. С. Хомякову от 2 мая 1844 года. Киреевский писал: «Славянофильский образ мыслей разделяю только отчасти, а другую часть его считаю дальше от себя, чем самые эксцентрические мнения Грановского» (Киреевский И. В. Полн. собр. соч.: В 2 т. М., 1911. Т. 2. С. 233).

35

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 246–248.

36

Кошелев А. И. Записки. С. 88–89.

37

Славянофильство и западничество: консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого // Реферативный сборник ИНИОН. Вып. 2. М., 1992. С. 20–22.

38

НИОР. РГБ. Ф. 265. П. 76. Д. 2. Л. 2.

39

Там же. Л. 2 об.

40

Цит. по: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. СПб., 1895. Кн. 9. С. 45.

41

Степун Ф. А. Дух, лицо и стиль русской культуры // Boпросы философии. 1991. № 1. С. 161.

42

Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. Т. 2. Гл. 3. Ростов н/Д, 2004.

43

Степун Ф. А. Россия между Европой и Азией // Новый журнал. 1962. № 269. С. 251– 277.

44

См.: Люсный А. П. Ф. А. Степун. Сочинения / Сост., вступит. ст., примеч. и библиограф. В. К. Кантора. М., 2000 // Вопросы философии. 2001. № 12. Критика и библиография. С. 176.

45

Там же.

46

Радлов Э. Л. Очерк истории русской мысли // Введенский А. И., Лосев А. Ф., Рад-лов Э. Л., Шпет Г. Г. Очерки истории русской философии / Сост., вступит. ст., примеч. Б. В. Емельянова, К. Н. Любутина. Свердловск, 1991. С. 124.

47

Лосев А. Ф. Русская философия // Там же. С. 78.

48

Там же.

49

См.: Хомяков А. С. Несколько слов о «Философическом письме» // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994.

50

На то, что эта тема для российской религиозной философии, скорее, была предметом «молчания», обращает внимание П. В. Кузнецов. См.: Кузнецов П. В. Метафизический нарцисс: П. Я. Чаадаев и судьба философии // Вопросы философии. 1997. № 8. С. 181.

51

См.: Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников (Exempla XIII века). М., 1989. С. 10.

52

Как отмечает А. Я. Гуревич, в России первым этой проблеме средневековой «низовой» религиозности уделил внимание Л. П. Карсавин в книге «Основы средневековой религиозности в XII—XIII веках в Италии», вышедшей в 1915 году.

53

Как отмечал Зеньковский, Хомяков очень любил Б. Паскаля и даже, по свидетельству Самарина, называл его своим учителем.

54

Бердяев Н. А. Религия воскрешения («Философия общего дела» Н. Ф. Федорова) // Н. А. Бердяев о русской философии. Ч. 2. Свердловск, 1991. С. 51–95.

55

См.: Бердяев Н. А. Собр. соч. Т. III: Типы религиозной мысли в России. Париж, 1989. С. 60.

56

Русская беседа. 1856. Кн. 2. С. 6.

57

В мемуарах К. Д. Кавелина «Авдотья Петровна Елагина», опубликованных в книге «Русское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи: (Мемуары современников)» (М., 1985), на с. 138 говорится о том, что «4 июля 1821 года Авдотья Петровна переехала из Долбина на житье в Москву и прожила безвыездно 14 лет – до 1835 года».

58

Кошелев А. И. Записки. М., 1991. С. 210.

59

Завитневич В. 3. Алексей Степанович Хомяков. Киев, 1902. Т. I. Кн. 1. С. 80.

60

РГАЛИ. Ф. 10. Оп. 4. Ед. хр. 131. Л. 20 (об.).

61

Лясковский В. А. С. Хомяков. Его биография и учение // Русский архив. 1896. Кн. 11. С. 341.

62

О том, что Долбино находилось в непрерывном владении Киреевских со времен Василия Шуйского, см.: Русский архив. 1877. Кн. 2. С. 361. А. Г. Лушников в книге «И. В. Киреевский», изданной в Казани в 1918 году, на c. 4 упоминает, что среди предков И. В. Киреевского был инок Кирилло-Белозерского монастыря Иван Васильевич, отец которого Василий Семенович Киреевский в начале XVII века получил поместье Долбино в награду «за осадное сиденье».

63

Русский архив. 1877. Кн. 2. С. 479.

64

Там же. С. 479–480.

65

А. Д. Зайцев в основательной работе «Петр Иванович Бартенев» (М., 1989) на с. 31– 32 отмечает следующее: «(...) со всем семейством Елагиных завязались у Бартенева самые дружеские отношения. “Знакомство с Елагиными, – вспоминал Бартенев, – принадлежит к немногим вполне счастливым обстоятельствам моей жизни. Я полюбил их от всего сердца, и эта семья сделалась мне как родная”». Дух равноправия, благожелательного отношения со стороны Киреевских-Елагиных ко всем, кто становился гостем их семьи, независимо от идеологических взглядов, отмечали многие. Среди них славянофильствовавший поэт Н. М. Языков («Республика у Красных ворот»), а также западник, известный юрист и историк К. Д. Кавелин, подчеркивавший в некрологе о матери Киреевских: «Салон Авдотьи Петровны Елагиной в Москве был средоточием и сборным местом всей русской интеллигенции, всего, что было у нас самого просвещенного, литературно– и научно-образованного» (Русское общество 30-х годов XIX в. Люди и идеи: (Мемуары современников). М., 1989. С. 135).

66

Русский архив. 1894. Кн. 2. Вып. 7. С. 332.

67

Лясковский В. Н. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. СПб., 1899. C. 2.

68

Русский архив. 1877. Кн. 2. С. 479, 481.

69

Там же. С. 364.

70

Там же. С. 479–480.

71

Гершензон М. О. Грибоедовская Москва; П. Я. Чаадаев; Очерки прошлого. M., 1989. С. 315.

72

Хомяков A. C. Собр. соч.: В 8 т. М., 1900. Т. VIII. С. 422.

73

РГАЛИ. Ф. 472. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 8. Рукопись А. Д. Свербеева «Мои воспоминания».

74

Там же. Л. 10.

75

Колюпанов Н. П. Биография Александра Ивановича Кошелева: В 2 т. T. 2. М., 1889. С. 15–16.

76

РГАЛИ. Ф. 236. ОП. 1. Ед. хр. 145. Л. 4.

77

Там же. Л. 6.

78

Цит. по: Колюпанов Н. П. Биография Александра Ивановича Кошелева. Т. 2. Приложения. С. 109–110.

79

Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. С. 50.

80

РГАЛИ. Ф. 10. Oп. 4. Ед. хр. 131. Л. 2. Из письма к К. С. Аксакову.

81

Там же.

82

Записки А. И. Кошелева. М., 1991. С. 77–78, 83, 85–88.

83

РГАЛИ. Ф. 51. Оп 1. Ед. хр. 218. Л. 11 (об.).

84

РГАЛИ. Ф. 472. Oп. 1. Ед. хр. 632а. Л. 6.

85

РГАЛИ. Ф. 51. Оп 1. Ед. хр. 218. Л. 14.

86

РГАЛИ. Ф. 472. Оп. 1. Ед. хр. 632а. Л. 7.

87

Там же. Л. 10.

88

Заметка К. А. Коссовича к предисловию А. Ф. Гильфердинга к «Запискам о Всемирной истории» // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях современников. Тула, 2004. C. 163.

89

Свербеев Д. Н. Записки // Там же. С. 212.

90

Письмо <1845> // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. VIII. М., 1900. С. 115.

91

ОПИ ГИМ. Ф. 178. Ед. хр. 28. Л. 1.

92

Письма от 10.Х.<1844> и от 28.II.1845 // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 244, 254.

93

Анненков П. В. Литературные воспоминания. [М.], 1960. С. 291; Отечественные записки. 1846. Т. 47. № 7. С. 3 (рецензия К. Д. Кавелина); Пыпин А. Н. Характеристика литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов // Вестник Европы. 1872. Кн. 5. Май. С. 163.

94

Письмо от 4.III.<1847> // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 171.

95

Письмо от 19.VI.<1842> // РГАЛИ. Ф. 472. Оп. 1. Ед. хр. 624. Л. 9 об.

96

Письмо от 16.VIII.1845. Цит по: Пирожков а Т. Ф. Славянофильская журналистика. М., 1997. С. 49.

97

Заметка К. А. Коссовича к предисловию А. Ф. Гильфердинга к «Запискам о Всемирной истории». С. 163.

98

Письмо от 18.VII.<1842> // РГАЛИ. Ф. 472. Оп. 1. Ед. хр. 624. Л. 7.

99

О журналистской деятельности Д. А. Валуева см.: Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика. Гл. 3. «Часовщик» (Д. А. Валуев).

100

Россия, заполоненная немцами (фр.).

101

Хомяков А. С. Д. А. Валуев // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 396.

102

Приписка Е. М. Хомяковой к письму А. С. Хомякова Н. М. Языкову от 21.V.<1843> // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 114.

103

Предисловие А. Ф. Гильфердинга к «Запискам о Всемирной истории» // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях современников. С. 164.

104

Письмо Ю. Ф. Самарину от 3Х.<1858> // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 300.

105

Письмо от 17XII.1845 // Там же. С. 260.

106

Бартенев П. И. Биографические воспоминания об А. С. Хомякове // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях современников. С. 47.

107

Письмо от 4.XII.1845 // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 116.

108

Письмо Е. М. Хомяковой <от лета 1843> // РГАЛИ. Ф. 472. Оп. 1. Ед. хр. 624. Л. 2 об.

109

Письмо Е. М. Хомяковой от 11.VI.<1843> // Там же. Л. 5.

110

Там же. Л. 5 об.

111

Письмо М. Г. Своехотова А. С. Хомякову от 12.XI.1845 // ОПИ ГИМ. Ф. 178. Ед. хр. 33. Л. 249.

112

Письмо от 7–8.ХII.<1845> // Там же. Л. 217.

113

Письмо В. А. Панова А. С. Хомякову от 13.XII.<1845> // Там же. Л. 219.

114

Письмо от 17.XII.1845 // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 259.

115

Письмо А. Н. Попову <от февраля 1852> // Там же. С. 209.

116

Хомяков А. С. Поли. собр. соч. М., 1900. Т. VIII. С. 383.

117

Там же. С. 256.

118

Но он же не говорил ничего такого ужасного (фр).

119

Хомяков А. С. Поли. собр. соч. Т. VIII. С. 248.

120

Там же. С. 432.

121

Филарет (Дроздов), митрополит Письма к лаврскому архимандриту Антонию. М., 1883. Т. IV. С. 41.

122

См.: Тютчев Ф. И. Письмо Ю. Ф. Самарину от 24.XI.1867 // Литературное наследство. М., 1988. Т. 97. Кн. 1. С. 426.

123

Позднее в Париже он участвовал в издании журнала L’Union Chrétienne. Хомяков в письме к С. М. Сухотину от 16 июля 1860 года критиковал его за недостаточно решительный отпор князю Гагарину, перешедшему в католицизм (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 444–445).

124

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 136.

125

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 346.

126

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. СПб., 1883..Т. VIII. С. 486.

127

Цит. по: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1899. Т. XIII. С. 45.

128

Цит. по: Там же. С. 47.

129

Цит. по: Евсеева М. К. Арсеньева Надежда Васильевна // Русские писатели. 1800– 1917: Биографический словарь. М., 1989. Т. 1. С. 109.

130

Ростопчина Е. Соч. СПб., 1890. Т. 1. С. 150–151. Здесь под названием «Ответ некоторым безыменным стихотворениям»; датируется апрелем 1854 года. Место и время первой публикации не указаны. В сборнике «Письма к А. В. Дружинину» (М., 1948. С. 272) сообщается, что стихотворение было напечатано в «Современнике» (1853. № 11. С. 150), однако это недоразумение.

131

Тему своего дня рождения Хомяков обыграл в письме к графине А. Д. Блудовой от 2 апреля 1850 года: «Хоть я и родился в день пророка Иеремии, все-таки не считаю приличным напоминать о себе плачем, или слезы свои выставлять напоказ; да и вообще они не идут к моему слогу и составили бы странную дисгармонию с шуткою, без которой нельзя, по моему мнению, ни говорить, ни писать» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 394).

132

Цит. по: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. XIII. С. 44.

133

«Мне вдруг стало как-то жаль, – сетует в нем поэт, – что я нашей Руси наговорил столько горьких истин, хоть и в духе любви; стало как-то тяжело» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 406).

134

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 137–138.

135

Цит. по: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. XIII. С. 46–47.

136

Хомяков, который, по его словам, был «горд Москвою», чувствовал в ней «какое-то родство с Лондоном и Англиею» (письмо к протоиерею Е. И. Попову от 29 марта 1848 // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 248). Ему «непременно хочется иметь при детях англичанку», причем, если она «уже и пожила в России, это не беда; но новоприезжая лучше» (письмо к А. В. Веневитинову от 21 мая 1845 // Там же. С. 80). Надо заметить, что и Е. А. Боратынский в стихотворении «Дядьке-итальянцу» писал о благодати «нерусского надзора».

137

Письма к А. В. Дружинину (1850–1863). М., 1948. С. 267–271.

138

В этой оценке М. А. Дмитриев сходился с кн. П. А. Вяземским. Киреевский, по словам князя, «какими-то волнами был закинут на антиевропейский берег, но и тут явил какую-то девственную чистоту и целомудрие новых своих убеждений» (Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. С. 346).

139

Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. М., 1998. С. 441.

140

Никитенко А. В. Дневник. М., 1955. Т. 1. С. 429. Хомяков в свою очередь в письме к Ю. Ф. Самарину (30 мая 1847 г.) упрекает его «в излишнем уважении к одному из противников, к Никитенке», отчасти, правда, тут же оправдывая адресата: «Но вы его, кажется, несколько любите, и кроме того, бесстрастие и даже снисходительность, может быть, необходимы» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 268).

141

Там же. С. 405–406.

142

Но нелишним будет и свидетельство М. А. Дмитриева: «Хомяков (...) сшил себе тоже какой-то особого покроя кафтан, названный им святославкою, и носил уродливую шапку, названную мурмолка! До такой степени шутовства дошло их направление!» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. С. 440).

143

Вот несколько примеров: «Г-н Буслаев, преподаватель сравнительной филологии в России, не подозревает даже свойств своего родного языка и народа, который в этом языке высказывается. (...) Я бы многое мог объяснить г-ну Буслаеву» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. Приложение. С. 39); «Едва ли не я один в русской армии был на Шумлинской горе; но дорога, мною найденная, осталась никому неизвестной» (Там же. С. 45); «Делаю нынешнею зимою опыт ружья моего изобретения» (Там же. С. 220); «Разбираю шведские древности, выдумал сеяльницу (просто чудо), улучшаю жатвенную машину и спорю с И. С. Аксаковым об устройстве и внутреннем смысле третейского суда» (Там же. С. 212); «Два портрета я сделал: один уже кончил, и оба очень хорошие и очень похожие» (Там же. С. 211); «Я бью теперь холеру налету: не только у себя, но и у соседей я ее совершенно прекращаю в два-три дня» (Там же. С. 181).

144

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 264 —265.

145

«На днях пишу к Жуковскому и посылаю ему предисловие и введение к вещице (не моей), которую он хочет перевести и издать в Германии» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 440).

146

Цит по: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. Приложение. С. 28.

147

В частности, по вопросу о Filioque Хомяков в статье «Еще несколько слов по поводу Западных исповеданий» (1857) писал: «Самый акт изменения символа был преступлением, нравственным братоубийством и заключал в себе ересь против веры Церкви в свое единство» (Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 190). В письме же к А. Ф. Гильфердингу (ок. 1854) акценты несколько смещены: «Вы знаете мое мнение, что изменения Символа и отторжение Запада от общения с Востоком были не делом пап (хотя папы содействовали) и не явлением чисто религиозным (хотя невежество в вопросе религиозном имело свое важное значение в разрыве). Отторжение Запада было следствием его политического усиления. Оно должно было совпасть с основанием Империи, сосредоточившей силы германского племени на римской почве» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 314).

148

Сушков С. Биографический очерк // Сочинения графини Ростопчиной. СПб., 1890. Т. 1. С. XLIII.

149

Берг Н. В. Графиня Ростопчина в Москве (Отрывок из воспоминаний) // Ростопчина Е. П. Счастливая женщина. Литературные сочинения. М., 1991. С. 400.

150

Галахов А. Д. Записки человека. М., 1999. С. 231.

151

В одном из писем к И. С. Аксакову он упоминает «безумное мнение, недавно возведенное в догмат папою, о полной безгрешности Божией Матери» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 362).

152

Сочинения графини Ростопчиной. СПб., 1890. Т. 1. С. 229.

153

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 288, 411– 414.

154

Признавая, что статья Тютчева в Revue des deux Mondes (1850) есть «вещь превосходная», он в то же время просит А. Н. Попова: «Заодно попеняйте ему за нападение на souverainеté du peuple. В нем действительно souverainеté suprême. Иначе что же 1612 год? И что же делать Мадегасам, если волею Божиею холера унесет короля Раваны? Я имею право это говорить, потому именно, что я анти-республиканец, анти-конституционалист и проч. Самое повиновение народа есть un act de souverainеté!» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 200–201). «Христианство по сущности своей чуждо насилию; оно не составляет государства», – отмечает он в письме к А. Ф. Гильфердингу (Там же. С. 316).

155

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 208 —209.

156

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 21.

157

Васильев А. Хомяков и славянское дело. СПб., 1877. С. 3.

158

См. подробнее: Кузьмичева Л. В. Пушкин и Балканы // Югославянская история в новое и новейшее время: Материалы научных чтений, посвященных 80-летию со дня рождения проф. В. Г. Карасева. М., 2002. С. 43–52.

159

Встреча с Европой: Письма B. A. Панова к матери М. А. Пановой из Центральной и Юго-Восточной Европы (1841–1843 гг.). Bratislava, 1996. С. 105. Примечательно, что эти письма составители выявили в архиве А. С. Хомякова – ОПИ ГИМ. Ф. 178. Ед. хр. 35.

160

Там же.

161

Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков: Жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 462– 463.

162

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 8. С. 379, 384, 386.

163

Там же. С. 386.

164

Там же. С. 330.

165

Известный исследователь славянофильского движения в России Н. И. Цимбаев писал, что для Славянского отдела Аксаковской газеты «День» (1861–1865) МИД предоставлял материалы, которые раньше давал только в «Санкт-Петербургские ведомости». «В Азиатском департаменте МИД путем обработки консульских донесений составлялись корреспонденции и статьи по славянской тематике. Обрабатывали депеши чиновники МИД, видные слависты В. И. Ламанский и А. Ф. Гильфердинг под личным наблюдением Е. П. Ковалевского (директора Азиатского департамента МИДа. – Л. K.)» (Цимбаев Н. И. И. С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978. C. 77).

166

См.: [Аксакова B. C.] Дневник Веры Сергеевны Аксаковой. СПб., 1913. С. 42– 44.

167

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 5. С. XXI.

168

Ровнякова Л. И. Южнославянская тема в журнале «Русская беседа» (1856 —1860) // Ровнякова Л. И. Борьба южных славян за свободу и русская периодическая печать (50– 70-е годы XIX века): Очерки. Л., 1986. С. 31– 65.

169

Там же. С. 230 —232.

170

Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002. C. 109–110.

171

Там же. С. 42.

172

Самарин Ю. Ф. Предисловие // Хомяков А. С. Соч. М., 1871. Т. 2. С. 14 —16.

173

Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. С. 463.

174

Там же.

175

И. С. Аксаков в его письмах. (Письма 1851–1860 годов). М., 1892. Т. 3. С. 27.

176

Там же. С. 426.

177

Там же. С. 432.

178

Там же. С. 466.

179

Там же. С. 467.

180

Там же.

181

Хомяковский сборник. Томск, 1998. C. 279.

182

Там же. С. 224 —225.

183

Наряду с оригинальным Лейпцигским изданием 1860 года, хранящемся во многих российских библиотеках, «Послание» было в России впервые опубликовано только в третьем, дополненном издании сочинений Хомякова. В предшествующих оно отсутствовало, вероятно, по цензурным соображениям. См.: K Сербам. Послание из Москвы // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 1. С. 377– 408.

184

К сербам. Послание из Москвы. Лейпциг, 1860. C. 6–8.

185

Славянофильство и западничество. Консервативная и либеральная утопия в работах Анджея Валицкого. М., 1992. Вып. 2. С. 33 —24.

186

Перович Л. Утраченные иллюзии. Иван Аксаков и сербский писатель Яков Игнятович // Родина. 2003. № 10. С. 63–64.

187

См. подробнее: Кузьмичева Л В. Национально-политические проблемы сербов Воеводины в Австро-Венгрии после 1867 г. // Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М., 1997. C. 88–96.

188

Никитин С. А. Очерки по истории южных славян и русско-балканских связей в 50–70-е годы XIX в. С. 202–211.

189

Там же. С. 206 —207.

190

См.: Карасев В. Г. Сербский демократ Живоин Жуевич. М., 1974. С. 105. Автор, ссылаясь на своего учителя С. А. Никитина, тем не менее разъясняет сущность выступления Н. Г. Чернышевского как часть бескомпромиссной полемики со славянофилами; Ровняко-ва Л. И. Борьба южных славян за свободу и русская периодическая печать (50 —70-е годы XIX века). С. 40–42; Вулетиħ В. Руси и Срби у сусрету. Нови Сад, 1995. С. 44–48.

191

Екмечиħ М. Стварање Jугославиjе 1790–1918. Београд, 1989. Т. 2. С. 81–83.

192

Там же. С. 146 —147.

193

Там же. С. 147 —151.

194

Следует отметить, что, вырвав эту цитату из контекста, В. Кожевников коренным образом изменил смысл этого положения А. С. Хомякова. Речь идет не обязательно о католиках, а о том, что не православные не могут руководить сербским государством и обществом. В целом же поднят вопрос о свободе вероисповедания и совести. Вот начало цитаты из издания, которое было у Кожевникова: «Да будет же всем полная свобода в Вере и в исповедании ее! Да не терпит никто угнетения или преследования в деле Богопознания или Богопоклонения! Никто, хотя бы он был, чего Боже избави, совратившимся с пути истинного Серба!! Да будет он вам еще братом, хотя несчастным и ослепленным!» // К Сербам. Послание из Москвы. Лейпциг, 1860. С. 32.

195

Зарубежные славяне и Россия: Документы архива М. Ф. Раевского. 40–80 годы XIX века. М., 1975. С. 213.

196

Там же. С. 214.

197

Там же.

198

Subotić M. Sricanje slobode. Gradina-Niљ. 1992. S. 107 —158.

199

Subotić M. Političke ideje klasičnog slovenoflstva // Tokovi istorije. 1999. № 1– 4. S. 7 —35.

200

Шемякин А. Л. Идеология Николы Пашича. Формирование и эволюция (1868 —1891). М., 1998. С. 301– 318.

201

Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? С. 110.

202

Давыдова Е. С. Комментарии к публикации «М. А. Хомякова. Воспоминания об А. С. Хомякове» // Хомяковский сборник. Томск, 1998. T. 1. C. 174 —178.

203

См.: Лаптева Л. П. Краледворская и Зеленогорская рукописи // Рукописи, которых не было. Подделки в области славянского фольклора. М., 2002.

204

Письма Вяч. Ганке из славянских земель. Варшава, 1905. С. 1156.

205

Хомяков А. С. Стихотворения. М., 1861. С. 109 —110.

206

Письма Вяч. Ганке из славянских земель. С. 1157.

207

См.: Францев В. А. А. С. Хомяков – поэт-славянофил // Български прегледъ. Год II. 1932. Кн. 1. С. 17– 64.

208

Общество любителей российской словесности. 1811–1911. Историческая записка за 100 лет. М., 1911. С. 56.

209

Письма Вяч. Ганке из славянских земель. С. 1158.

210

Бартенев П. И. Биографические воспоминания об А. С. Хомякове // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях современников. Тула, 2004. С. 42.

211

Цит. по: Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, в рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 10.

212

См.: Юркин И. Н .Тульские помещики Хомяковы в екатерининскую эпоху // Хомяков-ский сборник. Томск, 1998. Т. 1. С. 245 —257.

213

Чернопятов В. И. Дворянское сословие Тульской губернии. М., 1909. Т. 3 (12). Родословец. Материалы. Ч. 6. С. 689–692.

214

Там же. С. 689. По В. А. Кошелеву, у Хомякова «официальная генеалогия восходит ко временам Василия III» (Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, в рассуждениях и разысканиях. C. 14). Даже официальная (а такой вполне можно считать версию, опубликованную в печатном «Родословце»), она несколько древнее. Василий III княжил в 1505 —1533 годах, между тем как для Хомякова Бориса Богдановича (№ 2 в росписи) есть более ранняя относящаяся ко времени его жизни дата – 7003 (1494.—1495) год.

215

Фомин Н. К. Епифань в XVI —XVII вв. по местническому счету воевод // Куликово поле: Вопросы историко-культурного наследия. Тула, 2000. С. 188, 191.

216

Там же. С. 190 —191.

217

Города России XVI века: Материалы писцовых описаний. М., 2002. С. 286.

218

Там же. С. 259. Аргумент против отождествления бесфамильного двора с хомяковс-ким – отсутствие в родословной росписи у Никифора Ивановича братьев по имени Булат и Ратай. Но эта трудность преодолима. Указанные имена – некалендарные, возможно, они обозначают тех же лиц, что имена Парфен и Никита в росписи.

219

Города России XVI века: Материалы писцовых описаний. С. 270.

220

Чернопятов В. И. Дворянское сословие Тульской губернии. Т. 3 (12). Родословец. Материалы. Ч. 6.

221

Крепостная мануфактура в России. Л., 1930. Т. 1: Тульские и Каширские железные заводы. С. 197–198. Заметим, что хотя воеводой в них И. Ю. Хомяков не назван, сомнений в таковом его статусе не возникает: во-первых, принятый тогда формуляр документа не требовал именования адресата по должности, во-вторых, характер поручения, на Хомякова возлагавшегося, и обусловленная им область его компетенции как две капли воды соответствуют характеру и компетенции у дедиловских воевод последующего времени.

222

Крепостная мануфактура в России. Т. 1: Тульские и Каширские железные заводы. С. 197.

223

Там же. С. 197–198.

224

В 7170 (1661/62) году половина Тульско-Каширского металлургического комплекса (доля, принадлежавшая П. Марселису) по царскому указу «за его, Петрову, вину» была взята в казну (Крепостная мануфактура в России. Т. 1. С. 252, 256, 278). Права его компаньона Ф. Акемы затронуты не были – он продолжал оставаться совладельцем неразделенного комплекса. В мае 1663 года Акема предложил казне разделить общее с ней хозяйство, отдав ему в единоличное владение заводы Тульские и Каширские. Комплекс разделили, но иначе, чем предлагал Акема: ему отдали Поротовский и Угодский заводы, прочие же взяли в казну. Соответствующую жалованную грамоту Акема получил 25 декабря 1665 года, его компаньонами в ней названы его племянники Филимон Елисеев сын Акема и Ричард Томасов сын Андрис. В 7175 (1666/67) годах Марселис, напомнив о своих заслугах перед русским правительством, просил вернуть ему конфискованные заводы. 8 мая 1667 года заводы и Соломенская волость были возвращены Марселису.

225

Крепостная мануфактура в России. Т. 1. С. 187–188.

226

Там же. С. 193.

227

Там же. С. 194.

228

Как предполагают, по заложенному здесь храму во имя иконы Казанской Божией матери (Богородицк / Н. А. Анзонова, В. А. Дутова, Н. Г. Ефименко и др. Тула, 2002. С. 8). Отметим, что в краеведческой литературе встречается и другая датировка строительства Д. А. Хомяковым Богородицка – 1670 год (см.: Слава предков – потомкам пример. Дедо-славль (Дедилов). М., 1997. Вып. 1. С. 102).

229

Богородицк. С. 6–8.

230

См.: Зуев А. С. Забытый герой: Штрихи к биографии Афанасия Ивановича Бейтона // http://www.sati.archaeology.nsc.ru/sibirica/pub/Data/n_e_sib_2/zuevw.htm.

231

Крепостная мануфактура в России. Т. 1. С. 194.

232

Это связано не только с малым числом сохранившихся в фонде документов этого времени. Бумаги, которые Хомяков как должностное лицо должен был подписывать, оставались здесь в виде отпусков (черновиков), подписей не имеющих. Подлинники со всеми положенными подписями были, естественно, отосланы в разные учреждения, в делопроизводстве которых (если оно сохранилось) хотя бы частично существуют по сей день.

233

Государственный архив Тульской области (ГАТО). Ф. 187. Оп. 1. Л. 4.

234

ГАТО. Ф. 187. Оп. 1. Ед. хр. 19. Л. 1.

235

ГАТО. Ф. 55. Oп. 1. Ед. хр. 18.

236

Для облегчения дальнейших разысканий по части указанных дат, отметим существование челобитной Кирилы Ивановича, относящейся к июлю 1739 года. Податель ее назван в ней подполковником (ГАТО. Ф. 55. Оп. 3. Ед. хр. 308). Как видим, он очень долго носил чин, заработанный на службе в Туле.

237

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, в рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 17–18.

238

См.: ГАТО. Ф. 55. Oп. 1. Ед. хр. 1247.

239

См.: ГАТО. Ф. 55. Оп. 2. Ед. хр. 38.

240

Кстати, не единственным. Управляющим Оружейной канцелярии после смерти В. Ф. Пестрикова в 1755 году (Зыбин С. А. История Тульского императора Петра Великого оружейного завода. 1595 г. 1712–1834 г. М., 1912. С. 125), по другим данным, в январе 1756 года (ГАТО. Ф. 187. Оп. 1. Ед. хр. 178. Л. 2) был назначен действительный советник Федор Тимофеевич Хомяков. Работал на этом посту он, впрочем, недолго – уже в 1756 году был заменен генерал-майором И. Бибиковым (Гамель И. Х. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении. М., 1826. С. 56).

241

Цимбаев Н. И. Славянофильство: Из истории общественно-политической мысли XIX века. М., 1986. С. 53–55.

242

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 9. М., 1956. С. 135–136.

243

Седов В. В. Древнерусская народность: Историко-археологическое исследование. М., 1999.

244

Идейно-философское наследие Илариона Киевского. Ч. 1–2. М., 1986.

245

Хомяков А. С. Церковь одна. Семирамида. М., 2004. С. 19–38.

246

Благова Т. И. Философия соборности А. С. Хомякова // Духовное наследие А. С. Хомякова: теология, философия, этика. Тула, 2003. С. 178.

247

Хомяков А. С. Мнение русских об иностранцах // Хомяков А. С. Избранное. Т. 1. Тула, 2004. С. 83.

248

Бердяев Н. А. Русская идея. Судьба России. М., 1997. С. 43.

249

Там же.

250

Анненков П. В. Замечательное десятилетие // Алексей Степанович Хомяков в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 2004. С. 130.

251

История русской философии. М., 2001. С. 132.

252

Хоружий С. С. Всеединства философии // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 102–110.

253

Хомяков А. С. Замечания на статью г. Соловьева «Шлёцер и антиисторическое направление» // Хомяков А. С. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 533.

254

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Избранное. С. 50.

255

Здесь и далее в скобках дается ссылка на издание: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972–1990 (номер тома – римской цифрой, страницы – арабской).

256

Розанов В. В. О Достоевском // Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996. С. 283.

257

Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 106.

258

Там же. С. 109, 111.

259

См.: Ocповат А. Л. Достоевский и раннее славянофильство: 1840-е годы // Достоевский: Материалы и исследования. Вып. 2. Л., 1976.

260

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 15. М., 1958. С. 10.

261

Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 204.

262

Милюков А. П. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890. С. 176–177, 180–181.

263

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 55.

264

Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. С. 131.

265

Там же. С. 119–120.

266

Цит. по: Bоропаев В. «Катехизис необыкновенно замечательный» // Литературная учеба. 1991. № 3. С. 131.

267

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 284.

268

Бердяев Н. А. С. Хомяков. М., 1912. С. 85.

269

Хомяков. А. С. Полн. собр. соч. Т. II: Сочинения богословские. Прага, 1867. С. 96.

270

Там же. Т. I. C. 283.

271

Там же. Т. II. С. 108.

272

Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. Т. I. М., 1990. С. 246. Нелишне отметить, что в первом издании этого сборника (1964) приведенные строки, как и другие подобные им, были выпущены.

273

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 211.

274

См., напр.: Москва. 1868. 22 и 23 октября (передовые, статьи).

275

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. II. С. 230.

276

Там же. С. XX.

277

Бердяев Н. А. Собр. соч. Т. 3: Типы религиозной мысли в России. Париж, 1989. С. 23.

278

См. особенно: Флоренский П. Около Хомякова: Критические заметки. Сергиев Посад, 1916 .

279

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. II. С. 49.

280

Жид A. Достоевский. Эссе. Томск, 1994. С. 28–29.

281

Так уверяют некоторые современные исследователи. См., напр.: Носов О. H. Проблема личности в мировоззрении Ап. Григорьева и Ф. М. Достоевского // Достоевский: Материалы и исследования: Вып. 48. Л., 1988.

282

См.: Начала. 1–4. 1995. М., 1996. С. 178–179.

283

Прот. Сергий Булгаков. Автобиографические заметки. Париж, 1991. С. 89.

284

См.: Из рукописей Анны Николаевны Шмидт. М., 1916.

285

Флоренский П А. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1996. С. 288.

286

Архиепископ Иларион.(Троицкий). Церковь как союз любви. М., 1998. С. 427.

287

Флоренский П А. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 290.

288

Там же. С. 288.

289

Там же. С. 295.

290

Федоров Н. Ф. Собр. соч.: В 40 т. Т. I. М., 1995. С. 198–199. Второй том собрания сочинений вышел в свет в 1995 году, третий – в 1997, четвертый – в 1999, пятый, дополнительный, – в 2000. Далее ссылки на это издание даются в скобках после цитаты. Римская цифра указывает том, арабская – страницу.

291

Розанов В. В. Поздние фазы славянофильства // Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. М., 1990. С. 283.

292

Киреевский И. В. В ответ А. С. Хомякову // Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 145.

293

Кстати, сам Киреевский не особенно любил термин «славянофильство», предпочитая называть свое воззрение «православно-славянским» или «славяно-христианским».

294

Киреевский И. В. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России // Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 274. Именно так определяет Киреевский «способ мышления богословско-философский» отцов восточной Церкви, восточно-православных мыслителей, полагая его верным «для достижения полноты истины» (Там же).

295

Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии // Там же. С. 294. Далее в тексте после цитаты из этой статьи в скобках отмечается страница данного издания.

296

Киреевский писал: «Западные (мыслители. – С. С.), напротив того, полагают, что достижение полной истины возможно и для разделившихся сил ума, самодвижно действующих в своей одинокой отдельности. Одним чувством понимают они нравственное; другим – изящное; полезное – опять особым смыслом; истинное понимают они отвлеченным рассудком, и ни одна способность не знает, что делает другая, покуда ее действие совершится» (Киреевский И. В. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России // Там же. С. 274).

297

Раскол произошел вследствие «новых догматов, неизвестных церковному преданию и порожденных случайным выводом логики западных народов» (296), «вследствие вывода разума формально-логического, искавшего наружной связи понятий и из нее выводившего свои заключения о сущности» (297). Так, католическое flioque исходит из силлогизма: раз в Троице Отец и Сын – равночестны, а Дух Святой, по Никео-Цареградскому символу, исходит от Отца, то Он должен исходить и от равного Отцу Сына.

298

Интересен анализ Киреевского взглядов Аристотеля, особо пришедшихся к западному двору, в частности его отношения к добродетели, которая якобы не нуждается в высших ступенях своего проявления, а лишь «в отыскании золотой середины между порочными крайностями» (307).

299

А. С. Хомяков в статье «Иван Васильевич Киреевский», посвященной почившему другу, так определял его новый подход: «<…> сама философия есть не что иное, как переходное движение разума человеческого из области веры в область многообразного приложения мысли бытовой» (Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 407).

300

Позднее в статье «Русская религиозная мысль и революция» Бердяев напишет буквально следующее: «Русская религиозная мысль XIX века делала дело, аналогичное тому, которое делала греческая патристика, и она была первым проявлением творческой религиозной мысли после восточных учителей церкви, после св. Григория Паламы. <…> Русская религиозная мысль не приближалась к церкви и церковной жизни, а была творческим движением внутри церкви, обогащением и восполнением церковной жизни, новой проблематикой в церкви» (Бердяев Н. А. Русская религиозная мысль и революция // Версты. 1928. № 3. С. 46, 50). Столь же высоко (вровень со святоотеческой мыслью) ставил русскую религиозную философию и современный богослов Б. С. Бакулин, автор замечательной десятитомной «Богословской энциклопедии» (пока неизданной).

301

Киреевский И. В. Отрывки // Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. С. 276.

302

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 50.

303

Лясковский В. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. СПб., 1899. С. 92.

304

Там же.

305

См.: Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. II. М., 1861. С. 338.

306

Лясковский В. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. С. 98.

307

Тема «Н. Ф. Федоров и И. В. Киреевский» поднимается также в статье С. Хретининой «“Живое” у И. Киреевского (от славянофилов до Н. Ф. Федорова)» // Философия бессмертия и воскрешения. По материалам VII Федоровских чтений. Вып. 1. М., 1996. С. 150–154.

308

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что именно Ю. Самарин был автором еще в середине 1850-х годов одного из проектов отмены крепостного права и позднее принимал непосредственное участие в ходе крестьянской реформы. Правда, Федоров имеет в виду совсем другой ее ход, к тому же тесно увязывая ее с возвращением дворянской службы.

309

В статье о Киреевском Федоров так говорит об учении всеобщего дела: «Такое славянофильство (новое) не враждебно Западу, также претерпевающему холод и голод, также чувствующему нужду и в хлебе насущном, и в жилище» (II, 196), т. е. онтологическое дело, касающееся самых основ жизни и жизни самой, никак не может разъединять, а только объединяет всех сынов и дочерей человеческих, всех смертных

310

К. С. Аксаков свою концепцию земли.(страны, общины) строил в контрастно-дополнительной паре с государством, возникшим под давлением военных угроз соседей и на отличных от общины началах, связанных с внешним законом, властным принуждением. Ю. Ф. Самарин держался подобного же взгляда на общину, где, по его мнению, развивается личность, умеющая свободно и сознательно отказаться от своего эгоистического полновластия, свойственного индивидуалистическому секуляризованному сознанию. У него, правда, нет аксаковской полярности община – государство, – напротив, и самодержавие, и община служат одной цели – противостояния отвлеченной, юридико-экономической цивилизации.

311

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 55.

312

Хомяков А. С. Письмо к редактору L’Union chrétienne о значении слов «кафолический» и «соборный». По поводу речи отца Гагарина, иезуита // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 242.

313

Хомяков А. С. Письмо к В. Пальмеру // Там же. С. 284. Подробнее см.: Хоружий С. С. Хомяков и принцип соборности // Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской философии. СПб., 1994. С. 17–31.

314

Москвитянин. 1846. № 11–12. С. 254–258.

315

Там же. С. 255.

316

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. I. М., 1861. С. 98.

317

Для Федорова такое «можно сказать – нечестивое отношение славянофилов к словам умиравшего друга» – свидетельство их глубинного неверия в воскресение. «Невнимательным отношением к воскресению славянофилы превзошли, можно сказать, даже афинян, которые слушали ап. Павла с большим вниманием, но лишь до тех пор, пока он не сказал о воскресении; услыхав же о воскресении, афиняне сказали апостолу: “…об этом послушаем тебя в другое время”» (II, 9–10).

318

Stoffels Ch. Resurrection. Paris, 1840.

319

Неточная цитата из финала рассуждения «О счастливейшем времени жизни», где Карамзин отказывает в чувстве счастья молодым годам «пылких желаний», наслаждений и мук, да и нынешней своей светской жизни: «…но не в летах кипения страстей, а в полном действии ума, в мирных трудах его, в тихих удовольствиях жизни единообразной, успокоенной, хотел бы я сказать солнцу: остановися! Если бы в то же время мог сказать мертвым: восстаньте из гроба!» (Карамзин Н. М. Соч. Т. 8. СПб., 1835. С. 137–138).

320

Аксаков И. С. Почему в православной России не допускается свобода совести? // Аксаков И. С. Отчего так нелегко живется в России? М., 2002. С. 756.

321

Аксаков И. С. Ответ на рукописную статью «Христианство и прогресс», присланную в редакцию газеты «Русь» // Там же. С. 797.

322

Там же. С. 798.

323

Там же. С. 804.

324

Там же. С. 805, 804.

325

Там же. С. 807.

326

Там же. С. 809.

327

Головнин А. В. – Шевыреву С. П. 8 апреля 1853 г. // ОР РНБ. Ф. 850 (Шевырева С. П.). Ед. хр. 205. Л. 6–6 об.

328

Семенов-Тян-Шанский П. П. Мемуары. Пг., 1916. Т. IV. С. 224.

329

Освобождение крестьян. Деятели реформы. М., 1911. С. 89.

330

Дневник Е. А. Перетца, государственного секретаря. М.; Л., 1927. С. 94.

331

РГАВМФ. Ф. 224 (вел. кн. Константина Николаевича). Оп. 1. Ед. хр. 377. Л. 8.

332

Русский архив. Год пятый. М., 1867. Стб. 1403–1404.

333

ОР РНБ. Ф. 208 (Головнина А. В.). Ед. хр. 11. Л. 45–45 об.

334

ГАРФ. Ф. 722 (вел. кн. Константина Николаевича). Оп. 1. Ед. хр. 663. Л. 13 об.

335

Там же. Ед. хр. 86. Л. 59, 67–67 об.

336

Там же. Л. 55.

337

Там же. Ед. хр. 928. Л. 87–87 об.; Там же. Ед. хр. 936. Л. 42–42 об.

338

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров: Воспоминания. Дневник. Тула, 1990. С. 55.

339

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 86. Л. 53 об.; Ед. хр. 89. Л. 27 об., 29, 33, 34.

340

Николай Первый и его время / Сост. Б. Н. Тарасов. М., 2000. Т. 1. С. 121.

341

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 89. Л. 40.

342

Там же. Ед. хр. 81. Л. 143 об.

343

Там же. Л. 147 об. – 148.

344

РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Ед. хр. 377. Л. 12.

345

Русский архив. Год пятый. М., 1867. Стб. 1412.

346

См.: ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 197.

347

Там же. Ед. хр. 131. Л. 72.

348

Там же. Ед. хр. 663. Л. 17 об. – 18.

349

Там же. Ед. хр. 928. Л. 147.

350

См.: ОР РГБ. Ф. 169 (Милютиных). К. 4. Ед. хр. 3. Л. 25.

351

Дела и дни. 1920. Кн. 1. С. 126.

352

Дневник Е. А. Перетца. С. 60–61.

353

См. подробнее: Воронин В. Е. Великий князь Константин Николаевич: становление государственного деятеля. М., 2002. С. 61–67.

354

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 1121. Л. 13.

355

Русская cтарина. 1893. № 9. С. 513.

356

Там же. 1891. № 5. С. 359.

357

Там же. С. 345.

358

Никитенко А. В. Дневник. М., 1955. Т. 1. С. 426.

359

ОР РНБ. Ф. 208. Ед. хр. 11. Л. 92–92 об.

360

Русский архив. 1897. Кн. 8. С. 622.

361

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 245. Л. 17 об. – 18 об. Русский архив. 1897. Кн. 8. С. 622.

362

Мещерский В. П. Мои воспоминания. СПб., 1897. Ч. 1. С. 143.

363

Дневник Е. А. Перетца. С. 27.

364

Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. 1. С. 56.

365

Дневник Д. А. Милютина. М., 1947. Т. 1. С. 118.

366

Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел. Т. 1. С. 151.

367

ОР РНБ. Ф. 208. Ед. хр. 56. Л. 15–16 об.

368

Вел. кн. Константин Николаевич – Головнину А. В. 30 декабря (11 января) 1863/1864 г. // Там же. Л. 17–17 об.

369

Дневник вел. кн. Константина Николаевича. Запись 4 марта 1881 г. // ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 1165. Л. 124.

370

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 1119. Л. 163 об. – 164.

371

Там же. Ед. хр. 1118. Л. 45 об.

372

Там же. Л. 130 об. – 131.

373

Там же. Л. 72–72 об.

374

Там же. Л. 144–145 об.

375

РГАВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Ед. хр. 353. Л. 29.

376

ГАРФ. Ф. 722. Оп. 1. Ед. хр. 1124. Л. 39.

377

Флоровский Г. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 271.

378

Самарин Ю. Ф. Соч. М., 1911. T. 12. С. 131.

379

Там же. С. 99–100.

380

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 6. С. 251.

381

Там же. М., 1900. Т. 1. С. 287.

382

Там же. М., 1914. Т. 3. С. 240–241.

383

Там же. М., 1900. Т. 12. С. 240.

384

Там же. С. 134.

385

Там же. М., 1900. Т. 8. С. 245.

386

Там же. С. 273.

387

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера: Проза. Публицистика. Поэзия. Статьи. Письма. М., 1985. С. 162.

388

Там же. С. 175.

389

Там же. С. 177.

390

Там же. С. 153.

391

Там же. С. 175.

392

Там же. С. 173.

393

Зверев В. П. Федор Глинка – русский духовный писатель: Монография. М., 2002. С. 34.

394

Иванцов-Платонов А. М. Предисловие // Самарин Ю. Ф. Сочинения. Т. 5: Стефан Яворский и Феофан Прокопович / Издание Д. Самарина. М., 1880. С. XVII – XVIII.

395

Глинка Ф. Москвитянин // Московские ведомости. 1841. № 16 (22 февр.). С. 132, стлб. 3. Такая восторженно-поэтическая оценка Ф. Н. Глинкой стихотворного творчества А. С. Хомякова вызвала иронические суждения современников. Д. А. Валуев на письме А. С. Хомякова к Н. М. Языкову от 16 октября 1841 года сделал приписку: «<…> Глинка напечатал в Московских Ведомостях, что Хомяков – московский соловей. Дм. Никол. (Свербеев. – B. З.) говорит, что, пожалуй, его вздумают назвать дроздом или цаплей» (Хомяков А. С. Соч. Т. VIII: Письма. М., 1904. С. 106).

396

Киреевский И. В. Полн. собр. соч.: В 2 т. / Изд. А. И. Кошелевым. Т. I. М., 1861. С. 31.

397

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Кн. 6. СПб., 1892. С. 18–19.

398

См.: НИОР РГБ. Ф. 231/II. К. 7. Ед. хр. 80. Л. 14–14 об.

399

<Колюпанов Н. П.> Биография Александра Ивановича Кошелева: В 2 т. / Изд. О. Ф. Ко-шелевой. Т. II: Возврат к общественной и литературной деятельности (1832–1856 г.). М., 1892. Приложения. С. 126.

400

Ярополк Водянский. Москвитянин и вселенная // Отечественные записки. 1845. Т. XXXIX. Смесь. С. 49.

401

Хомяков А. С. Соч. Т. VIII. С. 240.

402

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1895. Кн. 9. С. 83.

403

См.: Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков: В 2 т. Т. I. Кн. 1: Молодые годы, общественная и научно-историческая деятельность Хомякова. Киев, 1902.

404

Кирпичников А. И. Разбор сочинения В. З. Завитневича «Алексей Степанович Хомяков». Отдельный оттиск из «Отчета о сорок пятом присуждении наград графа Уварова». СПб., 1905. С. 36.

405

Филарет (Гумилевский). Обзор русской духовной литературы. 3-е изд., с поправками и дополнениями автора. СПб., 1884. Кн. 2: 1720–1863. С. 489, 490.

406

Там же. С. 491.

407

НИОР РГБ. Ф. 103. К. 1034. Ед. хр. 27. Л. 3–3 об.

408

Цит. по: Погодин М. П. Воспоминание об Алексее Степановиче Хомякове. Речь, произнесенная в публичном собрании Общества любителей российской словесности, при Московском университете, ноября 6, 1860 года // Русская беседа. 1860. Т. II. В память об Алексее Степановиче Хомякове. С. 18.

409

НИОР РГБ. Ф. 103. К. 1034. Ед. хр. 27. Л. 4.

410

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 981. Л. 48–49.

411

Филарет (Гумилевский). Обзор русской духовной литературы. Кн. 2: 1720–1863. С. 491.

412

Иванцов-Платонов А. М. Предисловие. С. XXVI (сноска).

413

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 24–25, 25.

414

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. / Под ред. И. С. Аксакова. М., 1861. Т. I: Собрание отдельных статей и заметок разнообразного содержания. С. 293, 299.

415

Котляревский Н. А. А. С. Хомяков как поэт // Хомяков А. С. Стихотворения. 75 лирических стихотворений. – Объяснительные статьи / Издание И. Глазунова. СПб., 1909. С. 78.

416

НИОР РГБ. Ф. 99. К. 17. Ед. хр. 9. Л. 1.

417

Котляревский Н. А. А. С. Хомяков как поэт. С. 77.

418

НИОР РГБ. Ф. 49/I. Ед. хр. 18. Л. 2.

419

Но он не сказал ничего ужасного (франц.).

420

Хомяков А. С. Соч. Т. VIII. С. 237.

421

РГАЛИ. Ф. 141. Оп. 1. Ед. хр. 486. Л. 1, 2.

422

Лясковский В. Н. Алексей Степанович Хомяков. Его жизнь и сочинения. М., 1897. С. 27.

423

Там же. С. 47.

424

Тверские епархиальные ведомости. 1880. 15 марта (№ 6). С. 93–94.

425

Там же. С. 96.

426

Речь ректора семинарии архимандрита Георгия // Алексей Степанович Хомяков / Сост. М. Т. Яблочков. Тула, 1905. С. 6–7.

427

НИОР РГБ. Ф. 231/III. К. 8. Ед. хр. 76. Л. 1 об.

428

РГАЛИ. Ф. 141. Оп. 1. Ед. хр. 357. Л. 2.

429

ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 1001а. Л. 78.

430

Котляревский Н. А. А. С. Хомяков как поэт. С. 82.

431

А. Ф. Лосев даже говорил о том, что «в свое время была мысль о… канонизации» А. С. Хомякова [15, 280].

432

Наше краткое повествование о Д. А. Хомякове – посильная попытка помянуть его добрым словом к 85-летию со дня кончины.

433

Не случайно он был назначен членом Предсоборного Присутствия.

434

За годы советской власти не было переиздано ни одной статьи Д. А. Хомякова. Да и первый «присоветский» сборник статей и очерков А. С. Хомякова появился лишь в 1988 году [20]. О том, насколько важным было это событие, писала газета «Правда», обеспокоенная оторванностью советской философии от «национальных корней» и отгороженностью от мирового развития. В ней констатировалось: «Заговор молчания вокруг имени Хомякова сегодня прорван» [13].

435

Это вводило в некоторое замешательство даже людей, высоко ценящих его труды и публично заявляющих об этом (см., например, отзывы Л. Н. Тихомирова [19, 320, 432]).

436

«Русский архив» (1914. № 8. С. 591) давал такое пояснение: «Высочайшая редкость. К перепечатанию запрещено Высочайшим повелением». В Институте рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского нами обнаружено письмо Д. А. Хомякова к К. П. Победоносцеву с просьбой разрешить напечатать 50 экземпляров «О самодержавии» [23].

437

Boт что писал И. В. Киреевский в письме к А. И. Кошелеву (октябрь-ноябрь 1853 года): «…натиск иноверия и безверия так силен, что уже почти не осталось ни одной мысли общественной политической, нравственной, юридической или даже художественной, которая бы более или менее не была запачкана и измята неправославными руками, в которых она побывала» [14, 2: 275].

438

До сих пор в историографии наблюдается необоснованное причисление B. C. Соловьева (пусть даже только «раннего») к «славянофилам». Обращаем внимание исследователей на стойкое неприятие С. М. и B. C. Соловьевыми А. С. Хомякова (даже его внешнего вида, см. попытку разбора одного из эпизодов полемики в «Московском журнале» [12]).

439

В архиве о. Павла Флоренского в записной книге № 2 за 1919 год сохранилась запись: «В пятницу 22 марта 1919 года хоронили Дмитрия Алексеевича Хомякова и Марию Алексеевну, сестру его, вместе в одной могиле в Даниловом монастыре» [1, 84].

440

В Институте рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского нами обнаружено письмо Н. М. Павлова K. П. Победоносцеву от 2 января 1904 года о выходе из печати 5-го тома [17].

441

Так, «Новое время» (от 2(15) мая 1904 года) сообщало, что в Русском Собрании по случаю исполнившегося 100-летия со дня рождения «великого русского мыслителя и богослова» в воскресенье 2 мая будет отслужена панихида и следом за ней состоится торжественное заседание. На следующий день та же газета сообщала, что речь специально приехавшего по этому случаю в столицу из Киева доктора церковной истории В. З. Завитневи-ча (автора первого капитального исследования о А. С. Хомякове) продолжалась целый час.

442

Взятому в заложники в Харькове «чекистами» и злодейски зарубленному под Орлом в ночь с 10 на 11 сентября 1919 года [24; 25].

443

Трубецкой Е., кн. Из прошлого. Воспоминания. Томск, 2000. С. 85.

444

Там же. С. 168–169.

445

Трубецкой Е. Н. Миросозерцание Вл. С. Соловьева: В 2 т. Т. 1. М., 1995. С. 68.

446

Там же. С. 53.

447

Трубецкой С. Н. О Софии, Премудрости Божией // Вопросы философии. 1995. № 9. С. 139.

448

Там же. С. 137.

449

Хомяков А. С. Церковь одна // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2: Работы по богословию. М., 1994. С. 21.

450

Трубецкой С. Н. О Софии, Премудрости Божией // Вопросы философии. 1995. № 9. С. 139.

451

Цит. по: Басин И. В Предыстория творческого пути князя С. Н. Трубецкого // Вопросы философии. 1995. № 9. С. 115.

452

Там же.

453

Шпет Г. Г. Философские этюды. М., 1994. С. 79.

454

Трубецкой С. Н. Сочинения. М., 1994. С. 495.

455

Хомяков А. С. Записки о Всемирной истории // Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. М., 1871. С. 322.

456

Хомяков А. С. Второе письмо к Ю. Ф. Самарину // Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 1. М., 1866. С. 327.

457

Трубецкой С. Н. Основания идеализма // Трубецкой С. Н. Сочинения. М., 1994. С. 663.

458

Письмо Владимира Александровича к П. А. Флоренскому // Вопросы философии. 1991. № 6.

459

Федору Дмитриевичу Самарину 23 октября 1916 года от друзей. Сергиев Посад, 1917. С. 15–16.

460

См.: Из Академической жизни. I. Избрание новых почетных членов МДА // Богословский вестник. 1913. С. 863–871.

461

Переписка Ф. Д. Самарина и свящ. П. А. Флоренского. С. 263–264.

462

Из Академической жизни. С. 863.

463

Цит. по: Игумен Андроник.(Трубачев). Священник Павел Флоренский – профессор МДА… С. 304.

464

Федору Дмитриевичу Самарину… С. 12–13.

465

Из письма В. А. Кожевникова к Ф. Д. Самарину (1905–1913) // НИОР РГБ. Ф. 265. К. 191. № 4.

466

Протрезвление от славянофильской утопии: К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров и их выбор между Православием и Россией // Феномен российской интеллигенции. История и психология: Материалы междунар. науч. конф. 24–25 мая 2000 г., Санкт-Петербург / Под ред. С. Н. Полтарака, Е. Г. Соколова, Л. Б. Борисковской, Т. В. Партаненко. СПб., 2000. C. 56–68.

467

Аксаков. Н. П. Духа не угашайте! М., 2000.

468

Филарет.(Дроздов), митрополит. Собрание мнений и отзывов по церковно-государст-венным вопросам. М., 1885. С. 164.

469

Ремнев А. В. Омский госуниверситет. Крестный путь Льва Тихомирова // http://www. omsu.omskreg.ni/histbook/articles/y 1997s/al 13/article.shtml#84

470

Сергеев С. Лев Тихомиров. 1999 // http://www.apocalypse.orthodoxy.ru

471

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. М., 1998. С. 292.

472

Тихомиров Л. А. Религиозно-философские основы истории. Духовная борьба в истории. Богоискание и откровение // http://www.holytrinitymission.org/books/russian/religions_ti-homirov.htm

473

Тихомиров Л. А. Духовенство и общество в современном религиозном движении (1892 г.) // http://ihtik.lib.ru/philarticle/ihtik_philarticle_853.htm

474

Аксаков Н. П. Духа не угашайте! // http://maskuratov.narod.ru/Aksakov.htm

475

Зеньковский В. В. История русской философии. Ч. 2. Гл. 3 // http://www.magister.msk. ru/library/ philos/zenkv007.htm

476

Карцев А. С. Правовая идеология русского консерватизма. Московский общественный научный фонд. Гл. I. § 2 // http://www.auditorium.ru/books/27/kartsov_chapter2.html

477

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. С. 293.

478

Там же. С. 233.

479

Там же. С. 239.

480

Там же. С. 240.

481

Там же.

482

Елисеев А. Имперское мышление. 2001 // http://nationalism.org/eliseev/imperskoe-mysh-lenie.htm

483

Ремнев А. В. Омский госуниверситет. Крестный путь Льва Тихомирова // http://www. omsu.omskreg.ru/histbook/articles/yl997s/a1 13/article.shtm#84

484

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. С. 296.

485

Там же. С. 30.

486

Там же. С. 302.

487

Конева Л. А., Конева А. В. Антропологические идеи в русской религиозной философии. Ч. 2. «Начала и концы»: А. С. Хомяков и Н. А. Бердяев // www.auditorium.ru/books/406/ Antropolog%20Internet_chapter5.html

488

Ремнев А. В. Омский госуниверситет. Крестный путь Льва Тихомирова. http://www. omsu.omskreg.ru/histbook/articles/yl997s/a113/article.shtml#84

489

Там же.

490

Зеньковский В. В. История русской философии. Гл. 3 // http://www.magister.msk.ru/li-brary/philos/zenkv007.htm

491

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. С. 296.

492

Шевырев С. П. Об отношении семейного воспитания к государственному // Антология педагогической мысли России XIX в. Ч. 1. М., 1986. С. 339.

493

Там же. С. 341.

494

Там же. С. 350.

495

Там же.

496

Там же.

497

Там же. С. 351.

498

Хомяков А. С. Об общественном воспитании в Роcсии (комментарий) // Хомяков А. С О старом и новом. М., 1988. С. 438.

499

Булгаков С. Свет невечерний. М., 1994. С. 64.

500

Флоровский Г. В. Пути русского богословия // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 312.

501

Там же. С. 314.

502

Там же. С. 313–314.

503

Цит по кн.: Герцен А. Н. Былое и думы // Герцен А. Н. Соч.: В 9 т. Т. 5. М., 1956. С. 130, 131

504

Там же. С. 147.

505

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 3. М., 1904. С. 404.

506

Булгаков С. Н. Православие. М., 2001. С. 253.

507

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 290–291.

508

См.: Страхов Н. Н. Философские очерки. СПб., 1895. С. 24.

509

См.: Там же. С. 26.

510

Там же. С. 87–88.

511

Там же. С. 88.

512

Там же. С. 97–98.

513

Там же. С. 98–99.

514

Страхов Н. Н. Значение гегелевской философии в настоящее время // Философские очерки. СПб., 1895. С. 21

515

См.: Страхов Н. Дурные признаки // Время. 1862. № 11. О. II.

516

Письма Страхова Н. Н. Достоевскому Ф. М. // Шестидесятые годы. М.; Л., 1940. С. 267.

517

Страхов Н. Н. О книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» // Данилевский Н. Я . Россия и Европа. СПб., 1995. С. 511.

518

Страхов Н. Н. О методе естественных наук и значении их в общем образовании. СПб., 1865. С. 84.

519

Страхов Н. Пример апатии // Из истории литературного нигилизма. СПб., 1890. С. 113.

520

Страхов Н. Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. Киев, 1902. Т. 2. С. 167.

521

Страхов Н. Наша культура и всемирное единство // Русский вестник. 1888. № 6. С. 209.

522

Переписка Л. Н. Толстого и Н. Н. Страхова. СПб., 1913. С. 278.

523

Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. Киев, 1901. С. 309.

524

Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе. 2-е изд. СПб., 1890. Т. 2. Предисловие к первому изданию. С. ХХI.

525

Бердяев Н. Русский духовный ренессанс начала XX в. и журнал «Путь» // Бердяев Н Философия творчества, культуры и искусства: В 2 т. T. 2. М., 1994. С. 310.

526

Там же.

527

Соловьев В. Что требуется от русской партии // Литературная критика. М., 1990. С. 308.

528

Характеристику Хомякова см., в частности, в работе К. Леонтьева «Восток, Россия и славянство» // Леонтьев К. Собр. соч. Т. 7. СПб., 1913. С. 427–428.

529

Розанов В. В. Памяти А. С. Хомякова // Розанов В. В. Около церковных стен. М., 1995. С. 419.

530

Там же. С. 422.

531

Там же.

532

Там же.

533

Булгаков С. Н. На пиру богов. Pro и contra. Современные диалоги // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 348–349.

534

Бердяев Н. Русский духовный ренессанс начала ХХ в. и журнал «Путь». С. 299.

535

Там же. С. 294.

536

Иванов В. Живое предание // Родное и вселенское. М., 1994. С. 346.

537

Там же. С. 346–347.

538

Там же. С. 347.

539

Там же.

540

Иванов В. Стихотворения. Поэмы. Трагедии. Кн. 1. СПб., 1995. С. 93–94. В дальнейшем стихотворения В. Иванова цитируются по этому изданию с указанием страницы в тексте.

541

Иванов В. Родное и вселенское. С. 347.

542

Там же. С. 348.

543

Там же.

544

Иванов В. Родное и вселенское. С. 348.

545

Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве / Сост., подгот. текста и коммент А. Н. Николюкина. М., 1995. С. 457.

546

См. библиографию работ В. В. Розанова об А. С. Хомякове после настоящей статьи.

547

Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве. С. 465.

548

Там же. С. 457.

549

Письмо В. В. Розанова к П. П. Перцову. НИОР РГБ. Ф. 872. К. 3. Ед. хр. 14. Л. 28.

550

Там же. Л. 29.

551

Розанов В. В. Собр. соч. Около церковных стен. М., 1995. С. 419.

552

Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве. С. 456.

553

Розанов В. В. П. А. Флоренский об А. С. Хомякове // Колокол. 1916. 14 окт.

554

Там же.

555

Письмо В. В. Розанова к П. П. Перцову. НИОР РГБ. Ф. 872. К. 3. Ед. хр. 14. Л. 28.

556

Розанов В. В. Опавшие листья // Розанов В. В. Уединенное. М., 1990. С. 185.

557

Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве. С. 460.

558

Там же.

559

Розанов В. В. Собр. соч. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996. С. 448.

560

Розанов В. В. Собр. соч. Около церковных стен. С. 424.

561

Розанов В. В. Собр. соч. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. С. 451.

562

Розанов В. В. Собр. соч. Около церковных стен. С. 428.

563

Там же. С. 420.

564

Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве. С. 457.

565

Там же. С. 459.

566

Розанов В. В. Собр. соч. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. С. 453.

567

Розанов В. В. Собр. соч. О писателях и писательстве. С. 463.

568

Хомяков и литургия на испанском языке [A. Khomiakoff. Laz de oziente. Madrid… 1912; Leiturgia o santa misa de san Juan Chrisjstomo. Madrid, 1912] // Новое время. 1912. 30 сент

569

Розанов В. В. Собр. соч. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. С. 454.

570

Розанов. В. В. Мысли о литературе. М., 1989. С. 199.

571

Розанов. В. В. Около церковных стен. СПб., 1906. Т. 2. С. 345.

572

Там же. С. 346.

573

Там же.

574

Розанов. В. В. Легенда о Великом инквизиторе. М., 1996. С. 448.

575

Там же.

576

Там же. С. 449.

577

Там же.

578

Там же. С. 454.

579

Там же. С. 434.

580

Розанов. В. В. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 460.

581

Там же. С. 461.

582

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 334.

583

Киреевский И. В. Указ. соч. С. 362.

584

Там же. С. 363.

585

Цит. по: Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М., 2000. С. 338.

586

Киреевский В. И. Избранные статьи. М., 1984. С. 280.

587

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 4-е изд. М., 1911. С. 280.

588

Там же.

589

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2: Работы по богословию. М., 1994. С. 8.

590

Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Киев, 1991. С. 274.

591

Там же. С. 275.

592

Солоухин В. Радуешься, когда возникает живое явление // Литературная газета. 2004. 9–15 июня. № 23 (5975).

593

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 8.

594

Флоровский Георгий, прот. Догмат и история. М., 1938. С. 381.

595

Флоровский Георгий, прот. Вера и культура. СПб., 2002. С. 724–725.

596

Страхов Н. Н. Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве // Эпоха. 1864. № 9. С. 8.

597

Биография, письма и заметки из записной книжки // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. 1883. Т. 1. С. 204.

598

Там же. С. 207.

599

Там же. С. 227.

600

Страхов Н. Н. Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве. С. 8.

601

Григорьев Ап. Оппозиция застоя. Черты из истории мракобесия // Время. 1861. № 5. С. 4–5.

602

Там же. С. 13–14.

603

Достоевский Ф. М. Примечание // Эпоха. 1864. № 9. С. 52.

604

Там же.

605

Там же. С. 52–53.

606

Там же. С. 53.

607

Страхов Н. Н. Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве. С. 9.

608

Достоевский Ф. М. Примечание. С. 55.

609

В «параллельном» журнале (приходно-расходной книге) выплаты Ап. Григорьеву на 28 марта 1861 года (далее записи за 1861 год отсутствуют) составили 666 рублей 70 копеек, что приблизительно соответствует расчетам с ним по гонорарной книге.

610

Страхов Н. Н. Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве. С. 9.

611

Аргументы Б. Ф. Егорова: «В статье “Нигилизм в искусстве”, явно принадлежащей Григорьеву (см. прим. 74), содержится фраза: „…“ (стр. 58). Речь шла именно о данной рецензии. Она может быть приписана Григорьеву на следующих основаниях: 1) проводится идея критика о недостатках произведений, авторы которых “рассыпаются” на мелочи и не имеют общего взгляда на жизнь; 2) автор сетует по поводу упадка критики, благодаря чему возникает много художественных “явлений”, “незамеченных” литературой (ср. № 241 росписи); 3) сравнение произведения с холстом – излюбленное для Григорьева (ср. Время, 1861, № 4, стр. 131: соч. А. Григорьева, изд. 1876 г., стр. 367). Сомнение в авторстве следующие: 1) статья написана как бы от имени редакции (стр. 145); 2) встречается много кратких, отрывистых предложений, мало типичных для синтаксиса Григорьева; 3) отдельные слова характерны скорее для лексикона Ф. Достоевского, чем Григорьева: “муссирование”, “взмыливание”, “стушеваться”. Возможно, статья подверглась редакционной правке». – Егоров Б. Ф. Аполлон Григорьев – критик. Статья I // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. Труды по русской и славянской филологии. III. Тарту, 1960. С. 236.

612

Хетсо Г. Принадлежность Достоевскому: К вопросу об атрибуции Ф. М. Достоевскому анонимных статей в журналах «Время» и «Эпоха». Oслo, 1986. С. 67–71.

613

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: Канонические тексты. Петрозаводск, 2000. Т. 4. С. 631–643; Он же. Полн. собр. соч.: В 18 т. Т. 5. М., 2004. С. 53–61.

614

«Может быть приписана Григорьеву на следующих основаниях: 1) он был чуть ли не единственным театральным рецензентом “Времени”; 2) идеи характерны для Григорьева: артист отражает прежде всего национальный характер, темперамент; “общечеловеческое выражается в красках времени, места и народа” (стр. 156); главное для артиста – естественность и сознание “идеала” (там же); в России чувствуется стремление к созданию “народного театра”» (стр. 157)», см.: Егоров Б. Ф. Аполлон Григорьев – критик. С. 236.

615

Туниманов В. А. Завершение многолетнего труда // Русская литература. 1976. № 2. С. 204.

616

Полная характеристика звучит так: «Удивительный человек г. Погодин. Передовой публицист, почтенный исследователь, глава направления, которое, несмотря на имена г. М. Дмитриева и иных, несмотря на повести гг. Кульжинского, Архипова и пр., появлявшиеся временами в “Москвитянине” пятидесятых годов и вредившие бесконечно делу, было, однако, направлением новым и свежим, он постоянно портит левою рукою то, что созидает правою…», см.: Стихотворения А. С. Хомякова // Время. 1861. № 5. С. 47.

617

<Григорьев А.> Взгляд на книги и журнальные статьи, касающиеся истории русского народного быта // Время. 1861. № 4. С. 173.

618

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 18 т. Т. 2. М., 2003. С. 23. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома, страницы.

619

«И как не устать наконец, как не упасть в бессилии, вечно гоняясь за впечатлениями, словно за рифмой к плохому стиху, мучась жаждою внешней, непосредственной деятельности, и пугаясь наконец до болезни своих же иллюзий, своих же химер головных, своей же мечтательности и всех тех вспомогательных средств, которыми в наше время стараются кое-как пополнить всю вялую пустоту обыденной, бесцветной жизни» (2, 28).

620

«…и я по правде была смела лишь в мечтах, а на деле инстинктивно робела перед будущим. И потому, будто предварительно согласясь с собой, я бессознательно положила довольствоваться покуда миром фантазии, миром мечтательности, в котором уже я одна была владычицей, в котором были только одни обольщения, одни радости, и самое несчастье, если и было допускаемо, то играло роль пассивную, роль переходную, роль необходимую для сладких контрастов и для внезапного поворота судьбы к счастливой развязке моих. Так понимаю я теперь тогдашнее мое настроение» (2, 288).

621

«Эта жестокость была до того напускная, до того головная, нарочно подсочинен-ная, книжная, что я сам не выдержал даже минуты, – сначала отскочил в угол, чтоб не видеть, а потом, со стыдом и отчаянием, бросился вслед за Лизой» (6, 78).

622

«…знаю что впечатление мое было совсем не то, что называет<ся> отвлеченное, головное, выработанное, а совершенно непосредственное. Я не видал ни Венеции, ни Золотого Рога, но ведь наверно там давно уже умерла жизнь, хоть камни все еще говорят, все еще “вопиют” доселе». – РГАЛИ. 212.1.4. Л. 80.

623

«Всё это было одно только головное увлечение, картина, фантазия, дым, и только одна испуганная ревность совершенно неопытной девушки могла принять это за что-то сериозное!..» (8, 432).

624

«…и, наконец, из огромной, наплывной массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею, принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные!» (8, 432).

625

«О, Господи, да ведь это понятно! Но не в том дело, милый князь, а в том была ли тут правда, была ли истина в вашем чувстве, была ли натура, или один только головной восторг?» (8, 433).

626

«Это был Степан Трофимович. Как он ушел, каким образом могла осуществиться безумная, головная идея его бегства – о том впереди» (9, 369).

627

«Вы скажете, что преступление Каировой было не выдуманное, не головное, не книжное, а тут просто было “бабье дело”, весьма несложное, весьма простое и что на ее постели вдобавок лежала ее соперница» (11, 404).

628

Стихотворения А. С. Хомякова. М., 1861 // Время. 1861. № 5. С. 48.

629

Там же. С. 53.

630

Там же. С. 56.

631

Там же. С. 56–58.

632

http://attribution.karelia.ru

633

Время. 1863. № 4. Отд. II. С. 152–163.

634

День. 1863. № 22. 1 июня.

635

Там же.

636

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 2. Ед. хр. 55.

637

Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе: Исторические и критические очерки. 2-е изд. СПб., 1890. Кн. 2. С. 136.

638

Страхов Н. Н. Воспоминания о Ф. М. Достоевском // Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. С портретом Ф. М. Достоевского и приложениями. СПб., 1883. С. 247.

639

День. 1863. № 4. Отд. II.

640

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М., 1861. Т. II. С. 30.

641

Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе: Исторические и критические очерки. С. 141–142.

642

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 2. Ед. хр. 55.

643

Там же.

644

ИРЛИ ПД. 11060/XVIIб17. Л. 24.

645

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 4. Ед. хр. 584.

646

Русь. 1881. № 22. С. 1–4.

647

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 4. Ед. хр. 584.

648

Русь. 1881. 18 апреля. № 23.

649

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 2. Ед. хр. 55.

650

Там же.

651

Там же.

652

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 4. Ед. хр. 584.

653

ИРЛИ ПД. Ф. 3. Оп. 2. Ед. хр. 55.

654

Устрялов Н. В. Итальянский фашизм / Вступит. ст. и коммент. О. А. Воробьева. М., 1999; Он же. Германский национал-социализм / Вступит. ст. и коммент. О. А. Воробьева. М., 1999; Он же. Былое – революция 1917 г. / Вступит. ст. и коммент. С. П. Рыбакова. М., 2000; Он же. Национал-большевизм / Сост., вступит. ст., примеч. С. М. Сергеева. М., 2003.

655

Агурский М. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980 (переизд. М., 2003); Быс-трянцева Л. В. Н. В. Устрялов // КЛИО. 1998. № 3 (6); Романовский В. К. Н. В. Устрялов // Отечественная история. 2002. № 4; Сергеев С. М. Страстотерпец великодержавия // Устрялов Н. Национал-большевизм.

656

Цит. по: Голлербах Е. К незримому граду. СПб., 2000. С. 158.

657

Устрялов Н. Национальная проблема у ранних славянофилов // Русская мысль. 1916. № 10. Отд. 2. С. 1.

658

Там же. С. 3.

659

Цит. по современной републикации в кн.: Нация и империя в русской мысли начала XX века / Сост., вступит. ст., примеч. С. М. Сергеева. М., 2004. С. 253.

660

Там же. С. 258.

661

Утро России. 1917. 9 фев. № 40.

662

Там же.

663

Там же. 15 фев. № 46.

664

Народоправство. 1917. № 12. С. 16.

665

Накануне. 1918. № 1. Цит. по современной републикации в кн.: Москва – Петербург: pro et contra. СПб., 2000. С. 399.

666

Устрялов Н. Национал-большевизм. С. 92–93, 472.

667

Там же. С. 398.

668

Там же. С. 544–545.

669

Там же. С. 505.

670

Там же. С. 195, 393.

671

Там же. С. 542, 511–512.

672

Устрялов Н. В. Политическая доктрина славянофильства. (Идея самодержавия в славянофильской постановке). Харбин, 1925. С. 63, 64.

673

Там же. С. 72–73.

674

Там же. С. 73.

675

Устрялов Н. Национал-большевизм. С. 596.

676

Там же. С. 596–597.

677

Там же. С. 598.

678

См. об этом в письме Устрялова 1926 года евразийцу П. П. Сувчинскому (публ. С. В. Константинова) // Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы / Под общ. ред. А. Ф. Киселева. М., 1999. С. 202–205.

679

Устрялов Н. В. Наше время. Шанхай, 1934.

680

Исторический архив. 1999. № 3. С. 158 (публ. О. А. Воробьева).

681

Известия. 1936. 18 декабря.

682

Нация и империя в русской мысли начала XX века. С. 252.

683

Устрялов Н. Национал-большевизм. С. 516–517.

684

К. Аксаков писал, в какой общественной атмосфере начали свое выступление славянофилы: «Я вспоминаю… неистовый гром хохота и ругательств, приветствовавший первые слова славянофильства» (Русское обозрение. 1897. Март. С. 148).

685

Хомяков А. С. Сочинения.. Богословские и церковно-публицистические статьи. С. 7. Далее цитаты из сочинений А. С. Хомякова приводятся по этому изданию с указанием страниц в тексте.

686

Завитневич В. С. А. С. Хомяков. Т. 2. Киев, 1913. С. 2.

687

Свящ. П. Флоренский. Около Хомякова. Сергиев Посад, 1916. С. 12.

688

Аксаков К. С. Полн. собр. соч. Т. 4. М., 1884. С. 172.

689

Цит по: Флоровский Г. В. Вселенское предание и славянская идея // Из прошлого русской мысли. М., 1998. С. 257.

690

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996. С. 5.

691

Там же.

692

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. I. М., 1994. С. 292.

693

Там же. С. 118–119, 136, 463.

694

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. I. С. 22.

695

См.: Хомяков А. С. Соч. Т. П. С. 347–348.

696

Там же. С. 23.

697

Хомяков А. С. Указ. соч. Т. I. С. 465.

698

Там же. Т. II. С. 5, 6, 7.

699

Там же. С. 8.

700

Трубецкой Е. Н. Миросозерцание В. С. Соловьева. М., 1995. Т. I. С. 69.

701

См.: Хомяков А. С. Соч. Т. II. С. 341–342.

702

Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1996. С. 284.

703

На 26 марта 2004 года в листе использования, кроме моей подписи, была указана только одна фамилия, неразборчивая и оставленная в 1963 году.

704

Валуев умер 23 ноября (5 декабря) 1845 года. Он был для Хомякова не только хорошим сотрудником, но и близким другом. См.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. III. С. 394–404; Т. VIII. С. 259–260.

705

Примененное нами определение термина «диасистема» принадлежит итальянскому литературоведу Чезаре Сегре. Он перенес в текстологию некоторые понятия, сформулированные ранее в диалектологии Уриелем Вайнрихом. Диасистема является компромиссом, с одной стороны, между языком и стилем авторского текста, а с другой – языком и стилем копииста, исходя из того, что последний никогда не относится пассивно к своей работе, но более или менее сознательно запечатлевает в ней черты своей системы.

706

Это подтверждает предположение В. А. Воропаева: «Биограф В. Завитневич предполагал, что Валуев не только был посвящен в „секрет“, но до известной степени был даже инициатором написания трактата (как это было в другом случае, когда он запер Хомякова в комнате и унес с собой ключ, заставив его писать „Записки по всемирной истории“). Таким образом, „Церковь одна“ датируется концом 1844 – началом 1845 года; во всяком случае она написана не позднее конца 1845 – Валуев умер в декабре этого года» (См.: Воропаев В. А. Катехизис необыкновенно замечательный // Литературная учеба. 1991. Кн. 3. С. 130).

707

См. : Хомяков А. С. Церковь одна //Православное обозрение. 1864. Т. 13. С. 233–258.

708

В официальных документах Никейского собора (325 года) и Константинопольского собора (381 года) употребляется первое лицо множественного числа греческого глагола πιστευειν (веровать): πιστεύομεν (веруем). В обоих соборных постановлениях некоторые свидетели содержат форму: πιο-τεύω (верую). Так обе формы оправданны. Может быть, первый издатель «Церкови одной» и вместе с ним Самарин решили, что форма «веруем» более подходит богословскому научному тексту. А Хомяков имел в виду литургическую практику.

709

Так в подлиннике.

710

Например, в издании «Церковь одна» 1900 года в примечании к странице 10 читаем: «Некоторые ученые сомневаются в том, что решение Ефесского собора относится к символу Никео-Константинопольскому, и думают, что этот собор имел в виду лишь никейский текст.

Если такое сомнение могло бы поколебать вескость довода, основанного на оспариваемом факте, то указанием на Халкедонский собор можно вполне восполнить недостаточность ссылки на Ефесский». То же самое воспроизводится и в некоторых последующих изданиях богословских сочинений Хомякова.

711

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. VIII. С. 356–357.

712

Там же. С. 175.

713

Речь идет о следующих переводах и статьях: О Церкви // Христианское чтение. 1838. Ч. I. С. 130–146; О предании апостольском в Церкви // Христианское чтение. 1838. Ч. II. С. 3–9; О том, что Христос и Апостолы проповедывали Бога Отца Создателя всего и сообщили одно истинное учение // Христианское чтение. 1838. Ч. II. С. 119–131; Ответу на возражения, заимствуемые из 2 Коринф. 4, 4 и Матф. 6, 24 // Христианское чтение. 1838. Ч. III. С. 3–19; О том, что люди свободны и имеют способность избрания, и потому несправедливо, будто некоторые из них добры, а некоторые злы по природе // Христианское чтение. 1838. Ч. III. С. 241–253; Краткое историческое сведение о жизни и творениях святого священномученика Иренея, епископа Лионского // Христианское чтение. 1838. Ч. III. C. 123–129.

714

Самарин Ю. Ф. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 12. М., 1911. С. 95.

715

Цит. по: Символ. 1980. № 3. С. 161–162. Это письмо от 24 августа/5 сентября 1842 года. Переписка между И. С. Гагариным и Ю. Ф. Самариным была недавно полностью издана Ф. Руло и С. Галиевским. (J. S. Gagarine – G. Th. Samarine. Correspondance. 1838–1842. Mendon, 2002).

716

Цит. по: Символ. 1996. № 35. С. 233.

717

Журнал Совета Московской духовной академии. 1913. С. 151.

718

Протодиакон Сергий Голубцов. Стратилаты академические. М., 1999. С. 269.

719

Журнал Совета Московской духовной академии. 1913. С. 186.

720

Там же. С. 191.

721

Протодиакон Сергий Голубцов. Стратилаты академические. С. 276.

722

Там же. С. 278.

723

Там же.

724

Там же. С. 279.

725

Андреев Ф. Московская духовная академия и славянофилы. Сергиев Посад, 1915.

726

Андреев Ф. Московская духовная академия и славянофилы. С. 25.

727

Проф. П. С. Казанский и его переписка с архиеп. Платоном // Богословский вестник. 1903. С. 660–661.

728

Андреев Ф. Указ. соч. С. 26–27.

729

Там же. С. 25–26.

730

У Троицы в академии. 1814–1914. С. 559.

731

Уильям Пальмер – английский богослов, который занимался изучением вопроса о возможности воссоединения англиканской Церкви с Православной. В России встречался со многими выдающимися богословами, в том числе с митрополитом Московским Филаретом, а также вел переписку с Хомяковым («Письма к Пальмеру»). Впоследствии перешел в католичество.

732

Архимандрит Владимир Геттэ (1816–1892) – французский католический священник, перешедший в Православие. Через С. Сушкова познакомился с протоиереем Васильевым – настоятелем собора св. Александра Невского в Париже, который нашел все его суждения православными. В 1862 году присоединился к Православию с сохранением священного сана. За сочинение «Схизматическое папство» был удостоен по представлению Московской духовной академии степени доктора богословия. В 1875 году принял русское подданство. Завещал похоронить свои останки в России.

733

У Троицы в академии. С. 544.

734

Ю. Ф. Самарин писал в предисловии ко второму тому сочинений Хомякова: «В былые времена тех, кто сослуживал православному миру такую службу, какую сослужил ему Хомяков, кому давалось логическим уяснением той или другой стороны церковного учения одержать для Церкви над тем или другим заблуждением решительную победу, тех называли учителями Церкви».

735

У Троицы в Академии. С. 82.

736

Письмо к В. Д. Кудрявцеву-Платонову // Русское обозрение. 1897. Т. 46. С. 715.

737

Андреев Ф. Указ. соч. С. 56.

738

Самарин Ю. Ф. Воспоминания от детства. С. 16.

739

Там же. С. 17.

740

Самарин Ю. Ф. Соч. Т. 12 (Письма). С. 142–143.

741

Слово на день поминовения почивших наставников // Богословский вестник. 1912. № 11. С. 452 (Прим.).

742

Журналы Совета Московской духовной академии за 1871 г. С. 217.

743

Андреев Ф. Указ. соч. С. 64.

744

Проповеди Амвросия, епископа Дмитровского. М., 1883. C. 87–88, 89–90.

745

У Троицы в академии. С. 547–548.

746

Андреев Ф. Указ. соч. С. 64.

747

Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли XIX в. // Н. А. Бердяев о русской философии. Свердловск, 1991. Ч. 2. С. 12.

748

Маслин М. А. Философия славянофилов. Становление и основные особенности // История русской философии. М., 2001. С. 132.

749

См.: Цвык И. В. Духовно-академическая философия в России XIX в. М., 2002.

750

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. 1. С. 273.

751

Мысовский К. В. Религиозное чувство, вера и знания // Странник. 1863. Июнь. С. 183.

752

Введенский А. И. Вера в Бога, ее происхождение и основания. М., 1891. С. 380.

753

Св. Игнатий Брянчанинов. Полн. собр. творений. Т. V. М., 2001. С. 497.

754

Св. Иоанн Кронштадтский. Моя жизнь во Христе. С. 1248.

755

Там же. С. 997.

756

Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Сочинения. Слова и речи. Т. 4. С. 486–487.

757

Св. Иоанн Кронштадтский. Указ. соч. С. 623.

758

Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Сочинения. Слова и речи. Т. 1. М., 1873. С. 167.

759

Св. Игнатий Брянчанинов. Полн. собр. творений. Т. V. М., 2001. С. 499. В исследовательской литературе не раз обсуждалось стихотворение, которое митрополит Филарет (Дроздов) направил Пушкину в ответ на его известные стихи «Дар напрасный, дар случайный» (см., напр.: Альтшуллер М. Г. Диптих Пушкина и палинодия митрополита Филарета // Международная конференция «Пушкин и Тургенев». СПб.; Орел, 1998; Дунаев М. М. Православие и русская литература. М., 1996; Михайлова А. Так чья же арфа? Еще раз о последней строфе стихотворения Пушкина «В часы забав иль праздной скуки…» // www.pagez.ru/philaret/about013.php; «Пушкинская эпоха и христианская культура». СПб., 1994). Однако до нас не дошли какие-либо отзывы святителя на творчество поэта.

760

Св. Игнатий Брянчанинов. Полн. собр. творений. Т. VII. С. 464.

761

Там же. С. 465.

762

Козлов М. Святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского творения. М., 1994. С. 23.

763

Мнение Преосвященного Филарета о драматическом сочинении Н. В. Сушкова «Начало Москвы» // www.pagez.ru/philaret/nasl_016.php. Филарет ссылается на церковное правило, запрещающее ему одобрять театр. Мы не видим никаких оснований считать, что осуждение им и другими православными богословами и проповедниками публичных зрелищ просто основывается на этом формальном запрете, что они всего лишь следуют ему. Мы полагаем, что они считают этот запрет вполне обоснованным и правильным.

764

Там же.

765

Там же.

766

Там же.

767

Святитель Филарет Московский. Отзывы и письма. М., 1998. С. 337.

768

Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Сочинения. Слова и речи. Т. 3. С. 222.

769

Там же. Т. 4. С. 149–150.

770

Домашняя беседа. 1873. Вып. 32. С. 766–767.

771

Там же. Вып. 27. С. 659.

772

Там же. Вып. 52. С. 1309.

773

Там же.

774

Там же. С. 1310.

775

Св. Игнатий Брянчанинов. Полн. собр. творений. Т. I. С. 590.

776

Там же. Т. VII. С. 345.

777

Там же. Т. I. С. 518.

778

Там же. С. 517–518.

779

Там же. Т. III. М., 2002. С. 526.

780

Там же. С. 527.

781

Письма Филарета, митрополита Московского, к князю Сергею Михайловичу Голицыну. М., 1884. С. 84–85.

782

Св. Игнатий Брянчанинов. Полн. собр. творений. Т. III. С. 528.

783

Там же. С. 527–528.

784

Там же. С. 528.

785

Святитель Филарет Московский. Мысли и изречения. М., 1999. С. 42.

786

Хомяков А. С. Церковь одна. М., 2001. С. 96.

787

Там же. С. 92–93.

788

Там же. С. 88.

789

Там же. С. 89.

790

Там же. С. 190.

791

Знаменский П. В. История Русской церкви. М., 2002. С. 144–145.

792

Максим Грек, преп. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1910. Репринт. изд.: Тверь, 1993. С. 5.

793

Хомяков А. С. Церковь одна. С. 191.

794

Там же. С. 47.

795

Там же. С. 44.

796

Там же. С. 85.

797

Там же. С. 46.

798

Там же. С. 94, 91.

799

Там же. С. 142–143.

800

Там же. С. 57.

801

Там же. С. 49–50.

802

Феодор (А. М. Бухарев), архимандрит. О духовных потребностях жизни. М., 1991. С. 199–200, 280.

803

Хомяков А. С. О старом и новом. М, 1988. С. 161–162.

804

Цит. по: Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. М., 1995. С. 85.

805

Русский архив. 1903. № 7. С. 479.

806

Там же. С. 480.

807

Интересно, что об этой официальной идеологической триаде писал в связи со славянофилами Н. Бердяев в «Русской идее»: «Они (славянофилы. – А. 3.) утверждали три основы России – православие, самодержавие, народность, но <…> на первом месте у них стояло Православие». Важно отметить, что Православие не только по-разному толковалось славянофилами и западниками, но и в среде славянофилов обретало лишь некие общие концептуальные критерии. Более близка к пониманию хомяковской триады и вообще к славянофильскому видению российской государственности Е. Скобцева: «Основная формула русской самодержавной монархии такова: „русская самодержавная монархия есть государственность безгосударственного народа“. <…> Таким образом, идеальная общественная структура русского государства представляется Хомякову так: народная патриархальная монархия <…>» (Скобцева Е. А. Хомяков. Paris, 1929. С. 32, 35), при этом ее формулировка содержательно сопоставима с хомяковским видением «корня и основы» народной жизни: понятия «народная» суть «Саров», «патриархальная» – «Киев», «монархия» – «Кремль».

808

См.: Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 26.

809

Некоторые элементы подобной поэтики описаны в интересном, хотя и небесспорном докладе С. В. Черткова «Деоника в поэзии А. С. Хомякова».

810

Система мышления, предложенная А. С. Хомяковым, может быть названа логосоцен-тричной и вкратце описана как вложенные друг в друга по принципу «матрешки» четыре способа мышления: личностный↔догматичный↔динамичный↔логосоцентричный.

811

См.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 3. С. 462.

812

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 309. Об этом же пишет в своей книге «А. Хомяков» будущая свщм. мать Мария: «На всех его (Хомякова. – А. З.) работах лежит печать единства основной установки, все они отмечены своеобразием и органической цельностью. Ни время написания, ни тема не нарушают связи с каким-то духовным центром его существа» (Скобцева Е. А. Хомяков. С. 27).

813

Ряд цитат из А. С. Хомякова по поводу взаимосвязи художественного и рационального приводит в своей книге современный исследователь В. Кошелев. См., например: «Художник действительно имеет полное сознание того, что творит, и самое его творение есть только воплощение сознанности» (Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. М., 2000. С. 154).

814

Ср., например: «<…> и драма, и лирика, и эпические отрывки <…> представляют не что иное, как стихотворную или драматизированную перефразу основных и второстепенных тезисов славянофильского учения»; «Читая поэтические произведения <…> и многочисленные ученые статьи, вскрывающие основы самого учения, невольно скажешь, что первые служат поэтическими истолкованиями последних, что там и здесь одно и то же содержание, лишь выраженное в разных формах». Цит. по: Бродский Н. Л. Ранние славянофилы. М., 1910. С. 136–137. См. также об «исключительной цельности миропонимания» Хомякова у Е. Скобцевой.

815

См.: «Не словесные поучения о монашеских правилах <…> и не общие поучения, по памяти записанные, но этот живой образ превозмогающей пламенности веры и дерзновенности молитвы есть для нас сокровище неоскудевающее» (Прот. С. Булгаков. Слова, поучения, беседы. Paris, 1987. С. 133).

816

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1998. С. 158. Ср. у Хомякова в «Русской песне»: «По земле ходит Слово Божие, / Греет жизнию, светит радостью; / Блещут главы церквей золоченые, / А Господних слуг да молельщиков, / Что травы в степях, что песку в морях».

817

Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 160.

818

Там же. С. 162.

819

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 51.

820

Там же. С. 52.

821

См.: Киреевский П. О древней русской истории // Москвитянин. 1845. № 3.

822

См. у Г. Федотова: «Не все в политической деятельности преподобного Сергия было “оцерковлено”. <…> На Куликовом поле оборона христианства сливалась с национальным делом Руси и политическим делом Москвы. В неразрывности этой связи дано и благословение преподобного Сергия Москве, собирательнице государства русского» (Федотов Г. П Святые Древней Руси. Paris, 1989. С. 141).

823

См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1986. Т. 2. С. 370–371, 380–381.

824

Об этом см., например: «Эту эпоху обычно называют эпохой преподобного Сергия Радонежского, ибо он ее олицетворяет. Замечу, что мы не по каждому святому называем эпоху. Мы никогда не скажем: “В эпоху преподобного Серафима Саровского”, и не потому, что Серафим “меньше” Сергия, а потому, что он не создал эпоху. Скорее, это “Пушкинская эпоха” или “Александровская”, но не “Серафимовская”. А о конце ХIV в. в России мы скажем только: “Эпоха Сергия”» (Мохнач В. Очерки православной традиции. М., 2000. С. 77); «XIV век – это век Сергия <…> это прорыв духовной жизни на Руси на новую высоту» (Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 2. С. 347).

825

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 564.

826

Православная Москва. М., 1993. С. 9–10.

827

Клосс Б. М. Избранные труды. М., 2001. Т. 2. С. 18.

828

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. М., 1991. Т. 1. С. 302–303.

829

Федотов Г. П. Лицо России. Paris, 1988. С. 62.

830

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 2. С. 146.

831

«Сергий понимал: есть такое пространство и такое время, где духовное дело, вера поневоле соприкасаются со сферой власти» (Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 2. С. 503).

832

Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. М., 1995. Т. 1. С. 608.

833

«Преп. Сергий не изменяет основному типу русского монашества, как он сложился еще в Киеве Х века. Образ Феодосия Печерского явно проступает в нем, лишь более утончившийся и одухотворенный» (Федотов Г. Святые Древней Руси. С. 133).

834

См., например: «<…> в труженническом подвиге Феодосия его писательская <…> занимает большое и очень важное место». (Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 770).

835

См.: «<…> в лице преп. Сергия мы имеем первого русского святого, которого, в православном смысле этого слова, можем назвать мистиком, то есть носителем особой, таинственной духовной жизни, неисчерпываемой подвигом любви, аскезой неотступностью молитвы» (Федотов Г. Святые Древней Руси. С. 138). О духовидении преп. Серафима см. ниже прим. 58.

836

См. несправедливые слова Федотова из его замечательной статьи «Три столицы», который увидел в этом стихотворении всего лишь эстетически неубедительный поэтический текст: «Поразительный факт: новая русская литература прошла совершенно мимо Киева. Ничего, кроме “Печерских антиков” да слабого стихотворения Хомякова» (Федотов Г Лицо России. С. 65).

837

Мохнач В. Очерки православной традиции. С. 77.

838

«“Киевское” пространство – последний и главный локус преподобного (Феодосия. – А. З.)» (Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 631).

839

Там же. С. 742

840

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 56.

841

Важно, что и в «Семирамиде» Хомяков связывает судьбу России с молитвами преп. Сергия Радонежского («Кремль-Москва». – А. З.) и Серафима Саровского («Саровская пустынь». – А. З.): «В подмосковных лесах некогда молился Сергий – и не погибла Россия. В дебрях Саровской пустыни молился монах Серафим, и его молитва держала Россию. Молится кто-нибудь и теперь, ибо – держится Россия!».

842

О духовном и церковном опыте Хомякова говорит, например, даже такой резкий критик секуляризированного XIX века, как о. Флоровский: «Он не только конструирует или объясняет, сколько именно описывает <…> реальность Церкви, как она открывается изнутри, чрез опыт жизни в ней» (Прот. Г. Флоровский. Пути Русского Богословия. С. 274), в другом месте: «Он был именно свидетелем, скорее чем учителем» (С. 391).

843

К моменту письма Кошелеву уже были опубликованы несколько описаний Саровской пустыни, кроме этого, там бывали мать и жена Хомякова, а также некоторые из его добрых знакомых, в частности А. Муравьев и Н. Елагин. В этом же году в Санкт-Петербурге вышла книга А. Н. Муравьева «Саровская пустынь», где подробно описываются все храмы монастыря.

844

«С усердною молитвою припадал он (Прохор Мошнин. – А. З.) и к ракам святых Антония, Феодосия <…> прося, да <…> покажут место, <…> полезное для провождения иноческой жизни» (Маяк. СПб., 1844. Т. 16. С. 61).

845

Цит. по: Хомяков А. С. Стихотворения и драмы.

846

Краткое начертание жизни старца Саровской пустыни, схимонаха пустынника Марка. М., 1839.

847

Там же. С. 32, 34.

848

Маяк. 1844. Т. 16. С. 64.

849

Там же. С. 69.

850

Там же. С. 70.

851

Цит. по: Благова Т. Родоначальники славянофильства. М., 1994. С. 42.

852

Цит. по: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 135–136.

853

Хомяков А. С. Стихотворения. М., 1910. С. 221.

854

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 452.

855

В комментариях к богословской работе «О Святой Троице» (Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 455) указывается на «возможность прямого сопоставления троичного начала (принцип свободы/с триадологией кушитской неопределенности/принцип необходимости)», т. е. внешне оформленная диада иранство/кушитство содержательно воспринимается как триада. Интересно, что примеры мышления триадами показывали и официальная мысль XIX века, и друзья-славянофилы, и в ХХ веке исследователи славянофильства. См., например: «Самодержавие, Православие, Народность» – «И дух один, и мысль, и слово» (Стихотворения А. С. Хомякова и К. С. Аксакова. СПб., 1913. С. 141) – «В 30–70 годы XIX в. Оптина пустынь стала центром, где <…> старчество, духовность, народность» (Благова Т. Родоначальники славянофильства. С. 140).

856

См. глубокую и, к сожалению, почти неизвестную работу Жарко Видовича «Трагедия и Литургия» //Современная драматургия. 1998. № 1–3.

857

См. : «Сущность воззрения брата моего (и Хомякова) <…> в том, что русский народ не политический, а социальный. <…> Его идеал не государственное совершенство, а создание христианского общества» (из письма И. А. Аксакова гр. Блудовой, 15 января 1862 г).

858

О первичности богословского видения у Хомякова см., например, в работе современного исследователя: «Роль аксиоматического фундамента <…> выполняет <…> исходная богословская концепция» (Силъницкий Г. Г. А. С. Хомяков, соборность, славянство // Историософское и литературное наследие А. С. Хомякова. Смоленск, 2001. С. 16).

859

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 455.

860

См., например: «Откровение преп. Серафима о Св. Духе есть новый опыт о Пресвятой Троице» {Ильин Вл. Преподобный Серафим Саровский. Нью-Йорк, 1971. С. 136); «Тот свет Фаворский, в котором явил славу Свою действием Св. Духа ученикам Своим <…> преподобный Серафим силен был явить <…> образ преображения мира, новую тварь <…> действием Св. Духа здесь, на земле» (прот. Булгаков С. Слова, поучения, беседы. Paris, 1987. С. 134).

861

Цит. по: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. С. 36.

862

Там же.

863

«<…> дом его в с. Богучарово изобиловал изображениями Серафима, теми разнообразными литографическими портретами его, которые во множестве стали распространяться <…> после кончины его <…> возможно, что почин почитания <…> шел от матери его <…> настолько благоговевшей перед Саровским подвижником, что она постоянно носила шапочку, освященную на его могиле, и пила воду не иначе, как кладя в нее кусочек от камня, на котором Серафим проводил ночи в молитве» (Русский архив. 1903. № 7. С. 479–480).

864

Подтверждение этому см.: Даниловский благовестник. 2000. Вып. 11. С. 77, – или: «Итак, Мотовилова велено было предупредить, что он не успеет в намерении своем жениться на Е. М. Языковой» (Поселянин Е. Преподобный Серафим, Саровский чудотворец. М., 2003. С. 177).

865

Угодник Божий Серафим: В 2 т. Т. 2. С. 8.

866

Муравьев А. Н. Саровская пустынь. СПб., 1849.

867

См.: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. С. 80, 151, 222.

868

Муравьев А. Н. Саровская пустынь. С. 1.

869

Там же. С. 2.

870

Там же. С. 17.

871

Там же. С. 14.

872

Русские писатели: Библиографический словарь. М., 1989. Т. 1. С. 36.

873

Аксакова Н. Отшельник 1-й четверти ХIХ столетия и паломники сего времени. Вильна, 1903. Об этой книге см. также у Вл. Ильина: «В 1832 г. преп. Серафим предсказал кончину Алексея Мефодьевича Проскудина. <…> Это произошло летом 1832 г., когда А. М. Проскудин посетил Саровскую пустынь вместе с Аксаковыми» (Ильин Вл. Преподобный Серафим Саровский. Нью-Йорк, 1971. С. 90–91), – и у Леонида Денисова в «Житии преподобного отца нашего Серафима Саровского» (М., 1904. С. 366–367). В. А. Зандер путает, утверждая, что с преподобным Серафимом встречалась дочь С. Т. Аксакова Надежда Аксакова (Русское Возрождение. № 82. С. 94). На самом деле девочке, встречавшейся со старцем, было «не более девяти лет» (Аксакова Н. Отшельник 1-й четверти ХIХ столетия и паломники сего времени. С. 19) и она постоянно проживала в Нижнем Новгороде, а дочери С. Т. Аксакова было три года, и жила она в Москве. Автором воспоминаний, вероятно, является родственница московских Аксаковых, принадлежащая к ветке Аксаковых арзамасских.

874

О жизни Хомякова как об усилии собирания и напряжении целостности см.: «Он (Хомяков. – А. З.) становится органом выражения соборности и ядром, вокруг которого и благодаря деятельности которого умножается соборность» (Труфанова И. А. Литературно-публицистический диалог А. С. Хомякова (1830–1850): Автореф. дисс. … канд. филол. наук. М., 1997. С. 12).

875

Хайдеггер М. Онто-тео-логическое строение метафизики // Хайдеггер М. Избранные тексты разных лет на немецком, польском, латвийском и русском языках. CD-ver. Рига, 2002. С. 107.

876

Далее в тексте цитируется по: Хомяков А. С. Церковь одна // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. II – с указанием номера раздела текста, который разбит на 11 частей.

877

Хомяков А. С. По поводу послания архиепископа парижского // Там же. С. 122–127.

878

Шеллинг Ф. В. Й. Философия откровения. СПб., 2000. С. 93.

879

Хайдеггер М. Онто-тео-логическое строение метафизики. С. 103.

880

«Из предложения А энтимематически следует предложение В относительно С тогда, когда из А, взятого отдельно, В не следует логически, а из А и С следует» (Ajdukewicz K Logika pragmatyczna. Warszawa, 1965. S. 103–104).

881

Хомяков А. С. По поводу послания архиепископа парижского. С. 124–125.

882

Хомяков А. С. Церковь одна. С. 18–19.

883

Там же. С. 20.

884

Хайдеггер М. Указ. соч. С. 107.

885

Соборное у него социально и духовно в зависимости от контекста. Решению же им проблемы греха следует отвести отдельное исследование.

886

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 22, 349. В комментариях 2-го тома отмечается своеобразие системы Хомякова, в том числе его понимание природы зла.

887

Каждое из составляющих единство самодостаточно, содержит в себе целое, олицетворяет его. Здесь вспоминается композиционная проблема «Троицы» А. Рублева и кантовские антиномии в себе/для нас, его «звездное небо над головой» и «моральный закон в нас».

888

«Ум ищет божества, а сердце не находит» (Пушкин) – эсхатологический знак.

889

Этот рудимент Аристотеля сохраняется у Шеллинга в его природосообразной преоб-разовательности.

890

Безусловно, здесь речь идет об относительной у мыслителя в сравнении с категориями любви и свободы вторичности проблемы творчества. Безотносительно этой связи Хомяков, конечно же, в той мере, в какой он заинтересованно обращен к личности, учитывает проблему творчества.

891

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. Т. 5. М., 1950. С. 30–31. «Дело художника – не в сообщении новых откровений, а в откровении новых форм» (Иванов Вяч. О границах искусства // Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916. С. 211.

892

Ср. с «богооставленным», «бунтующим» человеком у экзистенциалистов.

893

Герасимов Д. Н. Проблема преодоления платонизма в русской религиозной философии (доклад прочитан 30 сентября 2003 года на конференции «Культурное наследие России: Универсум религиозной философии: К 110-летию со дня рождения А. Ф. Лосева» // http://povorott narod ru//avtor7 html). Далее: Герасимов Д. Н.

894

Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 1. С. 94.

895

Зло есть раскол, порождающий состояние пограничности и ограниченности. Оно всецело – в агрессии, экспансии, в попытке преодоления данности. Но его динамика не онтологична, а производна, вносит момент двойственности. Поэтому попытки восстановления прежней цельности добра или достижения тотальности зла равно бесплодны. «Автономно» не в силах вернуться в исходное состояние ни благо, ни ничто не может стать всем или самоуничтожиться окончательно. Природа греха заключается в предельном расширении состояния границы, ставшей зоной перманентно неразрешимого кризиса. Смещение центра стало необратимым и, достигнув своего апогея, зависает в нем до назревания следующего «эона», отвечающего замыслу. А пока тело-центризм торжествует как реакция на «самодержавие» эйдоса, но не духа.

896

Соловьев Вл. Русская идея. СПб., 1991. С. 29.

897

Опьянение гибелью у Пушкина не исчерпывает позиции автора, это «голос» героя.

898

Флоровский Г. Вечное и преходящее в учении русских славянофилов // Флоровский Г . Из прошлого русской мысли. М., 1998. С. 43. Отметим, что и Г. Флоровский подвержен эйдетизму Платона.

899

Флоренский П. Около Хомякова. Сергиев Посад, 1916. Т. 2. С. 379.

900

Философское «имяславие» пребывает в той же, что имяборчество, парадигме варла-митства.

901

Хоружий С. С. От славянофильства к соборности: Алексей Хомяков и его дело // Интернет-сайт.

902

Хоружий С. Серебряный век России как культурфилософский феномен // Культурология: Дайджест. М., 2000. № 3 (15). С. 58–65. Блестящий анализ, применимый и к Хомякову, размещен в Интернете.

903

См.: Салмин А. М. Алексей Степанович Хомяков. Проблема целостности славянофильской идеологии // Современные зарубежные исследования русской политической мысли XIX в.: Сб. научных обзоров. М., 1980.

904

«Условием Kehre русской мысли, или <…> одним из <…> факторов, закрепляющих этот поворот, может явиться разработка теории ценностей, способной стать эффективным инструментом деконструкции традиционной метафизики aбсолюта и возводящей преимущественно психологическую борьбу с идеализмом в ранг концептуально и систематически обоснованного направления. <…> Теория ценности все еще остается концептуальным заданием русской философии» (Герасимов Д. Н.).

905

«Нам целый мир – пустыня», «В пустыне мрачной и глухой», «В пустыне мрачной я влачился» (Пушкин).

906

«Одна из самых трудных и сложных проблем православной аскетики – соотношение индивидуальных и социальных начал в аскетической концепции спасения» (Хоружий С. Серебряный век России как культурфилософский феномен // Богословские труды. М., 1997. № 33. С. 233–245. Размещено в Интернете).

907

«Рабий зрак» Христа «рабствует» смерти. У Хомякова же грех сугубо многолик, поскольку внедуховен.

908

«Свет во тьме светит, и тьма не объяла его», рожден во тьме мира, но не от тьмы его: «смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав» как потенция исхода.

909

Это призвание обозначил в своем Алеше Достоевский. См. упоминавшуюся статью С. Хоружего, литературу о московском старце Алексее Мечеве в журнале «Альфа и омега» (2000. № 1).

910

Этот опыт был отчасти утрачен схоластикой, но полностью сохранялся в аскезе. Возврат к нему происходит со 2-й трети ХХ века. Хомяков знаменует собой философский поворот.

911

С. С. Хоружий осмысляет этот опыт на языке философских категорий, переводит его в мирской аспект.

912

Отметим, что свтт. Игнатий Брянчанинов и Феофан Затворник уклонялись от технизации умного делания, творения Иисусовой молитвы, резонно видя в ней искушение. Этот вопрос требует отдельного разговора.

913

Цит. по кн.: Цимбаева Е. Н. Русский католицизм. М. 1999. С. 117.

914

Цит. по: Символ. 1979. № 2. С. 173–174.

915

Там же. 1980. № 3. С. 159.

916

Цит. по: Цимбаева Е. Н. Русский католицизм. С. 123

917

Самарин Ю. Ф. Предисловие // Хомяков А. С. Соч. М., 1891. Т. VI. С. 339–340. Надо сказать, что в своей реконструкции духовного облика Хомякова Самарин, похоже, выстраивал свои личные впечатления в соответствии с воспринятыми им антропологическими идеями И. В. Киреевского, в частности с его концепцией «цельной личности», что, разумеется, не умаляет важности проделанной им работы, тем более что эта концепция, в свою очередь, возникла в непосредственной связи с жизненной практикой самих славянофилов.

918

Об этом писали практически все, кто так или иначе характеризовал личность и деятельность Хомякова. Достаточно упомянуть Н. А. Бердяева, Е. Скобцову, Н. С. Арсеньева, Б. Ф. Егорова, В. А. Кошелева.

919

Самарин Ю. Ф. Предисловие. С. 369.

920

Там же. С. 351.

921

Там же. С. 331–337.

922

Там же. С. 333.

923

Там же. С. 366.

924

В подтверждение можно привести отрывок из письма И. В. Киреевского А. И. Коше-леву: «Удовлетворительного богословия у нас нет…» (см.: Колюпанов Н. П. Биография А. И. Кошелева. М., 1893. Т. 2. С. 100). Аналогичен отзыв самого Хомякова (по поводу Догматического богословия митр. Макария) в письме к А. Панову: «Стыдно, что богословие как наука так далеко отстала или так страшно запутана» (цит. по: Хомяков А. С. Избр. соч. НьюЙорк, 1955. С. 348–349). Этот мотив был определяющим не только для деятельности различных направлений русской религиозной философии, но и для таких мыслителей, как, например, М. А. Новоселов.

925

Самарин Ю. Ф. Предисловие. С. 345.

926

Хомяков ссылается на эту статью Киреевского как на точку отсчета славянофильской философии в письме к Ю. Ф. Самарину «О современных явлениях в области философии» (Хомяков А. С. Соч. М., 1904. Т. 1. С. 290–291).

927

О встрече Хомякова и молодежи 1830-х годов см., например: Аксаков К. С. Письма о современной литературе // Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995. С. 192–193.

928

Цит. по изд.: Хомяков А. С. Избр. соч. С. 39.

929

В небольшом диалоге «Разговор в подмосковной» Хомяков прямо говорит: «Мы больны нашей искусственной безнародностью» (Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 257). В основе безнародности лежит, без сомнения, утрата веры. Однако именно здесь можно видеть трещину в предполагаемой цельности Хомякова: забота о народности психологически часто стоит у него как будто наравне с заботой о вере, хотя теоретически он, конечно, соблюдает между ними верное отношение.

930

Герцен А. И. Соч. М., 1956. Т. 5. С. 157.

931

Самарин Ю. Ф. Предисловие. С. 347.

932

Там же. С. 347.

933

Герцен А. И. Соч. Т. 5. С. 157.

934

Очень резко об этом говорится в трактате «Церковь одна» (Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 8).

935

Такова, например, сравнительная критика английского и русского вигизма в статье Хомякова «По поводу Гумбольдта» (Хомяков А. С. Соч. М., 1900. Т. 1. С. 155–156). Этот прием неоднократно использовался впоследствии русскими религиозными философами для критики своих радикальных оппонентов. См., например: Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 39–40.

936

Уже в первой достоверно славянофильской статье «О старом и новом» говорится, возможно, с излишним оптимизмом: «Мы будем подвигаться вперед смело и безошибочно, занимая случайные открытия Запада, но придавая им смысл более глубокий» (Хомяков А. С . О старом и новом. М., 1988. С. 55). Еще точнее выражается в своем ответе на эту статью И. В. Киреевский: речь идет не о выборе между русским и западным, но о том, «какое оба они должны получить направление, чтобы действовать благодетельно» (Киреевский И. В . Критика и эстетика. М., 1979. С. 144).

937

Самарин Ю. Ф. Предисловие. С. 352.

938

Хомяков А. С. Церковь одна // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 5.

939

То есть происходит как бы повторное грехопадение в рамках нового, возрожденного человечества. Это отпадение может быть как общественным, так и личным. Так отпал Запад, так отпало русское образованное общество, так, в каком-то смысле, отпадает от Церкви всякий сознательно грешащий человек. Но Церковь не затрагивается этими падениями, в силу чего всегда остается возможность возвращения через покаяние, возможность религиозного обращения.

940

Разумеется, далеко не все в этом наследии одинаково ценно и актуально. Так, идея единства религиозного обращения к Церкви и культурного возвращения к истокам русской культуры, актуальная и плодотворная в XIX веке, в наше время должна быть подвергнута радикальной переоценке.

941

Никео-Константинопольское исповедание (или Символ Веры) – краткое изложение христианской догматики, состоящее из двенадцати членов. Было составлено на Первом Вселенском соборе в Никее в 325 году (первые семь членов) и дополнено на Втором Вселенском соборе в Константинополе в 381 году (последние пять членов).

942

НИОР РГБ. Ф. 419. К. 1. Ед. хр. 25.

943

См.: Андреев Ф. К. Московская духовная академия и славянофилы // Богословский вестник. 1915. Т. 3. Октябрь – декабрь. С. 563–644.

944

См., напр.: Манн Ю. В. Иван Киреевский и Гоголь в стенах Оптиной: О духовных исканиях русских писателей // Вопросы литературы. 1991. № 8. С. 106–124; Концевич И. M . Оптина Пустынь и ее время // Jordanville. N. Y., 1970. Ср. с названием статьи: Павлович H. A . Оптина пустынь: Почему туда ездили великие? // Прометей: Ист.-лит. альманах. М., 1980. Т. 12. С. 84–91. Эта статья сыграла в свое время большую роль в спасении Оптиной от окончательного разрушения.

945

Впервые к этой теме обратился священник Г. Беловолов (Беловолов Г., свящ. Оптинс-кие предания о Достоевском // Достоевский: Материлы и исследования. СПб., 1997. Т. 14 . С. 301–312).

946

Впервые: Богословский вестник. 1913. № 1. Отд. II. С. 1–5. Затем: Леонтьев К. Н . Собр. соч. 1913. Т. 7. C. 531–535; Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. М., 1996. С. 699–701. Название принадлежит первому публикатору – прот. И. И. Фуделю (1860–1918), издателю собрания сочинений Леонтьева. Заметка датируется 1888 годом и представляет собой либо фрагмент письма, либо набросок к одной из глав большой статьи «Владимир Соловьев против Данилевского».

947

Выражение из письма Леонтьева к Л. А. Тихомирову (К. Н. Леонтьев: Pro et contra. СПб., 1995. Кн. 2. С. 16).

948

См.: Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. Т. 6. Кн. 1. СПб., 2003. С. 8–9.

949

Там же. С. 34. Отметим любопытную биографическую деталь: мать К. Н. Леонтьева Феодосия Петровна (урожд. Карабанова) была знакома с E. А. Хомяковой, о чем вспоминала в своих неопубликованных записках «1813 год» (ГЛМ. Ф. 196. Оп. 1. Ед. хр. 347). Не идет ли речь о тетке славянофила – Елизавете Александровне Хомяковой († 1848)?

950

До этого Леонтьев-гимназист видел Аксакова в 1840-х годах в Калуге.

951

Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем. Т. 6. Кн. 1. С. 256.

952

Иероним (Соломенцев) (1803–1885) – иеросхимонах, духовник афонского Св. Пантелеймоновского монастыря.

953

РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 1011. Л. 7.

954

Леонтьев К. Н. Указ. соч. С. 283.

955

Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. C. 20. Впервые опубликовано посмертно под названием «Отшельничество, монастырь и мир. Четыре письма с Афона». И до Афона в одной из статей цикла «С Дуная» (1867) Леонтьев близко к тексту пересказывал статью Хомякова «Англия» (1848).

956

К. Н. Леонтьев: Рro et contra. Кн. 2. С. 17.

957

Лурье В. M. Догматические представления А. С. Хомякова // Славянофильство и современность: Сб. статей. СПб., 1994. С. 158.

958

Имеются в виду слова Ю. Ф. Самарина из его предисловия к богословским сочинениям Хомякова: «В былые времена тех, кто сослуживал Православному миру такую службу, какую сослужил ему Хомяков. <…> называли учителями Церкви» (Самарин Ю. Предисловие // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. T. II. Пpaгa, 1867. С. ХLIX – L). Далее цитируем по этому изданию, поскольку о. Климент цитировал богословские сочинения Хомякова именно по нему.

959

Возможно, имеется в виду фрагмент предисловия, где Самарин называет Хомякова образованным ученым мирянином (Там же. С. XLII).

960

Мотив «взаимной любви» особенно развит в статье Хомякова «Несколько слов православного христианина по поводу одного окружного послания парижского архиепископа». Ср.: «Или: истина дана единению всех и их взаимной любви в Иисусе Христе, или она дается каждому лицу взятому порознь» (С. 89); «непогрешимость в догмате, т. е. познание истины, имеет основанием в Церкви святость взаимной любви во Христе» (С. 94). Здесь же говорится об органическом единстве Церкви, «живое начало которого есть божественная благодать взаимной любви» (С. 101). Ср. также в заметке («По поводу Гумбольдта»): «Христианство, в полноте своего божественного учения, представляло идеи единства и свободы, неразрывно соединенные в нравственном законе взаимной любви» (Хомяков А. С О старом и новом. М., 1986. С. 100).

961

Ср.: «…с молитвою о насущном хлебе, которую излишняя духовность напрасно толковала в смысле молитвы о дарах духовных (в эту натяжку впадали и иные из св. отцов)» (Письмо к К. С. Аксакову о молитве и чудесах // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. II. С. 293).

962

Речь идет о фрагменте из «Письма к Г. Вильямсу» (1846): «Мы не должны забывать, что и отцы Церкви, несмотря на святость их жизни и на нередкую между ними замечательную силу разума, все же платили дань своему веку и отечеству, и что век этот отличался дурным вкусом, отечество было заражено страстью к утонченностям в науке, в игре слов и стихоплетениях, к которым прибегали, даже для выражения самых серьезных мыслей» (Там же. С. 371).

963

Подразумевается следующий фрагмент: «Но пусть вы в детстве просили у Бога слоеных пирожков: детство имеет перед Богом свои права; теперь такой молитвы вы себе не позволите, и никто не позволит. Почему же? Потому, что молитва, кроме покорения воле Божией, требует обновленного сердца и не рабствует плоти, с ее даже невинными желаниями. Не грех предпочитать вино воде и слоеный пирог черствому хлебу <…> но грех переносить требования или услаждения жизни земной (разумеется своей, а не чужой) в молитву» (Там же. С. 293).

964

Имеется в виду «Письмо к И. С. Аксакову о значении страдания и молитвы» (Там же. С. 291). Характерно окончание этого фрагмента: «…высшая многих, гораздо более разумных молитв, в которых выражается какой-то загробный эгоизм более чем любовь» (Там же). См.: Лурье В. М. Догматические представления А. С. Хомякова // Славянофильство и современность. СПб., 1994. С. 164–165.

965

Цитата из того же письма. Ср.: «Так называемое мнение есть весьма часто пустая или неясная формула, допущенная в обиход для устранения мнений, которые под нею притаиваются, нередко разноглася между собою и связываясь с формулою тонкими нитями диалектики, допускающими почти совершенное отрицание. Вот причина, почему я позволяю себе не соглашаться во многих случаях с так называемым мнением Церкви и почему вы, с своей стороны, могли, с некоторою справедливостью, сказать такое строгое слово о Церкви исторической» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. II. С. 284).

966

Там же. С. 3. У Хомякова: «из небытия к бытию».

967

Пс 144: 19

968

Цитата из Слова 27 «О священном безмолвии тела и души» (Св. Иоанн Лествичник Лествица. 8-е изд. Сергиев Посад, 1908. С. 218).

969

Имеется в виду «Заметка на текст послания Апостола Павла к филиппийцам» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. II. С. 397–398). См.: Лурье В. М. Догматические представления А. С. Хомякова С. 172–173.

970

Книга правил святых апостол, святых соборов Вселенских и Поместных и святых отец. Троице-Сергиева лавра, 1992. С. 83.

971

См.: Дробат Л. С. Толстой – читатель А. С. Хомякова // Толстовский сборник. Тула, 1978. С. 115–122; Можарова М. А. Л. Н. Толстой об учении славянофилов // Естествознание и философия. 1993. № 5. С. 27–33.

972

См.: Кавацца А. Л. Н. Толстой и А. С. Хомяков // Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. I. С. 303–325.

973

Личное знакомство Л. Толстого с Хомяковым произошло в салоне К. С. Аксакова в мае 1856 года.

974

Кавацца А. Л. Н. Толстой и А. С. Хомяков. С. 306.

975

Там же. С. 308, 307.

976

См.: Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М, 1994. С. 344.

977

См.: Котельников В. А. Восточнохристианская аскетика на русской почве // Христианство и русская литература. СПб., 1994. С. 89–127.

978

Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. М, 1990. С. 382–383.

979

М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский, осмысливая феномен «вечно идеального», обосновывают целесообразность введения такого понятия, как «мировое событие» по отношению к фундаментальным ценностям культуры: некоторые духовные факты, события сознания являются событиями, пронизывающими собой эпохи и все антропологическое, «в которых что-то существует вне времени». (см.: Мамардашвили М. К., Пятигорский А. М. Символ и сознание: Метафизические рассуждения о сознании, символе и языке. М., 1999. С. 54–56).

980

Черноризец Храбр. О письменах // Сказания о начале славянской письменности. М, 1981. С. 102–103.

981

Ср.: «Перевернувшегося» Данте при выходе из Ада (из «ада») «озарила краса небес в зияющий просвет» [Ад. Песнь 34]

982

См. подробнее: Карпенко Л. Б., Карпенко Г. Ю. Сказание Черноризца Храбра «О письменах» как отражение древнеславянской ментальности // Кирилло-Мефодиевские чтения. Самара, С. 33–38.

983

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 9.

984

Примечательно типологическое сближение позиций Достоевского и Хомякова в вопросе понимания ими мертвого знания. Достоевский неоднократно развенчивал дерзость человека поставить в зависимость бытие Бога (источник живого знания) от человеческой логики (источника заблуждений, мертвого знания)..Попытки рационализировать бытие Бога, превратить его в мертвое знание постоянно критиковались Достоевским в художественной форме. Одну из них писатель показывает в романе «Братья Карамазовы», вводя такого апофатического героя, как Федор Павлович Карамазов. Ерничая, Федор Павлович пытается решить логическую задачу и из нее вывести правду о божественном мироустройстве. Его волнует вопрос: ад с потолком или без потолка, с крючьями или без крючьев? «Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. А я вот готов поверить в ад, только чтобы без потолка… Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете?» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 14. Л., 1972–1986. С. 23). Федор Павлович ставит, казалось бы, странный вопрос, от решения которого должна зависеть судьба правды. Но своим нелепым вопрошанием герой только обнажает нелепость человеческих притязаний решить гносеологическим путем «мировую загадку». Гносеология открывает лазейку для человека, дает ему возможность при помощи категориального аппарата и аксиологии оправдать любое свое существование. Постановка вопроса и ответ на него ставят мироустройство в зависимость от человека, ведут к признанию гносеологии как инструмента мироздания: тогда ведь мироздание можно строить по логике Федора Павловича («ад с потолком») или по логике иноков («ад без потолка»). Но в любом случае его ценности и атрибуты будут зависеть только от человека, а не от Бога, не от благодатного знания, исходящего от Него. Следовательно, все ценности в мире выдуманы, как и сам Бог. Этой лазейкой успешно пользуются герои: Иван с блеском решает богословский вопрос о церковном суде в своей «странной статье», которая в итоге, как выяснилось, оказалась «лишь дерзким фарсом и насмешкой» (Там же. С. 16), Смердяков убедительно говорит о том, что вера в Бога – это придуманная, «головная» идея, от которой в нужный момент с пользой для себя, ради собственного спасения можно отказаться, а потом снова вернуться к ней без ущерба для собственной души. Их суждения ничем не отличаются от убеждений монахов, выстраивающих при помощи тонких богословских спекуляций «монастырь с лазейкой» (Там же. С. 35). Федор Павлович Карамазов хочет вывернуть наизнанку человеческую логику, он надеется, что и в грехе, в бесстыдстве его не оставит Бог.

985

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 14. С. 11.

986

См.: Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М, 1994. С. 344.

987

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 4. М., 1979. С. 114. В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.

988

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 6.

989

К живой вере через свои жизненные испытания идет и Наташа Ростова. Обманутая Анатолем Курагиным, она находится в состоянии, близком к физической и духовной смерти, но благодать не оставляет ее. После говения в конце Петровского поста и молитв в церкви перед иконой Божьей Матери Наташа переживает «блаженное воскресенье», она возвращается к жизни не только с новыми физическими силами, но и с новым знанием: «Новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым охватывало ее… когда она не понимала, ей еще сладостнее было думать, что желание понимать все есть гордость, что понимать всего нельзя, что надо только верить и отдаваться Богу, который в эти минуты – она чувствовала – управлял ее душою» (6, 77).

990

О священнике П. Флоренском как «об учителе новых славянофилов» пишет В. В. Розанов, называвший его русским Паскалем: «Флоренский – вождь нового поколения русских славянофилов. Множество сердец и умов в Москве и даже в Петербурге находится под его влиянием. Познания его и эрудиция колоссальны, и он горит громадным энтузиазмом поиска истины. Он показался мне святым, так необычен и исключителен был дух его» (Цит. по: Зернов Н. Русское религиозное возрождение ХХ века. Париж, 1991. С. 124).

991

Уделов.(Фудель) С. И. Об о. Павле Флоренском. Париж, 1972. С. 84.

992

Прот. И. Мейендорф. История Церкви и восточно-христианская мистика. М., 2003. С. 312.

993

Там же. С. 313.

994

Хоружий С. О старом и новом. СПб., 2000. С. 178.

995

Флоровский Г. В., протоиерей. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 270.

996

Там же. С. 274.

997

Там же.

998

Там же. С. 275.

999

Там же. С. 276.

1000

Там же. С. 280.

1001

Цит. по: Благова Т. И. Родоначальники славянофильства: Алексей Хомяков и Иван Киреевский. М., 1995. С. 334.

1002

Там же. С. 62.

1003

Там же. С. 337.

1004

Там же. С. 338.

1005

Там же. С. 339.

1006

Там же.

1007

Терма «пере-живание»: «преодоление» + «непреодоление» – православно-секуляр-ного опыта н-ести.

1008

Выход в свет книги «Христианство и новая русская литература XVIII – XX веков: Библиографический указатель. 1800–2000. Составители А. П. Дмитриев, Л. В. Дмитриева». СПб., 2002 (далее: Указатель) несомненно должен стимулировать подобную работу литературоведов. Однако, как можно убедиться по следующим сноскам, далеко не все материалы, посвященные А. С. Хомякову, здесь учтены.

1009

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 4 т. Т. 2: Сочинения богословские. Прага, 1867.

1010

Певницкий В. Ф. Речь о судьбах богословской науки в нашем обществе // Тр. Киевск. духовн. академии. 1869. Т. 4, нояб.-дек. С. 199–204.

1011

Барсов Н. И. Новый метод в богословии: По поводу пражского издания сочинений Хомякова. СПб., 1870; Он же. О значении Хомякова в истории отечественного богословия: полемическая заметка // Христианское чтение. 1878. Ч. 1, янв.-февр. С. 303–320.

1012

Иванцов-Платонов A. M. Несколько слов о богословских сочинениях А. С. Хомякова: (По поводу пражского их издания) // Правосл. обозрение. 1869. Т. 1, янв. С. 97–119.

1013

Памяти Алексея Степановича Хомякова // Церковный вестник. 1904. № 19 (6 мая). С. 579–581; Иеромонах Михаил. Алексей Степанович Хомяков // Там же. С. 581–583 (отсутствуют в Указателе) (далее: и. Михаил).

1014

[Известия и заметки] I публичное собрание «Христианского содружества учащейся молодежи» // Православ.-рус. слово. 1905. Янв. № 1–2. С. 152–156. Здесь печаталось резюме шести выступлений на заседании, посвященному А. С. Хомякову. Полностью четыре доклада опубликованы позже (см. Указатель № 8933, 8936, 8938, 8939).

1015

Боголюбов Н. Алексей Степанович Хомяков (Историко-психологический очерк) // Вера и разум. 1905. № 20. Окт. Кн. II. С. 251–270; № 21. Нояб. Кн. I. С. 289–307; Кн. II. С. 347–380 (далее: Боголюбов).

1016

Бердяев Н. А. А. С. Хомяков как философ: (К столетию со дня рождения) // Мир Божий. 1904. № 7. Отд. 2. С. 17–22.

1017

Троицкий Н. Ив. Алексей Степанович Хомяков как мыслитель. Речь, произнесенная 2 мая в зале Тульского Дворянского Собрания // Тульск. епарх. вед. 1904. Часть неофиц. № 9 (1 мая). С. 238–266 (далее: Троицкий); Яворский B. C. Алексей Степанович Хомяков. Библиографический очерк // Там же. № 12 (15 июня). С. 346–360; № 13 (1 июля). С. 375–380; № 14 (15 июля). С. 434–442 (далее: Яворский); Любомудров А. Церковь Православная есть единственно верное основание истинной цивилизации: (По поводу современных обстоятельств русской государственной жизни) // Там же. № 16 (15 авг.). С. 492–498 (отметим, что две последние публикации отсутствуют в Указателе).

1018

Алексей Степанович Хомяков (1804–1 мая – 1904) // Смолен. епарх. ведом. 1904. Отд. неофиц. № 9 (1–15 мая). С. 554–558 (перепечатка из журнала «Свет») (отсутствует в Указателе).

1019

А. С. Хомяков и его заслуга для Церкви // Орлов. епарх. вед. Отд. неоф. 1904. № 20 (16 мая). С. 491–498 (отсутствует в Указателе).

1020

А. С. Хомяков и его заслуга для церкви // Кормчий. 1904. № 31 (31 июля). С. 368–370.

1021

Чаадаевский П. А. Отголоски жизни и литературы // Отдых христианина. 1904. Июнь. Кн. 6-я. С. 117–118.

1022

Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, события, предметы и символы: Опыт энциклопедического словаря. М., 1996. С. 172–174.

1023

Как отмечает исследователь, его привлекает психологический аспект биографии Хомякова.

1024

Памяти А. С. Хомякова. С. 579.

1025

Та же работа.

1026

Данный тезис, критикуемый Н. А. Бердяевым за излишнюю категоричность, в церковной публицистике, приуроченной к юбилею А. С. Хомякова, принимался единодушно.

1027

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2: Работы по богословию. М., 1994. С. 18.

1028

Там же. С. 5.

1029

Там же. С. 43–44.

1030

Там же. С. 14.

1031

Там же. С. 20.

1032

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. Алексей Хомяков и Иван Киреевский. М., 1995. С. 191.

1033

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2: Работы по богословию. С. 97.

1034

Там же. С. 184.

1035

Там же. С. 183.

1036

Там же. С. 48.

1037

Там же. С. 22.

1038

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1971–1989. Т. 25. С. 112–144.

1039

Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве // Соловьев В. С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 154.

1040

Соловьев В. С. Об упадке средневекового миросозерцания // Соловьев В. С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 339–340.

1041

Соловьев В. С. Идея человечества у Августа Конта // Соловьев В. С. Собр. соч.: В 2 т. T. 2. С. 568.

1042

Там же. С. 570.

1043

Флоренский П. Около Хомякова (Критические заметки) // Флоренский П. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1995. С. 294–295.

1044

Там же. С. 296.

1045

Бердяев Н. А. Хомяков и свящ. Флоренский // П. А. Флоренский: pro et contra. СПб., 1996. С. 385.

1046

Там же. С. 386.

1047

Лосский Н. О. Мир как органическое целое // Лосский Н. О. Избранное. М., 1991. С. 392.

1048

Там же. С. 47.

1049

Там же. С. 53.

1050

Бердяев Н А. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н А. Собр. соч. М., 1997. Т. 5. С. 28.

1051

Зеньковский В. В. История русской философии. М., 2001. С. 176.

1052

Яковенко Б. В. История русской философии. М., 2003. С. 128.

1053

Там же. С. 130.

1054

Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 55–56.

1055

Там же. С. 130.

1056

Радлов Э. Л. Очерк истории русской философии // Введенский А. И. и др. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. С. 133–136.

1057

См., например: Хомяков А. С. Мнение русских об иностранцах // Хомяков А. С. О старом и новом. С. 109–111.

1058

См.: Хомяков А. С. Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 1. С. 347.

1059

Там же. С. 341, 344.

1060

Там же. С. 312–313.

1061

Там же. С. 258.

1062

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н. А. Собр. соч. Т. 5. С. 114

1063

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 118.

1064

Русская философия: Вердикт, реальность или/и миф? // Логос. 2001. № 4. С. 115–128.

1065

Там же.

1066

Сергеев М. К дискуссии о западной словесности и русской философии // Там же. С. 160–161.

1067

См., напр.: История философии: Запад – Россия – Восток. Кн. III. М., 1998. С. 248–285; Андреева И. С. Истоки и принципы русской философии (Обзор) // Русская философия во второй половине XX века: Сб. обзоров и рефератов. М., 2000. Ч. 2. С. 65–98.

1068

См., напр.: История русской философии. Уч. пособие / М. Н. Громов и др. М., 1998. С. 4–16; 186–202.

1069

Shein L. J. Readings in Russian Philosophical Thought. Haag; Paris, 1968. P. 13, 43.

1070

Шпет Г. Г. Очерк развития русской философии. Ч. 1 // Шпет Г. Г. Соч. М., 1989. С. 12.

1071

Вышеславцев Б. П. Вечное в русской философии // Этика преображенного Эроса. М., 1999. С. 54.

1072

Goerdt W. Russische Philosophie: Zugange und Durchblicke. Freiburg (Breisgau); Munchen, 1984 .S .36

1073

См.: Seebohm T. Ratio und Charisma. Ansatze und Ausbildung eines philosophischen und wissenschaftlichen Weltverstandnisses im Moskauer Russland. Bonn, 1977. S. 2–3.

1074

Goerdt W. Op. cit. S. 44.

1075

См.: Россия и Запад: взаимодействие культур // Вопросы философии. 1992. № 6; Российская модернизация: проблемы и перспективы // Там же. 1993. № 7; Российская менталь-ность // Там же. 1994. № 1.

1076

Додонов Р. А. Теория ментальности: учение о детерминантах мыслительных автоматизмов. Запорожье, 1999. С. 73.

1077

Потебня А. А. Слово и миф. М., 1989. С. 155–156.

1078

См.: Российская ментальность (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. 1994. № 1. С. 25–29.

1079

См.: Фоллмер Г. Эволюционная теория познания. Врожденные структуры познания в контексте биологии, психологии, лингвистики, философии и теории науки. М., 1998.

1080

Бердяев Н. А. А. С. Хомяков как философ // Н. Бердяев о русской философии / Сост., вступит. ст. и примеч. Б. В. Емельянова, А. И. Новикова. Ч. 2. Свердловск, 1991. С. 32.

1081

Катасонов В. Н. Православный экзистенциализм А. С. Хомякова // Христианская мысль. 2004. № 1. С. 54–60.

1082

Хомяков А. С. К сербам. Послание из Москвы // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки / Вступит. ст. и коммент. Б. Ф. Егорова. М., 1988. С. 342.

1083

Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. Письмо к Ю. Ф. Самарину // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства: А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 245–246.

1084

Керимов В. И. Историософия А. С. Хомякова. М., 1989. С. 9.

1085

Катасонов В. Н. Православный экзистенциализм А. С. Хомякова. С. 54–60.

1086

Там же. С. 58.

1087

Холодный В. И. А. С. Хомяков и современность: зарождение и перспективы соборной феноменологии. М., 2004.

1088

Бердяев Н. А. А. С. Хомяков как философ. С. 32.

1089

Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. С. 245.

1090

Бердяев Н. А. А. С. Хомяков как философ. С. 33.

1091

Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. С. 247.

1092

Там же. С. 253.

1093

Хомяков А. С. Несколько слов о философическом письме (напечатанном в 15-й книжке «Телескопа» (Письмо к г-же.Н.) // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 249.

1094

Бердяев Н. А. Указ. соч. С. 34–35.

1095

Там же. С. 33–34.

1096

Русская идея / Сост. и авт. вступит. ст. М. А. Маслин. М., 1992. С. 52.

1097

Громов М. Н. Типология русской философии // История философии: Учеб. пособие для студентов и аспирантов высших учебных заведений. М., 2001. С. 17.

1098

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства: А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 66–67.

1099

Сухов А. Д. Илья Муромец славянофильства (Алексей Степанович Хомяков). М., 1990. С. 32.

1100

Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. С. 263.

1101

Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы // Русская эстетика и критика 40–50-х годов ХIХ века / Подгот. текста, сост., вступит. ст. и примеч. В. К. Кантора и А. Л. Осповата. М., 1982. С. 126.

1102

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства: А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. С. 66.

1103

Керимов В. И. Историософия А. С. Хомякова. С. 9–10.

1104

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 469.

1105

Хомяков А. С. По поводу Малороссийских проповедей священника Гречулевича // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. III. С. 286.

1106

Там же. С. 287.

1107

Керимов В. И. Историософия А. С. Хомякова. С. 16.

1108

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки / Вступит. ст. и коммент. Б. Ф. Егорова. М., 1988. С. 44.

1109

Там же.

1110

Хомяков А. С. Мнение иностранцев о России // Хомяков А. С. О старом и новом. С. 83–84.

1111

Сухов А. Д. Илья Муромец славянофильства (Алексей Степанович Хомяков). М., 1990. С. 21.

1112

Керимов В. И. Историософия А. С. Хомякова. С. 10.

1113

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 456–457.

1114

Достаточно напомнить, что Библия написана стихами.

1115

См. об этом, например: Смирнов М. Ю. Мифология и религия в российском сознании. СПб., 2002.

1116

Любая вещь заключает в себе некое совершенство бытия, иначе бы она не существовала.

1117

Авторство этого призыва историки приписывают то «первому философу» Фалесу, то солнечному богу Аполлону, но именно Сократ выдвинул этот принцип в качестве основной задачи философии.

1118

Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969. C. 80–82.

1119

Свящ. Павел Флоренский. Иконостас // Свящ. Павел Флоренский. Избранные труды по искусству. СПб., 1993. С. 40.

1120

См. об этом: Эвола Ю. Языческий империализм. М., 1993. Гораздо раньше, еще в 1856 году, русский мыслитель И. В. Киреевский заметил, что у западных народов «раздвоение в самом основном начале западного вероучения, из которого развилась сперва схоластическая философия внутри веры, потом реформация в вере и, наконец, философия вне веры. Первые рационалисты были схоластики: их потомство называется гегельянцами» (Киреевский И. В. О необходимости и возможности новых начал для философии // Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. C. 241).

1121

Конечно, в средневековой Европе имели место и другие направления богословско-философской мысли, например, в лице Иоанна Скота Эриугены (IX век), который не мог относиться серьезно к варварской теологии западных клириков своего времени. Однако собственные труды Эриугены написаны под мощным влиянием православного богословия (особенно Дионисия Ареопагита и Максима Исповедника, которых он впервые перевел на латинский язык), что делает его скорее представителем Востока на Западе, чем схоластом римско-католического типа.

1122

Как известно, «Мона Лиза (Джиоконда)» Леонардо да Винчи в значительной степени есть образ самого художника, явленный в женской ипостаси.

1123

Экхарт М. Духовные рассуждения и проповеди. М., 1912. С. 146.

1124

Цит. по: Лосев А. Ф. Миф. Число. Сущность. М., 1994. С. 371.

1125

Декарт Р. Метафизические размышления. СПб., 1901. С. 22.

1126

Блок А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 6. М., 1961. С. 101.

1127

Брехт Б. Разговоры беженцев // Брехт Б. Театр: В 5 т. Т. 4. М., 1964. С. 61.

1128

Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. XIV. М., 1958. C. 10.

1129

С. Н. Булгаков в работе «Карл Маркс как религиозный тип» показал, что мышление Маркса во многом унаследовало хилиастическую установку иудаизма на земное торжество избранного народа, на место которого в марксизме становится рабочий класс.

1130

С точки зрения Ницше, принцип «познай самого себя» есть лучший способ самоубийства человека.

1131

Ницше Ф. Полн. собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М., 1909. С. 28–29.

1132

По характерному выражению Ж. Делёза, смыслообразование описывается в постмодерне как «ризома» – своего рода куст смыслов, бесконечно ветвящихся ветвей и побегов, не имеющих центрального ствола. Примерно то же самое имеет в виду Ж. Деррида со своей знаменитой дифференцией, застающей «истину» всегда в зазоре, в промежутке между «да» и «нет». В художественной литературе родоначальниками такой позиции считаются Г. Гессе и X. Л. Борхес.

1133

Называть К. Н. Леонтьева «русским Ницше» – такая же грубая ошибка, как и В. В. Розанова – «русским Фрейдом». Первый, как известно, всю жизнь прожил с Богом и принял монашеский постриг; второй по той же причине стремился религиозно просветлить эрос, а не снизить его до «хотения».

1134

Соловьев B. C. Русская идея // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. M., 1989. C. 245.

1135

В самой Германии романтизм как мировоззрение был оборотной стороной трансцендентального идеализма. Не случайно Ф. М. Достоевский иронизировал, что на Руси таких «надзвездных» романтиков, как у немцев, не бывает.

1136

Киреевский И. В. О характере просветления Европы и его отношении к просвещению России // Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. С. 234–235.

1137

Если говорить о русской философии в целом, следует указать еще материалистическую парадигму – от А. И. Герцена до Г. В. Плеханова и В. И. Ульянова (Ленина), поскольку их вера в материю была превращенной формой религиозной онто-гносеологической установки. См. об этом: Ермичев А. А. Русская философия как целое. Опыт историко-систе-матического построения: Дисс. в виде науч. доклада … докт. филос. наук. СПб., 1998.

1138

Строго говоря, сюда следует отнести также материалиста Н. Г. Чернышевского с его «Антропологическим принципом в философии».

1139

Страхов Н. Н. Философские очерки. СПб., 1895. С. 465.

1140

Там же. С. 50.

1141

Несмелов В. И. Вера и знание с точки зрения гносеологии. Казань, 1913. С. 64–65.

1142

Несмелов В. И. Наука о человеке. Казань, 1905. Т. 1. C. 270.

1143

Антропологическое доказательство бытия Божия является, по существу, не более успешным, чем любое другое его логическое «доказательство» – например, онтологическое или космологическое. Не случайно в православной патристике подобные доказательства выглядели, скорее, как онто-эстетические «показательства», чем принудительный формальный вывод.

1144

Как известно, у В. С. Соловьева в истории русской мысли был таинственный предшественник – Г. С. Сковорода (1722–1794), также разрабатывавший символическую со-фиологию (он даже приходился Соловьеву дальним родственником).

1145

Соловьев B. C. Три силы // Соловьев B. C. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 245–246.

1146

См.: Бердяев Н. А. Русский соблазн // Типы религиозной мысли в России. Париж, 1989.

1147

Характерно, что софианство как богословскую концепцию осудили в 1930-х годах обе ветви Русской православной церкви – и Московский патриархат, и зарубежная иерархия.

1148

См. об этом: Зобнин Ю. Николай Гумилев – поэт Православия. СПб., 2000. Что касается таких «амбивалентных» мыслителей и художников, как Д. Мережковский, В. Брюсов, З. Гиппиус, Вяч. Иванов, А. Белый, А. Скрябин, М. Врубель, М. Цветаева, М. Булгаков, то их творчество требует тщательного отделения духовных зерен от люциферианских плевел. Однозначно причислять их всех к сатанистам – как это сделано, в частности, в книге С. Слободнюка «Идущие путями зла» (СПб., 1999) – такая же ошибка, как и отлучать от христианства всю русскую философию начала XX века.

1149

Лосев А. Ф. Диалектика мифа // Лосев А. Ф. Из ранних произведений. М., 1999. C. 530.

1150

Лосев А. Ф. Самое само // Лосев А. Ф. Миф. Число. Сущность. M., 1994. C. 347.

1151

Там же. C. 353.

1152

Подробнее о русском пути в истории см.: Казин А. Л. Последнее Царство. Русская православная цивилизация. СПб., 1998; Он же. Философия искусства в русской и европейской духовной традиции. СПб., 2000; Он же. Русская красота. Основы национального эс-тезиса. СПб., 2003. См. об этом также: Скотникова Г. В. Византийская традиция в русском самосознании. СПб., 2003.

1153

В качестве образца такой «богемной апофатики» могу указать статью М. Эпштейна в журнале «Новый мир» (1989. № 12), где автор пытается истолковать постмодерн как эс-тетизированную версию юродства. Еще дальше в данном направлении пошла А. Венкова в статье «Мотив пустоты и проблема ничто», которая различает пустоту «абсурдистскую» (апофатический модерн) и «концептуальную» (катафатический постмодерн). См.: Творение – творчество – репродукция. СПб., 2003. C. 48. Авторам подобных построений следовало бы прямо называть пo имени того, кого они представляют под псевдонимом Ничто.

1154

Достоевский Ф. М. Дневник писателя // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1981. С. 43.

1155

Хомяков А. С. Вера и дела. Спасется ли человек одною верою или верою и делами? // http://www.philosophy.ru/library/catalog.html

1156

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 276.

1157

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Париж, 1997.

1158

Хомяков А. С. Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 327.

1159

Соловьев В. С. Чтения о Богочеловечестве // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 34.

1160

Зеньковский В. В. История русской философии. Л., 1991. Т. 1. Ч. 1. С. 211.

1161

Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 273.

1162

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 330.

1163

Соловьев В. С. Идея человечества у Августа Конта // Соловьев В. С. Соч. Т. 2. С. 568–570.

1164

Хомяков А. С. Церковь одна // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 5.

1165

Хомяков А. С. О свободе и необходимости // Там же. C. 332.

1166

Хомяков А. С. О Св. Троице // Там же. C. 335.

1167

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 184.

1168

Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1996. C. 190–191.

1169

Там же. М., 1994. Т. 1. C. 641–642.

1170

Cм.: Там же. C. 642–647.

1171

Там же. C. 361.

1172

Там же. С. 647–648.

1173

Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины. М., 1990. C. 518.

1174

См: Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. Т. 2. C. 561.

1175

Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. Т. 1. С. 659.

1176

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 3. С. 335.

1177

Хомяков А. С. Избранные статьи и письма. М., 2004. С. 209.

1178

См.: Флоренский П. А. Соч.: В 4 т. Т. 2. С. 551–557.

1179

Хомяков А. С. Разговор в Подмосковной // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1878. Т. 1. С. 569.

1180

Там же. С. 574.

1181

Хомяков А. С. По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского // Там же. С. 282.

1182

Там же. С. 283.

1183

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 138–139.

1184

Хомяков А. С. Письма к В. Пальмеру // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1886. Т. 2. С. 351.

1185

Хомяков А. С. Разговор в Подмосковной. С. 569, 577.

1186

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России» // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 248.

1187

Там же. С. 212.

1188

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 24. Л., 1982. С. 47.

1189

По выражению Федорова, в храме – соборное предстояние в молитве и любви, а «вне-храмовая жизнь есть взаимное истребление» (Федоров Н. Ф. Православный погребальный обряд и его смысл // Федоров Н. Ф. Полн. собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1995. С. 65).

1190

«Главное свойство <…> вещественного бытия, – писал В. С. Соловьев, – есть двойная непроницаемость: 1) непроницаемость во времени, в силу которой всякий последующий момент бытия не сохраняет в себе предыдущего, а исключает или вытесняет его собою из существования <…> и 2) непроницаемость в пространстве, в силу которой две части вещества (два тела) не могут занимать зараз одного и того же места, т. е. одной и той же части пространства, а необходимо вытесняют друг друга».(Соловьев В. С. Смысл любви // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1988. С. 541)

1191

См.: Флоренский П. А. Автореферат // Вопросы философии. 1988. № 12. С. 114; Умов Н. А. Роль человека в познаваемом им мире // Русский космизм: Антология философской мысли. М., 1993. С. 114–128.

1192

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 20. Л., 1980. С. 174.

1193

Хомяков А. С. Церковь одна // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2: Работы по богословию. М., 1994. С. 23.

1194

Там же.

1195

Там же.

1196

Хомяков А. С. Письмо в Петербург о выставке // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 64.

1197

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову // Там же. С. 284.

1198

Франк С. Л. С нами Бог: Три размышления. Париж, 1964. С. 207–208.

1199

Хомяков А. С. Разговор в Подмосковной // Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 272.

1200

Хомяков А. С. Мнение русских об иностранцах // Там же. С. 106.

1201

Там же. С. 105.

1202

Хомяков А. С. По поводу Гумбольдта // Там же. С. 197.

1203

Хомяков А. С. Разговор в Подмосковной // Там же. С. 173, 172.

1204

Хомяков А. С. Мнение иностранцев о России // Там же. С. 101.

1205

Федоров Н. Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1995. С. 425.

1206

Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы // Хомяков А. С. О старом и новом. С. 137, 138.

1207

Хомяков А. С. Письмо в Петербург о выставке // Там же. С. 63–64.

1208

Хомяков А. С. Картина Иванова // Хомяков А. С. Соч. Т. 3. М., 1914. С. 350.

1209

Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы // Хомяков А. С. О старом и новом. С. 157.

1210

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову // Там же. С. 284.

1211

Хомяков А. С. Церковь одна. С. 12.

1212

Там же. С. 8.

1213

Там же. С. 9.

1214

Там же. С. 11.

1215

Там же. С. 7.

1216

Там же. С. 12.

1217

Хомяков А. С. Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу разных сочинений латинских и протестантских о предметах веры // Хомяков А. С. Соч. Т. 2. С. 95.

1218

Там же. С. 96.

1219

Хомяков А. С. Церковь одна. С. 19.

1220

Там же. С. 21.

1221

См.: Хомяков А. С. По поводу Гумбольдта. С. 210.

1222

В статье «Об общественном воспитании в России» Хомяков рисовал образ идеального государства, «которое <…> признает в себе внутреннюю задачу проявления человеческого общества, основанного на законах высшей нравственности и христианской правды» (Там же. С. 223).

1223

Антоний (Храповицкий). Нравственная идея догмата Пресвятой Троицы // Антоний (Храповицкий). Полн. собр. соч. Т. 2. СПб., 1911. С. 76.

1224

Хомяков А. С. Опера Глинки «Жизнь за царя» // Хомяков А. С. О старом и новом. С. 69.

1225

Хомяков А. С. Англия // Там же. С. 194.

1226

Достоевский Ф. М. Бесы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 10. Л., 1974. С. 452.

1227

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Там же. Т. 15. Л., 1976. С. 249.

1228

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 285.

1229

Там же.

1230

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. Т. 15. С. 249.

1231

Хомяков А. С. Опера Глинки «Жизнь за царя». С. 68.

1232

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 285.

1233

Цит. по: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков: Жизнеописание в документах, в рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 163.

1234

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 288.

1235

Там же. С. 290.

1236

Там же. С. 289.

1237

Хомяков А. С. Церковь одна. С. 15.

1238

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 284.

1239

Горский А. К. Из писем 1939–40 годов // Горский А. К., Сетницкий Н. А. Соч. С. 282.

1240

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 279.

1241

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. М., 1904. С. 86.

1242

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 290.

1243

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 15.

1244

Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса. С. 48.

1245

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 3. М., 1914. С. 338.

1246

Достоевский Ф. М. Идиот // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 8. Л., 1973. С. 185.

1247

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Там же. Т. 15. С. 31.

1248

Вспомнить хотя бы строки одного из немногих сохранившихся его писем к Китти: «Я ныне все был на ногах или верхом, и все думал: вот тут Kitty еще не была, этого еще не видала. Будь здорова, пожалуйста! Весело тебе будет здесь. Если только можно будет тебе ездить, лошадка для тебя прелесть; нарочно будто для тебя создана, маленькая, ножки струнки, головка резная. Я ее и гладил, и даже целовал, думал: может быть, Катенька на тебе будет ездить. Душа моя, зачем ты плакала? Знаешь, что мне до того было грустно с тобой расставаться, что я в коляске чуть-чуть не заплакал. <…> Котик, что твой котенок? Поверишь ли, мне даже по нем тоска, а кажись невзрачен. Как я вам желаю быть здоровыми, как я о Вас думаю! Целуй его за меня, крести, крести его за меня» (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 11, 13).

1249

Франк С. Л. С нами Бог: Три размышления. С. 207.

1250

Вот знаменитое воспоминание Ю. Ф. Самарина: «Раз я жил у него в Ивановском. К нему съехалось несколько человек гостей, так что все комнаты были заняты, и он перенес мою постель к себе. После ужина, после долгих разговоров, оживленных его неистощимою веселостью, мы улеглись, погасили свечи, и я заснул. Далеко за полночь я проснулся от какого-то говора в комнате. <…> Он стоял на коленях перед походной своей иконой, руки были сложены крестом на подушке стула, голова покоилась на руках. До слуха моего доходили сдержанные рыдания. Это продолжалось до утра. Разумеется, я притворился спящим. На другой день он вышел к нам веселый, с обычным добродушным своим смехом. От человека, всюду его сопровождавшего, я слышал, что это повторялось почти каждую ночь… » (Татев-ский сборник. СПб., 1899. С. 133).

1251

А. С. Хомяков – П. М. Бестужевой, 20–21 июня 1852 // Хомяковский сборник. Т. 1. Томск, 1998. С. 88.

1252

А. С. Хомяков – П. М. Бестужевой, 7 июля 1853 // Там же. С. 117.

1253

А. С. Хомяков – П. М. и П. А. Бестужевым, вторая половина мая 1852 // Там же. С. 87.

1254

А. С. Хомяков – П. М. и П. А. Бестужевым, начало января 1854 // Там же. С. 123.

1255

Достоевский Ф. М. Кроткая // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т Т. 24. Л., 1982. С. 35.

1256

А. С. Хомяков – П. М. Бестужевой, 12 июля 1852 // Хомяковский сборник. Т. 1.

1257

Хомяков А. С. Письмо к издателю Т. И. Филиппову. С. 284.

1258

А. С. Хомяков – П. М. Бестужевой, 2 июля 1852 // Хомяковский сборник. Т. 1. С. 90.

1259

А. С. Хомяков – П. М. Бестужевой, ноябрь 1854 // Там же. С. 132.

1260

А. С. Хомяков – П. М. Бестужевой, начало января 1855 // Там же. С. 133.

1261

См., напр., его письмо А. И. Кошелеву, датируемое 1854 годом (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 135–136).

1262

Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. С. 397.

1263

А. С. Хомяков – П. М. и П. А. Бестужевым, 31 октября 1852 // Хомяковский сборник. Т. 1. С. 103.

1264

Владимиров Л. Алексей Степанович Хомяков и его этико-социальное учение. М., 1904. С. 215.

1265

Там же.

1266

Там же. С. 94.

1267

Там же. С. 215.

1268

Там же. С. 221.

1269

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 272.

1270

Там же. С. 246.

1271

Там же. С. 272.

1272

Соловьев В. Соч.: В 2 т. Т. 2. М, 1990. С. 529.

1273

Соловьев В. С. Любовь // Философский словарь Владимира Соловьева. Ростов н/Д, 1997. С. 249.

1274

Зеньковский В. В. История русской философии. М., 2001. С. 185.

1275

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 5.

1276

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. 2. С. 43.

1277

Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 16.

1278

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 42.

1279

Бердяев Н. А. Указ. соч. С. 575.

1280

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 17.

1281

Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1988. С. 325.

1282

1283

1284

1285

1286

1287

Зеньковский В. Основы христианской философии. М., 1992. С. 95.

1288

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 185.

1289

Киреевский И. В. О том, что так называемый рай есть образ внутреннего человека. 1840–1850 гг // РГАЛИ. Ф. 236. Оп. 1. Ед. хр. 17.

1290

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 186.

1291

Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 333.

1292

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 721.

1293

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 211.

1294

Там же.

1295

См.: Зеньковский В. В. История русской философии. Л., 1991. С. 26.

1296

См.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 445.

1297

См.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 8. 1900. С. 349.

1298

Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 89.

1299

Там же. С. 88.

1300

Флоренский П. А. Иконостас. М., 1994. С. 47.

1301

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 246.

1302

Там же.

1303

См.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 443.

1304

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 288.

1305

Там же. С. 183.

1306

Там же.

1307

Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 318.

1308

Лапшин И. И. Законы мышления и формы познания. СПб.; М., 1906. С. 314.

1309

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. 1900. С. 163.

1310

Там же.

1311

Там же.

1312

Там же.

1313

Там же.

1314

История особого «русского» отношения к этой картине восходит примерно к 1824 году, когда в «Полярной звезде» появилась статья В. А. Жуковского «Рафаэлева Мадонна. Из письма о Дрезденской галерее».

1315

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 183.

1316

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. С. 163.

1317

Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 335.

1318

Благова Т. Родоначальники славянофильства: А. Хомяков и И. Киреевский. М., 1995. C. 125.

1319

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 244.

1320

Там же. С. 219.

1321

Там же. С. 66.

1322

РГАЛИ. Ф. 236. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 93.

1323

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 55.

1324

Трубецкой Е. Н. «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке. М., 1922. С. 45.

1325

Там же. С. 46.

1326

Там же. С. 48.

1327

Цит. по: Премудрость и благость Божиа в судьбах мира и человека. Пг., 1916. С. 21.

1328

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 8. С. 339–340.

1329

Хомяков А. С. Иван Васильевич Киреевский // Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 406.

1330

Там же.

1331

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства: А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 207.

1332

Там же. С. 238.

1333

Хомяков А. С. Иван Васильевич Киреевский. С. 407.

1334

Там же. С. 408.

1335

Киреевский И. В. О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России // Разум на пути к истине. М., 2002. С. 176.

1336

Там же. С. 167.

1337

Там же. С. 168.

1338

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере…». С. 207.

1339

Там же. С. 211.

1340

Там же. С. 212.

1341

Там же. С. 214.

1342

Там же. С. 234.

1343

Там же. С. 236.

1344

Там же. С. 223.

1345

Там же. С. 236.

1346

Там же. С. 201.

1347

Там же. С. 235.

1348

Там же. С. 205.

1349

Там же. С. 211.

1350

Ср.: Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1937. 3-е изд. Париж, 1983. C. 284.

1351

Письмо Н. С. Трубецкого П. П. Сувчинскому от 18 мая 1926 г. // Архив В. Козового. Цит. по: Соболев А. В. Своя своих не познаша. Евразийство: Л. П. Карсавин и другие // Начала. 1992. № 4. С. 55–56.

1352

Зеньковский В. В. История русской философии. Л., 1991. Т. 2. Ч. 2. С.152.

1353

Карсавин Л. П. О личности // Карсавин Л. П. Религиозно-философские сочинения. Т. 1. М., 1992. С. 62.

1354

Там же.

1355

Хомяков А. С. Соч. Т. I. С. 278–279.

1356

Карсавин Л. П. О личности. С. 185.

1357

Wetter G. A. L. P. Karsawin Ontologie der Dreieinheit. Die Struktur des kreatьrlichen Seins als Abbild der gцttlichen Dreifaltigkeit // Orientalia Christina periodica IX. 1943. № 3–4. S .401

1358

Карсавин Л. П. Noctes Petropolitanae // Малые сочинения. СПб., 1994. С. 116.

1359

Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 65.

1360

Там же.

1361

Зеньковский В. В. История русской философии. Т. I. Ч. 1. С. 207.

1362

Хомяков А. С. Семирамида: Исследование истины исторических идей. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 41.

1363

Карсавин Л. П. Философия истории. С. 73.

1364

Хоружий С. С. Жизнь и учение Льва Карсавина // Карсавин Л. П. Религиозно-философские сочинения. М., 1992. Т. 1. С. XXXV.

1365

Карсавин Л. П. О личности. С. 11.

1366

Карсавин. Л. П. Государство и кризис демократии // Новый мир. 1991. № 1. С. 189.

1367

Карсавин Л. П. Церковь, личность и государство // Малые сочинения. С. 414.

1368

Там же. С. 437.

1369

Там же. С. 419.

1370

Хомяков А. С. Сочинения богословские. СПб., 1995. С. 288.

1371

См.: Там же. С. 95–96, 179, 288, 320, 329.

1372

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1910. Т. 1. С. 354.

1373

Там же. С. 354–355.

1374

Там же. С. 364.

1375

Там же. С. 362–363.

1376

Хомяков уделяет сравнительно больше, чем Ньюман, внимания математике. Если Ньюман, разъясняя содержание и направленность общего университетского образования, заимствует примеры главным образом из классической филологии и литературы, то Хомяков очень подробно останавливается на преподавании математических предметов. Это различие, кажется, связано в большей степени с личными особенностями биографии мыслителей (Хомяков, в отличие от Ньюмана, получил в молодости хорошее математическое образование).

1377

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 363.

1378

Там же. С. 365–366.

1379

Там же. С. 353–354.

1380

Newman J. H. Apologia pro Vita Sua. London; New York; Bombay; Calcutta, 1908. P. 288.

1381

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 354.

1382

Там же. С. 351.

1383

Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 78.

1384

Там же. С. 318.

1385

Там же. С. 228.

1386

Тютчев Ф. И. Политические статьи. Париж, 1976. С. 33–34.

1387

Там же. С. 59.

1388

Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 141–143.

1389

Там же. С. 83, 318–319.

1390

Там же. С. 83–84.

1391

Там же. С. 86.

1392

Цит. по: Там же. С. 84.

1393

«Романизм есть противная природе тирания. Протестантство есть беззаконный бунт. Ни того, ни другого признать нельзя. Но где же единство без самовластия? Где свобода без бунта? И то и другое находится в древнем, непрерывающемся, неизменившемся предании Церкви. Там единство, облеченное большей властью, чем деспотизм Ватикана: ибо оно основано на силе взаимной любви. Там свобода более независимая, чем безначалие протестантства: ибо ею правит смирение взаимной любви» (Там же. С. 324).

1394

Там же. С. 100.

1395

Newman J. H. The Idea of a University. 1996. P. 31.

1396

Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 118.

1397

Там же. С. 65.

1398

Там же. С. 64.

1399

Newman J. H. The Idea of a University. P. 149.

1400

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 349–350. Ср. у св. Иннокентия, митрополита Московского: «Нынешние училища, не исключая и самых высших, просвещают и образуют только ум, а не ум и сердце вместе, как это известно и всем <…> Конечно, нельзя утверждать, чтобы совсем не было личностей, которые получили бы образование ума и сердца именно в училищах; но если рассмотреть внимательнее, то окажется, что самая большая часть из таковых личностей, если не всецелое, то начало образования сердца своего получили в детстве от своих родителей или кого-либо своих родных и близких» (Иннокентий, митрополит Московский. О детском воспитании // Русский архив. 1881. Ч. 2. С. 412–413). Интересно, что святитель Иннокентий употребляет слово «образование» в том же смысле, как Хомяков – «воспитание». Аналогичные мысли можно найти у Ивана Васильевича Киреевского.

1401

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 347.

1402

Там же. С. 347–348.

1403

Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 86.

1404

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 348.

1405

Там же. С. 350.

1406

Там же.

1407

Там же. С. 351.

1408

Newman J. H. The Idea of a University. P. 105–107.

1409

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 348.

1410

Там же.

1411

Там же. С. 348–350.

1412

Там же. С. 349.

1413

Там же.

1414

Рачинский С. А. Заметки о сельских школах. СПб., 1883. С. 2.

1415

Там же. С. 40.

1416

Там же. С. 33–34.

1417

Христофорова Н. В. Российские гимназии XVIII – XX веков. М., 2002. С. 81–82.

1418

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996. С. 3.

1419

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 124.

1420

Михайлов В. В. Социальные ограничения: содержание, структура, функции. М., 2004. С. 20.

1421

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 117.

1422

Там же. С. 483.

1423

Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 90.

1424

Там же. С. 91.

1425

Там же. С. 58.

1426

Там же. С. 102.

1427

Там же. С. 322.

1428

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 332.

1429

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 92.

1430

Там же. С. 92–93.

1431

Там же. С. 98.

1432

Там же. С. 101–102.

1433

Там же. С. 75.

1434

Там же. С. 226–227.

1435

Там же. С. 57.

1436

Там же. С. 166.

1437

Там же. С. 161.

1438

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. С. 153.

1439

См.: Хомяков А. С. Письмо к редактору L’Union chrétienne о значении слов «кафолический» и «соборный»… // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 241.

1440

Хомяков А. С. О старом и новом // Там же. Т. 1. С. 469.

1441

См.: Хомяков А. С. Церковь одна // Там же. Т. 2. С. 5.

1442

Флоренский П. А. У водоразделов мысли. М., 1990. Т. 2. С. 30–31.

1443

Булгаков С. Н. Православие. Очерки учения Православной Церкви. Париж, 1985. С. 39, 151

1444

Флоровский Г. В. Вечное и преходящее в учении русских славянофилов // Флоровский Г. В. Из прошлого русской мысли. М., 1998. С. 39.

1445

Хомяков А. С. Письмо к Т. И. Филиппову // Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. 3. С. 249.

1446

См.: Хомяков А. С. Современный вопрос // Там же. С. 290.

1447

Хомяков А. С. О сельской общине // Там же. С. 468.

1448

Хомяков А. С. О юридических вопросах // Там же. С. 337.

1449

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 475.

1450

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 2. С. 320.

1451

Цит. по: Егоров Б. Ф. А. С. Хомяков – литературный критик и публицист // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 13.

1452

Там же. С. 22.

1453

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 3. С. 366.

1454

Хомяков А. С. К сербам. Послание из Москвы // Хомяков А. С. О старом и новом. С. 345–346.

1455

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 28.

1456

Там же. С. 19–20.

1457

Там же. Т. 1. С. 3–4.

1458

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 55.

1459

Московский вестник. 1826. Ч. II. С. 159.

1460

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 107.

1461

Там же. Т. 1. С. 249.

1462

Там же. Т. 2. С. 320.

1463

Там же. Т. 5. С. 19.

1464

Там же. Т. 3. С. 366.

1465

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 146.

1466

Денисов В. Философия ядерной стратегии (О роли политики ядерного устранения в современную эпоху) // Ядерная безопасность: социогуманитарные структуры. М., 1998. С. 45.

1467

См.: Крылова И. А. Проблема ядерной безопасности в современном мире // Культура. Мир. Безопасность: Мат-лы междунар. конф.: Вестник. М., 1998. № 2. С. 35–44.

1468

См.: Корляков А., Павлов А. Парадигма цикличности и оценка радиационной безопасности Мирового океана // Ядерная безопасность: социогуманитарные структуры. М., 1998. С. 108–109.

1469

Ильин И. А. Наши задачи. М.; СПб., 1992. С. 316.

1470

Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России // Бердяев Н. А. Собр. соч. Париж, 1989. С. 232.

1471

Там же. С. 233.

1472

Там же. С. 11.

1473

Там же. С. 15–16.

1474

Зеньковский В .В. История русской философии. М., 2001. С. 187.

1475

Флоренский П. Около Хомякова: Критические заметки. Сергиев Посад, 1916. С. 11–12.

1476

Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России // Бердяев Н. А. Собр. соч. Париж, 1989. С. 20.

1477

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 2. С. 27.

1478

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Париж, 1997 // http://www.vehi.net/berdy-aev/khomyakov/index.html

1479

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1882. Т. 1. С. 267.

1480

Там же. С. 302.

1481

Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России. С. 235.

1482

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 303–304.

1483

Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России. С. 236.

1484

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 300.

1485

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков // http://www.vehi.net/berdyaev/khomya-kov/index.html

1486

Там же.

1487

Бердяев Н. А. Русская идея. М., 2000. С. 142.

1488

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 283.

1489

Там же.

1490

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков.

1491

Там же.

1492

Там же.

1493

Там же.

1494

Там же.

1495

Бердяев Н. А. Типы религиозной мысли в России. С. 236.

1496

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков.

1497

Там же.

1498

Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли 19 века // Н. А. Бердяев о русской философии. Свердловск, 1991. С. 10.

1499

Бердяев Н. А. Духи русской революции // Из глубины. М., 1989. С. 51–53.

1500

Бердяева Л. Ю. Профессия: жена философа. М., 2002. С. 133, 191.

1501

Специалисты отмечают, что если некоторые европейские народы отказались в недавнем прошлом от новейшего язычества под дулом автоматов, то русский народ отошел от «советизма» добровольно и самостоятельно (хотя и позднее почти на полвека).

1502

Между прочим, поворот государственной политики СССР в области отношений с Церковью в период Второй мировой войны и сразу после нее (хотя он и не был окончательным признанием Церкви и восстановлением ее в правах) по-своему подтверждает точку зрения Бердяева.

1503

Хомяков А. С. Несколько слов о философическом письме // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т.. Т. 1: Сочинения по историософии. Историософская публицистика. М., 1994. С. 452.

1504

А если и превращается, то в такую, где есть не только святые лики, но и демоническая символика.

1505

Ср.: Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 457.

1506

Хомяков А. С. Несколько слов о философическом письме // Там же. C. 452.

1507

Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Париж, 1939. С. 71.

1508

Бердяев Н. А. Возрождение православия (о. Сергий Булгаков) // Бердяев Н. А. о русской философии. С. 176, 177.

1509

Бердяев Н. А. Стилизованное православие (о. Павел Флоренский) // Там же. С. 149–166 .

1510

Бердяев Н. А. Ортодоксия и человечность. (Прот. Георгий Флоровский. «Пути русского богословия») // Там же. С. 207.

1511

Там же. С. 191.

1512

В «Новом средневековье» Бердяев пишет: «Философия не собирается стать служанкой теологии, и общественность не собирается подчинить себя церковной иерархии. Но внутри познания, внутри общественной жизни пробуждается религиозная воля» (Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства. Т. 1. С. 427).

1513

Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли XIX века. С. 13.

1514

Хомяков А. С. Еще несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу разных сочинений латинских и протестантских о предметах веры // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 188.

1515

Бердяев Н. А. Новое средневековье. С. 432, 420, 426, 430.

1516

Если под впечатлениями понимать столкновения сознания с новой информацией, новыми парадигмами восприятия и отличающимися от принятых критериев оценки.

1517

Хомяков А. С. Семирамида: Исследование истины исторических идей // Хомяков А. С.. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 159; 126–127.

1518

Хомяков А. С. Вместо введения (к «Сборнику исторических и статистических сведений о России и о народах, ей единовременных и единоплеменных») // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 493.

1519

Бердяев Н. А. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж, 1952. С. 93.

1520

Евлампиев И. И. История русской философии. М., 2002. С. 78.

1521

Там же. С. 78.

1522

Русская философия: Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 571.

1523

Гершензон М. О. Славянофильство // Вопросы философии. 1997. № 12. С. 68.

1524

Там же.

1525

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства: А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 13.

1526

Там же. С. 48–53.

1527

См. также об этом в: Dioletta Siclari A. M. Schelling e la cultura russa nei primi de-cenni del XIX secolo. Pont. Institutum Orientalium Studiorum. Roma, 1977; Dioletta Si-clari A. M. Hegel e Aleksej Stepanovič Chomjakov. Pont. Institutum Orientalium Studiorum. Roma, 1975.

1528

По: Русская философия: Малый энциклопедический словарь. С. 573.

1529

Цит. по: Благова Т. И. Указ. соч. С. 50.

1530

Русская философия: Словарь / Под общ. ред. М. А. Маслина. М., 1999. С. 595.

1531

Русская философия: Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 572.

1532

Холодный В. И. А. С. Хомяков – дилетант и провидец постхристианского «завета» // Вопросы философии. 2001. № 8. С. 148.

1533

Благова Т. И. Указ. соч. С. 339.

1534

Холодный В. И. А. С. Хомяков – дилетант и провидец постхристианского «завета». С. 154.

1535

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 13.

1536

Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991. C. 46.

1537

Судьба и грехи России: В 2 т. T. 1. СПб., 1991. C. 86.

1538

Там же. Т. 2. С. 293–294.

1539

Благова Т. И. Указ. соч. С. 48.

1540

Романтизм // Теологический энциклопедический словарь. М., 2003. С. 997.

1541

Мильчина В. А. Вступительная статья // Эстетика раннего французского романтизма. М., 1982. С. 14.

1542

Розанов В. В. Опавшие листья // О себе и жизни своей. М., 1990. С. 505.

1543

Хачатурян Л. В. Канонические тексты и правило авторитета в оценке религиозной философии: А. Хомяков – В. Соловьев – И. Ильин // Общественные науки и современность. 2002. № 4. С. 150.

1544

Там же. С. 152.

1545

Игнатов А. Русская философия истории: романтический консерватизм // Вопросы философии. 1999. № 11. C. 107.

1546

Сеземан В. Э. Основы славянофильства // Начала. 1992. № 4. С. 66.

1547

Там же. С. 71.

Content

А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист
Сборник статей по материалам международной научной конференции, состоявшейся 14-17 апреля 2004 года в г. Москве в литературном институте им. А. М. Горького
Том I

Предисловие

Раздел 1 А. С. Хомяков как личность и как мыслитель

Б. Н. Тарасов А. С. Хомяков как личность и как мыслитель

В. Н. Катасонов A. С. Хомяков: целая цивилизация

Богословие

Философия истории

Христианизация школы

Ю. П. Буданцев Парадигма А. С. Хомякова

В. К. Егоров А. С. Хомяков – русский европеец

И. А. Воронин Личность и мировоззрение А. С. Хомякова в отечественной и зарубежной историографии

Е. А. Солодкая Русское западничество славянофила А. С. Хомякова: дискурсивный парадокс национальной традиции

М. М. Рябий Алексей Степанович Хомяков в кругу Киреевских-Елагиных

И. П. Золотусский А. С. Хомяков и Н. В. Гоголь

Т. Ф. Пирожкова А. С. Хомяков и Д. А. Валуев

H. К. Гаврюшин «Признак настоящей веры…»: А. С. Хомяков и Е. П. Ростопчина

Л. В. Кузьмичева А. С. Хомяков и сербский вопрос.

Хомяков и современная ему сербская история

История создания сочинения А. С. Хомякова «К сербам. Послание из Москвы»

Как «Послание» попало в Сербию

Сущность основных положений «Послания»

Миф о негативной реакции на «Послание» в Сербии

Эпилог

Л. П. Лаптева А. С. Хомяков и его связи с чешскими учеными

И. Н. Юркин «Лет за двести в глубь старины» (из новых разысканий о предках А. С. Хомякова)

Раздел 2 Славянофильство в русской истории и культуре

М. Н. Громов Славянофильство как мировоззрение, идеология и философия

В. А. Викторович «Выяснение» славянофильства: от Хомякова к Достоевскому

В. А. Никитин Священник Павел Флоренский и А. С. Хомяков. Парадоксы и метаморфозы славянофильства

Протоиерей Валентин Асмус Критика А. С. Хомякова у П. А. Флоренского

С. Г. Семенова Славянофилы и Николай Федоров: религиозно-философский диалог

В. Е. Воронин Славянофильские идеи и «великие реформы»: общественные взгляды великого князя Константина Николаевича

А. А. Попов Влияние А. С. Хомякова на формирование философских воззрений Ю. Ф. Самарина

Н. Г. Ястребова Славянофильские идеи Ф. Н. Глинки

В. П. Зверев Общность духовно-эстетических взглядов Ф. Н. Глинки и А. С. Хомякова

А. Д. Каплин Д. А. Хомяков как мыслитель и истолкователь «славянофильского» учения А. С. Хомякова

А. П. Козырев А. С. Хомяков и кн. С. Н. Трубецкой: возможные перекрестья

И. В. Дубинина, А. Д. Кожевникова, Д. А. Кожевников Славянофильская традиция в творчестве В. А. Кожевникова

Священник Евгений Гордейчик, А. Н. Машкин Творческий консерватизм Льва Тихомирова: переосмысление наследия славянофилов

Богословие

Право

Анализ славянофильской идеи об общине как основе государственного устройства

А. В. Ермаков Взаимосвязь семейного и государственного начала в консервативных просветительских проектах А. С. Хомякова и С. П. Шевырева и система образования николаевской России

В. В. Лазарев Целостность и трагичность в мирочувствовании

Н. В. Снетова А. С. Хомяков и неославянофильство Н. Н. Страхова

М. А. Козьмина А. С. Хомяков и неославянофильство начала XX века

А. В. Ломоносов В. В. Розанов об А. С. Хомякове

С. Б. Джимбинов В. В. Розанов и А. С. Хомяков

А. В. Соболев Отец Георгий Флоровский и старшие славянофилы (о гносеологическом родстве)

В. Н. Захаров Вопрос об А. С. Хомякове в журнале братьев Ф. М. и М. М. Достоевских «Время»

М. И. Щербакова Продолжение идей славянофилов в переписке И. С. Аксакова и Н. Н. Страхова

С. М. Сергеев Славянофильское наследие в интерпретации Н. В. Устрялова

Раздел 3 Богословские и экклезиологические идеи А. С. Хомякова

А. И. Осипов Богословские воззрения А. С. Хомякова

С. А. Нижников Вера в творчестве А. С. Хомякова

А. Кавацца «Церковь одна» А. С. Хомякова в самаринской рукописи

Иеромонах Евфимий (Моисеев) Московская духовная академия и славянофилы

Федор Константинович Андреев – преподаватель философии Московской духовной академии

Протоиерей Феодор Андреев и его деятельность в Петрограде в 1919–1929 годах

Протоиерей Феодор Андреев как идейный преемник славянофилов

Отношение профессора Московской духовной академии П. С. Казанского к богословию а. С. Хомякова

Московская духовная академия и Ю. Ф. Самарин

И. В. Цвык А. С. Хомяков и духовно-академическая философия

Священник Валерий Степанов Аскетический взгляд на человека и общество церковных деятелей XIX века

И. К. Рогощенков Религиозное творчество, или Свобода мысли в православии

I

II

III

IV

А. Ю. Закуренко «Кремль, Киев, Саровская пустынь»: представший и становящийся образ Руси у А. С. Хомякова

I

II

III

IV

V

VI

А. А. Федоров Метафизические основания «дела веры» у А. С. Хомякова

В. Н. Сузи «Путь» А. С. Хомякова

Е. Н. Цимбаева А. С. Хомяков в полемике славянофилов и русских католиков по вопросам Вселенской Церкви

К. М. Антонов Миссионерские стратегии и тактики А. С. Хомякова

Д. Вёрн Философские и богословские традиции Тюбингена и экклезиология А. С. Хомякова

В. А. Воропаев Церковь одна: А. С. Хомяков и Н. В. Гоголь

О. Л. Фетисенко Неизвестный отзыв преподобного Амвросия Оптинского и иеромонаха Климента (Зедергольма) о Хомякове

Приложение О Хомякове

Г. Ю. Карпенко Проблема знания в богословском сочинении А. С. Хомякова «Церковь одна» и в романе Л. Н. Толстого «Война и мир»

Священник К. Кравцов Учитель церкви или виртуозный пустослов? Два взгляда из Серебряного века на богословие А. С. Хомякова

А. В. Пирог Взгляд западных и эмигрантских религиозных философов на богословское творчество А. С. Хомякова

П. В. Калитин Об однозначно-«интеллигентской» – «комильфо» – дуально-благочестивому – Петру и всей православно-секулярной – России

А. Н. Розов Столетие со дня рождения А. С. Хомякова на страницах церковной периодики

Раздел 4 Основные философские идеи А. С. Хомякова

И. И. Евлампиев А. С. Хомяков и русская философия конца XIX – начала XX века

О. Д. Куракина А. С. Хомяков – основоположник самобытной русской философии

В. П. Кошарный Творческое наследие А. С. Хомякова и феномен национальной философии

Т. Д. Суходуб Философия А. С. Хомякова как критика классического рационализма

А. Л. Казин Верующий разум

Основной принцип русской философии

1. Философия par excellence

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

2. Подвиг русской философии

* * *

* * *

* * *

* * *

М. А. Смирнов «Философия всецелого разума» А. С. Хомякова

О. Н. Новоселов Воля и целостный разум как приобщение к реальности (о философии А. С. Хомякова)

И. А. Треушников Философия А. С. Хомякова и П. А. Флоренского: опыт сравнительного анализа

В. В. Багинский Мотивы «мыслей» Б. Паскаля в творчестве А. С. Хомякова

А. Г. Гачева Философия любви А. С. Хомякова

В. И. Жулай Идея любви в этико-социальном учении А. С. Хомякова

Л. Е. Моторина Учение о человеке как личности в творчестве А. С. Хомякова

С. И. Скороходова Проблема творчества в философии А. С. Хомякова и И. В. Киреевского

А. А. Корольков А. С. Хомяков и И. В. Киреевский – основатели русской философии просвещения

Ю. Б. Мелих Учение о личности А. С. Хомякова и Л. П. Карсавина

Д. Л. Сапрыкин Концепция образования А. С. Хомякова

Хомяков, Ньюман и «Оксфордская концепция образования»

Вера и наука

Церковь и образование

Учительство

Образование, семья и школа

Образование и государство

В. В. Михайлов Проблема социальных ограничений в работах А. С. Хомякова

А. Н. Лазарева А. С. Хомяков и пути осмысления нравственно-религиозного идеала

В. Н. Ксенофонтов Философско-нравственные идеи А. С. Хомякова о войне и мире: содержание и преемственность

Е. Ф. Ванюшина Бердяевская рецепция философского наследия А. С. Хомякова

М. В. Силантьева Философия свободы русской неопатристики (Н. Бердяев об А. Хомякове)

Н. П. Козлова А. С. Хомяков и западная мысль

О. С. Пугачев Социальная и индивидуальная оптика А. С. Хомякова: романтический аспект

Сведения об авторах

1. А. С. Хомяков как личность и как мыслитель

2. Славянофильство в русской истории и культуре

3. Богословские и экклезиологические идеи А. С. Хомякова

4. Основные философские идеи А. С. Хомякова

Фотографии с цветных вкладок

Примечания