А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист

Сборник статей по материалам международной научной конференции, состоявшейся 14-17 апреля 2004 года в г. Москве в литературном институте им. А. М. Горького

Том II

Раздел 5

Понятие «соборность» в творчестве А. С. Хомякова, его религиозный и культурно-цивилизационный смысл

И. А. Есаулов

Соборность в философии А. С. Хомякова и современная Россия

Существуют две крайности в толковании соборности. Согласно одной из них, соборность – антоним индивидуализма (прежде всего западного) и практически совпадает с «мы-сознанием», а потому является синонимом коллективизма. В этом контексте общинное миропонимание и соборная общность являются синонимами. Подобное представление широко распространено – особенно в массовом сознании. Против отождествления русского мировидения и советского коллективизма весьма решительно выступала христиански ориентированная первая русская эмиграция, но ее голос не был услышан, поскольку «услышать» его означало признать направленный против исторической России характер новой власти.

Согласно другой крайности, которой настойчиво придерживается С. С. Хоружий, соборность принадлежит исключительно области экклезиологии и не имеет никакого отношения к общественному устройству и вообще к эмпирическому бытию. В таком случае следует признать, что буквально все русские философы – от Франка и Булгакова до Лосева – неверно трактовали соборность у Хомякова.

Десять лет назад я уже полемизировал с подобным стерильно-экклезиологическим подходом[1]. Приходится вернуться к этой полемике. Сомнителен уже исходный постулат, согласно которому идея соборности «в своем появлении была неразрывно связана с единственным именем – Хомякова»[2]. Это верно лишь в том смысле, что русский философ сумел эксплицировать (хотя и не в виде законченной и проработанной в деталях философской системы) то, что было в духовной жизни с тех пор, как существует христианство. В русской же оригинальной словесности это начало проявилось уже в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона. Заслуга Хомякова в другом: он смог – в итоге напряженного «умного делания» – дать формулу глубинной сути православной религиозности, а отнюдь не «изобрел» ее: «единство <…> органическое, живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви»[3]. Вряд ли случайно, что эта формулировка возникла только в эпоху расцвета русской словесности – в XIX веке. Необходима была особая смелость, чтобы заявить: «одно это слово содержит в себе целое исповедание веры»[4].

Соборность, по Хомякову, – это «единство по благодати Божией, а не человеческому установлению»[5]. Поэтому без обращения к Слову митрополита Илариона, в котором дано ценностное противопоставление Закона и Благодати, укорененность Хомякова в большом времени русской православной традиции будет не вполне очевидной, а анализ соборного видения неполным.

Следует подчеркнуть отмеченный еще о. Г. Флоровским «опытный характер богословствования»[6] Хомякова: его творчество основывается на личном церковном опыте. Понятие о соборности у Хомякова выходит далеко за пределы «чистого» богословия или философии, охватывая всю область русской культуры. Для самого Хомякова благодатная основа соборности является вдохновляющим его гарантом будущего России.

По мнению современного исследователя, в послехомяковскую эпоху «соборность неуклонно, все сильнее и откровеннее заземлялась <…> и низводилась до простого социального и органического принципа». В этом процессе «вырождения соборности» исследователь видит «суть идейной эволюции славянофильства»[7]. За подтверждением своей мысли С. С. Хоружий обращается к авторитету о. Г. Флоровского, приводя следующее его суждение: «в увлечении идеалом фаланстера или коммуны нетрудно распознать подсознательную и заблудившуюся жажду соборности»[8].

Однако современный исследователь недостаточно внимателен к контексту, из которого он извлекает это суждение. Г. Флоровский говорит отнюдь не о губительном для соборности «заземлении», приведшем к тому, что церковная категория становится категорией мирской. Напротив, философ подчеркивает не «заземленный», а именно религиозный характер «увлечений» идеалом коммуны. Только религиозность, порождающая этот «идеал», не является православной. Именно потому ее невозможно считать развитием православной соборности, но только лишь «заблудившейся жаждой» ее. Русский философ в труде, посвященном судьбам соборности, говорит о характерной «жажде» Д. И. Писарева, «решающую роль» в формировании которой сыграл кружок Трескина, который «напоминает александрийских мистиков и масонов»; упоминает Н. Г. Чернышевского, который «просто перешел к другому “катехизису”, по Фейербаху»; прямо замечает, что «только созданием новой религии можно было закрепить этот припадочный энтузиазм»; цитирует О. В. Аптекмана, уверявшего, что «только религия – религия сердца – может дать человечеству счастье», и добавляет: «это была часто религия очень странная», «проповедь какой-то гуманистической религии, почти апофеоз человека, – “Все мы богочеловеки”»[9].

В этих суждениях нет аргументов, подтверждающих тезис С. С. Хоружего о «заземленности» соборности как причине ее «вырождения». Аргументация о. Г. Флоровского убеждает в другом: подспудно свершалось не замещение «идеального» начала «материальным», земным, но подмена одного типа духовности (православия с его «душой» – соборностью) каким-то иным – очевидно нехристианским – типом религиозности и религиозного сознания. Пусть это, по мысли православного философа, «религия очень странная», но она в качестве таковой не перестает быть религией особого типа, а не «заземленной» разновидностью (или эволюцией) православной соборности.

Поскольку Хомяков не «открыл» неведомую ранее соборность как ядро православного христианства, а лишь сформулировал ее в качестве таковой, можно констатировать именно глобальную подмену соборности чем-то иным и внешним по отношению к православной духовности, которая началась задолго до провозглашения «какой-то гуманистической религии», а завершилась советским обвалом и уже совершенно открытым насильственным искоренением православной основы жизни и культуры. Советская Россия, законодательно отвергнувшая православное прошлое, является в этом смысле только своего рода вершиной общего процесса дехристианизации, с особой брутальностью и религиозным пылом утвердившегося в пределах бывшей Российской империи.

Совершенно неправомерно жестко противопоставлять общинность и соборность. Хомяков, конечно же, никогда не отождествлял эти два начала. Однако он усматривал православную соборную основу общинности и отнюдь не отделял, как это представляется С. С. Хоружему, «непереходимой гранью» «дело человеческое, мирское» и «благодатное»[10]. Убеждение в непереходимости грани между благодатью и миром означает невозможность самого проникновения идеи соборности в жизнь, оставляет ее в сфере чистого духа, необремененного воплощением; в конечном итоге это убеждение означает невозможность воцерковления жизни. Подобное «гностическое» воззрение, якобы разделяемое Хомяковым, в сущности означает изъятие учения о соборности из православной традиции и рассмотрение его в каком-то ином контексте.

Насколько неверно по сути это жесткое противопоставление, приписываемое Хомякову, можно судить хотя бы по характерному для православного сознания убеждению в отсутствии именно «непереходимой» грани между видимой церковью (церковью, так сказать, «эмпирической») и Церковью невидимой – торжествующей на небе. Напротив, единство церкви «является абсолютным: нет видимой и невидимой церкви, небесной и земной, а есть единая Христова Церковь, которая в полноте своего единства существует или пребывает в каждой местной церкви»[11]. Конечно, из того факта, что «невидимая церковь полностью проявляет себя в видимой»[12] (отсюда и возможна полнота причастия), отнюдь не следует «смешение» мирской общинности и благодатной соборности, но именно благодатная основа соборности является небесным ориентиром для земной общины.

Многие идеи Хомякова находятся не позади нас, а впереди нас, как и вообще идеи первого ряда мыслителей «славянофильской» (национальной) ориентации. Парадоксальным образом в ХХI веке многие их положения – в том числе и учение о соборности – обретают более понятный и актуальный смысл, становятся более значимыми для нашего Отечества, нежели в период «малого времени» земной жизни Хомякова и его соратников. Дело в том, что современники и не могли в должной степени оценить меру их проницательности: было еще слишком рано, решающие испытания для страны еще не наступили – их пророчили в прямо противоположном действительности направлении. Так, Д. С. Мережковский в начале ХХ века витийствовал о «грядущем Хаме», у которого якобы три лица: самодержавия, православия и «черной сотни». Хотя он ежедневно мог созерцать не гипотетически-ужасных, а вполне реальных «хамов», которые в самом скором времени стали сокрушать как раз самодержавие, православие и, по образному выражению А. И. Солженицына, ломать хребет самого русского народа.

Хомяков жил и творил в совершенно иное, несравнимо более стабильное для государства Российского время, когда, казалось бы, невозможно было и ожидать тех вакханалий, которые и сегодня продолжают сотрясать государственное тело бывшей империи. Однако ряд его положений более продуктивно рассматривать в «большом времени» мировой истории, далеко не сводимом к хомяковской полемике с протестантизмом и католицизмом.

Современная Россия захвачена общим процессом дехристианизации, который происходит уже не на уровне внешнего насилия, как в советские десятилетия, а на уровне разрушения целостности сознания. В этом контексте следует пересмотреть актуальность старой оппозиции «индивидуализм – соборность», которая давно уже перестала быть репрезентативной для характеристики отношений Запад – Россия. Лишь по инертности мышления этот инструментарий все еще широко используется.

Индивидуализм исходит из неработающего постулата о действенности индивида, тогда как культурное пространство и России, и Запада давно уже охвачено процессом дивидизации. Дивидизация может быть понята как предельный результат распада личности, как третья и последняя ступень «смерти» субъекта. Так, Жак Лакан обосновал постулат о человеке как о децентрированном субъекте, который перестает быть целостным и неделимым, т. е. индивидом, а становится дивидом – фрагментированной личностью Новейшего времени, не имеющей ни внутренней свободы, ни личностного стержня, точкой приложения могущественных социальных и биологических сил. Речь идет о специфической нестабильности человеческого «я», о том, что его разные стороны лишь условно соединяются вместе, объединяются внешним знаком случайным, а отнюдь не промыслительным, именем дивидизируемой персоны. Дивид – это то, что остается от прежней личности эпохи Нового времени. Дивидизация – сам процесс финального раздробления личности.

С позиций «левого» интеллектуального сознания, дивидизация может быть понята как своего рода финальное освобождение: от ядра личности, от лика как последней константы логоцентризма. Когда в фильме Марины де Ван «В моей коже» героиня физически пожирает небольшими кусочками саму себя – это и есть как бы предельное освобождение от постылой целостности личности, уже не только на уровне духа, но и на уровне тела.

Процессу дивидизации (а вовсе не индивидуализма) может противостоять именно соборность, как раз в понимании, представленном у Хомякова. Индивидуализм как таковой, по-видимому, завершился или завершается – как доминантный вектор западноевропейской культуры Нового времени. После «смерти Бога» у Ницше и «смерти автора» у Мишеля Фуко и Ролана Барта становится ясно, что человек как личность не смог удержаться на освобожденном от всяких авторитарных напластований пьедестале. Разрушение иллюзии существования изолированной и самодостаточной индивидуальности осознано постмодернизмом, однако позитивность этого осознания ослаблена имплицитно предлагаемыми путями выхода из тупика бессубъектности. Выход за пределы разросшегося, а затем и взорвавшегося «Я» видится такими теоретиками постмодернизма, как Юлия Кристева, на путях свободного «Мы» в карнавальном коллективизме, отличающегося безличностью и анонимностью. Новая каста вершителей судеб мира тоже говорит от имени коллективного, но столь же безлично-анонимного «общечеловеческого», но на деле весьма определенного «мы».

Таким образом, самодостаточная личность не может удержаться в суверенных пределах и либо скатывается к безличности «мы» (что нам как раз уже известно хорошо по советскому опыту, но плохо – так называемому «свободному миру»), либо же получает надежду на такое «сверх-Я», которое близко тому началу, какое ранний А. Ф. Лосев определил как Абсолютную Личность и которое в русской традиции определяется как соборность.

Что же касается задачи построения правового общества в России, принципиально отчужденного от православных русских корней, то она является в такой же степени насилием над русским сознанием, как и провозглашаемая ранее задача построения общества коммунистического: то и другое – типичные продукты утопического мышления. В каждом из этих двух вариантов нехристианский по своему происхождению дух Закона и законничества теснит и попирает Благодать. Однако иерархия ценностей, четко сформулированная автором «Слова о Законе и Благодати» и выраженная в философии соборности Хомякова, является ядром русской христианской культуры как таковой на протяжении всей тысячелетней истории России. Открыто декларируемые ныне призывы перейти не просто к иной, а к прямо противоположной иерархии ценностей будут означать, если они реально утвердятся и будут доминировать в российской жизни, фактическое завершение русской истории как таковой, финал существования православного типа культуры в России.

Если для дальнейшего развития прогресса (трактуемого с «пролетарских», «либеральных» либо «демократических» позиций) требуется, как все яснее становится, вовсе не безоговорочная капитуляция советского коммунизма (который, согласно постоянным обвинениям левых западных и отечественных интеллектуалов, «исказил», т. е. «русифицировал» марксизм, либо же вот-вот собирался его преступно «русифицировать»), а отречение от самой православной сущности, то внимательное изучение философии Хомякова для каждого русского интеллектуала может неожиданно стать гораздо более действенным «противоядием», нежели чтение весьма воинственных, но зачастую поверхностных современных «патриотических» опусов, по самой своей публицистически-политической природе погруженных в быстропроходящее настоящее.

В. И. Холодный

А. С. Хомяков как провидец третьего этапа соборной эволюции человечества

На различных конференциях и в устных беседах я предлагал отметить двухсотлетний юбилей А. С. Хомякова как антиглобалистское мероприятие. Однако философская общественность на данное предложение никак не реагировала. Подобную ситуацию можно считать вполне закономерной в условиях доминирования индифферентного и проамериканского умонастроения в сфере интеллектуалов и деловых людей. Однако только этим фактором ситуацию не объяснить, поскольку имеется в нашей стране и почвенническая интеллигенция, антиглобалистски и патриотически настроенная. Просто еще не наступило время для восприятия жизнетворчества русского мыслителя как провиденции всемирного значения. Юбилей мог превратиться в масштабное событие для России и мира, если бы мы признали, что русский мыслитель – личность харизматическая и его спонтанные прозрения будут предопределять миротворческую продуктивность философских и практических ценностных поисков не только наступившего ХХI века, но и всего третьего тысячелетия.

Следует отметить, что большинство теоретиков, и многие философы в том числе, мыслят в пределах или эмпирической, или рационалистической парадигмы. А харизму и идеи А. С. Хомякова можно воспринять исключительно с позиций соборно-феноменологической парадигмы, в сфере которой и на уровне которой рождались его идеи. Поэтому необходимо дать краткую сравнительную характеристику названным трем парадигмам (уровням понимания).

Эмпирическое понимание традиционно рассматривается как объективное отражение бытия. Однако еще элеаты объявили чувственное знание субъективным мнением. А в ХVIII веке Д. Юм пришел к одностороннему и вместе с тем классическому выводу, что человеку доступно только эмпирическое знание, которое фиксирует исключительно опыт человеческой жизнедеятельности и никакого отношения не имеет к объективной реальности. Юмовская позиция по-разному интерпретировалась в философии И. Канта, кантианстве, сциентистских направлениях и естествознании. В итоге выработалось представление об эмпирической картине мира как о субъективном понимании реальности, обусловленном человеческими органами чувств, практическим и познавательным опытом общества. Наряду с этим эмпирическая картина мира трактуется и как субъект-объектная реальность.

Правомернее, на мой взгляд, эмпирическое понимание считать сугубо субъективным, а не объективным или субъект-объектным. Таким субъективным пониманием, которое фиксирует пространственно объективированную и меняющуюся во времени реальность, сотворенную органами чувств и преобразованную в процессе житейского и умозрительного опыта в предельно отчужденную символическую модель бытия. Существующее независимо от сознания и других отражательных возможностей человека, объективное Бытие является идеальным (внепространственным и вневременным) феноменом, который адекватно не фиксируется ни эмпирически, ни логически. Гипотетически Бытие можно считать Вечностью, не обладающей сознанием, но представляющей собой универсальное Понимание. Вечность присутствует везде и всегда, образуя тем самым целостную систему различных вариантов одного и того же универсального Понимания. Именно эта система и есть многообразие мира, не доступное в своей адекватности человеческому сознанию. На эмпирическом уровне Вечность и ее проявления воспринимаются как многообъектный и внутри себя подвижный целостный космос.

Не предельно, но достаточно отчужденным от Вечности следует считать и рационалистическое понимание, родоначальниками которого, но уже не опосредованными, а прямыми, также являются элеаты. Рационализм – это субъект-объектное понимание, сотворенное человеческим мыслительным процессом и объективированное в универсальных математических и диалектических понятиях. Рафинированный рационализм отстраняется от эмпирической объектной картины мира и представляет собой отчужденную рефлексию Вечности как универсальное Понимание. В свою очередь, рафинированный иррационализм радикалистски выступил против отчужденного характера рационализма и попытался осуществить феноменологическую рефлексию человека не как родового явления, а как уникальности внутреннего существования (самопонимания) отдельной личности.

Иррационализм и, прежде всего, современный экзистенциализм – это частное протестное проявление соборно-феноменологического понимания. Соборность является изначальным человеческим вариантом Вечности, которая присутствует в иррациональной психике человека в качестве его ценностно-целостного существования (самопонимания), т. е. человек понимает Вечность и аналогичные ей архетипы своего внутреннего целостного бытия бессознательно. Вместе с тем совершается спонтанный процесс внеэмпирического и внелогического перехода иррационального понимания в сферу сознания – это и есть феноменология. В результате образуется соборная феноменология как культура иррационального универсального понимания, от которой отчуждены эмпирическая и рационалистическая парадигмы. Однако эта культура в качестве скрытой тенденции присутствует в них. Фактически эмпирики и рационалисты сознательно мыслят в пределах своих парадигм, но плодотворные идеи они выдвигают спонтанно с соборно-феноменологических позиций.

Принципиально важно осознать, что по своей природе соборность – это мирское бытие запредельного (надэмпирического и надрационалистического) Духа, которое феноменологически выражалось вначале на языке мифологии, потом на языке религиозной веры, а начиная с середины ХIХ века идет преимущественно спонтанный поиск секулярного феноменологического языка, тождественного мирскому и вместе с тем сакральному состоянию изначальной психики человека. Из всех мыслителей, на мой взгляд, наиболее глубинно прозревал мирской вариант соборной феноменологии А. С. Хомяков, специфически рефлексируя религиозный и мирской варианты соборности в органическом единстве.

А. С. Хомяков, являясь глубоко верующим, вместе с тем был светским человеком и европейски образованным почвенником. Поэтому он предопределил путь формирования не только религиозной, но и секулярной соборной феноменологии. Во-первых, главный идеолог славянофильства не противопоставлял и не говорил о первенстве богословия по отношению к философии и науке, на чем настаивали теологи и религиозные мыслители. Во-вторых, он отстаивал принцип «приблизительности» постижения «истины Божьей», что вполне идентично секулярному положению об условности понимания Вечности и ее соборного варианта. В-третьих, он объективно видел соборность не только как религиозный феномен, но и как мирскую «внутреннюю правду», объединяющую людей в жизнетворные общины. Фактически для Хомякова соборность выступает субстанцией человеческого существования, которая наиболее полно и глубоко представлена в духовно-коллективистском образе жизни русского крестьянства. Образ жизни, в свою очередь, трактуется им как производная от «невидимой» соборности житейская вера, где религиозность является одним из важнейших элементов.

Именно за мирские интенции в творчестве А. С. Хомякова православная Церковь долгое время не признавала его как своего богослова и не без оснований видела в его лице реформатора и даже революционера. Религиозные противники идейного мира русского мыслителя объявляли и сегодня объявляют его, говоря словами П. А. Флоренского, скорее родоначальником «утонченного русского социализма» и утонченного рационализма, а не основателем новой воистину православной школы богословия[13]. Тем самым противники признают доминирование секулярного смысла в сакральной вере и понимании Хомякова и стихийно фиксируют тот факт, что его жизнетворчество возвышается над традиционным богословием всех видов и находится в сфере неуловимой соборности.

А. С. Хомяков, если оценивать его с традиционных рационалистических позиций, не совершил переворота в мировой философии, не написал гениальных художественных произведений и не сделал крупных научных открытий. Это не помешало К. Н. Бестужеву-Рюмину поставить его имя рядом с именами А. С. Пушкина и М. В. Ломоносова[14], Ф. Н. Глинке – утверждать, что только «пасынки России не поклонятся ему»[15], а Н. Зернову – объявить А. С. Хомякова пророком наряду с Вл. С. Соловьевым и Ф. М. Достоевским[16]. Ощущали масштабность личности Хомякова почти все дореволюционные русские мыслители и исследователи. Они считали его не только парадоксальной личностью и родоначальником парадоксального славянофильства, но и уникальным зачинателем оригинальной русской мысли, получившей мировое признание, хотя и без осознания ее исторической перспективы. Думаю, что феномену Хомякова суждено обрести вечностную значимость, а не только занимать почетное место в российской культуре и «переломном» ХIХ веке мировой истории.

Для меня А. С. Хомяков выступает в двух основных и, казалось бы, взаимоисключающих измерениях: как разносторонний «дилетант», т. е. не профессионал фактически во всех областях, о которых писал или в которых принимал практическое участие, и как провидец нового многовекового этапа существования человечества. Его творческая деятельность осуществлялась в той сфере человеческого бытия и на таком уровне, которые не доступны даже признанным гениальным теоретикам.

Слово «дилетант» имеет и отрицательный, и положительный смысл. Профессионализм играет большую роль в социетарной жизни, но зачастую нейтрализует духовно-творческий потенциал личности. Об угрозе «профессионального кретинизма» говорили К. Маркс, А. И. Герцен и другие мыслители. Об этом писал и А. С. Хомяков. Он признавал величайшие достижения немецкой нации в умственном развитии человечества, но был обеспокоен тем обстоятельством, что «немец нашего времени из человека превращается в ученого. Он рудокоп науки, но уже не зодчий. Германия требует возврата к простоте»[17]. Сам Хомяков спонтанно творил в сфере «простоты» – в сфере архетипического существования человека. Только в этом случае, на мой взгляд, у творческой личности и возникает возможность проявиться в качестве провидческой, т. е. «схватить» и с естественной непосредственностью выразить соборный феномен человеческого бытия и производную от него культуру иррационального универсального понимания.

Впервые читая А. С. Хомякова в 1973 году, я обрел через его посредство ощущение какого-то универсального точечного Понимания, выходящего за пределы пространственно-временного (эмпирического) и понятийного восприятия действительности. Постепенно запредельное Понимание было нейтрализовано формировавшимся рационалистическим восприятием основного смысла хомяковской творческой ментальности.

Думаю, что универсальное Понимание ощущали многие прямые и косвенные последователи и исследователи творчества Хомякова. Именно способность его спонтанного творчества формировать в психике человека подобные ощущения и является основным свидетельством провидения русского мыслителя. Особенно показательны в этом плане его публицистические статьи, где он мыслит на уровне непосредственной иррациональной универсальности, притом мыслит секулярно и формирует мирские ощущения универсального Понимания. Его задевало за живое профессионально-одностороннее, сугубо частное рассмотрение различных проблем в периодической печати. Он стихийно или осознанно реагировал на них с изначальных соборных позиций. Почти во всех публицистических статьях А. С. Хомякова ярко проявилась спонтанная универсалистская аналитика, причем фактически без всякой объективации.

В отличие от публицистики, в богословских, философских и историософских трудах русского мыслителя спонтанный универсализм фиксируется в понятиях «всецелый разум», «волящий разум», «Церковь», «Божья благодать», «вера», «соборность», «иранство», «кушитство», «народный дух» и т. п. Однако последние принципиально отличаются от категорий классического рационализма, отчужденных от внутренней духовно-целостной ментальности человека. Хомяковские понятия, напротив, представляют собой частично условное, но в большой мере адекватное воспроизводство синкретического самопонимания, стихийно присутствующего в человеческом сообществе и психике отдельных людей.

Хомяков сознательно отрицает возможность познать жизнь со стороны, на основе изобретенных человеком рационалистических категорий. В своем анализе он стремится опираться на понятия, зародившиеся в многовековом естественном общении людей и фиксирующие жизнь в ее внутренней содержательности. Благодаря этому спонтанное творчество русского мыслителя несет в себе глубинную универсальную культуру понимания, преодолевающую религиозные и атеистические, рационалистические и иррационалистические, националистические и космополитические стереотипы, оказавшиеся сегодня корневой системой «прогрессистского» мышления. Центральное место в его философии занимает оригинальное учение о вере, которая, согласно Хомякову, предопределяет народную ментальность, образ жизни, просвещение, культуру и цивилизацию в целом. Различные веры обусловливают различные смыслы и судьбы цивилизаций. Субстанцией человеческого бытия объявляется соборная (иранская) вера, от которой отчуждается множество верований, в том числе и атеизм. Совокупность последних представляет собой утилитарный (кушитский) тип веры, предопределяющий внедуховный характер цивилизации. Вместе с тем подразумевается, что соборное самопонимание скрыто присутствует в различных сферах жизнедеятельности: внутреннем мире человека, общечеловеческих и этнических традициях, общинном быте русского крестьянства и православной «церковной ограде».

Если освободить внутреннее движение мысли Хомякова от религиозного языка, от защиты раннего христианства и православия и многих других временных факторов, то мы будем иметь секулярное толкование соборности как субстанции человеческого существования, как иррационального духовно-целостного самопонимания, интегрирующего в себе архетипический ценностный опыт и ориентирующего людей на свободное всечеловеческое единение. Данное определение сформулировано мной, но оно вполне соответствует хомяковскому толкованию соборности и целостному потенциалу всего жизнетворчества русского мыслителя. Субстанция человеческого существования могла бы получить и другое название. Но после смерти А. С. Хомякова в понятии «соборность» постепенно и подспудно концентрировался глубинный житейско-философский смысл его творчества, который нередко фиксировался в постхомяковской философии и другими терминами. Одновременно слово «соборность» становилось магическим символом.

Думаю, что этот символ вошел в зону Вечности в качестве синтеза всех аксиологических архетипов: совести, смысла жизни, запредельности, страдания и сострадания, вины и покаяния, духовного самоосуществления личности, нации, всего человечества и многих других. К символу «соборность» обращаются сегодня не только аксиологически мыслящие люди, но и многие совершенно чуждые его смыслу политики и политологи, верующие и атеисты. Это говорит о двух противоположных тенденциях: об укоренении символа в мировом общественном сознании и об исторически обусловленной нейтрализации его реального смысла и перспективы. Но подспудно вызревает качественно иная рефлексивно-секулярная соборная ситуация.

А. С. Хомяков размышлял над многими проблемами, которые ранее и в его время были представлены преимущественно в западной философии, социологии, богословии, литературоведении и публицистике. В своих размышлениях он высказывал оригинальные идеи, которые и сегодня вызывают полемический настрой у исследователей. Однако в вечностном смысле для Хомякова эти проблемы, наряду с конкретными эмпирическими фактами, выступали «точками опоры» в процессе выявления универсальной истины, которую можно назвать соборно-феноменологическим пониманием. Потенциями такого понимания обладал совокупный мифологический человек. Формировавшийся соборный феноменологизм в определенной степени был нейтрализован древнегреческим рационализмом. Затем возродился и реально сформировался в раннем христианстве на уровне неоплатоновской рефлексии. Для дальнейшего развития рационализма и прагматического стиля западной жизнедеятельности характерно отчуждение от соборно-феноменологического универсализма. Однако последний постоянно давал о себе знать в рационалистических конструкциях. Например, Гегель, продолжая традиции предшествующих мыслителей, создает отчужденный вариант соборной феноменологии. В его философии диалектическая логика трактуется как Бытие в себе, которое воспроизводится иррационально в совокупном мыслительном процессе человечества и стихийно достигает субъект-объектного уровня. А на уровне сознания каждый отдельный человек мыслит не диалектически, а формально-логически.

Правомернее говорить о конгениальности скрытого идейного мира Гегеля и Хомякова, но можно предположить и другое: русский мыслитель незаметно для себя и своих исследователей наполняет «бескровную» гегелевскую диалектику глубинным животворным содержанием, благодаря чему и формирует естественную соборную феноменологию как систему, в которой интегрируется иррациональный духовный универсализм. Бытие в себе родоначальник соборной феноменологии называет волящим (всецелым) разумом, проявляющимся для человека в качестве Божьей благодати, которую Хомяков именует невидимой соборностью (или Церковью). Отдельный человек сам по себе не может приобщиться к соборности. Ее обретает только совокупность глубинно верующих людей, образующих видимую Церковь, хотя по сути она также является невидимой. То есть соборная вера – это подлинное существование человека, обретенное им в «церковной ограде». Данному бытию присуще живознание волящего разума и его проявлений. Живознание выступает первой ступенью познания, а рассудок – второй. Рассудок познает законы действительности без самой действительности. Синтез живознания и рассудка как третья ступень познания обеспечивает человеку осознанное понимание Бытия в себе, но в той мере, в какой оно было присуще на уровне иррационального живознания.

Хомяковское учение о соборности – это провиденческая парадигма возрождения «первоначального братства». Поскольку народы не восприняли эту парадигму, то и не сумели хотя бы в какой-то мере нейтрализовать усиливающееся влияние кушитства, в котором выражается «крайнее искажение человеческой природы»[18]. А. С. Хомяков стихийно предвидел формирующуюся сегодня ситуацию, когда по своему внутреннему смыслу противостоят друг другу не религиозность и секулярность, а разнообразная по эмпирическому проявлению и единая по сути соборность двуполярному варварству: религиозно-националистическому фанатизму и индифферентному космополитизму как кушитским разновидностям религии и атеизма. Сейчас кушитский тип веры почти беспредельно господствует в мире. В этих условиях народам навязывается новый «мировой порядок», с чем смирилось европейское и постсоветское население, пораженное бациллой индифферентизма. Наступает утилитарно-прагматическая глобализация, формируется единая мировая система экономики, финансов и информации, в которой человек превращается в «нумер» (Хомяков), где теоретики, идеологи и политики выполняют функции управленческих автоматов, а остальные люди безропотно реализуют любые волевые замыслы централизованной системы управления. Так или иначе, но глобализация объективно призвана окончательно уничтожить соборную природу человека и возникшие на ее основе глубинный допросветительский гуманизм и соответствующий ему уровень культуры.

Надо признать, что глобалистской миссии не суждено осуществиться. Программа спасения «золотого миллиарда», как и гитлеровская авантюра, не только анти-человечна, но и базируется на искусственной вере в «формулу» (Хомяков). Естественная кушитская вера, согласно учению А. С. Хомякова, постоянно поглощает соборность и доминирует в социальном процессе. Но крайние формы кушитства, представляющие собой совершенно беспочвенную рационализированную веру, не имеют долговременной жизненной перспективы и обречены на гибель.

В России и мире сегодня распространено достаточно устойчивое мнение, что Россия долго и бесперспективно искала самобытный путь развития. В противовес этому Хомяков аналитически раскрыл реальную ситуацию. Он выявил, что русский народ еще до крещения Руси интегрировал в себе потенциальную соборную ментальность, что и обусловило в России колоритный, поистине жизнетворный вариант именно общечеловеческой эволюции. Эта жизнетворность сопротивляется любому формальному управлению. Что касается Запада, то именно он выработал католицизм – отчужденную веру, базирующуюся не на архетипах человечности, а на формальных логических постулатах.

Социетарные достижения западной цивилизации потрясают воображение, но именно эта цивилизация губительно отклонилась от соборной эволюции человечества. Главный идеолог славянофильства предчувствует не только гибель крайних форм, но и всего западного жизнеустройства. Однако не погибнут реальные достижения европейской культуры. Хомяков проникновенно говорит о том, что учение И. Канта о практическом (нравственном) разуме предопределило первоосновы всякой будущей философии, способной постигать Бытие в себе. В свою очередь Гегель открыл универсальные законы последнего. Несмотря на то, что эти законы выражены без самого Бытия, Гегелю будут благодарны все будущие умы, «укрепленные» пониманием этих законов.

В соборной эволюции человечества можно выделить три основных этапа: синкретическо-мифологический, авторитарно-религиозный и рефлексивно-мирской. Первые два этапа А. С. Хомяков возрождает в соборной феноменологии, а по отношению к третьему выступает его идейным и идеологическим родоначальником. Хомяковский соборный феноменологизм является перспективной соборной мифологией, в которой изначальный синкретизм внерелигиозного и одновременно сакрального Духа не преодолевается, а возводится на уровень рефлексии.

Н. А. Бердяев, В. В. Зеньковский, а вслед за ними и другие исследователи «сожалеют», что в учении Хомякова бытовая сторона преобладает над религиозной, а европейский общекультурный рационализм объявляется рассудочным, тогда как немецкие философы выделяли и определяли рассудок и разум в качестве естественных структур человеческого познания[19]. Исследователи утверждают также, что сам Хомяков, несмотря на «безмерную» критику европейского рационализма, в своих суждениях был рационалистом. Именно данные упреки косвенно подтверждают факт возвышения провиденциального жизнетворчества А. С. Хомякова над сугубо религиозным и отчужденным рационалистическим творчеством, над сугубо религиозной и секулярной формами выражения соборности.

А. С. Хомяков в отличие от Вл. Соловьева видит целостность Духа не только в религиозной, но и в мирской ментальности, а по сравнению с А. И. Герценом – не только в «стихиях жизни», но и в сакральных архетипах этих стихий, а также освобождает рационалистическую философию Гегеля от отчужденности и на уровне «утонченного рационализма» (П. А. Флоренский) рефлексирует соборное существование человека во всех его проявлениях и жизненный процесс в целом. Одним словом, Хомяков критикует исторически объективированные формы религии, материализма и рационализма с позиций и соборно-религиозной, и соборно-секулярной, и соборно-рационалистической веры, но прежде всего с позиций логически не уловимой и словесно не фиксируемой универсальной соборности. Именно благодаря этому его анализ мистических, житейских и догматических феноменов удивительно свободен от мистики, прагматизма и логической отчужденности. Хомяков был единственным для своего времени мыслителем, который провидчески трактовал католицизм как мистический рационализм, лишившийся изначального целостного Духа и превратившийся из естественной веры даже не в кушитство, а в формализованное умозрение, не способное проникать в глубины человеческого существования. Тем самым Запад, согласно его позиции, лишился жизненной первоосновы и как цивилизация обречен на гибель.

Возрожденная и осмысленная А. С. Хомяковым на новом интеллектуальном уровне православная форма соборности вариативно проявилась в русской религиозной философии, а его мирская рефлексия целостного Духа – в «русском социализме». Инициированное родоначальником славянофильства феноменологическое понимание соборности, возвышающееся над религиозным и мирским ее восприятием, стихийно было востребовано всеми направлениями русской философии и составило основное их смысловое и ценностное содержание. Именно дальнейшую вариативную разработку соборной феноменологии правомерно считать фундаментальной перспективой мировой философии и базирующейся на ней идеологии антиглобализма.

Для преодоления кушитской глобализации и возрождения в человеке соборного начала необходимы кардинальные перемены в умонастроениях людей. Этим переменам будет способствовать выявление вечностного смысла в жизнетворчестве А. С. Хомякова. Русский мыслитель предвосхитил и спонтанно воссоздал максимально притягательную, но еще не понятую мировым сообществом соборную феноменологию – целостную веру, философию, идеологию, мировоззрение, – которая, на мой взгляд, имеет все шансы стать основным определяющим фактором эволюции человечества в третьем тысячелетии, если человечество как таковое самосохранится.

В. Меденица

Логос, слово и соборность

I

В 1926 году, занимаясь переводом на сербский язык сочинения Хомякова «Церковь одна», преп. Юстин Попович писал: «Хомяков первым в новое время освободил православную мысль от схоластицизма и рационализма, выведя ее на пути, проложенные святоотеческой философией, и потому Самарин был прав, назвав его учителем Церкви». Такая высокая оценка, данная Хомякову одним из выдающихся церковных мыслителей и подвижников нашего времени, могла бы еще тогда, при беспрепятственном и свободном развитии сербской богословской и философской мысли, широко открыть двери исследованиям русской религиозной философии, одним из родоначальников которой является Хомяков.

В 1932 году доктор Душан Стоянович опубликовал книгу под названием «Русские проблемы философии и религии XIX века», содержавшую очерки о П. Чаадаеве, И. Киреевском, А. Хомякове и К. Леонтьеве.

Русскую религиозно-философскую мысль в целом объединяет дух, в котором она проявлялась, дух свободы и спонтанности, – писал Д. Стоянович. – Она – свободно мыслящая. Она – творение мирян. Она свободна от манеры и метода <…> теологов. Она спонтанно церковная и духом свободного познания связана с церковью, в то время как <…> в исторических своих перспективах она намного больше опирается на народный религиозный дух, нежели на церковные религиозные традиции. Она не стремилась уходить как можно дальше от церкви, несмотря на то, что религиозные проблемы ставила гораздо шире. Она не является церковной, однако дух церкви ей не чужд. Она была произведением свободных умов, которые в поисках духовной истины шли к церкви, а не наоборот. Поэтому она была спонтанной и автохтонной, не будучи при этом протестантской.

Русская мысль, подчеркивал автор далее, со своим

познанием преимущества религиозного духа и своим пониманием этого духа, для нас может иметь и более современное, а не только историческое значение… Увы, мы никак еще не показали, что в ориентации нашей страны религиозный дух принимает какое-либо участие. Наше культурное познание было весьма профанным… Однако историческая наша судьба ставила перед нами совсем новые проблемы и при их решении, нам кажется, русская религиозная мысль может оказаться полезной, либо как путеводный маяк, либо как предупреждение.

Слова Юстина Поповича и Душана Стояновича могли стать отправными пунктами для всеобъемлющей рецепции русской религиозной философии у сербов и даже для создания нашей оригинальной философской мысли, которая никак не могла возникнуть, черпая исключительно западные источники, если бы не случился роковой разрыв, оттолкнувший нас на многие десятилетия от этих истоков.

Только в 1980 году благодаря Николе Милошевичу, который выпустил десятитомное издание «Достоевский как мыслитель», куда вошла и публицистика Достоевского, и работы Лосского, Бердяева, Мережковского, Шестова и Розанова о Достоевском, мы вновь соприкоснулись с русской религиозно-философской мыслью, узнав о том, о чем люди моего поколения вообще не догадывались, – о существовании целого «незнакомого мыслящего континента», по выражению Николы Милошевича.

Серьезные научные работы на тему «Хомяков и славянофильство» появились в Сербии только в последние годы ХХ века. О Хомякове и классическом славянофильстве неоднократно писал Милан Суботич, старший научный сотрудник белградского Института философии и общественной теории. Уже в своей книге о сербском либерализме Суботич одну главу посвятил рассмотрению влияния русского славянофильства на сербских либералов и, в частности, интерпретации «Послания к сербам» («К сербам. Послание из Москвы», 1860)[20]. Кандидатская диссертация Суботича была полностью посвящена анализу политических и социальных идей классического славянофильства. Выдвигая тезис о том, что восстановление славянофильских идей является ответом на кризис посткоммунистического идентитета России, автор подчеркивает важность академического изучения и ознакомления с этой традицией в Сербии. В 2001 году Суботич опубликовал в Белграде книгу «Комментаторы русской идеи», в которой изложил собственное понимание философских взглядов Чаадаева, Киреевского, Хомякова, Герцена, Данилевского и Леонтьева. В очерках об этих мыслителях автор рассматривает «русскую идею» как комплекс философских, социальных и политических взглядов, говорит об особенностях русского менталитета и исторического развития России. Из трех возможных способов тематизации «русской идеи» (традиционно-философская, историческая и политико-логическая), Суботич выбирает вторую, делая свою книгу своего рода приложением к истории «русской идеи». В рамках такого подхода концепт соборности Хомякова подробно рассматривается им в философском, богословском и социальном планах[21]. На философском уровне «соборность определяется критикой нововекового рационализма; на богословском уровне – объяснением истинной Церкви, а на социальном – идеалом древнеславянской общественной жизни, сохранившемся в институте сельской общины».

Если интерес Суботича к славянофильству прежде всего научный, теоретическо-исторический, то внимание к русской философии Бранимира Кулянина (защитившего докторскую диссертацию «Восточный вопрос в русской философии» на философском факультете в городе Баня Лука (Сербская Республика)) вызвано стремлением очертить, опираясь на традицию русской религиозной мысли, основные контуры сербской социально-политической модели, наметить пути возможного решения проблемы защиты и сохранения сербской национальной идентичности в сегодняшних условиях «конфликта цивилизаций», в котором одной из самых горячих точек являются как раз Балканы. В противоположность «объективистскому» подходу Суботича подход Кулянина можно считать «субъективистским», в его основе лежит экзистенциально-исторический и практический интерес.

Взгляды Кулянина во многом близки моим собственным взглядам на специфически русский теоретическо-познавательный вопрос, высказанный мною в кратком очерке «О задачах так называемых духовных наук», в котором поднимается вопрос о смысле знания и решается он именно в духе русской религиозной философии. Знание имеет смысл только как живое знание, поддерживающее, питающее, развивающее жизнь в целом и формирующее то, что является высшим и главным в жизни, что определяет личность. Задача духовного знания и духовных наук, их первый и последний смысл – формирование и развитие человека как личности. А потому историк, исследующий национальную историю, будучи всем своим существом – национально, семейно и лично – связан с этой историей, не может заниматься лишь простым описанием событий национальной истории, не может исследовать только причины их и последствия, не может быть, так сказать, только ретроспективным исследователем. К своему предмету он должен подходить максимально заинтересованно, любить свой предмет, видеть себя в нем, и не как отдельный, обособленный индивид, а как цельная личность, рожденная в этой истории. При этом веяния прошлого не только должны через посредство настоящего превратиться в установки будущего, но и наоборот, смысл будущего, как зарожденного движения в настоящем, должен освещать и регулировать и само прошлое: история не должна быть только ретроспективной, она должна быть и проективной! В сущности, христиански осмысленная историография – а желательной является только такая историография – должна быть ретроспективно-проективной. Поэтому Иисус Христос – центр истории, центр мирового движения, собирающего в себе (Логос, Слово – Церковь) начало и конец, прошлое и будущее, живых и мертвых.

Итак, знание является результатом процесса, который, как сказал бы Бердяев, осуществляется в самом бытии. Здесь сова должна вылететь под самое утро, на заре, и во время полета следить за ходом исторических событий и экзистенциальных происшествий своим взглядом в две ночи: одну, оставшуюся за нами, и вторую, которая перед нами. То, в чем рождается знание, – это связь любви, обогащающая обе стороны процесса познания. Любимый предмет прекрасен, даже когда он, с точки зрения холодного рассудка, и некрасив. Это так потому, что сердце видит не его ограничения, его искаженность, вызванную скованностью цепями здешнего бытия, цепями социально-психологической и исторической необходимости (все цепи спадают перед этим любовным взглядом), а его идею, его лучшую возможность – сердце видит любимый предмет таким, каким он будет в вечности.

Субъективность здесь не подвержена никакому субъективизму и релятивизму, никакому романтизму, более того, она является определенным соборным сознанием, открытостью всем принимающим участие в церковном духе, к живым и умершим, потому что Дух живет и дышит не там только, где он хочет, но и когда захочет, а церковь является не только церковью живых, но и умерших. Не трудно прийти к выводу, какой линии в русской религиозной философии следует эта гносеологическая позиция. От живого знания до созерцания сердцем, до последней возможности раскрытия полной истины предмета в полноте субъекта, внутри самой жизни, суть которой открывается во взирании по ту сторону любых пространственно-временных ограничений. Только в созерцании сердцем утверждается субъективитет: чувствительность, воля и мышление, сопряженные в целостном, теопоэтическом разуме; только в сердечном созерцании предмет открывается человеку в полной своей очевидности. Можно сказать, что именно Иван Ильин в своей работе «Путь к очевидности» (глава «О сердечном созерцании») высказал последнюю формулу и самым подходящим образом назвал тот гносеологический субъективитет, поисками которого занималась и который, по сути, исследовала вся русская религиозная философия как органическая, соборная мысль sui generis, начиная с Хомякова и Киреевского, через Федорова и Соловьева, до Бердяева и Карсавина.

Приведу выдержку из докторской диссертации Бранимира Кулянина: здесь конкретно говорится о задаче историографа, но, по-моему, сказанное имеет отношение к общественной теории и к философствованию вообще:

Бесплодная, объективная историография всегда ошибается не менее, чем в двух направлениях. Она предоставляет минувшие события дурной классификации, вставляя их в исторические рамки в соответствии с требованиями научной точности, объективности, критичности и т. д. и оставляет современников без опоры, без той необходимой помощи, которая каждому поколению хотя бы раз в жизни становится необходимой. Разумные нации живут с опытом предков; опытом всегда историческим, воплощенным во всех формах духовного и общественного бытия, начиная с церкви и кончая государством и образованием. Неразумные же нации живут в забвении опыта собственных предков и начал, проявляющих себя в этом опыте. Не осознавая их, они в кризисные исторические моменты, когда стоят уже буквально над пропастью, пытаются выйти из дремучей повседневности и организоваться вокруг чего-то, что невозможно создать на скорую руку, а потому их обращение к серьезной национальной жизни часто бывает стихийным, если вообще появляется желание двигаться к каким бы то ни было национальным началам. И тогда форма занимает место содержания. Отучившись от преданий, от традиции, от прочного нравственного, самоотверженного, органичного существования нации, они могут использовать национальную идею лишь в качестве удобного лозунга, из которого выхолощено подлинное содержание слов, они активно опираются на национальную символику, но это лишь показуха, тешащая их гордое самолюбие, и в конце концов быстро погибают вместе со своим кратковременным восторгом, в бесплодных попытках этим незаряженным ружьем победить врагов, стреляющих из тяжелых орудий своего, заветами и духом предков питаемого и развивающегося национального бытия.

Было бы несправедливо, если бы я не упомянул и тех, кто своими переводами способствовал ознакомлению более широких слоев нашей культурной общественности со славянофильством и Хомяковым. Это Милош Добрич, который перевел несколько богословских работ Хомякова, и Мирко Джоджевич, который перевел книгу Николая Бердяева о Хомякове (а также более тридцати книг Шестова, Бердяева, Федотова, Соловьева, Франка…).

II

Соборность, писал Хомяков, есть «свободное и органическое единство, принципом которого является Божия благодать взаимной любви».

Церковь соборна, потому что представляет собор верующих, объединенных в одном духе, без ограничения места, времени (курсив мой. – В. М.), общественного положения и национальности ее членов, для нее нет греков и варваров, нет рабовладельцев и рабов.

Слово «соборность», «утверждаю смело <…> содержит в себе целое исповедание веры».

Соборность – это принцип, которым множество верующих объединяется в одну общность – «Христову церковь на земле и небе, во времени и вечности». Он выражается в Соборе – Храме Божием при литургии и молитве.

Соборность здесь положительно определяется сжатыми, сосредоточенными высказываниями. Открыто, ясно они говорят целостному духу, личности, сокровенно говорят рассудку, пониманию и требуют рассмотрения, анализа. Что же в них главное? Единство во множестве. Почва, необработанная и здоровая, питающая мысль Хомякова, – это органическое единство, которое много древнее аналитического рассудка или же, антитетического, диалектического разума. В свое время именно так зародилась греческая философия, с Гераклитом, отдаленным от Хомякова многими веками, тысячелетиями. «Если послушаете не меня, а Логос, мудро согласитесь, что все – одно». Так говорит Гераклит в своем тоже сосредоточенном, сжатом высказывании. На первый взгляд, что может быть общего между Гераклитом и Хомяковым, между гераклитовским Логосом, говорящим что все одно, и хомяковской соборностью – свободным единством в любви, вытекающим из другой, восточно-христианской традиции? Но я убежден, что Спасителя предвещали не только ветхозаветные пророки (вся тварь жаждала избавления, все народы во все времена) и не только божественный Платон, а также и Гераклит Ефесский. Думаю, что и пророки, и божественный Платон, и Гераклит Ефесский – все это радиусы к средоточию (центру) истории, радиусы, идущие сверху, из тьмы прошлого, от тех, кто хочет слышать и жить в Логосе, в самой Истине с большой буквы.

Об этом средоточии (центре) жизни, о Логосе-Слове говорит Иоанн: «В начале был Логос, и Логос был у Бога. И Логос был Бог». В начале было Слово. Логос – это Богочеловек, объявленный и исторически существующий. Земная жизнь Иисуса Христа – воплощение и вочеловечение Логоса, открывшегося людям, ставшего откровением. Логос – Слово Божие, увиденное и услышанное людьми, он – благовестие, он – второе лицо Троицы, Логос теперь Личность.

Основой, осью Церкви, ее фундаментом и вершиной, ее вертикалью, вокруг которой сосредотачивается и собирается все, является Иисус Христос, Сын Божий, тот Божественный Логос, который питает членов Церкви: «Я есмь хлеб жизни» (Ио. 6, 48); «Я – хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира» (Ио. 6, 51); «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день; Ибо Плоть Моя истинно есть пища и Кровь Моя истинно есть питие. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне и Я в нем» (Ио. 6, 54–56); «Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною» (Ио. 6, 57); «Дух животворит, плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ио. 6, 63).

В этих словах речь идет о Евхаристии, о Церкви, о Троице, Вечном Соборе, которому может быть причастно каждое существо, но «многие из учеников Его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать» (Ио. 6, 60) – и ушли от Спасителя. Остались апостолы распространять Церковь, распространять слово Истины, которую можно есть и пить и которая дарует жизнь вечную. Они остались в любви и вере, в свободном единстве вокруг оси Церкви, остальные отдалились, пошли прочь от Церкви, несобранные, несоборные, те, что вопреки близости к самому Логосу, к началу единства, повернулись к нему спиной. Они предпочли слушать себя, свое мнение, опираться на собственное мышление, боготворить своих идолов вместо божественного Слова, вместо Логоса. Логос – это то, что собирает, что духом любви насыщает собранных, а собственное мнение (идолы, которые его формируют) – то, что разбирает, рассуждает (рассудок = разум, разбор (серб.), ratio). Логос – это Церковь, единая и соборная, единая во множестве, нерушимый собор живых и умерших, по образу Троицы. Такая Церковь Троицы, Вечного Собора, была открыта в Евангелии Иоанна. Логос Иоанна есть богочеловеческая манифестация этого Собора, этой соборности, он Церковь[22].

Итак, следуя нашей аналогии, теперь можем сказать, что Логос Иоанна содержит в себе и доклассическое значение Логоса, обнаруженное Хайдеггером в гераклитовом фрагменте[23]. Логос Иоанна и есть «собирающая собранность», представленная теперь как содержание, качество – у нее есть плоть, кровь – как полнота. Он – Личность, соборная и неотделимая от Отца и Духа, Личность неслиянная, Второе лицо Троицы, Он – Церковь. Церковь здесь есть личностная «собирающая собранность», она – хомяковская соборность: одно в ней есть все, и все есть одно – она есть свободное единство в любви.

Хомяковское определение Церкви также приходит нам свыше, после Откровения, оно есть раскрытие и усвоение Откровения, оно для нас является спасающим, воскрешающим обогащением того, что в еще очень общем и абстрактном предсказании содержится в гераклитовом высказывании. Гераклита, который так говорит, мы могли бы полностью включить в хомяковскую идею соборности, в соловьевскую философию всеединства. Предвестие здесь получает полноту выражения.

Два сосредоточенных высказывания – Гераклита и Хомякова, – находящиеся на одинаковом расстоянии (если в данном случае вообще можно говорить о каком-то расстоянии) от того, что является средоточием всех пространств и всех времен, средоточием каждого истинно разумного и духовного усилия всякого, кто любит истину, несмотря на место, время, общественный статус и национальную принадлежность, – от Логоса, Слова, Спасителя. В это средоточие эти два сосредоточенных высказывания и должны в конечном счете вернуться.

* * *

Вновь обратимся к сосредоточенному высказыванию Гераклита Ефесского.

Что нам сказано здесь? «Если послушаете…» – какое-то слушание, послушание… «не меня…» – не какое-то субъективное мнение, какое-то болтание, «а Логос» – Логос здесь говорит, а не я, я – только медиум, проводник, или же кто-то, кто старается у-логосить себя, уподобить себя Логосу, кто-то становящийся целостным разумом, потому что послушен Логосу, становится мудрее и не болтает, кто собирает себя в себе и принимает Логос как саму собранность, как то, что обеспечивает внутреннюю со-средо-точенность (со-бранность) и обращение к другим не в болтании, а в сосредоточенном, концентрированном высказывании. «…Мудро (толково) согласится…». Мудро, толково – не разумно, рационально, а именно мудро, как после какого-то сосредоточенного (концентрированного) по-слушания, после жизни, прошедшей путь внутреннего сосредотачивания, собирания всех сил, которые пребывают в мудрости (уме), в согласии с Логосом. Как сказал Гераклит, «многознание не учит мудрости, ибо научило бы Пифагора…» и остальных. То есть «согласиться» здесь означает отказаться от всякого болтания, от своего собственного маленького (раз)ума, от всякого расчленения, от триумфа человеческого рассудка, этой малой части целостного человеческого существа, узурпировавшей место целого, задушившей его, рассудка, выступающего без сердца, без чувства, без воли, без морали, без вкуса. «Согласиться» значит отказаться от себя, от подчинения обособленному, расчленяющему рассудку. «Согласиться» значит принять, что только умудренные, целостные натуры смогут согласиться, собраться, сосредоточиться вокруг Логоса – единства, собирающего и говорящего, что «все – одно». Здесь Логос объявляет людям самого себя, само свое существо, саму свою суть, свой дух – одно (единство), и свое тело, свое содержание – все (множество).

* * *

Очевидно, древнейшая метафизическая проблема должна была возродиться на новом витке и должна быть решена целостным созерцанием целостного духа, целостного разума, участием целостной личности в движении мира, после того как в нем был явлен и раскрыт Бог-Логос, Сын Божий. Чем хомяковская проблема одного и множества отличается от гераклитовской? Мир резко меняется с приходом Логоса в истории и тем не менее движется одним путем, который делает совокупность только частью интегрального духа, только разумом. Хомяков был отделен от этого пути, он на пути, проложенном святыми отцами и учителями православной Церкви. Однако если у Гераклита можно найти много материала для христианской рецепции, что мы и попытались показать выше, то на пути западного рационализма, ушедшего от целостного духа тех, кто стоял в самом начале, невозможно найти ничего от детской первозданности досократиков, которая могла стать удобренной почвой нового начала. Развитие духа на Западе, от Аристотеля до Гегеля, свидетельствует о разрыве, о разделении наук, разделении практических дисциплин, разделении теоретического и практического разума, отделении веры от знания, знания от поэзии, поэзии от нравственности, нравственности от политики и, следовательно, самих наук друг от друга… Поэтому Хомяков и должен был выступить в полемосе, в антитетической диалектике, когда пошел от основной проблемы метафизики единства во множестве или всеединства, как это сказал бы Владимир Соловьев. Однако основой любой полемики было то, что положительно установлено: свободное единство в любви. Это соборность, это Логос-Слово, собранность (совокупность), все собирающая. Это Логос Откровения, увиденный и засвидетельствованный апостолами, это воплощенное Слово Божие, Слово божественного разума, ставшее в мире распадающихся, обособленных вещей смыслом, искомое как смысл жизни – оно и есть само со-причастие Вечного Собора, собранная собранность, единая природа в трех лицах, оно есть Личность. Это Троица, Вечный, личностный Собор.

В этом, другом, хомяковском начале все есть одно, но по образу Личности, значит все есть одно, но в свободе и любви. Это единство есть гармоничное, любовное единство свободных членов, по образу Вечного Собора. Личности нет, если нарушено это равноправие, это «равновесие». Поэтому Хомяков и может сказать, что католичество – единство без свободы, то есть союз, а не истинно христианское, истинно церковное единство, «единство истинное, внутреннее, плод и проявление свободы, единство, которому основанием служит не научный рационализм и не произвольная условность учреждения, а нравственный закон взаимной любви и молитвы, единство, в котором при всем различии в степени иерархических полномочий на совершение таинств никто не порабощается, но все равно все призываются быть участниками и сотрудниками в общем деле, словом, единство по благодати Божией, а не по человеческому установлению – таково единство Церкви» (в романизме, по сути, отсутствует свободное множество, то, что свободно вокруг самой собранности собирается; он надменно-гордый, ибо считает себя частью, господствующей над целым), а протестантизм – это свобода (множество) без единства, «свобода постоянного колебания, свобода, всегда готовая взять назад приговоры, ею же произнесенные накануне, и никогда не уверенная в решениях, произнесенных нынче <…>, свобода нелепой веры в себя, проявляющаяся в том, кто творит себе кумира из своей гордости» (не хватает ему самого Логоса, того единственного, в Вечном Соборе соединенного, вокруг чего все собирается). И в романизме, и в протестантизме отсутствует истинная Церковь, отсутствуют члены церкви, собранные в Логосе как Личности, то есть Любовь, отсутствует единство свободных членов, собранных в любви. Ведь важно не количество – там, где бесконечно много согласных в какой-нибудь идее, не может быть соборности, если отсутствует Дух Святой, который собирает всех в единстве. И существенно при этом не просто единство – там, где всего лишь двое собраны во имя Господа, там и есть соборность, если Дух Святой насыщает их взаимной любовью. Любая другая совокупность есть организация, а не организм, любой вид организованной церковности есть уже какая-то нецерковность – государство, какой-то загон Великого инквизитора, потому что истинно общественное тело не является скоплением атомов, индивидов, соединенных механическими связями, идеологическими отношениями или отношениями интересов и пользы, истинно общественное тело спаяно органическими связями, как в маленькой сельской общине, которую так превозносил Хомяков. Потому что эта община оцерковлена, общественное тело здесь напоилось кровью и насытилось телом Слова, Вечного Собора. Нет государства как организующей силы, которое могло бы дать что-то подобное. Поэтому свой принцип соборности, которым Хомяков определяет Церковь, он не может распространить на формы государственного правления, несмотря на уровень их демократичности, несмотря на свободу, обеспечивающуюся законами, но может и должен распространять его на общественное тело. Разрывание общественного тела на части, дележка его между церковью и государством – последствие одного из самых ненавистных разделений и подмен. Когда церковь отделилась от государства, была устранена не только всякая возможность теократии, что совсем несущественно, но и (со стороны государства) сама возможность особоривания общественного тела, его органической жизни, его культуры. Государство стало забирать все, а церковь терять все. Это наглядно показал коммунизм. Люди оказались в ситуации полного затемнения той соборности, той словесности, к которой и сами повернулись спиной, уверовав в свой собственный разум и способность создать рай на земле без Бога. Однако коммунизм, новая коллективность, возомнившая, что может заменить собой соборность, показал, так сказать, методом от противного, что любое пассивное ожидание апокалипсиса недостойно сынов человеческих. Свободная любовь ни на один миг не должна быть только риторикой, гораздо лучше гераклитовская угрюмость, потому что неосуществляющаяся любовь, не взаимная любовь, любовь как риторическое произношение самого слова без внутреннего ощущения и внешнего действия, в конце концов переходит в болезнь и лицемерие, она не становится действенной, жертвенной любовью и остается только созерцательной любовью, любовью самолюбивой, не рождающей и не развивающей жизнь. А свобода была бы эгоистичным произволом, и, несмотря на все восстановленные и отреставрированные храмы, несмотря на всякий внешний блеск и великолепие, намного приемлемее гераклитовский огонь, а та соборность, о которой Хомяков говорит как о начале истинно спасающей христианской философии, была бы лишь одним из институтов лицемерного сообщества (добавим в скобках – достойным презрения), была бы гораздо ниже гераклитовского одиночества и даже его ненависти к своим ефесяням, которые не хотели послушать Логос.

Свободную, деятельную, жизнеподдерживающую и восстанавливающую любовь хранил в себе Хомяков. Этот универсальный человек осуществлял в жизни то, что Федоров воздвигнул до уровня заповеди: единство знания и действия в вере в Пресвятую Троицу. Знания, которыми обладал, Хомяков применял в жизни. Ведь начало деятельной любви следующее: жизнь – добро, а смерть – зло. Последовательно надо бороться за жизнь против смерти. Где еще может быть вершина всех знаний, в чем они могли бы собраться и быть не нововековой логией, наукой, а логосными, в древнем, первозданном смысле, тем, что вокруг чего-то собирается, вокруг какого-то собственного смысла, тем, что дает питье и пищу для жизни, раскрывая кругозоры по ту сторону всякой пространственно-временной ограниченности, всякого страдания, болезни и смерти. И химия, и физика, и биология, даже математика собираются в медицине как науке поддерживающей и спасающей, отнимающей от смерти эту тлению и преходящему подвластную жизнь. А Хомяков был не только теологом, и не только поэтом, и не только конструктором сельскохозяйственных машин, он был и врачом, лечащим своих крестьян.

III

Славянофилы пошли от частного, обособленного, самобытно русского и тем самым проникли в общее, универсальное; пошли от русского, а назвались славянофилами: русским для них стало Православие, вера сербов, и болгар, и румынов, и греков – то, что выше всякой особности, всякой национально-географической специфики. Славянофилы заботились о своем, возделывали свою ниву, как истинные христиане, далекие от имперских амбиций, внешней агрессии, русификации, далекие от всякой политики, которой не дана роль защиты национальной самобытности и национального общественного организма. Их не интересовало ни государство, ни правительство, которое гражданскую жизнь организует либо принуждением, либо на манер протестантского демократизма. Их интересовало свободное, органическое общество, которое они пытались реализовать, укрепленные в своей вере, в своей Церкви, в своей сельской общине. Озаренные этим служением, они могли быть светом и для отступившихся и заблудших, и не через осуждение, а скорее через печалование (Федоров), скорее добродетелью, чем законом, скорее любовью, чем внешними связями, свободой, чем необходимостью, хлебом насущным, чем богатством, этикой, чем политикой. И вообще не политикой, а всегда лишь свободным единством, нравственностью, любовью.

Именно этот дух пронизывает славянофильское послание к сербам. Возможно, что это послание сегодня более актуально, чем когда-либо. Много схожего между русскими и нами, об этом даже и говорить не стоит, и, судя по всему, судьба у нас одна. Но сербы уже в чем-то пошли дальше русских. Сербы сегодня являются, может быть, единственным славянским племенем, которое за всю свою историю не имело хотя бы несколько десятилетий свободы и стабильного мира, чтобы собраться и укрепиться в своем самосознании и своей самобытности. Сербы это собирание и укрепление делали на ходу, в иммиграциях и эмиграциях, в выгонах и переселениях, в революциях, восстаниях и разбоях, в братоубийственных войнах, которые и сегодня, открыто или завуалированно, совершаются под игом восточных и западных врагов христианства. Сегодня наш общественный организм ослаблен, обессилен, распят между собственными противоречиями, между противоречивыми внутренними потребностями и внешними давлениями. Внешняя сила сегодня покупает и разоряет нас, всеобщий раскол – между внешним поведением и глубинными, теперь почти бессознательными желаниями и потребностями – держит нас на римском кресте страданий и мук, граничащих с отчаянием. Раскол разоряет и то малое количество братских отношений, которые связывали нас при коммунизме, и тем не менее нас держит и крест жизни и воскресения, радостной надежды на какое-то новое, грядущее собирание. Под внешней податливостью и внешним мнимым спокойствием в каждом из нас содержится, хоть самое маленькое, зерно глубокого отвращения не только к силе, которая в данный момент грозится уничтожить наше национальное существо, наш народный организм, но и к нам самим, поскольку мы поддаемся этой силе и убиваем самое родное в нас.

Сегодня слуги мирового цивилизатора соревнуются в том, кто будет большим католиком, чем папа римский. Я еще не слышал, чтобы в какой-либо демократической стране национальный язык назывался родным языком, как в случае с сербским языком в Черногории. Судя по всему, сербскому языку грозит новый распад, как это произошло с провозглашением хорватского и боснийского языков, будет скоро и язык черногорский, еще один самозванный «новый» язык. А завтра, может быть, появится и язык воеводинский, что окажется лишь последним предсмертным криком той болезни, которую Леонтьев назвал mania democratica progresiva.

Все меньше сегодня братской любви, любви деятельной, соединяющей людей в общем деле, а все же мы все больше жаждем именно такой любви, и никакой иной. Ибо братская любовь закаляется в совместном поту на обработке нивы отца своего, и она способна превзойти все раздоры, питаемые духом разделения, который с помощью лукавств склоняет на свою сторону даже и такое здоровое чувство, каким является чувство национальное, искажая его в национализм, ведущий к ненависти к другим, смертельному греху гордости. А презираемому нами насильнику мы сегодня одновременно и кланяемся, и в то же время испытываем самопрезрение из-за этого вынужденного служения тем, кто сжигает наши святыни, – вот страшное, трагическое противоречие, в котором мы пребываем в данный момент. В соответствии с нашим духовным разорением уменьшается и наше тело. Цельный национальный и культурный организм, который веками одолевал духовные инфекции и заразы, сегодня как будто окончательно срывается в болезнь и катастрофу.

Смысл хомяковского Послания к сербам заключался в том, чтобы маленькому народу, лишь ступившему на путь свободной общественной жизни, передать опыт народа, который на этом пути находился уже столетия, у которого хватило времени построить свою культуру, укрепить свою государственность, свое народное, общественное тело. В данный момент больше, чем когда-либо, Послание сербам из Москвы имеет особый смысл, ибо и нам, и русским необходима братская любовь, деятельная любовь, возделывающая единую ниву отца. Ибо не мы объявили миру ненависть и разделения, а мы в произведениях наших лучших людей, мыслителей и поэтов, в произведениях наших обычных людей, объявили миру истинное равноправие через гостеприимство, через понимание и уважение того, что чуждо нам и расово, и национально, и духовно, мы объявили им равноправие культур как личностных организмов, как организмов, могущих жить и выживать, только если они формируются, созидаются личностно. Это есть то ядро славянофильства, которое заговаривает даже и в евразийце Николае Трубецком. Не потерять бы это дарование, а сохранить его, не переоценить бы и не недооценить бы самих себя и вообще не мерять и не сравнивать себя с другими, а существовать равноправно как самобытное, национальное и культурное существо. Увы, эта цель сегодня для многих, если они ее вообще сознают, является только мечтой, иллюзией, неосуществимым желанием.

Но, как сказал Иван Ильин, никогда не поздно ступить на путь духовного обновления, никогда не поздно устанавливать братство, каждый блудный сын может вернуться и будет принят отцом с неизмеримой радостью. Пока путь духовного обновления ждет нас, чтобы мы ступили на него, этот сербский участок общей нивы отца нашего все более истощается, и наш народ, который нуждается в помощи больше, чем когда-либо, уже почти ни от кого этой помощи и не ждет. Оставаясь беспомощным, он почти никого и не ненавидит, даже не упрекает. Не испытывает ненависти к Западу, который бомбил его и который его непрерывно душит посредством племенного атавизма нового коллективного Смердякова, и не укоряет Восток, который ему не помог. Это может быть величие, закаленное жизнью на перекрестке, открытом всем ветрам, может быть, это смирение, очищенное от превозношения, и если это так, то это хорошо, и спасибо за это Господу. Но это может быть и другая, нехристианская смиренность, смиренность от отчаяния, от усталости, это может быть смирение с близким концом. В надежде, что, действительно, речь идет все же о первом смирении, а не о втором, мы при этом не можем не думать, что и мы сами, которым непрерывно устраивают апокалипсис, являемся где-то и для кого-то предупреждением, что стоим предупреждающей картиной, последним призывом к братотворению.

Сербам послание из Москвы сегодня более актуально, чем когда-либо, так как и само основание учения Хомякова об обществе есть именно братство, которое Федоров в своем учении поставил задачей, являющейся истинным осуществлением славянофильства. Братство и братотворение представляются нашим славянским заданием прежде всего для нас, славян, а не для какой-то политической организации, будь она даже и панславянской. Никакая политика нас не соединит, никакая политика нас не спасет, если из нее изгнана этика, добродетель, если из нее ушел тот Логос, который все собирает вокруг себя, если в языке нашем и духе нашем нет того общего, воплощенного Слова Божьего, свободно соединяющего нас в активной, деятельной любви. Сегодня нас может спасти только поступок, только действие, а не лишь созерцание, пусть даже принявшее форму сочувствия, нас может спасти только активная, а не пассивная любовь, в какие бы гуманные формы ни была она облечена. Для начала всем нам, сербам и русским, надо хотя бы понять, что сегодня горят не какие-то сербские святыни, от Хиландара до Косова, а горят православные храмы и монастыри, именно православные, что горит основа не только сербской, но и русской самобытности. Когда русский народ поймет, что в Косове горят православные храмы, святыни одной Церкви, апостольской, святой и соборной, когда поймет, что на этих просторах страдает и гибнет не какой-то другой, сербский народ, а народ братский кровью и духом, что гибнет свой, собственный народ, когда кое-что из этого поймут греки, румыны, болгары и все крещенные в одну веру, тогда это будет началом новой любви, активной и деятельной, такой, какой ее нам всем завещал Христос (тогда и славянофильство будет не только учением между другими учениями в истории общественной мысли – зачем оно вообще нужно такое? – но живым заветом всем нам, живой основой активного действия и сотрудничества, в котором мы так нуждаемся). Когда соберемся и сохранимся в себе и для себя, когда оборонимся, тогда нас кто-нибудь, может быть, и примет во внимание и кое-чему от нас и научится. Ибо почва не сгорела, и она несгораема, и на ней всегда возможно строить. Тогда чувство и нравственность станут одно в вере, тогда вера незаметно, вне всех неосуществимых проектов европейской или мировой универсальной цивилизации, которыми мы отравляем свой национальный организм, на голубиных ногах войдет в практическую, политическую жизнь и оживит наше общественное тело, наш национальный организм. Как в медицине свое исполнение находят естественные науки, так в этой жизни свое осуществление и свой творческий, жизнетворящий смысл найдут и все так называемые общественные духовные науки. Это же говорил и Хомяков. Когда церковь войдет в общественное тело, когда культура оцерковится (Бердяев), хотя бы и у наших братских народов, тогда не станет никакой опасности, и все навязчивые запросы мирового цивилизатора отпадут сами по себе, распадутся как мыльный пузырь…

Сегодня уже хватит отречения и самоотречения. Самоотречение есть добродетель в активной любви, самоотречение есть принцип братского созидания, также и во взаимных отношениях и дарованиях относительно материальных и духовных ценостей, но самоотречение в целях подлизывания к какой-то новой утопии, какой-то иллюзии универсального царства западноевропейских ценностей – всегда пагубно, какие бы добрые намерения за ним ни стояли. Существуют легитимные цели самоотречения, но если оно ведет к идолопоклонству, в котором предается своя идентичность, собственная земля и духовная стабильность, тогда подобное самоотречение не есть добродетель, а самый страшный порок, прямой путь к рабству и исчезновению.

Но в духе Хомякова каждое давление на совесть и свободу абсолютно недопустимо. Эти слова я даже не считаю апелляцией к совести, старой славянофильской совести, которая, возможно, у кого-нибудь еще и осталась. Ибо угрызение совести вещь неплохая, но решительного значения она не имеет. Решительное значение принадлежит именно решению, которое так тяжело дается современному поколению. Ведь как часто мгновенно вспыхнувшая «ярость благородная» находит в конце концов утоление в рюмочке. Как часто мы всего ждем от Бога. Но Бог не вмешивается в исторический процесс. Это было бы ниже Его достоинства и, еще больше, ниже достоинства творения Его – человека. Бог и пальцем не пошевелит помочь нам в тех делах, в каких мы сами себе должны и способны помочь. И это справедливо. Бог не потакает человеческой лени и избалованности наподобие плохого родителя, не низводит нас на уровень марионетки. У Бога, как бы сказал Бердяев, нет такой власти, как у простого полицейского. Бог не может отнять у нас то высшее, что Он дал нам, – наше богоподобие, нашу свободу, возможность быть и особорить самих себя. Из мирового процесса Бог не может делать комедию, используя, подобно гегелевскому лукавому разуму, нашу волю и наши желания для каких-то от нас скрытых, собственных целей. Давно ли поборники атеизма невозбранно высмеивали христианскую веру и кощунственно глумились над Божиим всемогуществом? Если Бог всемогущ, почему не создаст такой большой камень, который и Сам не мог бы поднять? Но Бог создал именно такой камень. И этот камень – земля и человек на этой земле. Без нашей свободы, без нашего согласия с Божией волей о спасении земли Бог землю не может поднять. Возвысив человека, Бог ограничил собственное всемогущество. Ведь спасение – не только его задача. Спасение – это и наша задача, которая заключается в том, чтобы как Богочеловечество, в синергии, в соборности, поднять этот огромный камень. Потому что мы свободны для соборного единства и способны к нему, свободны для общего дела, для деятельной, братской, творческой любви, для богоподобного, богочеловеческого дела.

Поэтому активное, деятельное сотрудничество сербов и русских, хотя бы только на поприще культуры, а это для нас важнейшее поприще, сегодня необходимо максимально развивать и по мере возможности ускорять. Тут должны прилагать усилия и вы, и мы, стараясь, конечно, избежать для культуры и настоящих ценностей губительной, истерической скорости, которой современные бизнесмены, всякие менеджеры и маркетинговые пиарщики не «ради хлеба насущного», а ради хлеба излишнего пытаются насытить все области жизни, включая культуру. Начинать нужно с малого. Для начала русский книжный магазин в Белграде был бы именно самым значительным, был бы первым конкретным последствием исполнения завета славянофилов, первым конкретным результатом той активной любви, о которой мы говорили, в смысле защиты того, что нам общее, – не нашей и не вашей, но общей кириллицы, нашего письма, нашего Слова. Быть в активной любви, любви не фантазирующей, не теряющейся в неосуществимых мечтаниях, действующей прежде всего в том, что легко осуществить, если, конечно, есть желание, чтобы славянофильство в лучших своих стремлениях не осталось только одной из идей в истории мировой мысли, а чтобы стало живым маяком и реальной жизненной практикой, быть в этой любви значит сделать немедленно то, что наименее тяжело, что совсем не тяжело. Когда русские поймут, что кириллица не только наша, сербская, что она и русская, но одновременно не только русская, а наша общая, кирилло-мефодиевская кириллица, тогда, может быть, станет понятным то, что я сказал: в Белграде, в центре Белграда необходимо открыть магазин русской книги в целях защиты и охраны этого нашего общего кирилло-мефодиевского Слова, этой нашей кириллицы. А это нетрудно, разве не так? Ведь если при бывшем режиме мог существовать магазин русской книги, почему бы ему не быть и теперь, когда мы освободились от насильственного интернационализма и вернулись к корням, и мы, и вы, когда действительно есть много того, что хотели бы друг другу сказать.

Насколько осуществление мечты славянофилов, веры в братство народов по вере и крови выражено в христианском активизме Федорова и универсализме Соловьева, настолько оно содержится и в парадоксе Бердяева, говорившего о том, что общество – часть личности и что универсальное – часть единичного. Действительно, только тогда, когда человечество будет прославлено через национальное существо, через личностный культурный организм каждой нации, только тогда будет возможен и истинный универсализм, начнется и акт истинного братотворения, соборности, истинного всеединства, и одно будет все, и все будет в одном – Бог будет во всем. Путь к этому всеединству лучше всего начинать с сотрудничества с тем, кто духовно и культурно тебе самый близкий.

О. Б. Ионайтис

Понятие «соборность» в сочинениях А. С. Хомякова

«Соборность» – понятие, имеющее принципиальное значение в философско-богословской системе А. С. Хомякова. Оно объединяет онтологические, гносеологические, антропологические и социальные воззрения мыслителя в систему. Можно указать на развитие этого понятия в самых разных сочинениях А. С. Хомякова: «Семирамида», «Церковь одна», письмо к редактору «L’Union chrétienne» по поводу речи о. Гагарина.

А. С. Хомяков пишет о том, что отличительной характеристикой Православия, его глубинным основанием является понимание соборности как неотъемлемой части религиозного бытия. Так сложилось исторически, и это было залогом истинного пути Православия. Но часто со стороны (каковым является выступление о. Гагарина) «соборность» трактуется внешне, примитивно, в этом краеугольном понятии Православия не видят живой истины. Хомяков неоднократно подчеркивает, что понимание «соборности» является не только делом религиозного поиска, но и культурного, национального самоопределения (не случайно свой ответ о. Гагарину он называет «Ответ русского русскому»).

Суть полемики заключалась в том, что Гагарин высказывал мнение о неправильной трактовке в славянском варианте понятия «кафолическая» церковь. Для него понятие «соборность» является «неопределенным и темным», «не содержит в себе выражения, в котором смысл слова “кафолический” сиял бы во всем блеске»[24]. По мнению А. С. Хомякова, подобная оценка полностью искажает истинный смысл понятия «соборность».

Чаще всего «кафолический» переводят как «всемирный». Хомяков считает мнение о. Гагарина, согласно которому «всемирный» означает то, «что Церковь объемлет все народы», – упрощенным. Слова о. Гагарина: «Свойство, которого по преимуществу не достает у восточного исповедания, то свойство, которого отсутствие мечется в глаза, есть именно кафоличность, всемирность. Стоит открыть глаза, чтобы убедиться, что Церкви этого исповедания суть Церкви областные, местные, народные, но не составляющие Церкви всемирной», кажутся Хомякову не отражающими истинный смысл понятия «всемирный», неверными как исторически, так и по сути. Он восклицает: «Но в таком случае, которая же из Церквей есть кафолическая? Где она? В Риме? Пусть покажут мне римскую церковь в народе турецком, в Турции; в народе персидском, в Персии; между неграми, в середине Африки?»[25]. Расценивая такой подход к пониманию всемирности церкви как глубокое заблуждение, Хомяков стремится доказать свою позицию: «Ну, а в то время, когда еще Церковь была, так сказать, в колыбели; когда она вся заключалась в тесной храмине, осветившейся в Пятидесятницу огненными языками, она ли, Церковь, по-вашему (с точки зрения о. Гагарина. – О. И.), была кафолична, или этой свойство в то время принадлежало язычеству? А когда торжествующее магометанство распростерло свои ястребиные крылья от Пиренейских гор до границ Китая и заключило в своем громадном охвате маленький мир христиан, кто был кафоличен, по-вашему? Церковь или ислам? Если свести дело на поголовный счет, не окажется ли, что в настоящее время буддизм кафоличнее Рима? Увы! В вашем смысле кафоличны доселе только невежество и порок, действительно свойственные всем племенам и странам»[26]. Хомяков указывает, что церковь кафолична в том, что это было ей обещано, то есть «кафолична в силу своей будущности». Кафоличность – это будущее величие церкви христианской, величие в первую очередь духовное. В этом А. С. Хомяков нисколько не сомневается.

Перевод слова Katholikos понятием «соборный» было предложено еще славянскими просветителями – братьями Кириллом и Мефодием, чей авторитет безусловен, как и рвение к истинам христианской веры. Этот перевод точно отражает смысл кафоличности церкви – соборность, всеобщность духовная. Можно было бы перевести, как предполагает Хомяков, греческое понятие славянскими «всемирный» и «вселенский». Но и они бы не выразили вполне смысла кафоличности церкви христианской. А. C. Хомяков подчеркивает, что «“собор” выражает идею собрания, не обязательно соединенного в каком-либо месте, но существующего потенциально без внешнего соединения. Это единство во множестве»[27]. Именно через такое понимание кафоличности приходит осознание того, что «Церковь кафолическая есть Церковь “согласно всему”. Или “согласно единству всех”. Церковь свободного единодушия, единодушия совершенного, Церковь, в которой нет больше народностей, нет ни греков, ни варваров, нет различий по состоянию, нет ни рабовладельцев, ни рабов; Церковь, предреченная Ветхим заветом и осуществленная в Новом»[28]. Более того, по мнению А. С. Хомякова, само слово «соборный» отражает суть исповедания истинной веры.

В этом понимании веры Христа Православие вернее следует Слову Божьему, чем католическая церковь и протестантизм: «апостольская Церковь в девятом веке не есть ни Церковь kath’ekaston (согласно каждому), как у протестантов, ни Церковь Kata ton episkopon tes Romes (согласно епископу Рима), как у латинян; она есть Церковь kath’olon (согласно всему)»[29]. Именно на последней из этих позиций и стоит Православие.

E. Целма

Мифологема соборного государства в русской религиозной философии

Русский дух хочет священного государства в абсолютном и готов мириться со звериным государством в относительном.

Н. Бердяев

Георгий Флоровский справедливо полагает, что именно в 1840-е годы «родилась русская философия, свободная богословская мысль, тогда было положено начало исторической и общественной науке»[30]. Роль славянофилов в этом процессе велика.

Восток и Запад, Россия и Европа – за этой конкретной, фактической, историко-географической противоположностью для романтического сознания идеалистов 40-х годов стояла другая, дававшая ей содержание, принципиальная антитеза – антитеза принуждающей власти и творческой свободы. В процессе систематического углубления и эта антитеза была сведена <…> к антитезе разума и любви[31].

В связи с этим идея соборной личности, выдвинутая в работах А. Хомякова, стала важным моментом русской мысли. Исходя из опыта Православного Востока (особенно исихазма), Хомяков дал феноменологическое описание особого свободного единства человека и Божественного бытия. Это, как он подчеркивал, «единство по благодати Божией, а не по человеческому установлению». Именно в этом принципиальное отличие индивидуализма личности европейской от соборной.

Несмотря на то, что идея соборности недостаточно разработана, она оказала заметное влияние на развитие русской мысли. Остановимся на одном из ее аспектов – идее особой сущности русской государственности.

Мысль об особой роли славянства (и особенно России) в синтезе индивида и общества, в органическом их единении была выражена в статье В. Соловьева «Три силы». Но особое внимание уделено этой идее представителями русской философско-публицистической мысли первой половины ХХ века – Н. Бердяевым, П. Новгородцевым, С. Франком, Л. Карсавиным, С. Булгаковым, И. Ильиным. Все они пережили крушение русской государственности, были свидетелями укрепления новой советской. Но это не повлияло на их образ идеального русского государства, отличного от западной демократии и восточной деспотии. Видимо, исторические катаклизмы в России и в мире еще более активизировали русскую мысль в поисках путей спасения Отечества.

Негативное отношение к западной демократии пронизывает все работы русских философов. Это прежде всего связано с отношениями индивида и власти, которые основаны на законах о правах и обязанностях гражданина (идея общественного договора Руссо), т. е. на «рационализации общественности»[32]. Государство в данной ситуации выступает в качестве инструмента социальной жизни, становясь «внешней общественностью», «механизмом количества» (Н. Бердяев).

П. Новгородцев в статье «Демократия на распутье» подчеркивает разрыв демократических принципов с нравственными идеалами. По его мнению, именно принципы демократии ведут к «игре сил» в обществе и к отказу от высших начал власти. Демократия может иметь смысл лишь тогда, когда над ней стоит справедливость, а народная воля преклоняется перед Высшей Волей. Совершенно очевидно, что появление таких образов, как «высшие начала власти», «Высшая Воля», свидетельствует об ином, отличном от западного, представлении о государственной власти.

Для Н. Бердяева демократия – это внешняя форма общественности, механика масс, механика количества (статья «Демократия и личность»)[33].

В противоположность этому типу власти выдвигается иной идеал государства (Государства с большой буквы). В основе этих представлений идея особого онтологического основания власти. Власть есть богоустановленное средство для внешней борьбы с «внутренним злом», существует «скрытое ее задание»[34]. С. Булгаков утверждает, что «земной царь становится как бы некоей иконой Царя Царей, на которой в торжественные, священные миги мог загораться луч Белого Царства». Русский народ носит в себе «это предчувствие – в своей идее Белого царства, чрез призму которого он воспринимал и русское самодержание»[35].

Религиозно-мистическое отношение к государству исключает утилитарное отношение, характерное для Запада. П. Новгородцев, немало сил в свое время положивший на обоснование роли права в общественной жизни, вынужден признать, что все попытки привить русскому сознанию мысль об органической связи политической свободы с твердостью закона не увенчались успехом. Даже интеллигенция не приняла этих идей, а приняла, как он утверждал, «анархическую веру Бакунина»[36]. Рациональное понимание государства чуждо русскому сознанию. Новгородцев прав, видя в русском анархизме (и в народных бунтах) борьбу против государства неправды во имя Белого Царства, т. е. государства абсолютной справедливости и мудрости, той самой теократии, на которую указывал В. Соловьев.

О священном авторитете власти пишет и С. Булгаков. Интересно, что П. Новгородцев после революции изменил свою в определенной степени западническую ориентицию. В статье «Восстановление святынь» (1923) он обосновывает целостно-сакральный взгляд на власть, выдвигая в качестве основы подлинного Государства не закон и права, а «теономную мораль», «власть святынь». Спасение России не во внешнем устроении человеческой жизни (это задача государства на Западе), а в возвышении государственного строительства «до степени Божьего дела, как верили в это и как об этом говорили встарь великие строители земли русской»[37].

Государство должно строиться на высокой ответственности власти перед Богом и людьми. Однако неясен механизм реализации такого принципа. Это либо «компетентное общественное мнение» (П. Новгородцев), либо некие «инициаторы» (Л. Карсавин), у которых нравственные и профессиональные репутации совпадают. Инициатор может разбудить «смутное желание всех» сформулировать «не всем ясную цель»[38]. Итак, вместо «внешних» структур власти должно быть единство государства и народа, в основе которого как теургия власти, так и вера народа этой власти.

В результате создается мистическое единство народа и государства, которое может жить «лишь ценой общих и вольных жертв». По мнению Г. Федотова, «государство чудится самым внешним и грубым из человеческих объединений», но основой подлинного государства может быть лишь любовь[39].

Подчеркивая глубину мистического единства народа и государства, Л. Карсавин использует понятие-метафору «народ – государство», подчеркивая, что социальные индивиды таким образом входят в общую «симфонию общества». И. Ильин полагает, что государство – это «живая система братства граждан, где личный и государственный интерес есть тождество». Его цель – «возводить каждый духовно верный и справедливый интерес отдельного гражданина в интерес всего народа и государства»[40]. «Духовно верный и справедливый интерес» не является эгоистически индивидуальным или эгоистически групповым, а скорее выражает глубину соборной связи индивида и государства. В этом плане даже захват чужих территорий воспринимается как собирание земель под сенью единого государства. Г. Федотов подчеркивает необычный характер этого процесса: «Овладевая степью, Русь начинает ее любить, она находит здесь новую Родину. <…> Волга, татарская река, становится ее матушкой, кормилицей»[41].

Результатом соборного единства индивида и государства является «государственное очищение души – очищение от личной жадности и “классового своекорыстия”»[42]. Очевидно, что не закон и правовые механизмы лежат в основе отношения гражданина и государства, а вера в справедливость власти и ее законов в силу онтологических оснований. Глубокое доверие власти и ответственная дисциплина граждан создают гармоническое социальное целое, для обозначения которого И. Ильин использует понятие «державная мера». И держава, и самодержец, и подданные составляют единое гармоническое целое. Подданные (народ) не просто подчиняются законам, а верят в их справедливость. (А если вера исчезает, то рождается тот самый бунт, который хорошо известен истории государства Российского.) По существу правосознание как таковое исключается. П. Новгородцев уже в эмиграции, осмысляя трагедию России, продолжает развивать те же идеи особого соборного государства: «Дело не в том, чтобы власть была устроена непременно на каких-то самых передовых началах, а в том, чтобы эта власть взирала на свою задачу как на дело Божие и чтобы народ принимал ее как Благословенную Богом на подвиг государственного служения. <…> не политические партии спасут Россию, ее воскресит воспрянувший к свету вечных святынь народный дух»[43]. О том же говорит И. Ильин, подчеркивая, что царь-самодержавец никогда не подавлял «свободное биение народной жизни, ибо народ свободно верил своему царю и любил его искренне, из глубины»[44]. Здесь важно заметить, что происходит явная подмена государства личностью самодержца, отвечающего за все перед Богом и людьми. Государство, его институты, структуры отступают на второй план, уступая место харизматической личности царя.

Возникает явное противоречие между образом соборного государства и реальным русским государством того времени, называемым тюрьмой народов, жандармом Европы. Именно против него боролась российская интеллигенция, что подтверждает страстное высказывание Е. Трубецкого: «Самодержавие оказалось сосудом диавола. <…> Россия создала самую безобразную государственность на свете»[45]. Но это противоречие снимается, т. к. метафизическая сущность государства скрыта и проявляется лишь в определенные исторические моменты. Раскрытие метафизики власти требует особого напряжения духовной жизни. Именно поэтому метафизическую сущность государства могут не уловить не только подданные, но иногда и сами правители. В то же время это не меняет сущность государства, а лишь свидетельствует о некоторых негативных аспектах его реальной деятельности в определенное время. Тот же Е. Трубецкой в письме от 1 ноября 1917 года четко определяет это: «<…> каждый камень в Кремле говорит о великом, святом, неумирающем, чего нельзя отдать и что переживет все наше беснование»[46].

Разрыв соборной связи народа и государства – трагедия для России. Именно так расцениваются события в России начала ХХ века большинством интеллектуальной элиты. Г. Федотов вину русской интеллигенции видит в том, что она целенаправленно расшатывала в народе веру в святость государства: «<…> мы не хотели поклониться России – царице, венчанной царской короной. Гипнотизировал политический лик России – самодержавной угнетательницы народов»[47]. А ведь государство есть «плоть России, в которую облекается великая душа России»[48]. Даже жестокость власти оправдывается, т. к. это связывается с выполнением задач метафизического характера: «Грозные цари взнуздали Русь, но не дали ей развалиться, расползтись по безбрежным просторам»[49]. Н. Бердяев, ненавидевший коммунистический режим, именно с этих позиций в работе «Истоки и смысл русского коммунизма» тем не менее положительно оценивает роль жесткой политики большевиков, спасших, по его мнению, Россию как государство от стихии гражданской войны. Процесс крушения самодержавия по существу не разрушил мифологему государства в народном сознании, а способствовал укреплению государства власти большевиков.

Образ соборного государства в работах русских философов тесно связан с представлением об особой миссии России в религиозно-духовном возрождении человечества. Россия как Востоко-Запад (Н. Бердяев) должна стать для Европы «внутренней, а не внешней силой, силой творчески преобразующей»[50]. По словам Н. Бердяева, «русский народ не захотел выполнить своей миссии в мире», но он не сможет уйти от нее. «Идея России остается истинной и после того, как народ изменил своей идее», т. к. «Россия, как Божья мысль, осталась великой, в ней есть неистребимое онтологическое ядро»[51].

Вера в «неистребимое онтологическое ядро» становится основанием для утверждения необходимости и возможности возвращения России в лоно основных святынь, а значит, и русской соборной государственности. Так, П. Новгородцев прямо называет свою работу «Восстановление святынь» (1923). В связи с этим интерес представляют статьи Г. Федотова («Россия и свобода», «Судьбы Империи»). Годы эмиграции заставили его более глубоко проанализировать как западную демократию, так и российское самодержавие, которое «питалось не столько интересами государства, еще менее народа – сколько похотью власти»[52]. Федотов видит, что большевистская власть не смогла бы удержаться без народной поддержки, т. к. соборная связь народа и старого государства была разорвана. И впервые в его работах речь идет о необходимости уничтожения имперского сознания и построения «свободной социальной демократии». Но он явно говорит о демократии иной, отличной от Запада (свободная демократия!). Кстати, еще в 1906 году Трубецкой в статье «Всеобщее, прямое, тайное и равное» противопоставлял западное понимание демократии, которая «зависит <…> от прихоти большинства», иному, когда ее основой является нравственное начало, а не закон: «Только такое одухотворенное понимание демократии может совлечь с нее образ звериный и сообщить святость ее делу»[53]. Совершенно очевидно, что и здесь выступает та же мифологема государства, о которой речь шла выше, т. к. западная демократия строится на основе закона, но не нравственных начал, тем более «святости ее дела».

Казалось бы, все эти представления остались в прошлом. Сегодняшняя Россия строит демократическое государство, но мифологемы всегда прочно держатся в сознании народа и, думаю, большой части интеллигенции. Об этом свидетельствуют хотя бы провал партий, отстаивавших демократические ценности, на последних выборах в Думу и явное укрепление вертикали власти Путиным, которого в этом поддерживают народные массы. Идет восстановление святынь по всем направлениям. Возникает особое понимание государства, которое олицетворяют не чиновники, а именно Путин. Может быть, это и есть та идеальная модель, которая может объединить огромную Россию.

Н. Видмарович

Творчество А. С. Хомякова в свете идей соборности

Исполнилось двести лет со дня рождения человека, стоявшего вместе с другими выдающимися мыслителями, такими как Киреевский, Самарин, у истоков национальной русской философии. А в 100-летний его юбилей другой писатель-философ В. В. Розанов, критически высказываясь о его идеях и взглядах, отмечал, что они «не представляют высокого и цельного здания»[54] и, кроме немногих почитателей, «кабинетных, книжных» людей, никто более не хранит «цельного строя его мыслей»[55]. И тем не менее Розанов не сможет не признать, что жизнь, устремляясь к иным целям, имеет в себе нечто хомяковское, причем самому Розанову, как, впрочем, и многим его современникам, не до конца было ясно, присутствует ли это нечто «в богатствах или дефиците». Это и неудивительно, поскольку славянофильские идеи со всеми своими очевидными перегибами оказались несозвучны рубежу XIX—XX веков. Эта эпоха уже испытала на себе и дух нигилизма с его пафосом отрицания традиционных устоев общественной жизни и общепринятых норм, со стремлением к переоценке ценностей и христианской морали, с его попыткой освободить человека от навязываемых обществом правил, якобы подавляющих личность, и дух марксизма с его открыто воинствующими материалистическими воззрениями, идеями разрушения старого и построения нового идеального общества, призванного стать новым единством, в котором, однако, свобода отдельного человека оказывалась оттесненной на второй план и в конечном итоге иллюзорной. Теперь общество сталкивается с новым кризисом – межнациональными конфликтами и конфронтацией, ведущими к разъединению. С другой стороны, мировому сообществу навязываются принципы глобализации – псевдоединство, в котором личность вновь оказывается порабощенной. Кажется, что история повторяется, и потому все то, что связывает народы воедино, но не внешне, не на принципах господства авторитета, а на основе поиска и нахождения точек соприкосновения, наполняется новым смыслом.

В связи с этим новое звучание приобретает и оценка деятельности славянофилов и западников, данная Гоголем в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Он писал, что представители обоих направлений по сути говорят «о двух разных сторонах одного и того же предмета»[56], подобно людям, рассматривающим одно строение с различной удаленности от него[57], и был на стороне славянофилов, ибо «они все-таки видят весь фасад и, стало быть, все-таки говорят о главном, а не о частях». Это главное состояло в поисках нового общественного, политического, прежде всего духовного пути развития России.

Хомяков явился первым, кто, опираясь на христианскую теорию, изложенную в трудах святых отцов Церкви, положил начало русской философии, которая, по словам Н. О. Лосского, возникла «как результат национальной самобытности русской духовной жизни»[58]. В ней одним из центральных стал, по выражению Н. А. Бердяева, с дерзновением поставленный вопрос о месте, сущности и призвании России в мировом развитии.

Представление о соборности, кафоличности или целостности церковного организма, стремящегося к вселенскости, существовало, конечно же, и до Хомякова. Однако заслуга философа состоит в том, что он в значительной степени конкретизировал смысл, вкладываемый в это понятие, расширил его, вдохнув в него новое содержание, применив его к свободному собранию людей, существующему без внешнего соединения и без внешнего принуждения, людей, объединенных любовью во Христе и к Христу. По убеждению Хомякова, основной принцип христианской Церкви (не организации, а организма) – именно ее соборность, поскольку христианство воплощает сочетание единства и свободы, зиждущееся на любви к Богу. С одной стороны, единство Церкви – «это не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божией благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати», с другой, оно предполагает большую внутреннюю свободу человека, которая неразрывно связана с любовью, так как христианство есть религия любви. Понимаемая таким образом соборность в творчестве Хомякова выступает как начало, в равной степени противостоящее и индивидуализму как разобщенности, и любой форме коллективного как псевдообщности.

Это объясняет у Хомякова многое, чего или не замечали, или же сознательно искажали его противники. Принцип Православия, который славянофилы, наряду с самодержавием и народностью, отстаивали, был взят на вооружение реакционными кругами того времени именно потому, что он якобы исключает принцип свободы, лежащий в основе соборности. Соборность не означает господства авторитарного начала, владычества одних над другими, а в конечном итоге и начала деспотического, прикрывающегося личиной общего, коллективного, в рамках которого отдельный человек оказывается обезличенным и несвободным. Соборность, напротив, «означает высокую качественность сознания» и потому «не может означать никакого авторитета, она всегда предлагает свободу»[59], противостоит разнообразным историческим формам авторитета, включая, кстати, и церковные, ибо принцип свободы человека может угнетаться формализмом и бюрократизмом как светской, так и церковной власти. Потому Церковь должна выступать не как официальный институт, навязываемый извне силой и авторитетом своих догматов и постановлений, а как живой организм, как источник света, истины и любви.

Вера в человеке, – отмечал Хомяков, – взятом порознь (как индивидууме) и подверженном греху, всегда и непременно субъективна, а по тому самому всегда доступна сомнению; она сознает в самой себе возможность заблуждения. Чтобы возвыситься над сомнением и заблуждением, ей нужно возвыситься над собою, нужно пустить корни в мир объективный, в мир святых реальностей, в такой мир, которого она сама была бы частью, и частью живою, неотъемлемою; ибо несомненно веришь только тому миру или, точнее сказать, знаешь только тот мир, к которому принадлежишь сам. Этот мир не может заключаться ни в деятельности разобщенных между собою личностей, ни в их случайном согласии (мечта реформатов), ни в рабском отношении к чему-либо внешнему (безумие римлян): он заключается только во внутреннем единении человеческой субъективности с реальною объективностью органического и живого мира, в том святом единстве, закон которого не есть ни абстракт, ни что-либо изобретенное человеком, а Божественная реальность – сам Бог в откровении взаимной любви: это – Церковь[60].

Исходя из этого легко понять, почему Хомяков резко критиковал латинство и восхвалял Православие, – ведь он, по замечанию Н. А. Бердяева, постоянно говорит о реально существующей католической церкви, церкви внешнего давящего на человека авторитета, требующей от своих членов слепого повиновения, противопоставляя ей церковь идеальную как возможную, торжествующую над земными началами, что осуществимо только в Православии. Вряд ли его можно упрекнуть в узости и предвзятости мысли – в понятие Православной Церкви он вкладывает весьма глубокий смысл, ибо и само название церкви – греко-российское – считает временным. «Когда исчезнут ложные учения, – пишет Хомяков, – излишним станет и имя Православия, ибо ложного христианства не будет»[61]. Все народы войдут в Церковь, так как она «называет себя Единой, Святой, Соборной и Апостольской, зная, что ей принадлежит весь мир»[62]. Ростки же этой истинной первоначальной соборности сохраняются в России в силу ее особой исторической судьбы и национального характера русского народа[63]. Этим объясняется его постоянное оглядывание на прошлое, которое вряд ли является идеализацией старины. Можно говорить о критическом переосмыслении исторического наследия, анализе ошибок и размышлении над тем, что необходимо взять из прошлого, чтобы достичь идеала соборности – основы для объединения людей – и славян, оказавшихся разобщенными в ходе их исторического развития, и всего человечества. Эту мысль Хомяков выразил в поэтической форме:

Парус русский. Через волны

Уж корабль несется сам,

И готов всех братьев челны

Прицепить к крутым бокам.

Поднят флаг: на флаге виден

Правды суд и мир любви

Мчись, корабль! твой путь завиден…

Господи, благослови!

«Парус поднят…»[64]

Основные идеи соборности определенным образом отразились не только в философских трудах Хомякова, но и в поэтическом творчестве. Его стихотворное наследие невелико – оно составляет немногим более семи десятков стихотворений, но все же заслуживает внимания. Может быть, как утверждал Бердяев, его поэзия и лишена лиризма и интимности, слишком рассудочна и полна дидактизма, ибо Хомяков «никогда не обнаруживал своих слабостей, внутренней борьбы, сомнений, исканий, подобно людям современным. Он догматик всегда»[65]. Его стихи кажутся однотипными, в них не прослеживается эволюция каких-либо идейных взглядов, ибо от своих взглядов, сформировавшихся еще в молодости, он не отступал никогда. Именно поэтому он предельно ясен и даже непреклонен в своей поэзии, а его стихотворения, в которых отражены идеи соборности, можно считать поистине программными. К ним относятся «Мечта» (1934), «Ключ» (1835), «Остров» (1836), «По прочтении псалма» (1857), «Мы род избранный…» (1851), часто цитируемые «России» (1854) и «Раскаявшейся России» (1854). Характерным для Хомякова является стихотворение «России» (1840), в котором наиболее полно суммировано многое из того, о чем говорится в других его сочинениях. В этом стихотворении на исторических примерах анализируется прошлое и настоящее России, говорится о ее будущей миссии и условиях ее осуществления, о смысле единения всех племен и народов в «святом братстве», к реализации которого она призвана. Развертывая в первых строках впечатляющую картину неисчислимости природных богатств и необъятности российских просторов, «державного» блеска и величия страны, перед которой другие народы робко склоняют головы, Хомяков предостерегает Россию от забвения прошлого – в данном случае чужого, – указывая на непостоянство славы. Слава может быть и прахом, если народы, обретя ее, становятся ее рабами. Однако подлинная опасность кроется в том, что порабощенными оказываются не только люди, но и сама судьба как дар Бога, на время становящаяся «рабой прихотей» государей и народов. Стремление к славе и забвение духа подлинной свободы приводят к разладу с внутренним нравственным законом жизни, основой которого являются религиозные идеи, христианство. Если такой гармонии нет, то судьба страны неизбежно оборачивается трагедией. Такую участь пережили Рим, который был еще грозней России, «алтайские дикари» – татаро-монгольские завоеватели с их огнем булата, Альбион, зарывшийся в груды злата, но тем не менее находившийся на краю бездны. Какой же урок, по мысли Хомякова, необходимо извлечь России из подобных примеров? То, что ни политическое или военное могущество, ни богатства не являются гарантией сохранения единства народов и государств. Общность, строящаяся на принуждении, на господстве интереса или расчета, а не единства духа, становится иллюзорной и неизбежно распадается, ибо из соборности обращается в сборность:

Бесплоден всякий дух гордыни,

Не верно злато, сталь хрупка…

(«России», 1840, с. 66).

Потому начальной строчке стихотворения «“Гордись!” – тебе льстецы сказали», предваряющей картину процветания страны и сразу вносящей тревожные нотки, Хомяков дважды – в середине и в конце описания – противопоставляет строки: «Не верь, не слушай, не гордись!» и «Всем этим прахом не гордись!».

Следует отметить, что обращение к прошлому – не просто излюбленный мотив у Хомякова, оно всегда исполнено глубокого смысла, поскольку опирается на его историософские взгляды.

Как указывал В. В. Зеньковский, Хомяков считал:

Провиденциализм в истории не только не ослабляет ответственности людей, а следовательно, и их свободы, но, наоборот, он на свободу людей как раз и опирается. Именно потому история движется свободой и противоположной силой – свободным устремлением к оковам необходимости. Поэтому исторический процесс по своему существу есть духовный процесс, а основной движущей силой истории является вера, т. е. религиозные движения в глубине народного духа[66].

Хомяков обращается к историческому прошлому или же к настоящему других народов в поисках тех роковых ошибок, которые послужат предостережением для России. Это содержится в стихотворениях «Остров», в котором в качестве отрицательного примера показана Англия, и «Мечта», где поэт с грустью размышляет о мрачной судьбе Запада в целом, ибо сама «логика истории произносит свой приговор над духовной жизнью Западной Европы»[67]. Причина упадка, таким образом, всегда оказывается одна – она кроется в том, что народы и страны обратили религию в нечто внешнее, утратив органическое единство во Христе, а тем самым и веру. Подобное объяснение недвусмысленно повторяет мысль средневековых летописцев и агиографов, что всевозможные несчастья обрушиваются на людей и государства «грех ради наших». Цепь этих грехов для Хомякова начинается с гордости – он называет ее «гордыней» и «гордостью лукавой». Размышления Хомякова движутся в одном русле с высказываниями авторов святоотеческих сочинений, в частности преподобного Иоанна Лествичника, утверждавшего, что «начало гордости – конец тщеславия; средина – уничижение ближнего, бесстыдное проповедание своих трудов, самохвальство в сердце, ненависть обличения; а конец – отвержение Божией помощи, упование на свое тщание, бесовский нрав»[68]. У Хомякова это гордость, которая ведет к индивидуализму, обособлению, т. е. разъединению с Богом, поскольку ставит «мирскую славу» над «Божьим судом». Этому бывают подвержены и отдельные исторические личности, такие как Наполеон, возомнивший себя «помазанником собственной силы» («Еще об нем»), или Навуходоносор, полагавшийся на свой «царский ум» и «царский взгляд» («Навуходоносор»), и целые народы. Позднее гордыня приводит к отмиранию живого религиозного чувства веры и взаимной любви: «…и мертвенным покровом / Задернут Запад весь! Там будет мрак глубок» («Мечта»). Израильский народ, возгордясь своей избранностью, также стал мертвенным сосудом живого Божьего слова, впал в рабство и тем самым утратил подлинную свободу духа («Мы род избранный»). Бог же, по убеждению поэта, только с теми, «кто гордости лукавой / В слова смиренья не рядил» (ср. в «Лествице»: «Видал я людей, устами благодаривших Бога и возносившихся в мыслях своих»[69]).

Бог с теми, кто «духа и свободы / Ему возносит фимиам: / Он с тем, кто все зовет народы / В духовный мир, в Господень храм!» («Мы род избранный», с. 105–106). Это уже проповедь добровольной, свободной готовности поделиться с народами благодатью, стать ее проводником, выйти из пределов замкнутости в узком мире, противопоставляющем себя другим, осознать себя орудием Божьего Промысла. Губительной гордости должно быть противопоставлено спасительное смирение – мысль, проходящая красной нитью через все стихотворения Хомякова. Смирение поэт понимал двояко. Есть смирение, когда «человек или народ сознает святость и величие закона нравственного или духовного, которому подчиняет он свое существование; но в то же время признает, что этот закон проявлен им в жизни недостаточно или дурно, что его личные страсти и личные слабости исказили прекрасное и святое дело. Такое смирение велико; такое признание возвышает и укрепляет дух; такое самоосуждение внушает невольно уважение другим людям и другим народам»[70]. В противоположность этому есть смирение, когда человек признает бессилие нравственных и духовных законов, на которых строилась его жизнь. Оно, по Хомякову, является скорее отречением[71]. Мотив смирения – но не как слепого подчинения силе или авторитету, а как нечто имеющее цель возродить и сохранить святое единение людей, покоящееся на «живительной любви», «пламенной вере», «правде и бескровном суде», – постоянно звучит в стихотворениях: «правды суд и мир любви» появляется как флаг на русском корабле, объединяющем все племена в уже цитировавшемся стихотворении «Парус поднят…». «Мне нужен брат любящий брата, / Нужна мне правда на суде!..» («По прочтении псалма», с. 132) – так звучит обращение Бога к израильскому народу, которому он объясняет, что все жертвоприношения скудны в сравнении с бесценным даром любви, правды, чистого сердца и крепкой воли, которые способны сокрушать врагов и вести людей к спасению (кстати, именно торжеством правды и покорностью Божьей воле объясняет Хомяков и победу царя Давида в стихотворении «Давид», и победу России в Отечественной войне 1812 года в стихотворениях, посвященных Наполеону).

Если прошлое и настоящее западных и иных народов служит для России назиданием и предостережением от роковых ошибок, своего рода отрицательным примером, то ее собственное прошлое являет собой пример вдохновляющий, положительный. Почти идеальная картина благоденствия народа и государства изображается в «Русской песне», воспевающей времена Киевской Руси, когда Русь, подобно иным народам, славилась и множеством сил, и большими городами, и изобилием, – «От меня ль, в степях, мужички пошли, / Мужички пошли, все богатые». Однако параллель, проводимая между славным прошлым других стран и России, на этом и заканчивается. Коренное различие кроется в том, что Россия, в отличие от Запада, имеет не только прошлое, но и будущее. Поэт говорит о том внутреннем потенциале, который ставит Россию в особое положение, – ведь в противоположность иным странам только в ней еще оказывается

Крепок ясный мир святыни,

Сильна молящихся рука!

(«России», 1840, с. 66).

«Веры огнь живой», когда-то ливший свои потоки на Западе, давно угас, и только в России все еще сохраняется дух жизни, того прошлого, когда по земле ходило слово Божие и народ боялся Божьего гнева. Россия все еще хранит в себе зерно святой первозданной всеобщей Церкви. Исключительность (и избранность) русского народа явилась прямым следствием повиновения Божьей воле. Ведь, в отличие от «детей Сиона», имевших возможность и привилегию непосредственно созерцать знамения Божьей мощи, Русь

В молчаньи сердца сокровенна,

Глагол Творца прияла…

(«России», 1840, с. 66).

Познание тайны Христа «вверено было единству верных и их свободе, ибо закон Христов есть свобода. <…> Христос зримый – это была бы истина навязанная, неотразимая, а Богу угодно было, чтобы истина усвоилась свободно. Христос зримый – это была бы истина внешняя; а Богу угодно было, чтобы она стала для нас внутреннею, по благодати Сына, в ниспослании Духа Божия»[72]. Или, как говорит Хомяков, «Христианское же знание не есть дело разума, пытающего, но веры благодатной и живой»[73].

Именно «за то, что ты смиренна», Россия и была обращена в орудие Божьей воли: ей был дан исключительный, по мысли Хомякова, удел —

Хранить для мира до стоянье

Высоких жертв и чистых дел;

Хранить племен святое братство,

Любви живительный сосуд,

И веры пламенной богатство,

И правду и бескровный суд

(«России», 1840, с. 66–67).

Преемственность прошлого и настоящего (увы, далеко не идеального, если судить по беспощадным строкам, изобличающим пороки русской жизни, например, в стихотворении «России», написанном в 1854 году), открывает перед Россией большие перспективы. Она способна сделать Россию и ее народ истинно свободными, ибо, по мысли Хомякова, «начало органической свободы заложено прежде всего в восточном Православии, а затем и в духе русского народа, в русском деревенском быте, русском складе души и отношении к жизни»[74]. «Тайну свободы, – пишет далее Бердяев, – ведает лишь сердце России, неискаженно хранящей истину Христовой Церкви, и она лишь может поведать эту тайну современному миру, подчинившемуся внешней необходимости»[75]. Ключ, скрывающийся в груди России, способен напоить все народы, томимые духовной жаждой.

<…> и все народы

Обняв любовию своей,

Скажи им таинство свободы,

Сиянье веры им пролей!

(«России», 1840, с. 67).

Весь смысл соборности выражен этими строками. Вполне понятна тревога Хомякова о судьбе страны, ибо «быть орудьем Бога / Земным созданьям тяжело» («России», 1854, с. 122). «Единение и любовь», явленные в пришествии Христа – «царя смиренного», должны проповедоваться Россией. На этом зиждется твердая вера Хомякова в великую будущность России. Он воспевал ее прошлое и будущее, но не настоящее. Только преображенная Россия призвана, по его мысли, главенствовать среди славянских и иных народов как первая среди равных. Из своего наследия она должна тщательно отбирать все лучшее, что будет развивать и совершенствовать духовную и социальную жизнь во имя единения и торжества соборного начала в совокупной жизни. Об этом говорится и в одном из его последних стихотворений «Помнишь, по стезе нагорной…»:

Вскоре, вскоре в бранном споре

Закипит весь мир земной:

Чтоб страданьями – свободы

Покупалась благодать,

Чтоб готовились народы

Зову истины внимать;

Чтобы глас ее пророка

Мог проникнуть в дух людей,

Как глубоко луч с востока

Греет влажный тук полей.

М. Е. Крошнева

Категория соборности в творчестве Ивана Савина (на примере рассказа «Лимонадная будка»)

Актуальность современных филологических исследований связана с изменением представлений об отечественной словесности. Ученые не сомневаются в наличии христианского подтекста русской литературы и считают это явление «самоочевидной истиной», так как отечественная словесность «во все времена своего развития была глубоко укоренена в православии»[76]. Глубокая мысль, бытующая в классической литературе, играет важную роль в выражении философского национального мировоззрения. Категории соборности и воцерковленности – как сущность и качество русских философских концепций – находят яркое воплощение в ткани художественных произведений, включая памятники древнерусской письменности[77].

Начало философской мысли в России связано с именами славянофилов, яркими фигурами своего времени – А. С. Хомяковым и И. В. Киреевским. Характер зарождавшейся глубокомысленной науки определился тогда традиционной для России восточнославянской и греческой культурами: в своих концепциях славянофилы опирались на сочинения восточных отцов Церкви, «переводили и обрабатывали творения Иоанна Дамаскина, Дионисия Ареопагита, Филиппа Пустынника, включая их “Азбуковники”…»[78]. Ученые заложили прочные основы для дальнейшей систематизации христианского православного мировоззрения.

Страстные их оппоненты (западники) только способствовали оформлению главной идеи о соборности Церкви. При всех прогрессивных взглядах западнической концепции, славянофилы были близки к возможности познания бытия, отождествляющейся с нахождением «внутренней» и «непосредственной» «живой истины». «Мы сами встретили истину на полудороге, увлеченные тайною благодатию Божией», – читаем у Хомякова в трудах по богословию[79].

Заслуга философа состоит в том, что он смог сформулировать глубинную суть православной религии – соборность Церкви, понимаемую как «единство <…> органическое, живое начало которого есть божественная благодать взаимной любви»[80].

Интереснейшим образом категория соборности представлена в творчестве Ивана Савина, малоизвестного писателя и поэта начала ХХ века. В своих произведениях молодой эмигрант продолжает традиции русской реалистической литературы, воссоздает реальность духовного уровня мира и человека.

Герои Савина раскрывают подлинное бытие мира, доступное только соборному человеку, «звездному подарку Бога темной земле», – таковы Дроль, Миша, Николай и Ольга и др. Автор считает, что высшие истины открываются непосредственно и интуитивно только тому, кто просветлен любовью к себе, своему народу и земле: «И всех можно понять, только надо быть ласковым и бездомным. Бездомным потому, что только потеряв свой край, свои поля, начинаешь понимать, что многоглагольна и чудесами вспахана земля Божия» («Лимонадная будка»)[81]. Категория соборности в творчестве Савина выражается в нахождении себя «не в бессилии духовного одиночества, – по Хомякову, – а в силе <…> искреннего единения со своими братьями, со своим Спасителем»[82].

Главный герой рассказа «Лимонадная будка» равнодушно воспринимает внешнюю сторону своей жизни. Где жить? В эмиграции или в России? Чем питаться? Во что одеваться? Для него нет четких разграничений жизненного пространства. Он свободен от каких бы то ни было земных волнений и переживаний. «Приносил Миша несколько ящиков из-под чая для кровати и стола, большую консервную банку – он варил в ней овес, мерзлый картофель и шоколад, – связку книг, тетрадей и гитару с выцветшей лентой. На гитаре Миша играл с утра до ночи, играл до самозабвения, восторженно улыбаясь, блестя в полумраке синими каплями безумных глаз» (154–155). Его одежда только прикрывает тело: «Ноги-то <…> тряпками обмотаны, грудь в легкой курточке с дырой на левом локте» (156). Бытие странника выходит за границы привычного миропорядка. Его душа желает полета: «А вот хочется, чтобы эта будка поднялась в верх и полетела <…>. Около солнца, наверное, нет ветра» (158).

Герой Савина представляет образ юродивого в русской литературе. Он, как и изгои Н. С. Лескова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. Н. Островского, Б. Пильняка, В. Иоффе, исключает себя из общественной жизни, преступает все возможные правила, не ходит в церковь. Миша отвергнут обществом, но избран организованным Космосом усмирить человеческую гордыню.

Однако Миша пришел в совершенно новый для него мир уже униженным и измученным человеком: он вынужден был покинуть Россию, в которой не был юродивым, а жил жизнью обычного православного христианина. Эмиграция и «аскетическое попрание тщеславия»[83] героя существенно усиливают смысловое содержание рассказа. Миша уже не из ряда «каликов перехожих <…> – нечто вроде пифий, народных праведников и прорицателей»[84], скорее всего, он – юродивый «по обстоятельствам». Герой не старается ничего предсказать, для него не важен опыт общения с людьми, да и жители города не вступают с ним в контакт, кроме детей, которые добродушно дразнят и любят его одновременно. Когда у Миши заканчивались деньги, он уходил на пристань грузить пароходы.

Несмотря на социальный аспект пребывания в обществе, герой Савина способен создать собственное мироздание. Отрешенность от мира фрю Густавсон и сестры сопровождается «внутренним» и «непосредственным» восприятием действительности. Миша сознательно «снижается», чтобы таким образом «подняться» на духовном пути, предать себя Господу. Он служит миру своеобразным способом-примером внутренней духовной силы. Все, чем он богат, обнаруживается в одном огромном «чувстве Бога»: «Миша развалился на ящиках и, блаженно улыбаясь, говорил кому-то – может быть, опять тому милому, кого в будке не было: “Нам все равно, да? Пусть там потоп из крови. Они не понимают, что ты такой огромный! И у меня в душе – звезда твоя. Пусть там – все! А здесь ходит Бог. Ступит – след ноги в цветах и в музыке…”» (157).

Цельность героя реализуется в единстве внутренней позиции о существовании особого мира в мире, где ходит Бог, и интуитивной просветленной любви-радости, «понятной даже самой глупой волне», но не глухому сердцу костлявой женщины. Истинную свободу, спасение, единство в Боге, надежду на вечное существование герой обретает в «Святом Причащении»: «Лежал Миша с открытыми стеклянными глазами и смеялся ласково, как всегда. Только улыбка была, будто стеклянная. И не дышал он. Вероятно, перед тем, как лечь на шоссе, пил Миша красное вино, потому что с детских губ его сбегала на булыжник тоненькая красная струйка» (159). Весь мир для него – Церковь – Царство Небесное на земле. Во взаимной любви и единстве пребывают «каждое созданье Божье: и бабочка-капустница, и облачко, и дождевая капля», – все составляющие этот мир организуют живое начало божественной благодати: «Хорошо, Господи, что у всех есть свой язык, свой тихий баюкающий говор. И у камня есть, и у дерева… Надо только прислушаться, понять» (152).

«Лимонадная будка», на наш взгляд, – одно из вершинных произведений в творчестве Савина. Писатель предпринимает попытку совмещения в ткани художественного произведения категории соборности, которую впервые сформулировал Хомяков, и народного представления о связанности человека с родной землей, воплощенного в образе юродивого. Факт совмещения философской категории соборности с народной идеей духовного единства указывает на двусоставную особенность русской культурной традиции в восприятии христианства.

С. И. Орехов

От соборности церковной к INTERNET-соборности

Идея единства, всеединства уходит своими корнями в патристику и, опираясь на эту традицию, в дальнейшем разрабатывается либо как чисто теологическая проблема, либо приобретает некоторый религиозный оттенок в философии. В России эта идея была выражена понятием «соборность», на основе которого А. С. Хомяковым была сформулирована своя концепция, задавшая одну из тем религиозной философии. В философском плане понятие соборности означает взаимное проникновение частей и целого. Удерживая многообразие, эти части едины (совпадают), сохраняя свою неповторимость.

Первоначально понятие соборности развивалось в контексте понятия о церкви как органическом целом. Однако очень скоро оно приобретает значение метафизического принципа. И оказывается, что эта идея обладает немаловажным методологическим и эвристическим потенциалом, она имеет значение и для понимания современного общества и его институтов. Как и идея соборности, сама соборность модифицируется и совершенствуется. Можно выделить религиозный и светский виды существования соборности.

Религиозная (православная) соборность трактуется исключительно в категориях Вселенской Церкви, изложение носит идеально-возвышенный и абсолютный характер. Церковь – это реально-мистический соборный организм. А. С. Хомяков отмечает: «Церковь называется единою, святою, соборною (католическою и вселенского) апостольскою, потому что она едина и свята, потому что она принадлежит всему миру, а не какой-нибудь местности, потому что ею святятся все человечество и вся земля, а не один какой-нибудь народ или одна страна, потому что сущность ее состоит в согласии и в единстве духа и жизни всех ее членов, по всей земле признающих ее, потому, наконец, что в Писании и учении апостольском содержится вся полнота ее веры, ее упований и ее любви»[85].

Православная соборность – это жизнь церкви как единого организма, основанного на принципах христианской любви, части которого выполняют определенные функции, и в рамках этого целого они наделены в равной степени свободой и ответственностью. В соборности фиксируется целостность, коллективное начало «Мы», а не «Я». Русская религиозная философия после А. С. Хомякова в принципе соборности стремилась определить статус личности в ее отношении к целому – государству, обществу, бытию. Соборность эволюционировала от церковного устройства и социальных институтов до общего, описывающего бытие, метафизического принципа, который воплощает в себе гармонию свободы и необходимости, отсутствие жестко иерархизированного строения, своеобразное синергетическое бытие, предполагает сочетание свободы и единства многих людей на основе их отношения к абсолютным ценностям.

Светская соборность представлена в виде функционирования глобальной сeти Internet. В ней представлена модель соборного человечества, или Internet-соборность, которая обретает вполне конкретные черты: происходит трансформация представлений – от абстрактных разговоров о ней к конкретным программам и действиям, ибо Internet становится новой средой обитания человека.

Появление компьютеров, особенно информационных сетей, привело к тому, что человек получил продолжение своего сознания и личности. Во время сеанса работы с техническим устройством, генерирующим виртуальную реальность, резко усиливаются психические качества, переживания смоделированных, искусственно вызванных событий. Получает своеобразное подтверждение положение русской философии, что личность – качество духовное, а не натуралистическое.

Internet-соборность может предполагать различение человека и личности. Человек – это нечто телесно-духовное, личность же выступает как духовное, понимающе-переживающее существо, т. е. как нечто развертывающее себя в процессе погружения в виртуальную реальность. Осуществление Internet-соборности предстает не как дуальное противопоставление Я – сеть (виртуальная реальность), а как непосредственное восприятие и осознание целого и его части, того факта, что Я разбросан, растворен в сети. Соборность в сети есть иной вариант «единства во множестве», это слияние индивидуального и социального. Личность, пребывающая в сети, не только причастна к соборности, но и сама является соборной, для которой характерно диалогическое общение как с целым, так и внутри целого.

В чем состоит дух соборности в Internet? Он пpoявляeтся в форме свободы, свободного единства, опосредованного и непосредственного контакта пользователей (жителей!) Internet друг с другом. Internet-соборность означает соединение свободы и единства многих пользователей на основе их общего отношения к одним и тем же ценностям, приобретающим для них абсолютный характер. Свобода и соборность взаимосвязаны.

Internet-соборность – это форма единения свободных личностей в виртуальной реальности, в киберпространстве, где для каждого в качестве одной из ценностей выступает путь (пути) как цель. Internet – это соборность мысли, сознания и творчества, которая реализуется как сетевая демократия, как стремление к свободе, нелюбви к внешней авторитарности, навязыванию мнения от имени какого-либо института. Сеть существует как живой организм, Internet – не просто «паутина», а информационное тело общества, и соборность – форма осуществления, материализации духовной стороны этого организма, клетками которого являются отдельные личности.

Соборность оказывается всеобщим единением глобальной сети, гипертекстов и локализованных в пространстве индивидов, в Internet она есть синтез индивидуальных сознаний (личностей) и сознания высшего порядка, суперсознания, коллективного разума, нелинейное многоуровневое мышление виртуальной реальности, занятое производством, переработкой, обменом, потреблением информации в ее аудиовизуализированных и иных формах. Internet-соборность служит выражением индивидуального, группового, национального духа, присущего только членам Internet-сообщества. Оно – достояние всех участников Internet-общения.

Internet – это не только коммуникация, институционально-информационное образование, но и коллективное сознание и переживание, это надындивидуальное органическое единство, «соборное образование», генерирующее виртуальную реальность. Само соборное образование имеет структурированность, организованность, сложность. Люди, пребывающие в виртуальной реальности, созданной Internet, являются носителями и воплощениями надындивидуального духовно-материального виртуального единства. Internet в целом дана лишь соборному, коллективному сознанию, т. e. соборность существует в виде своеобразного коллективного виртуального, Internet-соборность есть мое существование, расширение моего опыта до надличного, всеобщего, до коллективного виртуального.

Если в качестве атрибутов религиозной соборности можно рассматривать благодать, любовь, единство, свободу, органичность, открытость, общедоступность, человечность, то атрибутами Internet-соборности выступают аналогично единство, свобода, толерантность, открытость, общедоступность, человечность и, кроме того, универсальность, всеобщность, воспроизводимость, повторяемость, вариантность, индивидуальность. Даже если взаимодействие с виртуальной реальностью происходит индивидуально, то все равно соборность в этом взаимодействии не только подразумевается, но присутствует. Ценностное содержание этого процесса состоит в том, что одновременно происходит возвеличивание индивида и целого, личного и соборного.

Internet – это определенное сверхиндивидуальное органическое единство, которое выражает личностное начало в форме Internet-соборности – соборной личности эпохи информационных технологий. Отдельные представители, пользователи информационных технологий, «жители сети» выступают различными воплощениями сверхиндивидуального духовно-материально-информационного единства. Новый тип соборности в форме глобальной сети не ограничивается местом, страной, народом, но объединяет в себе представителей всех мест, времен и народов. В общих чертах Internet-соборность – это понятие, обозначающее единство сети Internet как организма и объединение людей на принципах свободы, поиска и приобщения к различным формам проявления человеческого духа. Перефразируя А. С. Хомякова, можно сказать, что это единство «не мнимое, не иносказательное, но истинное и существенное, как единство многочисленных членов в теле живом».

Раздел 6

Проблема историософии в творчестве А. С. Хомякова

К. М. Долгов

Историософия А. С. Хомякова

Среди великих умов России в один ряд с Ломоносовым и Пушкиным можно поставить прежде всего Алексея Степановича Хомякова, который, по признанию его современников, был необычайно одаренным человеком, человеком большого ума, энциклопедически образованным, русским Леонардо да Винчи. Богослов, философ, филолог, историософ, историк, социолог, экономист, этик, эстетик, правовед, искусствовед, поэт, драматург, живописец, инженер, медик, литературный и художественный критик, а также полиглот, владевший древними и многими европейскими и восточными языками.

С юных лет Хомяков отличался сильным умом, твердым характером, глубокой религиозностью, непоколебимой верой, цельностью духа. Он основательно изучал историю Церкви, хорошо знал труды святых отцов, святоотеческую традицию вообще, о чем, как верно отмечал Г. Флоровский, свидетельствуют его «Записки по всемирной историй», лежащие в основе его историософии, в частности его учения о свободе и необходимости.

Хомяков довольно хорошо знал западноевропейскую философию и культуру, которые он изучал и в России, и за границей. Словом, это был один из самых образованных людей не только России, но и Запада. Следует заметить, что «славянофилы», как и «западники», почти все учились на Западе – в Германии, Франции, Англии, Италии. Чаадаев, Киреевские, Хомяков, Тютчев слушали лекции выдающихся мыслителей Запада (Канта, Шеллинга, Гегеля), общались с ними, вели переписку, спорили по наиболее существенным вопросам философии, истории, политики, литературы и искусства. В этом смысле и «славянофилы», и «западники» были хорошими русскими «учениками» западных учителей, которые высоко ценили их интеллектуальные способности и дарования и возлагали на них большие надежды. Эти надежды во многом оправдались, поскольку и «западники», и «славянофилы» внесли огромный вклад как в духовное и культурное развитие России, так и во взаимодействие и взаимовлияние культур России и Запада. В этом смысле «западники» и «славянофилы» являли собой единое целое – представителей русской культуры, интеллектуальную элиту России. Их пути разошлись не столько в оценках Запада, к которому они все относились довольно неплохо, сколько в осмыслении самой России – по какому пути она должна идти и развиваться. В этом их взгляды разошлись достаточно основательно. Следует упомянуть хотя бы о разногласиях между Чаадаевым и Хомяковым по историософским проблемам, содержащимся в статье Хомякова «Несколько слов о философическом письме», где он не соглашается с рядом положений Чаадаева и показывает их несостоятельность.

Прежде всего Хомяков говорит о «единстве духа», которое со временем должно возобладать над всем человечеством, о «стезе», на которой человек защищен от хищничества и ласкательства и по которой со временем пойдет все человечество, «об умеренности во всем»[86]. Это касается сердца и души, их единства неразрывного, без чего невозможна нормальная жизнь, об «истине и вере», содержащихся в религии, ибо «сущность религии есть неизменный во веки дух света, проникающий все формы земные» (450). Вo всем этом, полагал Хомяков, возражая Чаадаеву, Россия не только не отстала от других просвещенных народов, а, напротив, опережает их. России не следует испытывать «страсти сердца», как во Франции, ибо можно нажить аневризм, не надо и «охлаждаться преобладанием ума», поскольку может наступить паралич. «Русские же, при крепком своем сложении, умеренной жизнью могут достигнуть до маститых веков существования, предназначенного народам…». Мы «ничто», как считает Чаадаев. Хомяков, возражая ему, пишет, что мы не «ничто», «мы – центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия. Когда оно переполнится истинами частными, тогда оно потопит свои берега истиной общей. Вот, кажется мне, то таинственное предназначение России, о котором беспокоится сочинитель статьи “Философическое письмо”. Вот причина разнородности понятий в нашем царстве. И пусть вливаются в наш сосуд общие понятия человечества – в этом сосуде есть древний русский элемент, который предохранит нас от порчи» (450). Под «древним русским элементом» Хомяков, видимо, понимал традиции русской культуры – русского языка, нравов, обычаев, общественного устроения, порядка, родословия народа, закона, права, правды.

Хомяков возражает Чаадаеву и на его утверждение, что «мы явились в мир как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, которые нам предшествовали, не усвоили себе ни одного из поучительных уроков минувшего» (450). Хомяков считает, что Чаадаев не потрудился изучить историю русского народа, в которой «отмечено родовое имение славян и руссов, – отмечено на своем родном языке, а не наречии! Если б мы не жили мощными впечатлениями времен прошедших, мы не гордились бы своим именем, мы бы не смели свергнуть с себя иго монголов, поклонились бы давно власти какого-нибудь Сикста V или Наполеона» (451). Наследие необходимо поддерживать, иначе оно постепенно вырождается и исчезает. Хомяков относил к наследию имя, звание, имущество, отблеск доброй славы предков, язык, слово, нравы, кровь предков. Но все это он считал относительным, главное другое: «Для человеческой гордости и уважения к самим себе нам нужно родословие народа; а для религии России нужно только уважение ее к собственной религии, которой святость и могущество проходит так мирно чрез века» (451).

«Разногласие понятий» о жизни и деятельности народа Хомяков усматривал в том, что эти понятия передаются народу «разномысленными воспитателями», и эта «расстроенность» не кончится до тех пор, пока в России не образуется достаточное число «наставников собственных». Чужие понятия приходили в столкновение с нашими собственными. Поскольку народу внушали уважение к чужому, то работа по совершенствованию своего была отложена, что вело к нравственному унижению. «Родной язык не уважен; древний наш прямодушный нрав часто заменяется ухищрением; крепость тела изнеживается; новость стала душой нашей; переимчивость овладела нами <…>. Не сами ли мы разрываем союз с впечатлениями нашего прошедшего? Зачем вершины нами отрываются от подножий? Зачем они живут, как гости на родине, не только говорят, пишут, но и мыслят не по-русски?» (452). Здесь, совершенно очевидно, Хомяков осуждает высшие классы и слои русского общества за их отрыв от народа, от его жизни, его нравов и обычаев, от его мышления и языка. Он считал недостойным поведение и жизнь высшего русского общества уже потому, что оно состояло из господ, подчинивших себе народ и превративших его в «крепостных соотечественников» и тем самым лишивших себя питательной народной почвы.

Хомяков упрекал Чаадаева в том, что тот при разделении европейской «семьи» на латинскую и тевтоническую не нашел места греко-российской семье, которая является подлинной и единственной наследницей Древней Греции и которая надежнее всех «развивает идеи долга, закона, правды и порядка» (452).

Не мог согласиться Хомяков и с утверждением о том, что «массы сами не думают» и за них думают «мыслители». Хомяков считал, что «самому последнему существу нельзя отказать в том мышлении, из которого составляется мышление общее, высшее, приводимое в исполнение. Иначе масса была бы бездушный материал» (453). Чаадаев, задаваясь вопросом о том, где наши мудрецы, где наши мыслители, кто и когда думал за нас, кто думает в настоящее время, тем самым, по мнению Хомякова, отрицает «собственную свою мыслительную деятельность» (453).

На упрек Чаадаева: «Что делали мы в то время, как в жестокой борьбе варварства северных народов с высокой мыслию религии возникало величественное здание нового образования?» – Хомяков отвечал:

мы принимали от умирающей Греции святое наследие, символ искупления, и учились слову; мы отстаивали его от нашествия Корана и не отдали во власть папы; сохраняли непорочную голубицу, перелетавшую из Византии на берега Днепра и припавшую на грудь Владимира. Вечные истины, переданные нам на славянском языке, – те же, каким следует и Европа; но отчего же мы не знаем их? Наше исповедание не воспрещает постигать таинства вселенной и совершенствовать жизнь общую ко благу. Вечная истина святой религии не процветает, иначе она бы не была вечною, но более и более преобладает миром, более и более проясняет не себя, а людей; и тот еще идолопоклонник, кто не поклоняется Долгу, Закону, Правде и Порядку, а поклоняется золоту и почестям, боится своих идолов и из угождения им готов забыть правоту. Преобладание христианской религии не основывается на насилии, и потому не поверхностная философия восставала «против войн за веру и против костра», а истина самого христианства <…>. Истинное убеждение скромно удаляется от тех, которые его не понимают, не унижает себя раздором за мнения. И потому мне кажется, что религия в борениях Запада была только маской иных человеческих усилий; ибо религия не спрашивает человека, на каких условиях живет он в обществе: она уверена, что если образцы общественной жизни живут правдой, а не языческой себялюбивой хитростию, то из всех усилий общества один и тот же вывод: долг, закон, правда, порядок (454).

Очевидно, какую роль играла христианская религия, а вместе с нею и православная Церковь в жизни и в истории России и русского народа. Здесь Хомяков высказывает свои основные идеи, которые будет развивать в своих последующих произведениях. Он опровергает утверждение Чаадаева о том, что Россия будто бы не имела ни истории, ни преданий, ни корня, ни основы, ни русского духа, ни прошедшего, ни кладбища, которое напоминало бы ей величие предков. «Надо знать только историю салонов, чтоб быть до такой степени несправедливым» (455). Хомяков показывает, что в то время, когда западный мир, просвещенные царства образовывались из хаоса варварства, Россия образовывала свой ум и душу, что у нее уже в то время были выдающиеся памятники – «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника», прекрасные легенды и песни, хороводы, предания-поэмы, мудрые пословицы и поговорки, свидетельствующие о пышной и богатой народной жизни и культуре.

В статье «О старом и новом», которая не была опубликована при жизни автора, Хомяков сопоставлял два воззрения на Русь: одно – положительное, другое – отрицательное. «Говорят, в старые годы лучше было все в земле русской. Была грамотность в селах, порядок в городах, в судах правда, в жизни довольство. Земля русская шла вперед, развивала все силы свои, нравственные, умственные и вещественные. Ее хранили и укрепляли два начала, чуждые остальному миру: власть правительства, дружного с народом, и свобода церкви, чистой и просвещенной» (456). Однако, согласно другому воззрению, в те времена на Руси не было ни грамотности в селах, ни порядка в городах, ни правды в судах, ни довольства, ни дружбы между правительством и народом, ни просвещенной и свободной церкви. «Ничего доброго, ничего благородного, ничего достойного уважения или подражания не было в России. Везде и всегда были безграмотность, неправосудие, разбой, крамолы, личности, угнетение, бедность, неустройство, непросвещение и разврат. Взгляд не останавливается ни на одной светлой минуте в жизни народной, ни на одной эпохе утешительной и, обращаясь к настоящему времени, радуется пышной картине, представляемой нашим отечеством» (457). Хомяков, опираясь на документы, отысканные Языковым, говорит о том положительном, что было в Древней Руси: грамотность и организация в селах (сходки и мирские приговоры), порядок в городах (распределение должностей между гражданами, суд присяжных, словесный суд), прекрасные народные песни, дружба власти с народом, проявлением чего были соборы депутатов всех сословий для обсуждения важнейших государственных дел, свобода чистой и просвещенной церкви и многое другое, чего не было в западных странах. Например, в России пытка была отменена гораздо раньше, чем в странах Европы.

В то же время по мере укрепления государства пропадали вольности, умолкали веча, отменялось заступничество тысяцких, вкрадывалось местничество, составлялась аристократия, возникло крепостничество.

Начинается борьба за создание мощного единого российского государства. Иван III отягощает свободу северных городов и утверждает обряды местничества. Иван IV создает опричнину. Федор учреждает в Москве патриарший престол. Годунов закрепляет людей за землей. Алексей Михайлович создает армию по западному образцу. Федор уничтожает местничество. С появлением Петра I Россия направляется по западному пути.

Хомяков показывает трагический характер борьбы доброго и злого начал в истории России, утрату многих прекрасных стихий в народной жизни, которые прежде были убиты самим народом, а потом уже и государями.

Эти-то лучшие инстинкты души русской, образованной и облагороженной христианством, эти-то воспоминания древности неизвестной, но живущей в нас тайно, произвели все хорошее, чем мы можем гордиться: уничтожение смертной казни, освобождение Греции и церкви греческой в недрах самой Турции, открытие законных путей к возвышению лиц по лестнице государственных чинов, под условием заслуг или просто просвещения, мирное направление политики, провозглашение закона Христа и правды как единственных законов, на которых должны основываться жизнь народов и их взаимные сношения (462).

Многое было сделано, но еще больше надо было делать. Если бы не было создано могучее российское государство, то Россия давно бы погибла. Но общими усилиями государей и народа такое государство было создано:

Государство ожило, утвердилось, наполнилось крепостию необычайною: теперь все прежние начала могут, должны развиваться и разовьются собственною своею неумирающею силою. Нам стыдно бы было не перегнать Запада. Англичане, французы, немцы не имеют ничего хорошего за собою. У России великое прошлое, великие традиции, все это надо воскресить, уяснить, привести его в сознание и жизнь.

В возрождении российской государственности, русского духа огромную роль сыграла христианская религия и православная Церковь – без их влияния и живительной силы Россия не возродилась бы: они улучшили нравы, привели к согласию различные племена, привели Русь к духовному единству, подготовили ее к началам новой эпохи.

Особое место в этом возрождении России Хомяков отводил Москве, объединившей многие города и народы.

Она была столько же созданием князей, как и дочерью народа <…> она совместила в тесном союзе государственную внешность и внутренность, и вот тайна ее силы <…>. Как скоро она объявила желание быть Россиею, это желание должно было исполниться, потому что оно выразилось вдруг и в князе, и в гражданине, и в духовенстве, представленном в лице митрополита (467).

Она стала государственным и духовным центром России, подлинной столицей, престольным градом.

Ради построения мощного единого государства Хомяков оправдывал деятельность Петра, называя его удар по России «благодетельной грозой»: «Удар по сословию судей-воров; удар по боярам, думающим о родах своих и забывающим родину; удар по монахам, ищущим душеспасения в кельях и поборов по городам, а забывающим церковь и человечество, и братство христианское» (469).

При всех отрицательных явлениях в России Хомяков видел и огромные преимущества ее истории:

На нашей первоначальной истории не лежит пятно завоевания. Кровь и вражда не служили основанием государству русскому, и деды не завещали внукам преданий ненависти и мщения. Церковь, ограничив круг своего действия, никогда не утрачивала чистоты своей жизни внутренней и не проповедовала детям своим уроков неправосудия и насилия. Простота дотатарского устройства областного не чужда была истины человеческой, и закон справедливости и любви взаимной служил основанием этого быта, почти патриархального. Теперь, когда эпоха создания государственного кончилась, когда связались колоссальные массы в одно целое, несокрушимое для внешней вражды, настало для нас время понимать, что человек достигает своей нравственной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому. Таким образом, мы будем продвигаться вперед смело и безошибочно <…> открывая человеческие начала <…> спрашивая у истории церкви и законов ее – светил путеводительных для будущего нашего развития и воскрешая древние формы жизни русской, потому, что они были основаны на святости уз семейных и на неиспорченной индивидуальности нашего племени. Тогда в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью» (469–470).

Мы видим, с какой последовательностью Хомяков отстаивает сохранение и упрочение народных традиций, в которых он видел основу социального и политического существования народа, основу, на которой можно проводить различные преобразования, строить новое общество и государство. Он считал, что старая Русь только потому и смогла совершить свои великие деяния, что не отрекалась от веча, сходки, мира, общины, выборов, самопредставительства и других своих сил и живых их выражений. Все эти древние формы русской жизни были живительны потому, что они исходили из святости семьи и из здорового корня индивидуальности русского народа, были пронизаны высокой духовностью и осенены высшей нравственностью, именно поэтому были так необходимы на всех этапах истории России. Духовные начала, согласно Хомякову, имеют первостепенное значение для социальной и политической жизнедеятельности народа.

Хомякову принадлежит заслуга обоснования огромной роли духовных факторов в жизни народа, в его социальной и политической деятельности. Свою историософию он основывал на изучении трудов европейских мыслителей, и прежде всего германских ученых, по истории и географии. «В истории преобладает человек, потому что, свободные от вещественных сил прошедшего времени, мы отыскиваем в нем только то, в чем состояли смысл и разум мира земного, а это – судьба человечества. В географии земля и человек оспаривают первенство друг у друга, потому что жизнь и судьба каждого зависит столько же от вещественной природы, сколько и от людей» (19). Но в основе историософии Хомякова лежала антропология. Он обосновывал это тем, что человек по своему вещественному составу подчинен общим уставам земной природы и человечество подразделяется по племенам. В ходе своего развития человек взаимодействует с другими людьми, возникают различные общества и государства как союзы людей, и, как царь и раб земной природы, он признает в себе высшую, духовную жизнь и возвышается до мысли о божестве.

В связи с этим Хомяков подразделял свою историософию на три части: по племенам, по государствам, по верам (22). Деление по племенам он считал началом новой географической науки, равно важным как для мира духовного, так и для мира вещественного. Азии, Африке, Америке, Европе и Австралии, согласно Хомякову, соответствуют племена: желтое, черное, красное, белое и оливковое.

Деление по государствам, или политическое, издавна считалось основополагающим, хотя оно не заслуживает предпочтения перед другими делениями. Наконец, деление по верам, на которое мало обращали внимание, Хомяков считает самым важным. «Никому, кажется, в голову не приходило, что, сведя в одно целое и в одну систему всю картину человечества, разделенного по высшему признаку его духовного развития, можно представить результаты новые и поучительные и достойно довершить здание географических наук. Климаты, характеры земель, наружный образ людей, их образованность, их гражданственность, их движение торговое и политическое, подчиненные одному великому началу и обратно действующие на него, – вот что следует представить; вот труд, который должен быть исполнен» (30). Эту основную задачу Хомяков пытался осуществить в своих трудах, и прежде всего в «Семирамиде».

Главными видами вероисповедания Хомяков считал многобожие (политеизм), единобожие (монотеизм) и всебожие (пантеизм), которые и заключают в себе все виды верования. Высшей формой единобожия он считал христианство. «Разнообразие форм гражданственности, просвещения и деятельности умственной, так же как и величайшее развитие сил государственных, принадлежат христианству; но после него первое место принадлежит пантеистическому буддаизму» (31). Особое значение Хомяков придавал Китаю, китайской державе, ее огромному пространству, величественным формам ее природы, твердости учреждений, утонченной искусственности гражданской жизни, колоссальности мирных трудов, высокочеловеческому достоинству самобытных постановлений и мыслей, логической стройности и строгой последовательности политической организации, уважению к человеческому уму и к просвещению. И это в то время, когда западные ученые считали Китай чуть ли не «спящей», «мертвой» державой, не способной к дальнейшему развитию.

По-своему Хомяков понимал и историю: он пытался рассматривать ее с «геологической» точки зрения, выявляя «наслоение племен», «их разрыв», «их вкрапление друг в друге», «скопление или органическое сращение», чтобы разгадать собственно исторические загадки.

Он соглашался с тем, что для познания прошлого, следует знать настоящее. «Хотите узнать то, что было, – сперва узнайте то, что есть. Возвратный ход, т. е. от современного к старому, от старого к древнему, может создать истории; но он, и он один, может служить ее поверкою» (33). Правда, Хомяков постоянно напоминал, что из далекого прошлого многое останется неизвестным навсегда.

Основой истории Хомяков считал письменность, но многие даже просвещенные народы не имели письменности, а потому впали в забвение, кроме того, письменность у большинства народов возникла довольно поздно (у евреев – около XVIII в. до н. э., у китайцев – Х—VIII до н. э., у греков, римлян и индусов – IX в. до н. э.), а что было до этого – покрыто мраком и полной неизвестностью. Древние летописи носят такой характер, что историю на них не построишь. «Для науки политической история Греции уже почти бесполезна, для науки нравственной вся древность не представляет ни одного доброго урока нам, людям высшего просвещения», – писал Хомяков (39). Он считал, что чисто внешним и случайным факторам исторических исследований надо противопоставить подлинно научные принципы:

Не дела лиц, не судьбы народов, но общее дело, судьба, жизнь всего человечества составляют истинный предмет истории <…> мы <…> видим развитие своей души, своей внутренней жизни миллионов людей на всем пространстве земного шара. Тут уже имена делаются случайностями, и только духовный смысл общих движений и проявлений получает истинную важность <…> в истории мы ищем самого начала рода человеческого, в надежде найти ясное слово о его первоначальном братстве и общем источнике. Тайная мысль религиозная управляет трудом и ведет его далее и далее (39).

Хомяков выступил против весьма распространенной в его время историографии и историософии, которые сводились к описанию деяний великих личностей, рассматривали судьбы народов, но обходили стороной самое главное – жизнь всего человечества как единого целого. По существу Хомяков ведет речь о создании всемирной истории как духовной истории человечества, как такой истории, которая проявляется во всех человеческих деяниях в форме духа, души, духовного смысла всего человеческого рода.

Так понятая история уже не может сводиться к каким-то формальным изысканиям, к какой-то совокупности хронологических эмпирических фактов и даже летописей – фрагментарных или более-менее законченных. В связи с этим меняется также и характер научной методологии: наряду с глубокой ученостью, беспристрастием, универсальностью взгляда, способностью сближать далекие предметы и события, скрупулезностью необходимы еще и другие качества – «чувство поэта и художника. Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может» (41). По сути дела высшими качествами историка Хомяков признает художественные чувства, чувства поэта и художника как «инстинкт истины», как интуитивное познание истины и постижение истории. Тем самым Хомяков подошел вплотную к эстетическому изучению и обоснованию истории. В русской мысли он явился одним из первых, кто понял значение художественно-эстетической методологии познания, исследования, изучения и постижения истории. Ему последуют и другие русские мыслители, и прежде всего Константин Николаевич Леонтьев и его младший современник Василий Васильевич Розанов.

С этих позиций Хомяков осуждал предрассудки ученых, которые стали презирать мысли, предания, догадки дилетантов:

В бесконечном множестве подробностей пропало всякое единство. Глаз, привыкший всматриваться во все мелочи, утратил чувство общей гармонии. Картину разложили на линии и краски, симфонию на такты и ноты. Инстинкты глубоко человеческие, поэтическая способность угадывать истину исчезли под тяжестью учености односторонней и сухой. Из-под вольного неба, от жизни на Божьем мире, среди волнения братьев-людей книжники гордо ушли в душное одиночество своих библиотек, окружая себя видениями собственного самолюбия и заграждая доступ великим урокам существенности и правды. От этого вообще чем историк и летописец древнее и менее учен, тем его показания вернее и многозначительнее; от этого многоученость Александрии и Византии затемнила историю древнюю, а книжничество германское наводнило мир ложными системами (48–49).

Хомяков хочет повернуть изучение истории к гармоническим началам, к видению и узрению единого корня человеческого рода и инстинктивному или художественно-эстетическому постижению его жизни и деятельности. В своей историософии он уделял большое внимание преданиям: «Важнее всяких материальных признаков, всякого политического устройства, всяких отношений граждан между собой предания и поверья самого народа» (53). Они представляют собой исключительно важный материал для реконструкции истории. Особенно это относится к поэтическим преданиям, поскольку в них отражено духовное содержание человеческой жизнедеятельности.

Еще важнее самих поверий и преданий, но, к несчастью, неуловим для исследователя, самый дух жизни целой семьи человеческой. Его можно чувствовать, угадывать, глубоко сознавать; но нельзя заключить в определения, нельзя доказать тому, кто не сочувствует. В нем можно иногда отыскать признаки отрицательные и даже назвать их; признаков положительных отыскать нельзя (54–55).

При этом положительные характеристики выглядят как нечто банальное, всем известное, а отрицательные, напротив, являются более определенными, но зато и более односторонними. Хомяков приводит пример науки в Германии, ученые которой отличаются беспристрастностью и правдивостью, трудолюбием и прямодушием, а их труды являются источником философского духа, связующего науки, источником духа жизни, оплодотворяющим любой труд, не говоря уже о предпочтении всего человеческого национальному. Вместе с тем Германия дала просвещению склонность к формальности, замедляющей развитие разума, и безмерную страсть к отвлеченностям, перед чем все сущее, все живое теряет значение и важность и иссушается до мертвого логического закона. Особенно это проявилось в отношении немецких ученых к проблеме славянского мира и его значения – здесь у них явные ошибки, смешные промахи и великая слепота. Чтобы не совершать подобных ошибок и прийти к разгадке древней истории, надо быть художественно чутким и художественно образованным человеком.

Китай в отношении науки государственной то же, что Финикия в мореходстве и Египет в зодчестве. Раскройте его летопись, взгляните на дух его древних философов, на характер его литературы, – и вы поймете тридцативековое существование империи. Нужна поэзия, чтобы узнать историю; нужно чувство художественной, т. е. чисто человеческой истины, чтобы угадать могущество односторонней энергии, одушевляющей миллионы людей. Одностихийность народов – вот разгадка древности и ее чудес (70).

Как видим, Хомяков снова и снова подчеркивает значение поэзии и чувства художественной истины для понимания и постижения истории народов: «тут, как и везде, одно чувство истины человеческой служит и судьею, и мерилом» (72), то есть универсальным критерием. Как известно, Константин Леонтьев объявит эстетический критерий всеобщим, универсальным, приложимым ко всем сферам человеческой жизнедеятельности.

Важное место в историософии Хомякова занимает учение о двух типах народов – «завоевательных» и «земледельческих»:

Народы завоевательные по первоначальному своему характеру сохраняют навсегда чувство гордости личной и презрение не только ко всему побежденному, но и ко всему чуждому. Таков монголец, таков был кельт, таков турок. Это чувство презрения к чуждому долго сохраняет народность их. Победители, они угнетают порабощенных и не смешиваются с ними; побежденные, они упорно противятся влиянию победителей и хранят в душе инстинкты, зарожденные в них веками старинной славы. Может быть, этим объясняется сила народности в племенах скифских, т. е. финно-тибетских <…>. Народы земледельческие ближе к общечеловеческим началам. На них не действовало гордое волшебство победы; они не видали у ног своих поверженных врагов, обращенных в рабство законом меча, и не привыкли считать себя выше своих братьев, других людей. От этого они восприимчивее ко всему чуждому. Им недоступно чувство аристократического презрения к другим племенам, но все человеческое находит в них созвучие и сочувствие (75).

Эти очень важные характеристики имеют историческое и реально практическое значение в жизни разных народов вплоть до сегодняшнего дня. Национальная гордость и тщеславие могут выразиться в антигуманных, расистских формах, как это случилось в фашистских Италии, Испании, Германии и ряде других стран в XX веке, и, напротив, миролюбивый характер «земледельческих» наций остается, как правило, навсегда. Таковыми были славяне.

Мы будем, как всегда и были, демократами между прочих семей Европы; мы будем представителями чисто человеческого начала, благословляющего всякое племя на жизнь вольную и развитие самобытное. Законы могут создать у нас на время родовое дворянство, может быть и родовое боярство, могут учредить у нас майоратства и право семейного первородства; ложное направление народности в литературе может раздувать в нас слабую искру гордости и вселять безумную мечту первенства нашего перед нашею братиею, сыновьями той же великой семьи. Все это возможно. Но невозможно в нас вселить то чувство, тот лад и строй души, из которого развиваются майоратство и аристократия, и родовое чванство, и презрение к людям и народам. Это невозможно, этого не будет <…> если есть какая-нибудь истина в братстве человеческом, если чувство любви и правды и добра не призрак, а сила живая и неумирающая, – зародыш будущей жизни мировой – не германец, аристократ и завоеватель, а славянин, труженик и разночинец, призывается к плодотворному подвигу и великому служению (99–100).

Эти наблюдения и обобщения Хомякова очень важны для современных международных отношений – надо всегда учитывать характер того или иного народа для установления плодотворных с ним взаимоотношений.

Опираясь на свое учение о характерах народов, Хомяков показывает диалектику их «перерождения»: «Перерождение тем легче и тем полнее, чем ближе друг другу характеры победителей и побежденных» (104). Например, Пруссия и Поморье славянское приняли все формы жизни немецкой. Но следует помнить, что «власть и сила недостаточны для перерождения племени побежденного. Благородная гордость человека тогда только мирится с его повелителем, когда видит в нем существо, достойное власти» (104). Так, Запад Европы принимает римский быт, а Эллада и Восток, более просвещенные, чем римляне, оказывают интеллектуальное воздействие на своих завоевателей. Римская власть уничтожала самобытность государств и враждовала против политической свободы, но оставляла людям их свободу личную. Народ подчиненный, но не лишенный личных прав, охотнее переходил к нравам и обычаям преобладающего племени, поэтому римская власть была легкой. Земледельческий Китай, благодаря своей хорошо устроенной государственности на высоких и самобытных началах, пересоздал своих завоевателей монголов. «Государственная стройность есть уже просвещение, и просвещение высокое: оно должно было уничтожить нестройную деятельность всякой воинственной орды. Государственность строгая есть слава, и слава, достойная значения человеческой природы: она должна была дать побежденному твердость в борьбе духовной и доставить ему окончательное торжество» (108).

Не один раз Хомяков говорит в своих сочинениях о важности государства и государственности для устройства человеческого общества и для воспитания его граждан. Иногда кажется, что он отдает предпочтение именно государству в своей историософии. На самом же деле это не так, ибо первостепенное значение Хомяков отдает религии и вере. «Первый и главный предмет, на который должно обращать внимание исторического критика, есть народная вера. Выньте христианство из истории Европы и буддаизм из Азии, и вы уже не поймете ничего ни в Европе, ни в Азии» (118–119). С этим трудно не согласиться. Но религию не так просто понять. «Религию можно понять единственно по взгляду на всю жизнь народа и на полное его историческое развитие» (136). Но где историк возьмет материалы о всей жизни народа и о полном его историческом развитии? Правда, Хомяков говорит о том, что для истории религий имеется больше основ, чем для истории государств, имея в виду сохранившиеся отрывки поэзии, законоположений, остатки зодчества, ваяния, которые, как правило, древнее всех летописей. «Почти бесполезные для истории, они раскрывают целый мир религиозных и философских мыслей, который важнее рассказа о бывших государствах» (133). Разумеется, каменные изображения религиозной мысли гораздо древнее памятников словесных, однако они получают смысл именно от словесных, составляющих лишь небольшую часть религиозной жизни. Но и само слово весьма недостаточно, чтобы выразить смысл, поскольку духовность всегда представала в вещественном образе. На этом основании говорить о древнейших эпохах как об эпохах варварства – грубейшая ошибка. Хомяков считал, что определение высшего Бога в Ведах часто похоже на определение вещественного атома, но этого было достаточно, чтобы понять чисто духовный характер идеи: «Брахм, или Бхрам, А-бхрам (вечно подвижный – вечно покойный) есть одно из самых чистых, самых высоких выражений духа, или, лучше сказать, самосознания» (138).

Древнейшие учения представляют человечество на высокой степени религиозного образования. «Вторая эпоха есть эпоха унижения, огрубения понятий, одичания жизни» (139). Поклонение Небу, Огню, человекообразное представление божества у греков, грубая вещественность в служении, почти всякое отсутствие нравственного начала в мифологии, торжество силы и красоты телесной, совершенная бесчувственность поэтов к идее правды и добра – это уже разложение когда-то, по-видимому, высокой древнейшей веры. Хомяков полагал, что история разнообразных и богатых мифологий Сирии, Финикии, Египта и Вавилона могла бы раскрыть многие тайны, но нельзя ожидать этого от грека, бесчувственного к глубокому смыслу восточных мифологий, или от пророков еврейских, для которых всякое поклонение, кроме служения единому Господу – Элогиму Адонаи, было мерзостью, или от Рима, тупого ко всему духовному. «Только самый народ может говорить дельно о своей вере, как человек о своих мыслях и чувствах» (143). Но и здесь есть большие трудности. Народы, от которых не осталось памятников письменности, были бы совершенно мертвы для духовной истории человечества, если бы «опыт веков не учил нас всеобщей логике души» (144). С помощью аналогий, памятников художественных, свидетельств разных веков и племен, мы можем часто воссоздавать если не мифологии подробные, то «дух учений, который необходим для верного понятия о жизни древней. Но в этом труде, более чем во всяком другом, нужна чистота истины художественной или человеческой, сочувствие со всякими проявлениями жизни умственной и верный взгляд на физиономии народов в сложности их быта и деятельности» (144). Все остальное – яыкознание, этимология и т. д. – лишь подготовляют данные, необходимые для создания более полной картины: «живая сила здравого смысла возвращает зданию смысл, а остову – жизнь» (144).

Хомяков снова и снова повторяет, что вера лежит в основе всей человеческой жизнедеятельно сти:

Вера <…> есть совершеннейший плод народного образования, крайний и высший предел его развития. Ложная или истинная, она в себе заключает весь мир помыслов и чувств человеческих. Поэтому все понятия, все страсти, вся жизнь получают от нее особенный характер, поэтому и они в свою очередь напечатлевают на ней неизгладимые следы свои. Синкретизм религиозный принимает в себя все оттенки быта и мысли. В нем отзываются вражда и страх, любовь и надежда (148).

Для того, чтобы религия помогла раскрыть историческое развитие народа, надо находить простые законы синкретизма. Так, божество, признанное самобытной мыслью народа, остается доминирующим среди чужих богов и идолов. Например, евреи поклонялись многим идолам, но ни Молох, ни Дагон, ни Камос не смогли вытеснить Адонаи-Иегову Дело еще в том, что характер божества, как полагает Хомяков, согласуется с характером народа, который ему поклоняется. Общечеловеческий, чистый образ Бога был долгие времена недосягаем для народов. И только на более поздних стадиях своего развития они пришли к тому, что превратили «божество во всемирный субъект, во всеведение: быть – это мыслить (положение справедливое, когда всякое духовное действие называется мыслию) приняло ограниченный смысл: быть – это знать» (153), тo есть онтология была сведена к гносеологии.

Деление народов на «завоевательные» и «земледельческие» получает у Хомякова своеобразную конкретизацию: «завоевательное» начало он называет «кушитством», а «земледельческое» – «иранством», или «иранизмом». Основной характер древних религий определяется, согласно Хомякову, не количеством богов, не обрядами богослужения и даже не категориями ума, а категориями воли:

Свобода и необходимость составляют то тайное начало, около которого в разных странах сосредоточиваются все мысли человека. В языке религии, переносящей в невидимое небо законы, которыми управляется видимый мир земли и его видимый владыка – человек, свобода выражается творением, а необходимость – рождением <…>. Рождение представляет самому грубому уму неотъемлемую присущность необходимости, неволи, точно так же как акт творения представляет самое живое и ясное свидетельство духовной свободы или, лучше сказать, воли (ибо свобода – понятие отрицательное, а воля положительное) (188).

Введение категорий свободы и необходимости как воли и неволи, творения и рождения позволили Хомякову не только по-новому рассмотреть древние и новые религии, но и показать их значение гносеологическое, логическое, аксиологическое, социальное и политическое.

Во всех религиях чисто иранских змея представляет зло, в кушитских – добро. Но в иранизме этот символ, кажется, просто вводный и принят или как олицетворение враждебного кушитства, или как остаток древнейшего предания; в кушитстве же он первобытный и коренной (190).

Почему змея была признана изображениями божества – объяснить довольно трудно. Можно лишь предположить, что в ряде стран, где водились и водятся огромные змеи (удавы, анаконды) и очень ядовитые их виды (кобры, гюрзы, гадюки), они представлялись людям как всемогущие существа, в одном понимании – добрые, в другом – злые. В кушитских религиях змея олицетворяла добро потому, что, как полагает Хомяков, «божество Кушита не заключало в себе нравственной идеи благости, но простое и грубое понятие о силе» (193). Он относит это к таким религиям, как шиваизм и буддаизм. Обе эти религии были лишены «нравственной идеи благости», или «нравственного двигателя», а их духовность была отрицанием, возведенным до религиозного значения и выражалась в «служении небытию». Кушитство – безлично, иранство – лично. Кушитское развитие носило вещественный характер – именно этим Хомяков объясняет создание гигантских памятников в зодчестве и ваянии, а иранство продляло себя в создании литературных и музыкальных произведений. Страстный и вещественный шиваизм, отвлеченный и созерцательный буддаизм, то есть кушитские религии, были основаны на необходимости – «жизнь есть необходимость», внешняя мыслящему духу, «но этот дух в ней закован и ему остается или признать ее беспрекословно и служить ей, или уничтожить себя, чтобы получить свободу. В первом случае добра нравственного нет, потому что идея добра несовместна с идеею рабства, а свобода невозможна, в другом нет добра нравственного, потому что свобода духа возможна только в удалении от всякого действия, ибо действие завлекает ее в мир необходимости, а свобода, не проявляясь, остается в области небытия. Таков смысл кушитского учения во всем его развитии…» (198). Иную, может быть, противоположную диалектику свободы и необходимости Хомяков выявляет в иранстве:

Иран <…> основал свое верование на другом начале, на предании о свободе или на внутреннем сознании ее. Кушитов мы должны угадывать, иранцы сами себя высказывают <…>. Ясно и решительно отправляясь от начала совершенно чуждого системе кушитской, иранская религия возводит все видимое и частно живущее к Вечносущему Духу, давая ему разные названия, смотря по местности, характеру языков и направлению младенческой мысли человека. Бог в значении Творца есть основная характеристическая черта иранства. Свобода положена началом, благонравственное – высокою целию всякого дробного бытия. Двойство антагонистическое не могло не войти в область веры иранской: Сатана, Локи, Агриман, асуры обозначают борьбу зла против добра <…>. Представитель добра есть посланник и изображение первоначальной силы, дающей несомненную победу добру над злом (199–200).

Таковы религии иудаизма и брахманизма. Сравнивая эти религии с греческим Олимпом, Хомяков отмечает, что у греков уже трудно отличить божества иранские и кушитские из-за сильного смешения. «Свобода утратила свой нравственный смысл и сделалась произволом; необходимость утратила единство личного представления и сделалась простою и неясною отвлеченностью» (202). Еще большее нивелирование он обнаруживает в Древнем Риме: «Об Риме говорить нечего. Там не было никакой системы, никакого учения. Там было не органическое соединение, а грубый сплав мифологий. Там не было верования, а государственная обрядность, гражданственная связь, religio, church and state» (202). Именно Эллада соединила окончательно обе религии. Может быть, именно поэтому она никогда не знала религиозных войн и изменила все отношения между народами силою своего духа. Эллада была сильна своим искусством, философией и гражданственностью, но почти ничтожна в смысле религии и племен.

Только еврейская вера, согласно Хомякову, оставалась неприкосновенной и непоколебимой, сторонясь умствований и страстей человеческих и опираясь на твердую основу предания, сохраняя чистую и неизменную веру в духовную свободу.

Видимо, не случайно Ханаан и Египет представлялись Израилю гнездом разврата и чувственного безумия.

Диалектика свободы и необходимости определяла и соотношение сильных и слабых государств: иранство, основанное на свободе, склонялось к построению свободного, естественного, гражданского объединения людей, а кушитство, основанное на необходимости, приводило к созданию могучих государственных структур, существовавших на протяжении тысячелетий – Египет, Вавилон, Китай и другие. Кушитское начало всегда побеждало начало иранское как более слабое и уязвимое.

Большое внимание в своей историософии Хомяков уделял анализу языков, полагая, что любой язык отражает и выражает жизнедеятельность, сознание и самосознание народа. Может быть, самое важное состоит в том, что языки выражают уровень общения людей и народов, их взаимодействие друг с другом и взаимное влияние.

Сходство корней показывает единство первоначального племени, сходство в словах, уже развитых по одному какому-нибудь закону, показывает мирное и братское житье под одним небом, на одной земле, при одинаковых условиях быта. Чем многообразнее, чем глубже и отвлеченнее предметы, обозначенные одними и теми же звуками в различных наречиях, тем явнее, что разрыв семей происходил поздно и что мысль у них поднималась и упадала, яснела и помрачалась под влиянием одинаковых законов. Таковы приметы словесные, которыми подтверждаются данные из истории, из быта и религии и которые утверждают за славянами бесспорное первенство перед всеми другими выходцами Ирана, заселившими пространство Европы <…>. Наречия тесно связаны с народами. В каждом языке высказывается отдельная семья человеческая <…> мы не должны ставить на одной ступени все слова, заключенные в лексикон <…> так мы не должны приписывать одинакового значения всем наречиям и семьям человеческим и искать у них материалов для мысленного возобновления великого здания, сокрушенного веками и воинственною дикостью племен, забывших человеческое достоинство и святость братского общения. Наследство великих предков переходило во владение многочисленным потомкам. Каждой семье доставалось оно во всей полноте мысли и слова; но каждая семья владела и пользовалась им без чужой опеки и оглядки на других» (390–391).

Слово впитывало и воспринимало в себя все оттенки мысли и, в свою очередь, воздействовало на ее развитие. Слово творит самобытно и вольно. Смешение племен порождает новый язык, новый строй мысли, новый грамматический закон. В языке и благодаря языку народ сохраняется как таковой.

Славянский, великорусский язык Хомяков признавал как один из самых развитых, могучих и уступающих только санскриту. В древние времена каждый народ заключал в свое имя свой идеал человеческого совершенства: одни по имени божественного духа, радующегося бытию; другие от единственного орудия мирного общения – слова – людей говорящих, мирных, общительных, выражающих посредством слова сокровище мысли. К последним Хомяков относил славян – мирных хлебопашцев, общежительных градостроителей, которым война была всегда противна. Они охотнее брались за соху, чем за меч.

Побежденное или торжествующее, это племя действовало благодетельно на жизнь европейских народов, умягчая нравы галлов <…>. давая саксам направление истинно человеческое, усовершенствуя невежественное земледелие германцев до XVI века <…> бросая на юг торговые колонии <…> пробуждая в Элладе зародыши словесного просвещения и особенно противодействуя свирепости других племен распространением кроткого и чистого богопочитания <…>. Таковы были искони славяне, древние просветители Европы, долгие страдальцы чужеплеменного своеволия, брахманы Запада, но брахманы, не мудрствовавшие, а бытовые, не сплотившиеся нигде в жреческую касту, не образовавшие нигде сильного государства, но хранившие в форме мелких общин или больших семей предания и обычаи человеческие, принесенные ими из своей иранской колыбели. Осужденные на тысячелетние страдания, вознагражденные поздним величием, они могли бы роптать на свою трагическую судьбу если бы на них не лежала вина человекообразной веры и искажения высокой духовности иранской, исчезнувшей перед сказочными вымыслами и житейским направлением славянского ума» (424–425).

Здесь можно было бы возразить Хомякову только в том, что славяне не создали нигде сильного государства – как известно, в России такое государство было создано, и сам Хомяков об этом много раз писал и напоминал, но в остальном его характеристики славянского племени, кажется, верны и обоснованы. Особенно это относится к такой характеристике, как «любовь словесного общения» (426), которая у славян была развита необычайно.

Обозревая человеческую историю и борьбу двух начал в ней, Хомяков, кажется, не отдает предпочтение ни одному из них, но если внимательно вникнуть в его тексты, то можно почувствовать его симпатию к иранству, а не кушитству, поскольку в слабом или бессильном иранстве всегда были «дух жизни и слово, хранящее наследство мысли, и еще неискаженное предание, завещанное человеку древними его родоначальниками. Угнетение вызвало борьбу. Борьба вызвала дремлющие силы. Могущество, основанное на началах условных, но лишенное внутреннего плодотворного содержания, пало перед взрывом племен, сохранивших еще простоту безыскусственной жизни и чистоту неиспорченной веры. Дух восторжествовал над веществом, и племя иранское овладело миром. Прошли века, и его власть не слабеет, и в его руках судьба человечества» (441). Что касается кушитства, то оно, несмотря на свою могучую силу, сознание своего могущества и презрение ко всем другим народам, хотя и сохраняет еще известное господство, но ограничивает просвещение знанием видимого и чувственного, ведет замену свободного духа законом необходимости и вещественного организма, отрывается от великих преданий древности, утрачивает чистоту слова и святости мысли. Создание материальных условий для привольной жизни и создание могучей государственности обусловило его постепенное ослабление и вырождение. Видимо, будущее, если следовать затаенным мыслям Хомякова, будет принадлежать иранству, а не кушитству.

Эти два начала произвели, согласно Хомякову, все разнообразие религий, многие из которых подрывали основные устои человечности. Только с возникновением христианства религия и вера стали играть исключительно благотворную роль во всей жизнедеятельности народов мира.

Сравнительное исследование различных языков позволило Хомякову сделать вывод: все они сводятся к одному коренному языку, что свидетельствует о первобытном единстве рода человеческого и о случайном разделении его на племена. Наконец, географические, этнографические, лингвистические, исторические, религиозные данные представляют «неоспоримое свидетельство о великом просвещении, всемирном общении и умственной деятельности времен доисторических, о позднейшем искажении всех духовных начал, об одичании человечества и о печальном значении так называемых героических веков, когда борьба беззаконных и буйных сил поглотила в себе все великие предания древности, всю жизнь мысли, все начала общения и всю разумную деятельность народов» (443). Зародыш этого зла Хомяков усматривал именно в кушитстве, народы которого раньше всех забыли все чисто человеческое.

Эти выводы Хомякова сохраняют свое значение по сей день, ибо и в настоящее время мы видим в истории человечества борьбу духовного и материального начал, борьбу добра и зла, борьбу голой, бесчеловечной силы с силами человечности. Современное кушитство борется с современным иранством, и эта борьба получает уже вселенское, всемирное значение. Трудно сказать, кому из них достанется победа, поскольку современные виды оружия массового уничтожения могут смести всех и вся, если человечество вовремя не образумится и не примет действенные меры против этого безумия.

А каковыми могут быть наши выводы относительно историософии Хомякова?

Прежде всего следует отметить плодотворный характер его попытки построить историософию исходя из основ религии и веры, поскольку это позволило ему определить «архетипы» истории прошлого и современности.

Соединение художественного и научного начал в единой методологии исследования, «чувство поэта и художника», или «поэтический инстинкт», вместе с научным методом могут быть применимы к исследованию конкретного исторического материала и дать цельный генезис развития человечества и его сознания и самосознания. В этом смысле Хомяков заложил основания для эстетического понимания истории.

Наконец, Хомякову удалось в религиозном вскрыть историческое, в историческом – логическое и из всего этого извлечь дух народа, определяющий всю жизнедеятельность, сознание и самосознание любого народа, этноса, племени.

В силу именно этих обстоятельств историософия Хомякова, по крайней мере, ее основные идеи, сохраняет свое значение и для настоящего времени.

Л. Е. Шапошников

Историософия А. С. Хомякова

Определяющим признаком славянофильской историософии, то есть религиозно-теистического варианта философии истории, является тезис о русском мессианизме как об особой исторической роли народа, порождаемой двумя факторами – Православием и общинностью. При этом Православие не случайно поставлено на первое место, ибо через призму религии славянофильство рассматривает все важнейшие проблемы как индивидуальной, так и социальной жизни, именно религиозный фактор определяет «ход истории».

Исходной посылкой философии истории А. С. Хомякова выступает оценка, процесс уяснения этапов религиозного развития человечества, ибо «тот не понимает настоящего, кто не знает прошедшего»[87]. В «Записках о всемирной истории» главный идеолог славянофильства делит все религии на две основные группы: иранскую и кушитскую, – а коренное их различие определяется, по его мнению, не числом богов и не обрядами, но категориями свободы и необходимости, которые «составляют то тайное начало», около которого в разных образах сосредоточиваются все мысли человека. Кушитство строится на началах необходимости, обрекая людей на бездумное подчинение, превращая их в простых исполнителей чужой воли. Напротив, иранство – это религия свободы, она обращается к внутреннему миру человека, требует от него сознательного выбора между добром и злом. Наиболее полно сущность иранства выразило христианство, но после его раскола «начала свободы» не принадлежат уже всей Церкви. Возникает проблема оценки различных направлений христианства. Важнейшим критерием при этом становится принцип гармоничного сочетания «свободы и необходимости», или индивидуальных религиозных представлений и обязательных для всех церковных догматов. При решении этих задач и было выработано славянофильское учение о соборности.

Русский мыслитель вопрос об истинной вере сводит к уяснению того, какое направление христианства – православие, католицизм или протестантизм – наиболее адекватно выражает сущность евангельской религии. Вот почему А. С. Хомяков так много места в своих работах отводит рассмотрению основных направлений христианства. Сложность оценки того или иного вероисповедания, по его мнению, заключается в том, что религиозное учение познается не рассудочно, а жизненно. Благодаря этому и проявляется вера, которая знаменует «присутствие Духа истины в нас самих». Этот подход неизбежно сопровождается признанием решающего значения «мистических озарений» в религиозном познании, что порождает опасность субъективного истолкования христианства. Низведение же религиозных убеждений на ступень субъективных воззрений приводит не просто к игнорированию, а к самому «радикальному отрицанию Откровения». Для того чтобы преодолеть эту опасность, необходима гармонизация «единого» церковного начала с индивидуальной религиозностью членов церковного организма.

Католики, как считали славянофилы, «гармонизацию единства и множественности» свели к безусловному авторитету «единства». Власть папы сделалась «последним основанием веры», и рядовые члены Церкви, т. е. народ, «не должен был мыслить, не должен был даже читать Божественного Писания»[88]. В силу этого в католицизме сложилось нетерпимое отношение к «самостоятельному человеческому мышлению». Почти все выдающиеся мыслители в той или иной форме преследовались католической церковью. Узурпация власти римским папой привела также и к извращению символа веры. «Вселенская непогрешимость», основанная на решениях первых всехристианских соборов, отвергается введением новых догматов. Тем самым нарушается критерий «религиозной истинности», ибо новые положения вероучения не вытекают «органически» из Священного Писания и церковного предания.

Закономерной реакцией на отсутствие в католицизме «церковной свободы» является, по мнению славянофилов, появление протестантизма. Главным объектом критики со стороны протестантов становится католическое понимание единства. Отвергая власть папы, подавляющую индивидуальную религиозность, реформаторы христианства впадают в другую крайность, выдвигая на первый план внутреннее проявление религиозных чувств. Протестантизм, как отмечает А. С. Хомяков, «держится такой свободы, при которой совершенно исчезает единство Церкви»[89]. Индивидуализация христианства так же неизбежно ведет к извращению вероучения, «к отрицанию догмата как живого предания». Вместо авторитета церкви у протестантов появляется авторитет разума, начинает господствовать философский рационализм. Несмотря на формальное различие между католицизмом и протестантизмом, в них много общего. Прежде всего их сближает поиск внешних критериев истинности религии: у одних это папа, у других – собственный разум. Отсюда господство утилитарных начал в западных вероисповеданиях, их направленность к «земным целям». Все это приводит к тому, что католики и протестанты «судят о вещах небесных как о вещах земных»[90]. Подвергнув критике католицизм и протестантизм, А. С. Хомяков обосновывает тезис о том, что только православие гармонизирует церковные и индивидуальные начала. Главным достоинством православной церкви, по его убеждению, является сохранение в «чистоте христианского вероучения». Только православный Восток исповедует символ Никее-Константинопольский, из которого истинная Церковь «ничего исключить и к которому ничего прибавить не позволяет»[91]. Для выработки гармоничного сочетания индивидуального и церковного необходимо обратиться к учению о соборности.

Соборность является одной из характеристик Церкви, включенных в православный символ веры, девятый член которого формулируется следующим образом: «Верую во единую, святую, соборную и апостольскую Церковь». Хомяков особо подчеркивает, что учители православные остановились при переводе символа веры на славянский язык «на слове соборный». Это был принцип церковной и социальной жизни, который оказывал существенное влияние на формирование отечественной духовной традиции. Однако понимание соборности долгое время не имело адекватной философской формы выражения.

Наиболее полно учение о соборности было раскрыто в работах А. С. Хомякова. В противовес католицизму и протестантизму он считает неприемлемым рассмотрение Церкви как союза мирян и клира, основанного на «внешнем авторитете», ибо сама экклесия не может рассматриваться как «множество лиц в их личной отдельности»[92]. Церковное единение предполагает качественные характеристики и не должно ограничиваться количественными показателями. Важнейшей чертой жизни церковной общины выступает «углубленность ее членов в истину».

Для славянофилов принципиально важны два момента: во-первых, истина не принадлежит избранным, она достояние всех тех, кто «вошел в церковную ограду»; во-вторых, приобщение к истине не может быть насильственным, так как «всякое верование <…> есть акт свободы»[93]. Отвергая принуждение как путь к единству, славянофилы ищут более эффективное средство, способное сплотить Церковь. Таким средством, по их мнению, может быть только любовь, характеризуемая не только как этическая категория, но и как сущностная сила, обеспечивающая «за людьми познание безусловной истины»[94]. По мнению А. С. Хомякова, наиболее адекватно выразить сочетание имманентного единства, основанного на свободе и любви, может только слово «соборный». Оно выражает «идею собрания», притом не только видимого, но и «существующего потенциально без внешнего соединения. Это единство во множестве»[95].

Анализируя церковные критерии соборности, А. С. Хомяков приходит к выводу, что они проистекают от «духа Божия», живущего в Церкви и «умудряющего ее» и выступающего «в писании, в предании и в деле». Следовательно, соборность представляет собой «дар благодати, даруемый свыше», отсюда внутреннее основание «непогрешимости соборного сознания». Внешним же критерием соборности выступает принятие тех или иных религиозных положений «всем церковным народом». Ярким примером подобного одобрения религиозных истин были Вселенские соборы, выработавшие христианские догматы и каноны. Согласно взглядам Хомякова, соборное сознание не может рассматриваться как статичное образование. Например, «нет пределов писанию», ибо «всякое писание, которое Церковь признает своим, есть Священное Писание»[96]. Следовательно, по мере одобрения «всей полнотой Церкви» тех или иных религиозных положений они приобретают статус «соборных решений».

Изложенное понимание христианских истин критиковалось православными богословами прежде всего за «преувеличение значения человеческих начал в жизни Церкви». Однако нельзя упрекать Хомякова в абсолютизации внешних критериев соборности. Для него «церковный народ», то есть видимая церковь, живет по христианским принципам лишь постольку, поскольку подчиняется Церкви невидимой, небесной и «соглашается служить ее проявлениям». Поэтому внутренний критерий соборности, связанный с Духом Святым, и внешний ее критерий, опирающийся на «единомыслие церковных чад», не противостоят, а взаимодополняют друг друга.

Понятно, что Церковь мистическая и историческая связаны между собой. Реальная церковная практика никогда полностью не воплощает идеалов Церкви небесной, но именно в силу этой взаимосвязи христианское учение «становится жизненным». Оно изменяет не только душу индивида, но и его отношения с другими людьми, то есть социальную сферу, так как «благодать веры неотделима от святости жизни». В связи с этим представляется спорной позиция С. С. Хоружия. Известный философ считает, что учение Хомякова о соборности «оказалось по существу раскрытием одного главного вывода, вывода о благодатной и сверхэмпирической природе Соборного Единства», в нем идет речь о «Церкви мистической и невидимой»[97]. Однако нет непроходимой границы между Церковью мистической и земной, и А. С. Хомяков был убежден, что соединение человека со Христом «тогда лишь получает свой венец, когда оно осуществляется в реальном мире, в принципе общежития»[98].

«Единство во множестве» выступает определяющим признаком соборности, позволяющим выделить этот феномен из мира других духовных образований. В свою очередь, соборность становится у славянофилов критерием правильности религиозной веры и основанной на ней церковной жизни, имеющей в их концепции определяющее значение для всех других сфер человеческой деятельности.

Исходя из общих установок учения о соборности, А. С. Хомяков анализировал и исторический процесс. Он справедливо отмечал, что у многих историографов прошлое «превратилось в бесконечное множество подробностей», и за этим обилием фактического материала «пропало всякое единство»[99]. Подлинным же предметом истории является «отыскание общих начал», ибо все мелкие явления получают свой «характер и окраску от целого». Какие же общие начала детерминируют «неотвратимую логику истории»? Будучи глубоко верующим человеком, русский мыслитель не мог отказаться от одного из основных положений христианского вероучения – провиденциализма. В своих работах он неоднократно подчерчивал, что «нельзя по справедливости не признать путей промысла в общем ходе истории»[100]. Именно «дух Божий, живущий в совокупности церковной», и направляет общественное развитие. Но сам этот дух, по принципу соборности, «проявляется во множестве», т. е. в действиях отдельных людей.

Идея «соборности», как считал философ, дает ему возможность совместить провиденциализм с активностью человека. Он утверждал, что «неразумно <…> брать на себя угадывание “минут” непосредственного действия воли Божией на дела человеческие». Подобное «угадывание» связывает надежды на лучшее будущее лишь с Господом, оборачиваясь «преступным пренебрежением к человеческим способностям». Человек – существо деятельное, поэтому он должен «напрягать все Богом данные силы, не требуя от него чудес и исключений из общих законов»[101]. Реальный исторический процесс – это всегда совокупность «действий свободы человеческой и воли всемирной». При таком понимании «божественная воля» выступает в виде объективных законов развития общества, которые проявляются через деятельность людей. Сами же чудеса трактуются не как «нарушение общих законов», а как «проявление силы, о которой вы еще не имеете полного знания»[102]. Поэтому исследователь, для того чтобы понять ход истории, не должен ограничиваться ссылками на божественную волю, а обязан изучать деятельность людей. Для славянофилов именно «народ является единственным и постоянным действователем истории». Поэтому А. С. Хомяков выступал с критикой исторических работ Н. М. Карамзина и С. М. Соловьева, которые воспринимали народ как «пассивный человеческий материал». Тем более для него были неприемлемы господствовавшие церковные взгляды на роль народных масс в истории. Он справедливо отмечал, что призывы Церкви «смиренно ждать милостей божьих» во многом объясняются позицией правительства, которое хорошо понимает «практическую выгоду религии <…> в особенности по отношению к низшим слоям народа»[103].

В работах славянофилов часто встречаются термины «народ» и «народность». Вообще тема «славянофилы и народ» – одна из центральных при оценке этого течения. При этом славянофильская трактовка народа получает полярные оценки. Если для одних она пример «разнузданного патриотизма», ведущего страну к гибели, то для других, напротив – проявление движения к «приобретению мировой роли, мирового значения России». А. С. Хомяков хорошо понимал значение правильного раскрытия понятия «русский народ», но однозначного его понимания у славянофилов не было. Н. А. Бердяев отмечал, что «Хомяков в своем учении о национальном призвании постоянно смешивает точку зрения религиозно-мистическую с точкой зрения научно-исторической»[104]. Действительно, с одной стороны, славянофилы как бы абстрагируются от исторических реалий, рассматривая народ как некий постоянный «набор идеальных качеств», выделяя некую неизменную «духовную сущность», субстанцией которой выступает православие и общинность. С другой стороны, у русских мыслителей много места занимает анализ конкретного, современного им русского народа, основой которого выступает крестьянство, – не случайно славянофилы так резко выступали против попыток представить «русского крестьянина каким-то бессмысленным и почти бессловесным животным». Более того, ощущение реальной связи с народом для каждого человека, если он «не хочет создать вокруг себя пустыню», совершенно обязательно. Для Хомякова народ – «не условное» понятие, ибо речь идет о народе, «создавшем страну», с которым «срослась вся моя жизнь, все мое духовное существование, вся целостность моей человеческой деятельности». Можно согласиться с Н. И. Казаковым, отметившим, что «если ученые и писатели 30-х годов XIX в. были увлечены идеей народности в ее, так сказать, абстрактно-философском аспекте, то славянофилы перенесли это увлечение на живых носителей идей народности, на простой народ, и в особенности русское крестьянство»[105]. Первыми же в советской литературе, отметившими связь славянофильского понимания народности с «трудящимся населением страны», были А. А. Галактионов и П. Ф. Никандров[106].

Ведущие идеологи славянофильского течения принадлежали к дворянской элите России, но на этом основании нельзя делать вывод, что «в славянофильстве прозвучал голос именно “интеллигенции” и никак не голос “народа”»[107]. Конечно, А. С. Хомяков и его единомышленники были интеллигентами, прошедшими «через искус и соблазн европеизма», усвоившими многие культурные ценности, недоступные народу. Однако понимая всю трагичность разрыва между культурным слоем и народом, они пытались выступить своеобразной синтезирующей силой между этими полюсами. Славянофилы ощущали себя именно представителями народа, своеобразным «народным гласом» в образованном обществе, и у них было искреннее желание «послужить народным интересам».

В связи с решающей ролью соборного сознания в истории А. С. Хомяков рассматривает и деятельность великих личностей. По его мнению, развитие общества нельзя сводить к деятельности одного человека, хотя бы и гения. Ни одна личность, как бы велика она ни была, не может быть «полным представителем своего народа» и выражать все его чаяния и стремления. Значение «исторического деятеля» зависит от того, «какие потребности народа и насколько полно он восполнил». Именно в этом совпадении деятельности великих людей с народными стремлениями и содержится «возможность дальнейшего развития истории».

Такое понимание роли личности в истории приводит Хомякова к своеобразной трактовке самодержавия. Он считал, что монархия – лучшая форма правления для России. В то же время, по его мнению, царь получает свою власть не от Бога, а от народа «путем избрания на царство». Например, первый представитель династии Романовых, отмечает философ, не отличался какими-то особыми способностями, но в Михаиле Россия «видела <…> человека, которого избрала сама, с полным сознанием и волею»[108]. Поэтому самодержец, для того чтобы оправдать свое предназначение, должен «действовать в интересах всей русской земли». Однако «государь, как и всякий человек, может впасть в заблуждение»[109], тогда политика монарха расходится с народными чаяниями. Подобная ситуация наступает в том случае, когда «не все сословия в равной степени пользуются его покровительством». Высшие слои общества, преследуя свои корыстные интересы, ставят крестьянство «вне закона». В России произошла деформация самодержавного принципа, ибо «дворянство разлучило простой народ с царем». Выявляя особенности славянофильской трактовки самодержавия, Н. А. Бердяев делает вывод о том, что она выступает «своеобразной формой отрицания государства»[110], содержит определенный анархический элемент. Однако в действительности славянофилы не были сторонниками анархии, их концепция органического развития общества предполагает опору на базисные основания, среди которых одним из главных является государство. Анархия, как и любая революция, есть не что иное, как «голое отрицание, дающее отрицательную свободу, но не вносящее никакого нового содержания»[111].

Органическое развитие, реализуя внутренние потенции социума, которые соответствуют его «коренным началам», вообще должно избегать крайностей. А. С. Хомяков в письме к Ю. Ф. Самарину, формулируя эту программу, отмечает, что надо показать суть принципов, которые «так же далеки от консерватизма в его нелепой односторонности, как и от революционности в ее безнравственной и страстной самоуверенности». Этим крайностям Алексей Степанович противопоставляет «начало прогресса разумного, а не бестолкового брожения»[112]. При этом «разумный прогресс» отличается от прогресса рационального, ибо первый опирается на цельное познание, в которое с необходимостью входит вера, а второй – на человеческий рассудок, который, как правило, приводит к «односторонним отрицательным результатам», яркий пример – развитие западноевропейской цивилизации.

Анализ русской истории приводит мыслителя к выводу о ее принципиальном отличии от западной цивилизации. Эта позиция по форме схожа с тезисом П. Я. Чаадаева, однако выводы этих различных доктрин диаметрально противоположны. Если для первого это источник всех русских бед, то для А. С. Хомякова своеобразие отечественного прошлого – не недостаток, а благо. Все дело в том, что извратив символ веры, западное христианство тем самым предало забвению «соборные начала». Отсюда все пороки капиталистического общества, все недостатки европейской культуры, и прежде всего распадение социума на эгоистических индивидов. Отдельная же личность всегда является как «совершенное бессилие и внутренний разлад». Мерилом людей в капиталистическом обществе выступает «вещный элемент», поэтому главное стремление человека есть «стремление к прибыли». Подобные целевые установки разрушают нравственность и «не допускают ничего истинно общего»[113].

Россия, в отличие от переживающего кризис Запада, опираясь на «православную духовную основу», идет своим путем, который должен привести ее к мировому лидерству. Это высокое предназначение России необходимо осознать ее гражданам, ибо «право, данное историей народу, есть обязанность, налагаемая на каждого из ее членов». Обращаясь к отечественной истории, Хомяков стремится доказать «всесторонность и полноту ее начал», которые обусловлены не только религиозными, но и социальными факторами. Все дело в том, что Православие породило специфическую социальную организацию – сельскую общину. А. С. Хомяков в 1849 году в заметках «О сельской общине» изложил основные славянофильские тезисы по этому вопросу, подводя своеобразный итог разработке темы.

Сельская община, по его мнению, сочетает в себе два начала – хозяйственное и нравственное. В хозяйственной.области община, или «мир», выступает главным организатором сельскохозяйственного труда: каждому «предоставляют работу по душе». «Мир» решает вопросы вознаграждения за работу, заключает сделки с помещиком, несет ответственность за исполнение государственных повинностей. В изображении славянофилов экономическая.деятельность общины предстает как гармоническое сочетание личных и общественных интересов, а все члены общины выступают по отношению друг к другу как «товарищи и пайщики». Будучи крупными помещиками, они сами вынуждены были признать, что при устройстве общины проявляется «зависимость бедных от богатых», к тому.же крепостные крестьяне находились в полной зависимости от произвола помещика.

При рассмотрении нравственного значения сельской общины главный идеолог славянофильства признает также разрыв между «возможностью и действительностью». «Мир» содержит потенции, которые могут формировать у его членов потребность в общественной деятельности, готовность постоять за общие интересы, патриотизм, честность. Происходит это не сознательно, а «инстинктивно», путем следования древним религиозным обычаям и традициям. Подобное усвоение правил общежития является показателем жизненности общества, его крепости и здоровья. В концепции славянофилов нравственный соборный климат общины противостоит антагонизму «личного и общественного» в буржуазных странах. Однако российская действительность заставила А. С. Хомякова признать, что и общинное устройство никоим образом не устраняет аморализм, народные бедствия, различные злоупотребления.

Эти противоречия, как он считает, проистекают от деятельности государства. Хотя внутренние мероприятия правительства и не смогли полностью ликвидировать общину и она «есть одно уцелевшее гражданское учреждение всей Русской истории», все же бюрократизм во многом подорвал ее жизнеспособность. Особенно много вреда принесли общинному устройству реформы Петра I, который не понимал, что русский быт «органически возникает из местных потребностей и характера народного», и поэтому пытался его разрушить. Перенесение на русскую почву иностранных порядков привело к расколу общества на антагонистические группы, оторвало привилегированные слои от народа. По мнению Хомякова, необходимо возродить «коренные начала русской жизни». Однако он стремится доказать, что отнюдь не предлагает простую реставрацию допетровских порядков. Русский мыслитель в письме к А. И. Кошелеву предупреждал: «Отстрани всякую мысль о том, будто возвращение к старине сделалось нашей мечтою»[114]. С его точки зрения, необходимо при проведении социального переустройства учитывать и современные достижения в области науки, промышленности, образования, они не должны извращать «органических начал в обществе». Если Петр I «захотел втолкнуть Русь на путь Запада», то славянофилы выступали за восстановление русского «образа жизни», который неизбежно связан с традиционным бытом и историей. В славянофильском социальном идеале соединяются «элементы старины» и новейшие достижения в сфере «благоустройства земной жизни».

Исходя из принципиальной установки, что община в социальной жизни выступает как «истинное начало», которому уже «не предстоит найти нечто себя высшее», славянофилы требовали сделать «общинный принцип всеобъемлющим» и для этой цели создать общины в промышленности. Земледельческая и промышленная общины «находятся во взаимном согласии», ибо одна без другой не могут успешно развиваться. Общинное устройство, как считал Хомяков, должно быть также положено в основу государственной жизни, оно заменит собою «мерзость административности в России». По мере распространения «общинного принципа» в обществе все более будет господствовать «дух соборности». Ведущим принципом социальных отношений станет «самоотречение каждого в пользу всех». Благодаря этому в «единый поток сольются» религиозные и социальные устремления людей. В результате будет выполнена «задача нашей внутренней истории», определяемая славянофилами «как просветление народного общинного начала общинным церковным». В этой социальной программе нет места революционным выступлениям – вовлечение русского мужика в социальные конфликты считалось недопустимым. В одном из писем А. С. Хомяков отмечал: «У меня всегда была <…> против тех же революций ненависть нравственная»[115]. Социальное переустройство должно проходить «медленно и едва заметно». Никакие реформы не могут насадить «дух любви к ближнему» без внутреннего перерождения человека. Положительные же изменения в душе человека возможны только на путях усвоения православных истин, и главная надежда Хомякова на лучшее будущее «заключается в одном слове: Христианство»[116].

Взгляды А. С. Хомякова на исторический процесс обычно характеризуются как своеобразный вариант утопизма. Достаточно вспомнить известную работу польского философа А. Валицкого «В кругу консервативной утопии» или монографию украинского ученого Ю. Янковского «Патриархально-дворянская утопия», чтобы это подтвердить. А. Валицкий считает утопизм общей характеристикой русской мысли середины XIX века, ибо именно он «определял уровень сближения обоих типов мировоззрения», то есть славянофильства и западничества[117]. Можно согласиться с тезисом: и западничество, и славянофильство содержали элементы утопизма, однако он их отнюдь не сближал – его направленность в обоих течениях была различна.

Если утопизм западничества сводился к трансляции западноевропейских ценностей, которые сами по себе должны были разрешить все отечественные проблемы, то славянофильский был направлен прежде всего на поиски альтернатив западному пути развития. Наряду с несбыточными идеями во взглядах славянофилов была представлена реальная программа, осуществление которой способствовало бы органическому развитию России.

Действительно, вместо буржуазного парламентаризма предлагалась иерархия самоуправляемых общин – от сельского мира до земского собора. При этом сохранялись и принципы единоначалия и учета общественного мнения: «Государству – неограниченное право действия и закона, Земле (общинам. – Л. Ш.)– полное право мнения и слова»[118]. Вместо пролетаризации населения, свободного от всякой собственности, славянофилы предлагали создать условия для сохранения собственности у крестьян и артельщиков. При этом государство должно проводить активную кредитную политику, направленную на поддержку мелкого частника. Наконец, секуляризации западного общества, господству в нем вещных интересов противопоставляется социум, в котором преобладают духовные ценности, при этом православные начала органически соединяются с просвещением и гражданскими свободами личности.

Самобытное, органическое развитие России не понималось славянофилами как путь восстановления «архаических порядков». Напротив, опираясь на традицию, они предлагали реальную модернизацию нашего Отечества.

М. Ф. Маливанов

Историософия П. Я. Чаадаева и А. С. Хомякова в ее отношении к высшим целям человеческого разума (И. Кант и русская самобытность)

* * *

«Печальным представляется мне упорное нежелание русской интеллигенции познакомиться с зачатками русской философии – после первой русской революции, когда западничество уже продемонстрировало свои цели в России, – писал в 1909 году в сборнике „Вехи“ Николай Бердяев. – Эти зачатки можно найти уже у Хомякова <…>. Русская философия таит в себе религиозный интерес и примиряет знание и веру <…> в ней жив еще дух Платона и классического германского идеализма. <…> Русская философия в основной своей тенденции пpoдoлжaeт великиe традиции прошлого, греческие и германские»[119]. Мечта Бердяева сбылась. Сегодня Алексей Степанович Хомяков достиг официального признания, и представление о самобытной философии славянофилов имеет, наверное, каждый студент гуманитарного факультета.

Считается, что импульс к развитию славянофильских идей дал П. Я. Чаадаев. Как философ, он начинает с историзации всей реальности, с сакрализации историй Запада и с принципа провиденциализма – базовой идеи Просвещения. Им была открыта «антиномия» между военно-стратегическим могуществом России и ee идейно-теоретической немощью: «Опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию», после 1812 года совершив «триумфальное шествие по самым просвещенным странам мира», в 1829 году «на Босфоре и Евфрате прогремел гром наших пушек», Россия в то же время «совсем не имеет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда». «Кто из нас когда-нибудь думал? <…> Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет»[120]. «Истории (идей) мы не имеем. Мы должны привыкнуть обходиться без нее, а не побивать камнями тех, кто первый это подметил»[121].

С точки зрения западного Просвещения, вся русская жизнь была сплошным парадоксом и не имела смысла. Авторитеты Запада не объясняли административно-сырьевого величия и мощи России. Если бы Россия 1829 года была политически слабой и отсталой страной, то «антитезу» «Философических писем» можно было бы решить просто: завести у нас европейскую науку, соответствующее образование в школах, обычаи и порядки, как в начале царствования Петра I. Чтобы стать объяснимой частью цивилизации, России понадобилось бы только в ускоренном темпе и сознательно повторить у себя дома все этапы, пройденные Европой в ходе ее исторического развития. Тогда бы еще в школе Чаадаеву рассказали, почему наша страна так слаба и неразвита: ведь раньше-то ничего западного в ней не было! Однако в первой половине XIX века Россия являла собой поистине географическое зрелище, разительно отличающееся от того, что наблюдаем сегодня… В идеальном случае, конечно, было бы желательно, чтобы не мы, а Запад в ускоренном темпе прошел все этапы российского становления: нашествие орд, тотальную войну на своей территории, Смуту, Петра – и тогда бы понял все и сам снял все противоречия теории. Но на это у Чаадаева надежд, видимо, не было никаких, поэтому он замыслил переворот почище петровского.

После его «Писем» русской общественной мысли оставались два пути: либо способствовать отказу России от территориального и политического величия и так привести ее в соответствие с мировым «интеллектуальным порядком», либо опрокинуть этот порядок и «выразить» Россию, обосновав теоретически ее самостоятельность. Для этого России нужна была собственная философия.

Герцен, когда писал, что славянофилы и западники были как «двуликий Янус» и что «сердце у них билось одно»[122], прав был только диалектически. С точки зрения общей логики, если прислушаться внимательно, эти сердца стучали совершенно по-разному. Вопрос уже нельзя было свести к безобидным тактическим разногласиям, речь шла о том, что продолжит свое существование на шестой части суши: то, что все-таки стало великой Россией, или то, что превратится в нечто, наподобие маленькой «милой Франции», доброй Германии» или «Польши». Речь шла о русской свободе.

Российская историография переполнена опытами диалектического синтезирования славянофильства и западничества, неизбежно сводящими оба течения к двум разновидностям одного и того же западничества. При этом, как правило, подразумевается, что никакой особенной русской философии не может быть, а славянофил философствующий – уже западник, и дважды западник потому, что он еще и историк. Спор славянофилов и западников оказывается по существу всего лишь очередной домашней дискуссией по поводу двух программ завоевания России: кого на этот раз станем грабить – «славян» или «общечеловеков», и каким именно образом – по-немецки или по-русски? Здесь лежит фундаментальное противоречие отечественного славянофиловедения, рассматривающего предмет в русле рационалистической платоновской традиции и гегельянства и утверждающего при этом, что именно с рационализмом славянофилы каким-то образом боролись. Из бодрой славянофильской мысли делают смесь синкретизма и эклектики, выливающуюся затем в некое вялое и покорное судьбе квазитеологическое мировоззрение, каковых и на Западе было предостаточно. Это в свою очередь крайне затрудняет преподавание и изучение действительно своеобразного явления в русском обществе.

К счастью, окончательно сузить философский горизонт не дают фигуры вроде Чаадаева, свидетельствующие о том, что о России не просто надо думать другое, но и думать-то о ней надо по-другому. Его блестящие парадоксы, наблюдения некоторых «самобытных», «случайных» приключений и качеств русского народа не исчерпываются категориями диалектики и не укладываются в традиционную западную философию истории или во что-либо на нее похожее. Эта ситуация была зафиксирована также и Хомяковым, и Константином Аксаковым, безуспешно пытавшимся «натянуть» гегелевские схемы на русскую историю, и другими славянофилами. К сожалению, в огромном количестве посвященных этой теме работ двоякая идея России как явления и как «вещи в себе» понимается только в качестве мифа, который даже его создатель Чаадаев не смог объяснить «нормальными законами нашего ума» и в который поэтому можно «только верить», что само по себе звучит простовато. Позиция самого Чаадаева расценивается как позиция «последовательного западника, еще до того как славянофильство отчетливо осознало себя <…> начавшего борьбу с ним»; западничество же одевается в «позитивную национальную форму», в которой Россия уже ничем по существу не отличается от Европы и (всего лишь!) должна осуществить одну из ее идей[123]. При этом остается принципиально непонятным, как, пользуясь одними «нормальными законами своего ума», он смог хотя бы различить в России то, чего не заметили другие, пользовавшиеся теми же «нормальными» гегелевскими понятиями?

Если, наконец, перестать смотреть диалектически на борьбу западников и славянофилов и продумать «скорбную» антитезу Чаадаева, все же отделяя значения от значений, то славянофильство отличится от западничества гораздо глубже, нежели это описано в большинстве исторических монографий. Уже сам Чаадаев, наблюдая формирование славянофильского направления, писал в «Апологии сумасшедшего»: «<…> у нас совершается настоящий переворот в национальной мысли, страстная реакция против Просвещения, против идей Запада»[124]. Это была естественная реакция «фанатичных славян»[125], осознавших, что чужое просвещение не допустимо ни при каких обстоятельствах, даже при том, что завести собственную философию некоторым народам труднее, чем завести собственную армию. Славянофилы осознали первое условие возможности русской философии: «просвещаясь», не выразить интересы чужой идеологии и не потерять фиксированного значения русской мысли. Поэтому их конечной целью могло быть лишь создание независимой и самодостаточной, архитектонически устойчивой и понятной всякому русскому системы суждений, позволяющей видеть и оценивать как факты сегодняшнего дня, так и виртуальные реконструкции прошедшего. Хотя вместо того, чтобы лишить Петра Яковлевича именно философской почвы, славянофилы в ответ на его обвинение («Истории мы не имеем») первоначально занялись той же самой историей. «У нас есть история», – таков в самых общих чертах был их ответ. Оставалось только уточнить, какая история у нас есть? К сожалению, мыслители славянофильского круга, насколько это известно, не задавались вопросами, что есть история, чья это идея и действительно ли она так необходима России? Как и европейцы, они были захвачены общим движением к историзации всего сущего, когда большинство наук так или иначе начинали становиться историями или обзаводились самостоятельными историческими разделами. Хомяков заявил, что наше прошлое разрушалось «образованным обществом» намеренно, это Петр организовал разрушение исторических воспоминаний и нужно восстановить национальную память. Ту же академическую историографию, которая возникла в России благодаря реформам Петра I, Хомяков, видимо, не причислял к «национальным воспоминаниям». Ведь это немцы первыми обратили внимание русских на их собственные летописи («Нате, дурни, почитайте!»). Именно немецкие профессора Петербурга, которых один Ломоносов от отчаянья порою бил палкой по голове, подняли из небытия, перевели и издали тот корпус исторических документов, который и по сей день является главным источником для наших ученых и во многом предопределяет содержание их трудов, а в конечном счете и наше представление о самих себе.

Получается, Чаадаев действительно спровоцировал рождение славянофильства. Он славянофилов, так сказать, «спугнул» и «погнал на номера». Он русское прошлое обругал – они воспели и опоэтизировали, что само по себе отдаленно напоминает спор отца Федора с Кисой Воробьяниновым. Кажется, что сердце у них и в самом деле «билось одно». Вопрос лишь в том, что это было за сердце? На возмущенные реплики Чаадаева, зачем они сразу извлекли из истории «старые идеи» и «старые антипатии», славянофилы по существу ответили, что, мол, мы так хотим, и хотим именно этого, а не «светлых католических идеалов», которые тот в свою очередь точно так же извлек из идейного богатства очерченного Гегелем конечного и европоцентричного исторического процесса. Здесь «бежать на номера» пришла очередь Чаадаева: «В наши дни плохие писатели, неумелые антикварии и несколько неудавшихся поэтов <…> самоуверенно рисуют и воскрешают времена и нравы, которых уже никто у нас не помнит и не любит»[126]. В этой фразе отчетливо слышен окрик аристократа, и это, конечно, его поражение. Ореол диссидента и ненавистника России над ним окончательно так и не развеялся. Заметим, что в этом историческом споре наука историософия играет глубоко случайную роль. Речь с таким же успехом и общественным резонансом могла идти и о целесообразности прокладки какого-нибудь водного канала или о способах ведения войны. Вообще славянофильство – мерцающее учение. Чем более грозные тучи сгущаются над русским славянством, тем ярче вспыхивает оно, потом затухая и вырождаясь. Формы его могут быть самыми paзными – от узко историографических и историософских построений, имеющих целью повернуть общественное сознание в направлении того или иного проекта освобождения крестьян, до борьбы против поворота северных рек или чего-нибудь в этом роде. Поэтому историософия – не определяющий, собственный или родовой, а случайный признак славянофильства, всецело зависимый от всегда одной и той же сути дела, защищаемого этим вспыхивающим учением. В центре же его неизменно находятся вопросы истины, справедливости и свободы, проблематика самоидентификации русских, взаимоотношения народа и власти, славянства и его соседей.

* * *

Сегодня историософию определяют как интуитивное переживание судеб народов, эстетическое и этическое осмысление основ их бытия, отыскание «корней» и прозрение будущей «судьбы». Н. А. Нарочницкая в монографии «Россия и русские в мировой истории» определяет «историософский подход в рассмотрении исторических событий» как «имеющий своим объектом и события, и самосознание, то есть мотивации к совершению исторического акта»[127]. Надо заметить, что в обоих этих весьма характерных для нашего времени определениях, наиболее мучительные и далекие от разрешения философские проблемы считаются как бы уже решенными, и о философии в самом широком ее понимании речи не ведется. История здесь полагается в качестве науки, давно покинувшей свою колыбель и самой превратившейся в целую философию, ревниво оберегающую свои пределы. В понятии «философия истории» история традиционно занимает главенствующее и первое место (отсюда и название «историософия»), философия – место только служебное (место «служанки истории») и в лучшем случае является, так сказать, «историчествующей философией», а чаще «философствующей историей». «Философской истории» в России, по-видимому, сегодня нет. Этим и объясняются многочисленные усилия историков отыскать ее в прошлом, чтобы заполнить зияющие пробелы в своих знаниях о человеческом обществе.

Одной из важнейших задач философии истории Л. П. Карсавин считал «конкретное познание исторического процесса в свете наивысших метафизических идей»[128]. Таковых идей Иммануил Кант насчитывал только три: это – Бог, Свобода и Бессмертие. Он полагал, что все они, за исключением Свободы, должны рассматриваться только как «идеалы», то есть благие пожелания стремящегося к безусловному разума, ибо в человеческой реальности им ничто не соответствует и соответствовать не может. То, что нет идеи Бога и поэтому абсурдно доказывать его существование исходя из его идеи, было показано еще епископом Беркли[129]. Но это обстоятельство никак не может помешать нам верить в Него или, подобно Канту, следовать метафизическим идеям в качестве целей («как если бы они существовали на самом деле»), помня, однако, что это есть дело добровольное и принуждать кого-либо именем означенных виртуальных идей нельзя. Тем не менее в истории, особенно после секуляризации церковного знания, многое совершалось как раз «именем Революции», «именем Науки», «Культуры», «Цивилизации». Да и сама «История» («Традиция») в этом перечне продолжает занимать не последнее место. Отсюда понятно, что существование на положении страдающих и послушных рабов исторического процесса не может быть причислено к высшим целям человеческого разума и «свет метафизических идей» не должен отвлекать, например, от борьбы за справедливость. Вообще знание – это благо (Сократ). Достоверное и доказывающее знание – еще большая ценность, но не самоцель. Стремиться к нему и к точной ориентации в мире явлений следует ради каких-то действительно высших целей, ведь оно всегда ограничено. Поэтому представления о «смысле истории» или о «тенденциях и векторе исторического процесса» могут быть лишь ориентиром, дополнительным средством, но не программой безошибочных действий. (Мало ли куда надумает идти «История»!) Равно как тот или иной объем или степень наших исторических познаний не могут ни ослабить, ни увеличить человеческое в нас и не должны решающим образом влиять на наш выбор, который находится вне зависимости от уровня образованности общества или отдельного человека и от количества исторических сочинений, сохраняемых обществом. Ведь существовали народы и страны, мало интересовавшиеся всемирной историей, но не лишенные способности принимать разумные решения. В связи с этим хочется привести слова П. Я. Чаадаева, ясно поставившего еще одну задачу философии истории: «Пopa бросить ясный взгляд на наше прошлое затем, чтобы извлечь из него старые идеи, поглощенные временем, старые антипатии, с которыми давно покончил здравый смысл наших государей и самого народа, но для того, чтобы узнать, как мы должны относиться к нашему прошлому»[130]. Таким образом, ни «идейное богатство» прошедшего, ни даже идеалы и антипатии усопших людей, ни сама История как метафизическая идея (а она именно метафизическая, т. к. физически посетить прошлое еще никому не удавалось) не должны волновать исследователя. Что же остается от «философии истории»? Да одна философия и остается, зыбкая территория, «наука о самом главном» (Кант).

Склонность к историзации жизни, которую Давид Юм называл «привычкой» и которая заключается в переносе прошлого опыта на будущее либо имеет далеко впереди лежащую и еще никем не осознанную цель, либо, что на сегодняшний день наиболее вероятно, коренится в желании человека все предусмотреть. Для этого отыскиваем «закономерности» и «тенденции» исторического развития иногда даже там, где они, возможно, еще не сложились, и стараются в полном соответствии с ними выстроить жизнь сколь возможно комфортно. Для того прошлое и объявлено познаваемым и изучается неустанно, чтобы, становясь все более известным, укрепляло в надежде на то, что все так будет продолжаться и впредь. Однако появление неизвестного из неизвестного имеет место не только в астрономии, физике макропроцессов и квантовой физике, где предполагаются скорости, превышающие скорость света, и наблюдатель сначала фиксирует следствие, а лишь спустя некоторое время может «визуально» столкнуться с причиной. Так, выпущенная со сверхсветовой скоростью пуля сначала убивает утку, и только потом мы видим вспышку и слышим грохот выстрела. «Исторически» выстрел выступает здесь в качестве следствия гибели утки. В общественной жизни нечто подобное существует в поистине глобальных масштабах.

Если в исторических и диалектических построениях неизвестное в результате синтеза появляется из уже известного, то в действительности неизвестное довольно часто и появляется из неизвестности. Человек застигается врасплох последствиями неких тайных процессов, и уже в таком положении вынуждает себя догадываться об их причинах в прошедшем, как бы прокручивая время в обратном направлении. Это и обусловливает преимущественно ретроспективный, историчный характер нашего мышления, то, что в России весьма двусмысленно называется «задним умом». Это же порождает и две наиболее распространенные ошибки в умозаключениях. Первую можно условно назвать «ошибкой Гегеля», когда путь развития самой действительности прямо отождествляется с путем познания ее разумом, в результате чего, по критическому замечанию А. С. Хомякова, «Пруссия становится действительной причиной Египетской или Германской истории, и – вовсе не в смысле телеологическом»[131]. Вторая – «ошибка Хомякова»: «Пути понятия и реальности действительно тождественны, но только в обратном направлении, как лестница одна и та же для восходящего и нисходящего. <…> Для понятия вещь сознается, и потому она есть или может быть; в реальности же она есть, и потому она сознается или может быть сознана»[132].

Общее у Хомякова и Гегеля – то, что сам факт наличия сознания уже является для них достаточным основанием для отождествления его с действительностью (здесь неважно, в каком направлении) и для производства индукции. Но тогда непонятно, зачем вообще эта последняя людям нужна? Ведь если разум тождествен природе, значит, он сразу способен знать ее целое, и ему вовсе не нужно от общего мучительно идти к особенному, а от него – к единичному; не нужно эмпирические данные подводить под понятия, а поступки – под нравственные заповеди. Перед нами кредо «интуитивного рассудка»: если я все существую и существую, стало быть, мыслю правильно.

Если Гегель злоупотреблял своими «представлениями о целом» Пруссии в ущерб представлениям о случайности составивших ее частей, то Хомяков рисковал впасть в крайность отождествления причинной и временной последовательности явлений. В этом также можно усмотреть отличие Хомякова от Гегеля. В логике ошибка Хомякова имеет специальное наименование «post hoc, ergo propter hoc» («после этого – значит, по причине этого») и может быть проиллюстрирована не только такой явной глупостью, как та, что день является причиной ночи, но глупостью более утонченной и распространенной: предшествовавшая история России является причиной ее настоящего положения.

Предшествовавшая история лишь условно может считаться причиной сегодняшнего положения дел. Понятие причины (равно как и цели) не принадлежит вещи самой по себе, оно вносится только человеком. То, что «прошлое в себе» имеет сущность, которую можно найти, обладает внутренним единством и закономерностями, отнюдь не самоочевидно и требует хоть каких-нибудь доказательств. Действительность развивается свободно от прошлого к будущему, а познание следует в обратном направлении лишь с мнимой необходимостью. Мы шарим в пустоте уже совершившегося ощупью, ошибочно полагая, что прошлое известно нам уже в силу того, что оно совершилось «именно так, а не иначе», что «история – не шахматная доска» и «не терпит сослагательного наклонения». На самом деле она только частный случай, явление, «макушка айсберга» и несет в себе бесконечно больший потенциал событий, нежели те, что фиксируются в хрониках. Поэтому причиной сегодняшнего факта может быть то, что в истории не было замечено, зафиксировано, чему летописец когда-то не придал значения. В результате ошибки историка наше прошлое может оказываться совершенно иным, нежели мы его себе представляли. Историк может попросту перепутать причины. Кроме того, причиной современного события может быть то, что было специально опущено и память о чем намеренно стерта. В конце концов прошлое можно целиком сфальсифицировать, традицию забыть или уничтожить, а с помощью систем образования и пропаганды внушить сомнительные системы знаний и ценностей, чему немало исторических же примеров. Здесь можно вспомнить того же Хомякова, главным открытием которого стало то, что «России мы не знаем». (И это после «Истории» Н. М. Карамзина и общения с С. М. Соловьевым!) Причина также может находиться в той сфере, где, допустим, археология принципиально бессильна. После филолософского осмысления эффекта инерции стали говорить о причинах, которых в обозримой истории уже нет, но последствия которых тем не менее могут вести самостоятельную «беспричинную» жизнь. Но самое главное, причиной настоящего в состоянии оказаться и то, чего в истории вообще никогда не было, и о чем, следовательно, мы не можем иметь никакого «понятия апостериори», – спонтанный акт никогда ранее не существовавшего человека. Уже поэтому без необходимых и свободных оснований нельзя отождествлять наше познание с самой исторической действительностью. Историки же, роющиеся в одних лишь материальных и духовных предпосылках грядущего, увлеченные осмотром «следов» и «свидетельств» ушедших эпох, в основном занимаются незаконными приписками причинно-следственных связей: они учат результаты, а их предмет полон процессов, еще не угасших в своих результатах; они ищут обоснования будущего в некотором прошлом, которое формально (хотя и не содержательно) является не чем иным, как небытием, «меоном», легко доступным умозрительному анализу и творческому конструированию, и проблемы, поднятые оттуда, имеют все шансы оказаться либо чересчур злободневными, либо лжепроблемами в уже изменившемся мире. «Чистая история» изучает то, что уже сделано, в то время как сегодня всегда неизмеримо более насущно составить понятие о том, чего там не хватало, что не было сделано и как оно пока еще не было сделано. Но эту последнюю задачу нельзя путать с задачей исторического прогноза.

Если гегелевская история Абсолютного духа заканчивалась личным событием самого Гегеля, то гегельянцы отважились компетентно рассуждать о будущем и, более того, судить прошлое с позиций им одним известной будущей истории. В голове у Маркса коммунизм уже состоялся, равно как и Иоанн уже присутствовал при Апокалипсисе. Простым «опрокидыванием» прошлого в будущее и обратно они мистифицировали и то, и другое. Любая использующая подобные методы наука неизбежно обладает весьма ограниченной прогностической способностью. В итоге сбывается, как правило, всегда не то, чего мы ожидали, а «прогностический вакуум» как результат нашего глубокого гносеологического иррационализма естественно заполняется всевозможными гадалками, астрологами и всякими ясновидящими животными. Будущее же вовсе не обязано вытекать из прошлого с необходимостью. В этом его радикальное отличие от математики. В трехчастном уравнении человеческого бытия две части неизвестны. Это надо признать, как бы оно ни было противно всей нашей наклонности.

Само стремление к историческому прогнозированию или предсказанию судьбы как заранее известной будущей истории следует отнести к низшим целям человеческого разума. Ведь если бы будущее было нам известно, то наши поступки нельзя было бы назвать нравственными! Лишь фундаментальное незнание будущего и непременное присутствие выгодной возможности совершить пакость позволяют людям иногда блеснуть своей порядочностью. Но если бы высочайшие награды и ужасные наказания ждали нас с гарантированной неизбежностью, то у нас была бы не жизнь, а скучный товарообмен. Нравственный закон как идеал совершенства и высшую цель всех людей нельзя вывести из истории в принципе. Прошлое в состоянии только указать нам на попытки его достижения, но отнюдь не на его необходимость и тем более осуществимость. Какая в конце концов разница, что за прошлое у нас было? Было ли оно, как утверждал Бенкендорф, «великолепным», или наш народ подвергался систематическому насилию; норманны ли наградили нас государственностью, или это были наши местные проходимцы – в любом из возможных случаев поступать каждый обязан только так, как если бы наш народ всегда был самым могучим и просвещенным. Поэтому стремление историософов к «прозрению будущей судьбы» само по себе имеет мало общего с высшими целями человеческого разума.

* * *

Интересуясь происхождением базисных рационалистических идей «интуитивного рассудка» и «тождества бытия и мышления», лежащих в основании любой историософии, даже такой самобытной, как славянофильская, мы выяснили следующее: в Новое время основоположником рационализма стал Рене Декарт. В «Рассуждении о методе» он заявил, что человек способен одним актом своего мышления порождать познаваемые объекты, созерцать их, как они есть сами по себе, и, следовательно, уже обладает истиной. Эту поразительную способность, которую в Средние века приписывали только Богу, в новоевропейской метафизике стали «называть интеллектуальной интуицией», умозрением или «самосознанием» и демократично распространили на всех желающих. Совершенно самодостоверным и истинным Декарт считал интуитивное суждение «cogito ergo sum», которое, по его мнению, являлось ясным доказательством существования самостоятельной духовной субстанции – сознания, обладающей абсолютным ньютоновским атрибутом, – временем. Следовательно, мышление сперва объявлялось причиной существования. С другой стороны, столь же произвольно полагалось существование материальной субстанции и ее атрибута – абсолютного пространства. Значит, затем время было назначено причиной пространства. Декарт полагал, что познание начал бытия возможно при помощи одной интуиции без премудростей формальной логики, а следствия выводятся посредством одной дедукции, получающей свою достоверность от памяти. Складывалась механистическая картина мира. Свое «cogito ergo sum» Декарт пытался представить не в качестве умозаключения, а в виде интуиции, данной непосредственно и безусловно. Однако по своей логической форме это все же энтимема с пропущенной большей посылкой, а пропущено именно парменидовское «мыслить и быть – одно и то же», которое в свою очередь является аналитическим суждением, не дающим приращения нашего знания. Сам Аристотель считал энтимему не научным, а только риторическим силлогизмом, годным лишь для большой аудитории, не способной следить за строгой научностью хода доказательства.

Именно так в философии появилась проблема «тождества» бытия и мышления. Логически беспочвенная вера в соразмерность и «тождество» сознания и материи – времени и пространства, внутреннего и внешнего человеку, вера в возможность непосредственного «усмотрения сущности» внешнего мира – все это стало отличительной чертой европейского Просвещения и философии рационализма на континенте. Идеи «тождества» так или иначе придерживались Лейбниц, Вольф, главной целью своей философии считавший «познание Бога, насколько оно должно быть возможным без веры», Гегель, называвший ее «самой плодотворной идеей Нового времени», Маркс, Ленин, который, хотя и настаивал, наоборот, на первичности материи, однако (вспомним «лестницу» Хомякова) утверждал, что диалектика и есть способ саморазвития мира и одновременно способ познания его человеком, – в этом положении усматривал самую суть марксизма, каковой не поняли меньшевики.

Еще Юм предоставил доказательства того, что принцип причинности не является ни интуитивно ясным, ни достоверным, его также невозможно вывести ни из опыта, ни a priori. Коль скоро мы в состоянии отчетливо помыслить беспричинное событие, то доказать невозможность таких событий нельзя в принципе. Поэтому причиной нашей убежденности в существовании внешних предметов может быть только наша «каузальная вера», основанная на фундаментальном свойстве нашего воображения переносить прошлый опыт на будущее, то есть «историзировать» сущее; причинную связь следует искать не между вещами, а лишь между убеждениями, на путях феноменологической дедукции достигая аподиктического знания. Главный же удар по идее «тождества» нанес Иммануил Кант. Им были открыты «антиномии» человеческого разума – не просто противоречия, а, по собственному его признанию, неразрешимые противоречия, пробудившие его «от догматического сна». Пользуясь средствами формальной логики, Кант обнаружил, что появление в картезианском «Я мыслю» внешних пространственных впечатлений предполагает «аффицирование» (т. е. воздействие на) самого себя, что невозможно, так как изначально Декарт объявляет «Я мыслю» ясным предметом внутреннего чувства, значит, определяет посредством времени. Если бы внешний мир попадал в душу в результате ее «самоаффицирования», то он и был бы временем. Но пространственные предметы не сводятся лишь к временным определениям!

Отсюда становится понятной и известная мысль Ф. М. Достоевского: «Не от сознания происходят болезни (что и так ясно как аксиома), но само сознание – болезнь»[133]. Картезианская метафизика с ее механицизмом собственно «болезнью» и была.

Разрешение антиномий человеческого разума Кант нашел на пути последовательного дуализма «вещи в себе» и явлений. Если в результате двоякого взгляда на мир разум придет, наконец, к согласию с самим собой, это и будет считаться доказательством справедливости предложенного деления. В ходе проведенного Кантом громадных масштабов умственного эксперимента удалось доказать необходимое существование «вещи в себе», а также то, что не неизвестно что и не мы сами, а именно она постоянно воздействует на нас, «аффицируя» нашу чувственность и поставляя, по словам Канта, «материю ощущений». Мы же сами лишь оформляем эту «материю» специфически человеческим способом при помощи категорий (функций рассудка в суждениях), каковые и делают возможным процесс познания явлений в понятиях. Доказав логическую несостоятельность рационализма как догматического представления о «тождестве» нашего разума и созидательной деятельности Бога, Кант тем самым продемонстрировал и принципиальную недоступность преимуществ «интеллектуальной интуиции» для исследователей, если они люди. Кант считал рассудок «дискурсивным», вынужденным мучительно продвигаться через суждения к звездам, для которого «согласие природы в ее продуктах с рассудком по частным законам очень случайно <…>, а ведь именно эта случайность делает столь трудным для рассудка приведение многообразия природы к единству познания – дело, которое наш рассудок может осуществить только через соответствие природных признаков с нашей способностью давать понятия, что очень случайно»[134]. Кант писал, что если мы претендуем на познание возможности «интеллектуальной интуиции», то мы желаем «быть не людьми, а какими-то существами, о которых мы не можем даже сказать, возможны ли они и тем более каковы они». Разрушив миф об абсолютной реальности времени и пространства, он показал реальность человеческой свободы и вышел за рамки схоластического спора о том, что первично – материя или сознание (яйцо или курица). Отстояв принципиальную конечность человеческого существования, следующую из факта очевидного несовершенства нашего разума, Кант создал прочный фундамент для утверждения о том, что не отдельный индивид, а только народ («бесконечная цепь зачатий, ни одно из которых не достигает своего завершения») может достигнуть полноты нравственного определения. Отсюда вытекала и идея бесконечного прогресса моральной истории, упраздняющая христианское сознание времени. Он же впервые разделил «объект» и «предмет» познания, внешнее и внутреннее, провел границу между пространством и временем, реальностью и грезами и тем самым установил принцип достоверности знания, основанный на различении предмета и его восприятия. Едва мы приступаем к исследованию, как предмет становится объектом, продолжая оставаться также и «вещью в себе». Вот это бытие в себе нашего предмета и означает, что как бы глубоко мы ни вникали в объект, которого только и можем касаться, в нем все равно будет оставаться непознанный остаток. Фундаментальное несовпадение «вещи» и нашего познания порождает так называемый «эффект проблемы». Тем не менее познание возможно потому, что закономерности и принципы бытия предмета каким-то образом иногда, возможно, соответствуют логике нашего познания. Поэтому логичнее было бы говорить не об «одной и той же лестнице», а о двух совершенно различных, хотя бы в силу того, что соизмерить их непосредственно мы никак не можем из-за феномена необратимости времени. И вообще следует подумать, что собственно мы познаем и зачем.

Стало быть, если что и отделяет Хомякова от Гегеля, так это именно и более всего перспективная идея Иммануила Канта о применении категорий к чему-то отличному от них самих. Как и Кант, Хомяков отделил внешнее от внутреннего в субъективном сознании. «Признав внешнее человеческому мышлению, т. е. лично человеческому, я отношусь к миру как к внешнему и должен допрашивать его о началах явления, признавая в нем возможность самостоятельности»[135]

О роли Иммануила Канта в происхождении нашей отечественной историософии у нас пишут мало и неуверенно. Их связь кажется невероятной, чуть ли не каким-то парадоксом. Документы, которые прямо подтвердили бы ее, отсутствуют, что в научном мире считается достаточным аргументом, чтобы все отрицать. Между тем без апоретики Канта вся славянофильская интрига оказывается лишенной логической завязки и помещается в кругу «школьных» проблем, в стороне от тысячелетних шагов и открытий человеческого разума. Обычно делается упор на историко-политические, «злободневные» мотивы возникновения славянофильства и западничества. Дело представляется в виде войны европейских и самобытных начал на русской территории, а именно философская логика и мотивация этих явлений остается за пределами исследования и понимания. Чаадаева, который предельно конкретно высказался по этому поводу, как правило, цитируют лишь для строки или для полноты списка упоминаемых им авторов. Вот эта цитата о Канте: «Тому направлению, которое он придал философским занятиям, обязаны мы всеми здравыми идеями современности, сколько их ни есть в мире; и мы сами – только логическое последствие его мысли»[136]. Хомяков ценил Канта не менее высоко и считал «бесспорно сильнейшим мыслителем всей школы». Но почему это так, наши историки не знают и писать об этом не решаются. В результате складывается трагическое разделение, если не сказать, раскол гуманитарного знания о нашем предмете в современной России. Философы не считают славянофилов серьезными мыслителями и не сознают глубины историко-философских проблем, поднятых ими, а историки по сути отказывают славянофилам в праве называться самостоятельной философской школой потому, что совершенно не представляют себе, что для этого требуется. «Начала» русской мысли отыскиваются при этом произвольно, в тех или иных близких сердцу историка сферах. Когда за дело берутся богословы, ситуация порой еще более упрощается, и область поисков «самобытного» сужается до известных пределов.

Необходимо напомнить, что уже в конце XVIII – начале XIX века в европейском просвещении закладывались философские основы по крайней мере трех больших будущих социально-политических проектов: коммунистического, либерального и традиционалистского. После секуляризации церковного знания все они одинаково нуждались в научных гарантиях своей осуществимости, в «прдметности» обсуждаемых ими идей. Философия Канта подобной уверенности не давала, напротив, ставила все эти проекты под большое сомнение. Ведь если неизвестно, «как возможны синтетические суждения a priori», ничего из запланированного может и не осуществиться, все останется по-прежнему, если не сделается еще хуже. Ни «коммунизма», ни «либерализма» не будет. Сами эти слова – только неизвестная случайность, отражающая качества, совершенно асимметричные тем, которые мы при помощи категорий рассудка в них вложили, а почему эти категории соответствуют предметам опыта, не выяснили. Мгновенно рушится вся меоническая (небытийная) система гарантий осуществимости проекта и даже исторических «тенденций» продвижения к нему. Оставалось только гадать, какие из популярных тогда понятий будут соответствовать грядущему опыту? Поэтому уже ученик Канта Фихте отверг «вещь в себе» и восстановил идею «интеллектуальной интуиции», чем чрезвычайно упростил социальные задания. В том же направлении действовал и самый известный последователь Фихте Шеллинг. Одними из первых против Канта выступили масоны. Сам основатель ордена Иллюминатов Адам Вайсхаупт (1748–1830) отдал много сил борьбе с кантизмом. Главное антикантовское сочинение Вайсхаупта «Об основаниях и достоверности человеческого познания» было издано в 1788 году.

Конечно, кантианцев после Канта в Европе не было, как не сложилось и русского кантианства. Хрупкое равновесие его системы легко нарушалось буквально всеми его последователями и противниками, в результате чего многие «здравые идеи» часто превращались в свою противоположность и заканчивались весьма плохо. Но не вызывает сомнений, что всплеск гуманитарных исследований начала XIX века теоретически был вызван именно его философской деятельностью. «Вещь в себе» перевернула сознание европейцев, вызвав бурю изумления и страха, породила мощную волну реакции, которая наряду с такими «титанами», как Шеллинг и Гегель, весьма самобытно захлестнула Чаадаева, а также западников и славянофилов. Кант стал подлинной «бедой» Просвещения всего XIX и, пожалуй, ХХ века. Собственно, последующая история европейской философии состоит почти исключительно из недружелюбных разговоров о нем и попыток сделать его «вещь» познаваемой, размочить хотя бы с краешка или представить ее во множественном числе и, не претендуя на познание всех, застолбить познаваемость некоторых. «Изначальную реальность» искали в человеческом Я (Гуссерль), в материи (Маркс), в Языке (филологи), в подсознании и сексуальных патологиях (Фрейд), в Жизни (Ницше), в микромире (физики). Цель поисков была одна – избавиться наконец от противоположности духовного и материального, явления и «вещи в себе», вернуть утраченное «тождество». Историки (первыми – немцы) сообразили представить «вещь» в качестве Истории и так добиться «предметности» познания и «аподиктичности» (высшей достоверности) получаемого знания. Прошлое стало отличаться от настоящего настолько, что с ним можно было делать уже почти все что угодно. Познаваемое вдоль и поперек, оно больше не пугало среднего европейца, подобно огромной загадочной России. Но «Критика чистого разума» по своему замыслу и была критикой исторического и дидактического методов познания как двух разновидностей одного древнего метода проб и ошибок. До наивности точно Кант написал: «Пойти назад от события и, схватывая, определить то, что предшествует ему, я не могу <…>, хотя каждое явление (не возвращаясь к своей причине) и относится к какому-то из предшествующих явлений». Историзм (он же «историцизм») в самом общем плане представляет собой культ познаваемой исторической необходимости, и борьба с провиденциализмом внутри исторического мировоззрения никогда не была серьезной.

Не вызывает сомнений, что к переосмыслению философии истории Просвещения Канта подтолкнуло наличие неразрешимых противоречий в стройной схеме исторического разума, ставивших всю нарисованную им картину под сомнение.

Тогда, как, впрочем, и ныне, существовало два больших пробела в исторических знаниях – это происхождение жизни на Земле и происхождение человека. Различные следствия должны были иметь не просто различные цели причин, но и различные начала, никогда не допускающие окончательного смешения[137]. Вообще изменяться может лишь нечто постоянное, изменчивое же подвергается не изменению, а смене. Историцистская диалектика знает один вид противоположности – противоречие, посредством которого упраздняется определенность самого предмета. Например, добро, зло или истина рассматриваются в качестве таковых только «для своего времени». Кант же настаивал на существовании противоположностей, приводящих к взаимному разрушению, когда одно реальное основание уничтожает следствия другого. Именно он обратил внимание на разницу между «логическим» и «историческим»: «логически» – противоположно направленные силы легко примирить в уме, или одна из них одерживает мнимую победу над другой; «исторически» – они могут сосуществовать в параллельных плоскостях реальности, не примиряясь как угодно долго, а однажды, когда эти плоскости пересекутся в пространстве и времени, смогут только уничтожить друг друга. Кант считал оскорбительной для своего достоинства мысль об исключительно материальном происхождении рода человеческого, в результате эволюции из неживой материи к простейшим и так далее. В свете его философии представление о происхождении людей из того же «начала», что и обезьяны, кажется столь же невероятным, диким и возмутительным, как и представление о том, что история еврейского народа есть «начало» истории всего человечества и лично Канта, как следует из Библии. В статье «Идея всеобщей истории во всемирногражданском плане» (первая публикация – 1784; русский перевод И. А. Шапиро – 1910) он указал, между прочим, что исторические евреи и обнаружились-то только благодаря тому, что Библия – собрание преданий и мифов еврейского народа – была переведена на греческий язык. Кант призывал понимать Библию не символически (ибо частная история одного народа не может являться символом историй всех остальных), а буквально: сгорел куст, стало быть, именно куст и сгорел; был голос из облака, значит, именно из облака и был только голос, – не домысливая к этому лишнего и не перегружая текст смыслом. Не менее кощунственной, «чудовищной» и нескромной он считал идею Спинозы «созерцать все вещи и себя в Боге трансцендентно, не только трансцендентально»[138]. Какие разные все-таки жили люди! Именно эта «чудовищная» идея и вдохновила Георга Гегеля на создание системы Абсолютного идеализма.

В целом проблема «начал» оказывалась ключевой трудностью исторического мировоззрения. Чтобы нечто могло эволюционировать, ему уже надлежало быть. А у Гегеля в его системе ничего ни с чего никак не начиналось. Его «возможность понятия» не хотела подвигаться к действительности. Тогда Гегель мимоходом ввел слово «мышление» и поскорее утаил его. Эту незаконную операцию заметили и Шеллинг, и младогегельянцы, и русские славянофилы. Уже в мюнхенских лекциях 1827 года «К истории новой философии» Шеллинг выступил против Гегеля, но лишь после берлинских лекций 1841 года эта тема стала предметом публичных дискуссий и многочисленных сочинений. Тогда Шеллинг открыл свою «позитивную» рационалистическую философию, подобно тому, как ранее прославленный Юм выдвинул «позитивную» программу историзма с феноменологическим лицом. Свой проект Шеллинг направил против «только негативной» гегелевской онтологии, понимающей лишь возможное бытие, а не действительное, предшествующее мышлению сущее. Различие между сущностью и существованием касалось любого сотворенного Богом бытия, но не самого Бога, так как сущности Бога принадлежит совершенство, а совершенству – существование. На этом основывалось «онтологическое» доказательство бытия Божьего у Ансельма Кентерберийского. Кант же рассуждал, что из «понятия» нельзя извлечь его «бытие». По своему понятию 100 действительных талеров и 100 возможных совершенно неразличимы, отличает их друг от друга «позитивность существования». Гегель произвольно устранил это логическое различие между тем, что «есть нечто», и тем, что «вообще есть», оставив на том месте, по выражению Шеллинга, «широкую безобразную канаву». «Действительность» Гегель объявил «единством сущности и существования, внутреннего и внешнего». То, что раньше считалось характерным только для Бога, по Гегелю, стало действительным для всего сущего. Получалось, что знание, которое дано человеку о Боге, было единственным знанием, которое Бог имеет о самом себе. По словам Шеллинга, тем самым гегелевской системой достигался «оттенок глубочайшей простоты», и неудивительно, что она нашла столько приверженцев в широкой публике. Но и Шеллинг не сильно усложнил свою систему.

Из очевидного несовершенства человеческого ума с непреложностью следовал вывод о его конечности, что в свою очередь выбивало почву из-под ног всякого рода «эгоистов», как тогда называли идеалистов известного склада, и их концепций «самосознания». Похоже, единственным способом избежать этого вывода было придерживаться догмы о том, что человеческое Я есть единство конечной сознательной и бесконечной бессознательной деятельности. По этому пути вслед за Фихте и двинулся Шеллинг. Однако полного устранения ограниченности не происходило и здесь. Причины психического все равно должны были лежать где-то вне нашего Я, поэтому Кант и не считал «самосознание» видом знания. В противоположность гегелевскому отождествлению сущности и существования Шеллинг вновь настаивал на различении «позитивной» и «негативной» философии, но не для того, чтобы вернуться к Канту, а чтобы уйти от Гегеля. Удалось ли это ему? Нет, их полемика с Гегелем была скорее товарищеской. Да и сам Шеллинг, как известно, говорил, что не стоит защищать от него Гегеля, а слушатели, защищавшие Гегеля от «позитивной» философии, сами стремились к ней с той разницей, что хотели создать нечто подобное на основе гегелевской системы или продолжить ее (систему) в позитивное. Ведь шеллинговское требование некоей «позитивной» философии действительности было обусловлено совершенно гегелевским притязанием: постичь «действительность» как единственное содержание философии. «Действительностью» же Гегель называл не все, что существует. «Мимолетное», «случайное», «пришедшее в упадок» не заслуживало права именоваться «действительностью» и вполне могло ею не быть. Отсюда, например, историческая победа христианства и считалась доказательством его духовного превосходства. Самым действительным из действительного у Гегеля являлся Бог, но зато уж это была совершенно разумная действительность. Ценными индивидами истории являлись лишь «всемирноисторические» индивиды, например, Наполеон. Так же грубо он делил и целые народы.

Если идея бесконечного прогресса духовной истории упраздняет христианское сознание времени, то Гегель создал именно конечно-историческую конструкцию. С Гегеля начинается «история идей» и «история проблем». Его философия содержит христианское знание о «конце всех вещей» и придает абсолютное значение историческому пришествию Христа. Не всякая современность является «началом и концом», а только «его (Гегеля) время» становится «высшим» и «последним звеном в священной цепи». «Свое время» он понимал как «конец истории», но то, что эмпирические события будут течь и далее, было для него само собой разумеющимся. Фактически Гегель секуляризовал христианскую веру в Провидение и превратил священную историю христианства в светское доказательство бытия Бога. Земным Богом стало Государство, кумиром публики – чиновник. У шеллингианцев же кумиром был «интеллектуал» с выдающимся «самосознанием», например, Чаадаев. Во всяком случае историзм стал верой в смысл Истории, религией образованных, чей скепсис слишком слаб, чтобы они могли отказаться вообще от всякой веры. «Historein» по-гречески значит «осведомляться о чем-либо», «что-либо исследовать». Первые историки Запада были исследователями-путешественниками. Они рассказывали о том, что видели сами и слышали от других, видевших. Начиная с Гегеля Всемирная история становится тем, чего как раз не видели, не слышали и не изучали сами. История вообще перестала быть «нашей историей» в самом широком значении этих слов.

И в России это понимали. Довольно своеобразно общую досаду по этому поводу выразил М. Ю. Лермонтов в стихотворении «Чаша жизни» (1831): «Мы пьем из чаши бытия / С закрытыми очами <…> [Но перед смертью. – М. М.] <…> мы видим, что пуста / Была златая чаша, / Что в ней напиток был – мечта / И что она – не наша». Славянофилы как раз и пытались синтезировать «нашу историю». Вероятно, однажды утром, внимательно осмотревшись вокруг, они также увидели, что государство у нас немецкое, общество – французское, любовь в нем практикуется какая-то итальянская (кругом одни, рано или поздно, приезжие, понятия не имеющие о том, что здесь было), а вывеска надо всем этим приколочена вообще непонятно какая: кто такие руси и откуда пришли, – не ясно до сих пор. Были руги, происходившие от северных иллирийцев, были рутены, возможно, кельтское племя. Существовали «русы-тюрки» – сармато-аланы Росского каганата в степях Подонья. Общее у них было то, что своих пашен они не имели, а кормились тем, что сначала создавали проблемы местным земледельцам, а потом вполне компетентно их решали; они регулярно грабили славян и даже продавали их в рабство в Хорасане[139]. Созидатель «России» Петр, в оценке Константина Аксакова и его единомышленников, уж точно был «разбойник, хотя и великан». Столица, построенная им, – не что иное, как «Петрухенбург», бург Петрушек, которые, стекаясь туда отовсюду и «прикасаясь к правительственной деятельности, облепляют народ как мухи»[140]. Отсюда понятно, что суть славянофильства именно в славянофильстве и что это даже не «русская партия». Если историкам так уж хочется, чтобы славянофилы боролись с западным мышлением, позвольте им в самом деле заниматься этим, а не изобретать «сокровенный смысл» славянского мифического прошлого и, «прозревая», не указывать дорогу. «Хотите знать прошлое – изучите настоящее!» – призывал Хомяков. Наверное, первое, что он узнал из своих наблюдений над формами самоорганизации земледельцев, над их обычаями, нравами и песнями, – это то, что изучаемый народ, очень вероятно, имеет свою, совершенно неизвестную «публике» цель в истории.

* * *

Таким образом, исследователи происхождения «позитивной» историософской программы славянофильства неизбежно должны учитывать в своих выводах узко обозначенный здесь широкий философский контекст тогдашней глобальной дискуссии, и сейчас далекой от своего завершения. С его помощью возможно гораздо яснее сориентироваться в мире общественной мысли, отделить врагов от друзей, а временных союзников от вечных. Историософия славянофилов, как идея и метод, – не их «ноу-хау», но стереотипный ход европейского сознания, за которым они по известным обстоятельствам последовали. Собираясь воевать с началами западной философской культуры и не имея для этого достаточных средств, они, насколько смогли, адаптировали популярные тогда системы Шеллинга и Гегеля к своим нуждам, предметно отличаясь от них в мотивах и целях всего предприятия. Традиционно считается, что ранние славянофилы сначала были гегельянцами, а потом стали шеллингианцами, на чем все как бы и остановилось. Однако дело обстояло иначе. Действительно, Гегель и Шеллинг почитались тогда в России за необходимый факт и вершину развития западного философствования. Но для одних русских они были доказательством успеха, для других – свидетельством грандиозной неудачи всей эволюции западного мышления. «Великий свет» шел к славянофилам не от Гегеля, а от отторжения Гегеля. Однако и Шеллинг был использован славянофилами выборочно, как временный союзник, а потому функционально. Это был именно «русский Шеллинг», которого славянофилы, насколько было возможно, попытались взять вне русла немецкой философии и с целью создания русской. Об этом развернуто пишет Т. И. Благова в своей монографии о родоначальниках славянофильства. Исходя из поставленной Чаадаевым проблемы отношения славянофильского кружка с предприимчивым германским мышлением могли быть только отношениями нападения и обороны. Лишь этим можно объяснить факт, что идеи Фридриха Шеллинга не получили у славянофилов широкого применения и развития, а нам остается лишь недоумевать, почему именно он был сделан российской историографией главным ответственным за творческое воспитание этой «самобытной русской философии». Следовательно, если мы хотим обнаружить принципиальные отличия славянофильства от западной философии, то их придется искать глубже, гораздо системнее и к тому же в пространствах, пока еще не освоенных нашими «чистыми» историками.

Поэтому принципиальное разделение русских мыслителей на сторонников Гегеля (западников) и сторонников Шеллинга (славянофилов) с философской точки зрения утрачивает смысл. Исследование вопроса сначала показывает, что русское столкновение с немецкой философией было определено Гегелем с обеих сторон. Затем выясняется, что немецкая философия вовсе не представляла собой «школу» с известным «начальником» во главе. Напротив, мировую войну с Европой вел как раз Кант, в результате германских культурных завоеваний посмертно объявленный пропагандой исключительно немецким философом. Именно Кант являлся главным противником немецкой «школы», причем противником гораздо более серьезным, чем славянофилы, которые на этом побоище, при самой пессимистической оценке, играли роль, схожую, простите, с той, что сегодня украинцы играют в Ираке. Участвуя в преодолении глубоких и болезненных противоречий именно западноевропейской общественной мысли, они в то же время пытались создать «позитивный» Русский проект из случайно подвернувшегося материала и противопоставить его своим и зарубежным иностранцам. Но историософия по своему определению была оружием западного производства, как сегодня говорят, «с закладками» и против Запада могла использоваться лишь в определенных пределах.

До сегодняшнего дня вся запутанность философской ситуации в России определяется, на мой взгляд, тем, что Кант злонамеренно был причислен к лику «классических» западных философов, ко всей этой «школе». Вот типичный образец рассуждений, принадлежащий перу А. С. Хомякова: «Чтобы увидеть разом весь путь, пройденный школой от Канта до Гегеля, достаточно одного примера. Начальник школы говорил: “Вещи (предмета) мы не можем знать в ней самой”. Довершитель школы говорит: “Вещь (предмет) в себе самой не существует: она существует только в сознании (понятии)”. Путь, пройденный между двумя этими изречениями, неизмерим, но он пройден строго логически»[141].

Вот логики-то, кроме диалектической, там как раз никакой и не было! Кант радикально отличен от всей «громкой части» западноевропейской философии и уже поэтому не может считаться начальником такой ее «гнилой веточки», как «немецкая классическая», созданной, кстати, неокантианцами, Лассоном (издатель академического собрания сочинений Гегеля) и мелкими культуртрегерами накануне Первой мировой войны. А уж в России, как и всегда, нашлись люди… Поразительно, но гегельянство, почти совершенно забытое в Европе с начала второй половины XIX до начала XX века, у нас так и не умирало. Впрочем, над известной «логикой» эволюции «школы» и Хомяков лукаво посмеивался: «Смотрите-ка, казалось бы, далеконько от материализма, а ведь перешла в материализм с легкостью!».

По свидетельству русского философа П. Д. Юркевича, тезис Канта о том, что всякое наше познание начинается с опыта, но не все оно происходит из опыта, разделил всю мировую философию на две неравные эпохи, первая из которых открывается Платоном, вторая – Кантом[142]. С кем останутся и куда дальше придут славянофилы?

Н. И. Цимбаев

«Иное дело – мы». Историософия позднего А. С. Хомякова

Я не властен в выборе слов.

А. С. Хомяков

В декабре 1852 года Хомяков прекратил работу над «Семирамидой». Многолетний труд остался незавершенным. Можно сказать, что автор его попросту забросил, обратившись к вопросам, в целом далеким от наблюдений над ходом всемирной истории. Лишь в конце жизни, в 1860 году, он написал письмо к Бунзену, где высказал некоторые историко-филологические соображения, схожие с теми, что наполняли «Семирамиду».

Изменение тематики хомяковских работ дало основание Н. В. Серебренникову сделать вывод о том, что именно 1852 год стал для Хомякова рубежом, отделившим историософский период его жизни от нового – и последнего – богословского[143]. Спорить с этим не приходится. Справедливо, что поздний Хомяков – богослов по преимуществу или, говоря мягче, автор, много писавший по богословским и церковным вопросам. Справедливо и то, что события 1852 года – смерть жены Екатерины Михайловны и близких друзей (Гоголя и Жуковского) – провели резкую черту в жизни Хомякова.

Вместе с тем несомненно, что охладев к «Семирамиде», мыслитель не утратил интереса к историософской проблематике. Пожалуй, было бы правильнее сказать, что позднему Хомякову было присуще осознанное стремление создать новую историософию, более зрелую, более, если угодно, выстраданную, согласную с его богословскими идеями и, в силу хотя бы этого обстоятельства, существенно отличную от той, что была положена в основу «Семирамиды».

В самом кратком виде историософская составляющая «Семирамиды» может быть изложена как взаимодействие на всем протяжении мировой истории двух начал – начала свободы, иранского, и начала необходимости, кушитского. Их противоборство Хомяков, в полном согласии с гегелевской диалектикой, понимал как источник развития человечества. О борьбе иранства и кушитства он писал много, с воодушевлением, порой убедительно, но без особого порядка и без внятной для читателя системы. Что действительно занимало автора, так это стремление проследить судьбу славянства от первых веков истории человечества, поставить славян вровень с великими историческими народами, провидеть их славное будущее. Здесь Хомяков не стеснялся ни отсутствием фактов, ни самыми остроумными, хотя и заведомо недостоверными, догадками.

Общий замысел «Записок о всемирной истории», как их удачно назвали первые публикаторы А. Гильфердинг и Ю. Самарин, оставался неясным, равно как хронологические рамки и тематические ограничения. Архитектоника волюминозного сочинения не выстроена, оно распадается на отдельные, слабо связанные между собой части, где оригинальные хомяковские суждения тонут в хаотичном пересказе трудов и мнений современных автору западных, второстепенных и редко упоминаемых по имени историков, лексикологов и публицистов. «Семирамиду», надо признать, трудно читать более или менее последовательно и совершенно невозможно академически комментировать.

Отсутствие до настоящего времени подробного текстологического, исторического и библиографического комментария к труду, который занимает столь заметное место в наследии Хомякова, – вовсе не случайность и не следствие равнодушия исследователей. Создать комментарий к «Семирамиде» по плечу лишь объединению ученых и, в первую очередь, квалифицированных библиографов, ибо главное здесь – кропотливая библиографическая эвристика. Читая труд Хомякова глазами историка, невольно вспоминаешь суровый отзыв В. М. Лурье по поводу его богословских сочинений: «Поиски источников хомяковских сведений в области патристики и вообще многочисленных областей церковной жизни постоянно приводят отнюдь не к Святым Отцам непосредственно, а к западному книжному рынку 1840–1850-х гг.»[144].

«Семирамида» начисто лишена элементов исторической критики, которая, разумеется, необязательна в сочинении строго историософском. Пример тому «Философические письма» Чаадаева. Но Хомяков писал обширный трактат по всеобщей истории. Писал таким образом, словно задался целью предельно затруднить рациональное восприятие его историософской схемы. Он не обременял себя ссылками на исторические источники, пересказывал их как считал нужным, произвольно подбирал сведения, часто не поддающиеся проверке, и выстраивал их, не заботясь о хронологии. Он творил как поэт-философ, он воссоздавал драматургию мировой истории и более всего полагался на свою художественную интуицию.

Занятия историей, по Хомякову, требуют редкого соединения разнородных качеств: учености, беспристрастия, терпения, умения сравнивать, – однако «выше и полезнее всех этих достоинств – чувство поэта и художника». Он пояснял: «Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может»[145].

Последовательный рассказ о происшествиях минувшего времени и о деяниях народов и их вождей Хомяков считал бесполезным «лакомством для праздного любопытства грамотных людей» и предлагал иную, высшую точку зрения подлинного исторического исследования:

Не дела лиц, не судьбы народов, но общее дело, судьба, жизнь всего человечества составляют истинный предмет истории. Говоря отвлеченно, мы скажем, что мы, мелкая частица рода человеческого, видим развитие своей души, своей внутренней жизни миллионов людей на всем пространстве земного шара. Тут уже имена делаются случайностями, и только духовный смысл общих движений и проявлений получает истинную важность. Говоря практически, мы скажем, что в истории мы ищем самого начала рода человеческого, в надежде найти ясное слово о его первоначальном братстве и общем источнике. Тайная мысль религиозная управляет трудом и ведет его далее и далее (I, 39).

Сказано предельно четко. История есть инструмент постижения некоего общечеловеческого начала, перед которым теряются дела людей и судьбы народов и которому служит «тайная мысль религиозная». О чем, собственно говоря, идет речь? Имеет ли вечная борьба иранства и кушитства, сил добра и сил зла, отношение к христианской эсхатологии? Следуя за Хомяковым, читатель (позволю сослаться на собственный опыт) не найдет искомого «ясного слова».

Удовлетворяет ли хомяковское сочинение требованиям «высшей точки зрения»? Вряд ли мыслитель в этом сомневался. Между тем главным изъяном «Семирамиды» был именно недостаток последовательно проведенной «мысли религиозной», что никак не возмещалось ни господством в ней славянской стихии, ни смелыми мифопоэтическими образами, ни философскими категориями, воплощенными в образы прошлого, ни наивными упражнениями в корнесловии.

Следует предположить, что в конечном счете Хомяков это осознал. Прямых свидетельств тому у меня нет. Но известно, что обычно несклонный посвящать даже близких друзей в свои историософские занятия, он именно в 1852 году сообщал о них Ю. Самарину и А. Попову, об «усердной» работе над «Семирамидой» писал в конце года П. Бестужевой: «Валуев поручил Кате меня засаживать за это дело. Некому уже засаживать меня, сажусь сам»[146]. Он словно искал поддержки и понимания. В апреле, спустя немногим более двух месяцев после смерти жены Кати, он много читал из «Семирамиды» И. Аксакову, читал «о состоянии мира перед христианством, о Магомете»[147]. Слушателя чтение не заинтересовало.

«Семирамида» была отложена в сторону. Хомяков обратился к богословским занятиям. Внешней побудительной причиной стало, как известно, его желание высказаться по поводу полемики, которая велась в западной, преимущественно французской и католической, печати по поводу политических статей Ф. Тютчева.

Статьи эти были написаны под впечатлением европейских революционных потрясений 1848 года и напечатаны за границей. Особенно остро иностранные полемисты критиковали тютчевскую работу «Папство и римский вопрос с точки зрения Санкт-Петербурга». История этой полемики хорошо изучена[148].

В пределах хомяковской темы важно одно: участие в ней давало возможность Хомякову высказаться по церковно-политическим и богословским вопросам, увязав их с историософской проблематикой. Последняя была важна постольку, поскольку отвечала его внутренней потребности отойти от постоянного сопоставления иранства и кушитства и понять мировую историю с позиции христианства, следуя не Гегелю, но Новому Завету. В сравнительно короткое время, на протяжении 1853–1858 годов он написал и издал за пределами России на французском языке три брошюры, заглавия которых повторяются: «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях»[149]. Эти работы Хомякова, равно как и более ранняя «Церковь одна», составили его славу как религиозного мыслителя и, говоря словами Ю. Самарина, «учителя Церкви». Сам Хомяков, первоначально пренебрежительно называвший свои богословско-полемические опыты «брошюрками», последнюю из них завершал высоким слогом: «Труд, который я предпринял и на который смотрю как на исполнение долга перед Богом и перед вами, читатели и братья…» (II, 193).

Именно в этих французских брошюрах и в других близких к ним по времени работах содержится и историософия позднего Хомякова, историософия, более известная современникам и более обдуманная, чем та, что лежала в основе сочинения, подлинное название которого скрыто аббревиатурой «И.и.и.и.». Более известная потому, что французские брошюры Хомякова читались и обсуждались в России и Западной Европе, равно как читались русской публикой статьи, с 1856 года печатавшиеся в «Русской беседе», и среди них замечательный «Разговор в подмосковной».

Определенную известность в России и у балканских славян получило написанное Хомяковым и напечатанное в 1860 году «К сербам. Послание из Москвы». Между тем, содержание «Семирамиды» при жизни Хомякова было никому, за исключением крайне узкого круга друзей и единомышленников, неизвестно. Отрывки, напечатанные сразу после его смерти в «Русской беседе», не вызвали общественного интереса.

«Семирамиде» было суждено остаться памятником историософского романтизма, воплощением мечты о славянском величии и того вольного, часто насмешливого обращения с историческими свидетельствами, что позволял себе хороший русский поэт и склонный к парадоксам мыслитель. Признавая серьезность и допустимость недавнего предложения Н. В. Серебренникова расшифровывать «И.и.и.и.» как «Исследования истины исторических идей», скажу откровенно, что оно не поколебало когда-то сделанного мной иного прочтения: «Ироническое исследование истинной истории»[150].

Приступая к изложению историософии позднего Хомякова, следует со всей определенностью подчеркнуть, что она как не заключала в себе полного отрицания историософских построений «Семирамиды», так и не служила простым к ним дополнением. Она была естественным и давно назревшим шагом Хомякова на его пути к созданию подлинно христианской философии истории. С ее помощью русский мыслитель преодолевал чисто умозрительную, не подкрепленную историческими свидетельствами схему мировой истории, где главные роли отводились отвлеченным началам иранства и кушитства.

Историософия позднего Хомякова складывалась и развивалась в самой тесной неразрывной связи с его богословскими опытами. Она была органичной частью его христианского мировоззрения, его веры. Историософия и богословие у Хомякова шли рядом и взаимно обогащали друг друга. В этой связи оговорю свое несогласие с мнением В. М. Лурье: «Изложение богословских идей Хомякова идет без опоры на идеи исторические, но исторические опираются на богословские» (II, 355–356, прим.).

Анализ содержания работ, написанных «православным христианином о западных вероисповеданиях», решительно противоречит этому утверждению. Они избыточно богаты фактами светской и церковной истории, и первая из них есть не что иное, как стремление опровергнуть мнения Лоранси, рассмотрев «исторические факты» или прибегнув к «свидетельствам истории». Правда, Хомяков сразу же подчеркивает недостаточность исторических опровержений: «Известное начало могло быть парализовано историческими фактами, не высмотренными или не оцененными в меру их действительной важности, теми бесчисленными, невесомыми силами, которыми приводятся в движение крупные народные массы и которых современники движения часто не видят» (II, 34).

Вновь, как и тогда, когда писались первые страницы «Семирамиды», он указывает на ограниченность познаний историков, к которым «по наследству» переходит неведение современников. Зрелый Хомяков – компетентный и серьезный критик детерминизма, провиденциализма и волюнтаризма в объяснении исторических явлений и тех историков, которые «чтоб выпутаться как-нибудь из затруднений в объяснении прошедшего, так часто призывают на помощь “слепую случайность” материалистов, или “роковую необходимость”, по учению немецких идеалистов, правящую судьбами человечества, или, наконец, “божественное вмешательство” религиозных писателей». Во всех этих объяснениях он сердито видит не что иное, как «сознание в умственной несостоятельности» (II, 34).

Вслед за тем Хомяков по сути дела излагает свой исторический метод и свое понимание взаимоотношения исторических и богословских идей:

Если, с одной стороны, нельзя по справедливости не признавать путей Промысла во всем ходе истории, то с другой – неразумно и даже едва ли сообразно с христианским смирением брать на себя угадывание мгновений непосредственного действия воли Божией на дела человеческие. Как бы то ни было, в области религиозных идей отсутствие того или другого факта, хотя бы оно длилось несколько веков кряду, оправдывает только догадку, более или менее правдоподобную, что и самого стремления к такому факту нет в этих идеях, но отнюдь еще не доказывает невозможности факта в будущем. Чтобы в этом убедиться окончательно и возвести историческую вероятность на степень логической достоверности, нужно вывести эту невозможность из самого религиозного принципа (II, 34–35).

Для Хомякова «религиозный принцип» несомненно выше, прочнее, доказательнее набора исторических фактов, но именно в них он ищет и находит реальное, земное, человеческое подтверждение истинности религиозного принципа, его соотнесенности с Верой и Церковью. Пример тому – русский народ и его история. Здесь Хомяков не связывал себя узами христианского смирения и прямо предугадывал Божию волю. В свое оправдание, если это слово здесь уместно, он, как и прежде, ссылался на внутреннее знание, доступное немногим и подлежащее ведению не разума, но чувства. Об этом он говорил на одном из заседаний Общества любителей российской словесности: «История рассказывает нам только внешнее движение и, так сказать, механические явления происшествия. Силы, управлявшие им и сделавшие невозможное возможным, надобно угадать и воссоздать внутренним пониманием, т. е. самым редким из всех даров, необходимых для полной исторической критики»[151]. В том, что он обладает таким «внутренним пониманием», что он призван угадывать и наставлять, что ему ведомо откровение о предназначении русской земли и русского народа, Хомяков был твердо уверен.

В обращении к читателям «Русской беседы», на чье благосклонное внимание он рассчитывал, Хомяков утверждал: «Русский дух создал самую русскую землю в бесконечном ее объеме, ибо это дело не плоти, а духа; русский дух утвердил навсегда мирскую общину, лучшую форму общежительности в тесных пределах; русский дух понял святость семьи и поставил ее как чистейшую и незыблемую основу всего общественного здания; он выработал в народе все его нравственные силы, веру в святую истину, терпение несокрушимое и полное смирение. Таковы были его дела, плоды милости Божией, озарившей его полным светом православия» (I, 517).

Русский народ и православие неразделимы, и русская история есть оправдание истории мировой. Этому нисколько не противоречат грехи и несовершенства современной России. Держава, созданная русским народом, призвана и избрана. Об этом со всей определенностью поэт сказал в знаменитом стихотворении «России», которое начинается обращением:

Тебя призвал на брань святую,

Тебя Господь наш полюбил…

Завершают стихотворение исполненные глубокого историософского смысла строки:

С душой коленопреклоненной,

С главой, лежащею в пыли,

Молись молитвою смиренной

И раны совести растленной

Елеем плача исцели!

И встань потом, верна призванью,

И бросься в пыл кровавых сеч!

Борись за братьев крепкой бранью,

Держи стяг Божий крепкой дланью,

Рази мечом – то Божий меч!

Кого должен поразить Божий меч? Стихотворение «России» написано в годы Крымской войны, как и вторая богословская брошюра, где вопросы историко-политические заняли достойное место. Уже на первой странице Хомяков заявляет свою позицию: «Каковы бы ни были политические основания и предлоги к борьбе, потрясающей теперь Европу, нельзя не заметить, даже при самом поверхностном наблюдении, что на одной из воюющих сторон стоят исключительно народы, принадлежащие православию, а на другой римляне и протестанты, собравшиеся вокруг исламизма» (II, 74).

Войну России с коалицией, которую составили Англия, Франция и Османская империя, Хомяков понимает как «борьбу истины с заблуждением». Нападение западных держав на Россию есть нападение западных исповеданий на Церковь. Для него несомненно, что вся Европа враждебна России и Церкви: «Как бы враждебно и недоверчиво ни относились друг к другу западные исповедания, – а народы, принадлежащие к ним, все-таки чувствуют себя более или менее на равных. Они образуют как бы одно семейство. История Европы – их общая жизнь; современная цивилизация – плод их общих усилий. <…> Совсем не то в сношениях тех же народов с Церковью» (II, 80).

Хомяков выстраивает антитезу Запад—Восток, где Запад – католическая и протестантская Европа, а Восток – мир православия, русский, славянский мир: «Запад издавна свободен, богат, могуществен, просвещен. Восток беден, темен, большею частью порабощен, весь целиком погружен в невежество. Пусть так; но сравните в этих двух областях, которых политические судьбы и теперь так различны, сравните в них обнаружения христианства» (II, 122). По сути он забывает, что реальный политический Восток – в значительной мере Османская империя и мир ислама. Кажется, это его мало заботит, хотя в стихотворении «Суд Божий» (март 1854) он предвидит грядущее падение «Отмана», который «был карой Восточному краю».

Казалось бы, Хомяков заслуживает упрека в излишней определенности, в нежелании следовать своему историософскому методу, который выше неоспоримого факта ставил умение угадать прошлое и до определенной степени провидеть будущее. Но здесь нет противоречия. Современное политическое событие, Крымская война, для Хомякова лишь подтверждает верность его богословских и историософских идей. При этом надо отметить его редкую способность здраво воспринимать факты текущей политики и не смешивать их с историософскими построениями. Еще в июле 1854 года, до высадки союзных войск в Крыму, он писал К. Аксакову: «Желайте одного – мира какого бы то ни было. Лучше срам без кровопролития и разорения, чем больший еще срам с разорением и кровопролитием, а это неизбежно»[152].

Для историософии Хомякова исход Крымской войны не столь важен, как убеждение, что католицизм и протестантизм одинаково не правы и «одинаково осуждаются как разумом, так и свидетельством истории» (II, 58). Их взаимная борьба, которая увлекает западные народы, есть борьба без надежды на победу, и обе стороны «оказываются постоянно разбитыми, а поле битвы остается только за неверием» (II, 59). Католицизм и протестантизм уклонились от духа и буквы христианского учения, они утратили понимание истинного предназначения Церкви и готовы превратить ее в социальный институт. «Глубокую фальшь» Хомяков видит в союзе религии с современными социальными волнениями на Западе: «Когда Церковь вмешивается в толки о булках и устрицах и начинает выставлять напоказ большую или меньшую свою способность разрешать этого рода вопросы, думая этим засвидетельствовать присутствие Духа Божьего в своем лоне, она теряет всякое право на доверие людей» (II, 66). Более того, Хомяков, равным образом используя богословскую и историософскую аргументацию, готов обвинить западные исповедания в ереси и расколе: «Западный раскол есть произвольное, ничем не заслуженное отлучение всего Востока, захват монополии Божественного вдохновения – словом, нравственное братоубийство. Таков смыл великой ереси против вселенскости Церкви, ереси, отнимающей у веры ее нравственную основу и по тому самому делающей веру невозможною» (II, 70).

Об этом Хомяков писал еще в первой брошюре, главный вывод которой он кратко изложил в письме к своему постоянному корреспонденту В. Пальмеру: «Не отвращайте глаз ваших от явного отщепенства латинского Запада, единой истинной язвы человечества» (II, 304). Во второй же он высказался определеннее:

Окончательное торжество религиозного скептицизма еще не наступило; но и в настоящее время можно утвердительно сказать обо всей Западной Европе, что у нее нет никакой религии, хотя она и не смеет еще признаться в этом себе самой. <…> Правительства хорошо понимают практическую выгоду религии, какой бы то ни было, в особенности по отношению к низшим слоям народа, и потому, опасаясь встретиться лицом к лицу с открытым неверием, показывают вид, будто сами во что-то верят. <…> Кажется, мы дали бы самое точное определение настоящего состояния, сказав, что латинская идея религии превозмогла над христианскою идеею веры, чего доселе не замечают. Мир утратил веру и хочет иметь религию, какую-нибудь; он требует религии вообще (II, 110).

Но «религии вообще» быть не может, победа в таком случае останется за неверием, и Хомяков провозглашает смерть западного христианства: «Самый гнев, возбуждаемый неверием, постепенно утихает, по мере того как становится более очевидною слабость средств сопротивления, и в предчувствии близкой смерти от изнеможения западное христианство перестает уже бояться смерти насильственной. А это все оттого, что оно совершило самоубийство; оттого, что перестало быть христианством, с тех пор как перестало быть Церковью» (II, 111). Страшные слова!

Однако Хомяков, надо отдать ему должное, не отчаивается, он верит в возможность спасения Запада, залог которого есть православный Восток, Церковь и русский народ. Богослов и историософ берут в нем верх над общественным деятелем, следящим по газетам за политическими событиями. Его обличения западных исповеданий, западных народов и правительств, Запада, который, напомню, побеждает Россию в военном противостоянии, конечной своей целью имеют очищение Запада, его приобщение к Церкви и Правде. В этом видит он долг истинного христианина: «Как бы, однако, ни были велики препятствия, они не должны останавливать защитников истины. Чем откровеннее высказываются злые страсти, в которых заключается сила заблуждения, тем настоятельнее становится обязанность обнажать их, бороться с ними и призывать людей к единству любви и веры в Иисусе Христе» (II, 81).

Обращаясь к своим западным читателям, он предостерегает их: «Здание вашей веры разрушается и проваливается»; – и одновременно верит во «взаимную любовь христиан и присвоенные ей Божественные щедроты» (II, 126).

С точки зрения историософии, наиболее оптимистична третья брошюра «православного христианина», написанная после Крымской войны. Хомяков не отказывается от противопоставления Запада и Востока и по-прежнему обличает протестантов и папистов. Обличает более убедительно, чем раньше. Однако итоговое его суждение, основанное на непреложной вере в Церковь и Спасителя, исполнено подлинно христианского оптимизма:

Запад отринул основное учение о взаимной любви, на котором единственно зиждется вся жизнь Церкви. Этим заблуждением самый принцип христианства предается суду, как некогда был предан суду Богочеловек, от которого он исходит. И теперь, как тогда, иудейский первосвященник старается поработить Его внешнему закону; и теперь скептик, питомец Греции, вопрошает Его: что есть истина? – не будучи в состоянии понять Его ответа; и, наконец, оба, первосвященник и скептик, отдают Его беззащитного в руки безверия, готовящего крест и казнь.

Напротив того, на Востоке Церковь, оставшаяся верною всему учению апостолов, внутренним общением объединяющая верующих настоящего времени и избранных минувших веков, распространяющая благостыню своих молитв на грядущие поколения, которые, в свою очередь, будут молиться за своих предшественников, – Церковь зовет в свои объятия все народы и в полноте несомненного упования ожидает пришествия своего Спасителя. Спокойным оком зрит она, как век за веком, волна за волною, гроза исторических треволнений, потоки страстей и мыслей человеческих клубятся и мечутся вокруг камня, на котором она утверждается, ибо знает его несокрушимость. Камень этот – Христос (II, 192).

Исполнив свою задачу, Хомяков заключил: «Бог во время, Им определенное, приведет снова европейские племена в лоно Церкви» (II, 194).

Остается вопрос: приведет ли единение христианских народов к торжеству того общечеловеческого начала, которое, работая над «Семирамидой», Хомяков ставил выше отдельных людей и народов и на постижение которого была устремлена его ранняя историософия.

Для позднего Хомякова общечеловеческое раскрывается через отдельный народ и личность, в народе живущую: «Служение народности есть в высшей степени служение делу общечеловеческому. Конечно, были особенные случаи, в которых человек возвышался до служения общечеловеческой, божественной правде, помимо народа своего. Но к чему о них говорить? Или лучше: имеем ли мы право о них говорить? Где та общечеловеческая мысль, которой мы служим? Где это высокое поприще? Побережемте великие слова для великих дел, и особенно не забудем одного обстоятельства: чем более человек становится слугою человеческой истины, тем дороже ему его народ».

Эти слова произносит, ведя разговор в подмосковной, Тульнев, alter ego Хомякова. И он же смеется над своими оппонентами: «За странным призраком погнались у нас многие. Общеевропейское, общечеловеческое!.. Но оно нигде не является в отвлеченном виде. Везде все живо, все народно. А думают же иные себя обезнародить и уйти в какую-то чистую, высокую сферу. Разумеется, им удается только уморить всю жизненность и, в этом мертвом виде, не взлететь в высоту, а, так сказать, повиснуть в пустоте»[153].

«Повисшие в пустоте» – несомненно, представители того направления русской мысли, которое, «в выражениях более или менее ясных, отстаивает обязанность постоянно ученического отношения нашего к народам Западной Европы» (I, 519). Одного из них, историка Соловьева, Хомяков уже от своего имени наставлял: «Разумное развитие отдельного человека есть возведение его в общечеловеческое достоинство, согласно с теми особенностями, которыми его отличила природа. Разумное развитие народа есть возведение до общечеловеческого значения того типа, который скрывается в самом корне народного бытия» (I, 533).

Историософия позднего Хомякова вновь и вновь обращается к особенностям русской земли и русского народа, он не приемлет западнических сомнений, которые, правда, пересказывает своими словами: «Была ли бы для человечества какая-нибудь утрата, если бы все пространство от Черного моря до Белого и от Немана до Урала оставалось пустынею, населенною бродячими вогулами, остяками или даже медведями?» (I, 529).

Именно это неприятие делает его славянофилом, представителем направления, которое «открыто признает за русским народом обязанность самобытного развития и право самотрудного мышления» (I, 519). Это определение, которое Хомяков дает славянофильству. Суть славянофильского учения Тульнев передает прямолинейно: «Я надеюсь, я уверен, что, когда мы возвратимся домой (а мы возвратимся – и скоро), мы принесем с собою такое ясное понимание всего мира, которое и не снится самим немцам»[154].

Хомяков менее всего склонен к апологетике русского прошлого и настоящего, его исторические суждения суровы и подчас проницательны. О казнях Ивана Грозного, которые оправдывал Соловьев, он отозвался коротко: «Эта бойня шла от двух весьма простых побуждений – от вражды Иоанна против свободы мнения в высшем сословии и от рассчитанного грабительства» (I, 531).

Особое предназначение России и русского народа Хомяков не доказывает фактами истории, да оно и не может быть доказано ими. К сербам он писал:

Умножать войска, усиливать доходы, устрашать другие народы, распространять свои области, иногда не без неправды, – таково было наше стремление; вводить суд и правду, укрощать насилие сильных, защищать слабых и беззащитных, очищать нравы, возвышать дух – казалось нам бесполезным. О духовном усовершенствовании мы не думали; нравственность народную развращали; на самые науки, о которых, по-видимому, заботились, смотрели мы не как на развитие Богом данного разума, но единственно как на средство к увеличению внешней силы государственной и никогда не помышляли о том, что только духовная сила может быть надежным источником даже сил вещественных. Как превратно было наше направление, как богопротивно наше развитие, уже можно заключить и из того, что во время нашего ослепления мы обратили в рабов в своей собственной земле более двадцати миллионов наших свободных братий и сделали общественный разврат главным источником общественного дохода.[155]

Только внутреннему поэтическому пониманию, которое есть инструмент хомяковской историософии, доступно подлинное знание о России: «О, недостойная избранья, / Ты избрана!». Русские – плоть от плоти племени славянского, история которого «отличается от всех других тем, что она более всех управляется внутренними, мысленными, духовными побуждениями»[156].

Высшее проявление духовных побуждений историософия позднего Хомякова видит в православии. Обращаясь к сербам, он поучает: «У христиан, кроме истинной православной церкви, нет ни вполне ясного понятия, ни вполне искреннего чувства братства. Это понятие, это чувство воспитывается и крепнет только в православии. Недаром община, и святость мирского приговора, и беспрекословная покорность каждого перед единогласным решением братьев – сохранились только в землях православных»[157].

Православие выше славянского братства, и потому «славянин вполне славянином вне православия быть не может». Суждение, надо признать, совсем не хомяковское, чуждое его поздней, подлинно христианской историософии. Православие, понимаемое как данность, как местный исторический факт, но не как подвиг труда и любви, служит залогом будущего сербов: «Первое, важнейшее и неоценимое счастие ваше, сербы, это единство ваше в православии, то есть в высшем знании и в высшей истине, в корне всякого духовного и нравственного возрастания»[158].

Об этом сказано в послании к сербам, которых Хомяков учит презирать роскошь, сохранять простоту нравов, развивать добрые начала, охранять свободу мнений и, главное, не вдаваться в соблазн быть европейцами. Все это содержится в «Послании», пафос которого в предостережении от греха гордыни. И все это бесконечно далеко от желанного христианского единства европейских народов, от служения общечеловеческим началам.

Конечно, «Послание к сербам» – своеобразная общественно-политическая программа, искать в которой отступления от светлой историософии позднего Хомякова, быть может, не стоит. Но все же… Разве не зримы здесь следы отринутых было иранства и кушитства?

С. Н. Пушкин

Эволюция славянофильской историософии в творчестве А. С. Хомякова и Н. Я. Данилевского

Историософские взгляды в большей мере, чем какие-либо другие, характеризуют сложность и противоречивость мировоззрения славянофилов. Особенно наглядно это проявилось в одном из интереснейших трудов, к сожалению, так и не законченном А. С. Хомяковым. Оставленная им 21 тетрадка мельчайшего почерка была озаглавлена издателем «Записки о всемирной истории». Как верно отметил Н. А. Бердяев, данное произведение следует рассматривать «не как историю, а как философию истории», ибо Хомякова преимущественно интересовала история не отдельных народов, а всего человечества. При этом его особенно волновала проблема «самого начала человеческого рода». Основываясь на библейских текстах, А. С. Хомяков разделяет доисторическую эпоху на два этапа: от сотворения Адама и Евы (семьи Адама) до всемирного потопа и от семьи Ноя до семьи Авраама, с которого собственно и начинается «истинная история» – историческая эпоха.

Первоначальное своеобразие и многообразие рода человеческого автор «Записок о всемирной истории» сводит к семействам трех сыновей Ноя – трем племенам, заселившим планету. Так, племя Яфетово расположилось преимущественно в Европе и в Азии, Симово – на оставшейся территории Азии и на севере Африки. Это, по утверждениям Хомякова, белая и желтая семьи народов. Между этими племенами существовал духовный союз, поэтому четкие границы между ними провести очень сложно. Впрочем, единое духовное братство рода человеческого так и не состоялось. «Первые поколения еще не кончили земного поприща, как уже разврат мысли оторвал целое племя от святого союза и бросил семена будущих раздоров»[159]. Этим племенем являлось семейство Хамово, представлявшее собой черную и получерную семью народов, населявших Африку.

Углубление различий между коренными племенами в историческую эпоху привело к окончательному разрыву их первоначального внутреннего союза. Стремясь продлить этот союз, они предпринимали попытку прибегнуть к союзу внешнему. Однако создание «одного государственного устройства для всего рода человеческого, с одною правительственною или религиозною столицею»[160] окончились полным крахом. Плачевный результат строительства Вавилона, по Хомякову, знаменует окончание светлого, золотого века младенчества человеческого рода и начало века разделения, борьбы и вражды народов, века героического. Вместе с тем он полагал невозможным «не заметить, что родовой характер племени имел сильное влияние на характер религии», которые в век героический подразделялись им на два основных вида – кушитство и иранство[161].

Бесспорно, эпоха историческая, в отличие от доисторической, в большей мере привлекает внимание Хомякова. Этому во многом способствует и то, что именно историческая эпоха впервые подарила человечеству письменные сказания, обширную летопись прошлого всего человеческого рода. Даже разрушение первоначального внутреннего союза племен получило отражение в древней письменности. Автор «Записок о всемирной истории» заявлял, что в иранстве начинает развитие «гласовое» письмо, которым владел единый человеческий род до своего разделения. В кушитстве же появляются «геироглифы», являющиеся, по его утверждениям, искажением единого первоначального языка. Вместе с тем, стремясь исходить в своем обосновании исторического процесса из примата идеальных факторов над материальными, он определял кушитство и иранство не только как племена, но и как религии. «Таким образом, если племена – основные действующие лица исторического процесса, – утверждает В. И. Керимов, – то главный фактор этого процесса – вера. История делается и пишется, по Хомякову, на языке веры»[162]. При этом основное различие между кушитством и иранством Хомяков усматривал во взаимоотношениях категорий свободы и необходимости. Кушитство, по его мнению, основывается на необходимости, а иранство – на свободе.

Характеризуя кушитство, Хомяков писал, что оно «распадается на два раздела: на шиваизм – поклонение царствующему веществу, и буддизм – поклонение рабствующему духу, находящему свою свободу только в самоуничтожении»[163]. Если кушитство являлось началом многобожия (политеизма), то иранство – началом единобожия (монотеизма). История «должна признать в христианстве не только торжество учения древнеиранского (основанного на предании), но еще и окончательное его развитие»[164]. По мнению Хомякова, иранское предание составляет и силу ислама, несмотря на то, что оно в нем искажено. «Все великое в Коране принадлежит началу христианскому», – заявлял он. Но только в христианстве человечество может окончательно избежать необходимости и случайности, осуществить поиск свободы во всей полноте.

Кушитство – это религия, провозгласившая повиновение вещественным склонностям и основывающаяся преимущественно на ценностях материальных. По словам Хомякова, ее основа художественная или строительная. Зародившаяся в Эфиопии как «пещерное зодчество», она была перенесена в Египет и Индию, где приняла новые формы. Проникает кушитство и в Америку, так как и там автор «Записок о всемирной истории» обнаруживает «те же громады храмов и зданий, то же безумие каменосечцев, те же формы в своей второй эпохе, т. е. в переходе от пещеры к пирамиде»[165]. По мнению русского мыслителя, кушитскими являются еще и такие державы, как Китай, в которых все основано на «законе гармонии», когда добродетели общественные подменяют высшие добродетели человеческие, получившие развитие лишь в христианстве. Иранство же – религия, которая ориентировалась на духовные ценности. Ее основа поэтическая или философская. Поэтому она не оставила потомкам ни одного памятника зодчества, которое «процветало только при встрече стихий Иранской и Кушитской, но оно принимало характер новый и чуждый своему южному началу»[166].

В конечном итоге кушитское могущество, «лишенное внутреннего плодотворного содержания», терпит поражение от сохранившего свою чистоту и простоту иранства. «Дух восторжествовал над веществом, – пишет Хомяков, – и племя иранское овладело миром»[167]. Это торжество он целиком и полностью связывает с христианством. Противопоставляя, но не разрывая дохристианский и христианский периоды развития человечества, автор «Записок о всемирной истории» подчеркивает их качественное различие. По его мнению, пришествие Христа на землю – это наиболее важное событие в жизни людей: «Явление Иисуса и его закон содержит в себе начало всей позднейшей жизни мира»[168]. В этой связи широкое распространение иранского предания, выраженного в христианстве, представляет собой процесс в достаточной мере постепенный.

Основываясь на подобного рода идеях, славянофилы «окончательное выражение» всякого просвещения пытаются отыскать в вере, которая определяет судьбу народа, формирует его своеобразие и особенности. «Мера просвещения, характер просвещения и источники его определяются, – писал Хомяков, – мерою, характером и источником веры»[169]. Если исследователь будет, например, игнорировать христианство в истории Европы, буддизм в истории Азии, то он ничего не поймет ни в Европе, ни в Азии. Вера (независимо от того, истинная она или ложная) концентрирует в себе «весь мир помыслов и чувств человеческих», именно она определяет национальный менталитет. Славянофилы полагали, что любую религию можно понять лишь через поклоняющийся ей народ, изучив его исторический путь. «Покуда люди не поставятся выше самих себя благодеянием духовного просвещения, они в боге будут воображать только себя в больших размерах, – утверждал Хомяков. – Общечеловеческое, чистый образ Бога, для них недосягаемо, и невежественное желание быть богоподобным заставляет их делать божество человекоподобным со всеми приметами несовершенного, т. е. племенного, человеческого развития»[170]. В этом, по его мнению, заключается одно из характернейших отличий монотеистического иранства от политеистического кушитства. Вполне закономерен вывод о том, что «всемирную историю Хомяков почти отождествляет с историей религии»[171], исторический метод исследования у него имеет преимущественно религиозный характер.

Однако иранство и кушитство для русского мыслителя – не только религии, но и своеобразные основы просвещения и образованности, в которых земные начала часто доминируют над божественными. Н. А. Бердяев во многом прав, утверждая, что у Хомякова «кушитство и иранство остаются стихиями мира, открываемыми научно, этнографически, лингвистически»[172]. В связи с тем, что у Хомякова этика часто преобладает над мистикой, у него возможно обнаружить не только морализирование над историей, но и отсутствие ее пророческого истолкования. Подчеркивая данную особенность такой историософии, Г. Флоровский отмечал, что по отношению к другим славянофилам «эту характеристику можно только повторить и усилить», что и объясняет «тот неожиданный натурализм, который так удивляет читателя в “Записках о всемирной истории”»[173]. В конечном итоге историософия Хомякова стремится как бы объединить мистическую и позитивную точки зрения.

Многие его историософские утверждения, как и утверждения других славянофилов, имеют и научный, и религиозный характер. Конкретный анализ таких явлений, как просвещение и образованность, культура и цивилизация, значительно усложняется своеобразием понятийного аппарата славянофилов, стремящихся раздвинуть рамки мировоззренческих противоречий. В частности, по Хомякову, просвещение выражает не только «свод и собрание положительных знаний: оно глубже и шире такого тесного определения. Истинное просвещение есть разумное просветление всего духовного состава в человеке или народе»[174]. Он полагал, что наука – всего лишь одно из проявлений просвещения, которое является выражением религиозно-духовной стороны образованности – образованности не ума, а души человека. Поэтому-то просвещение «сильно и без наукообразного знания», в то время как без просвещения всякая наука «бессмысленна и ничтожна». Оно, по утверждению Хомякова, есть «тот живой корень», из которого успешно развивается не только наукообразное знание, но и «так называемая цивилизация или образованность»[175]. В отличие от науки цивилизация, полагал автор «Записок о всемирной истории», способна выразить лучшие и возвышеннейшие стремления жизни духа. Однако, по мнению Ю. Ф. Самарина, цивилизация – понятие «одно из самых неопределенных и сбивчивых», как правило, еще отождествляемое славянофилами с культурой, хотя и должно быть обусловлено в первую очередь религиозными параметрами, но тем не менее может обозначать и «усовершенствование внешних условий жизни»[176]. Вместе с тем изучение всемирной истории не является для славянофилов самоцелью, а представляет собой лишь своего рода подготовку для исследования истории России. Они не только пытались разгадать, какой путь ей определил Бог, но и выяснить земные движущие силы ее развития, ее роль и место среди других народов.

Вопрос о России, по Хомякову, – несомненно «единственный истинно-всемирный вопрос нашего времени». На первом месте у славянофилов так или иначе стоят внутренние русские проблемы, перед которыми все славянские интересы явно отступают на второй план. И это неудивительно. Насквозь пропитанные русским духом, славянофилы были неотделимы от русской земли. Н. А. Бердяев верно подметил, что «славянофильство первое выразило в сознании тысячелетний уклад русской жизни, русской души, русской истории»[177]. Особое место при этом отводилось особенностям взаимоотношений России и Европы – двум совершенно различным типам общества. Хомяков утверждал, что Россия «никогда не принадлежала европейской системе народов <…> она всегда жила особняком. Так было, есть и будет. В дела Европы вмешивалась она только случайно и вследствие внешнего вызова»[178]. Вместе с тем славянофилы стремились не столько критиковать Европу, сколько определить своеобразие путей развития России. Их антиевропейские высказывания прежде всего преследовали цель избежать повторения Россией ошибок, сделанных Западом.

Несомненно, что славянофилы одними из первых глубоко и всесторонне поднимают проблему особого характера русского и западноевропейского путей развития. Ими особо выделяется тема православного Востока, где наиболее ярко проявилось иранство, и католического и протестантского Запада, основные особенности которого во многом были обусловлены кушитством. Несмотря на то, что в подобного рода разделении, по мнению А. Ф. Лосева, у Хомякова было «много наивного и некритического, однако во многих отдельных его рассуждениях чувствуется неопровержимая интуитивная достоверность»[179]. Эти гениальные интуиции, заложившие многие фундаментальные основы русского национального самосознания, были развиты многочисленными последователями Хомякова.

Но, пожалуй, только Н. Я. Данилевский был тем русским мыслителем, на теоретические построения которого историософские идеи Хомякова оказали особое влияние. Протест славянофилов против отождествления всечеловеческого с европейским, раздавшийся со страниц «Записок о всемирной истории», был весьма положительно воспринят Данилевским. Всем, стремящимся исследовать не только прошлое, но и будущее западноевропейского общества, он рекомендовал обращаться за помощью к славянофильскому идейному наследию и отмечал, что понять Западную Европу «стало бы гораздо яснее и очевиднее, если бы разобрать самый характер тех зиждительных сил, которыми построено и на которых держится здание европейской цивилизации, как это и делали Хомяков и Киреевский»[180]. Не случайно «Россия и Европа» Н. Я. Данилевского была названа Н. Н. Страховым «катехизисом или кодексом славянофильства» и отнесена к достойнейшим образцам славянофильской литературы.

Отдельные славянофильские идеи в последующем получили значительное развитие, однако можно утверждать, что именно Данилевскому принадлежит заслуга в концептуальном завершении большинства историософских взглядов Хомякова. В связи с этим теоретические построения автора «России и Европы» вполне справедливо называли «кульминационной точкой», в концентрированном виде выразившей «всю силу славянофильской идеи». «Не все великолепные и полные внутреннего содержания намеки Хомякова, – указывает Н. М. Соколов, – он раскрыл в строгой и законченной форме научной истины. <…> Но то, что Данилевский взял у него, сделано до конца; эту работу переделывать не придется»[181]. Поэтому, называя себя учеником ранних славянофилов, Данилевский «сразу же стал учителем». Очевидно, что он не был простым популяризатором историософской славянофильской доктрины, а сумел выявить ключевые направления историософии славянофильства и на этой основе создать учение о культурно-исторических типах. Н. Н. Страхов констатировал: «Если прежние славянофилы верно поняли не только интересы, но и самый дух своего народа, то Данилевский есть именно тот писатель, который представил наиболее строгую теорию для этих стремлений»[182]. Вместе с тем Данилевский весьма резко выступал против некоторых взглядов ранних славянофилов, которые, по замечанию А. Ф. Замалеева, провозгласив национальную идею, вовсе не думали при этом о необходимости «самобытного национального развития»[183]. А между тем данная проблема – одна из важнейших в творчестве автора «России и Европы».

Если Хомяков, как и другие ранние славянофилы, заявлял, что русский народ призван осуществить очередной этап в развитии мировой цивилизации, то Данилевский активно выступал против этого. Подкрепляя свои обществоведческие взгляды естественнонаучной аргументацией, он формирует совершенно новую теорию всемирной истории – оригинальную историософскую концепцию. Объектом истории у него является уже не человечество, а культурно-исторические типы (в прошлом – народности, в настоящем – нации), которые проходят три этапа: этнографический (племенной), государственный и завершающийся цивилизацией культурный. Как утверждает Д. П. Шишкин, он, в отличие от ранних славянофилов, не мог не утверждать: «Россия должна не принять эстафету у одряхлевшей Европы в деле продолжения единой цивилизации, а сменить дряхлеющий романо-германский культурно-исторический тип»[184]. Поэтому Данилевский постоянно критикует славянофилов за их либеральные настроения.

В связи с тем, что Данилевский не принадлежал к кружку ранних славянофилов, некоторые исследователи выводят его за рамки славянофильского направления, идеи которого якобы не оказали на него сколько-нибудь существенного влияния. Сложно согласиться с мнением Н. И. Цимбаева, что при изучении эволюции этого направления отечественной мысли «обращаться к системе взглядов Данилевского неправомерно»[185]. Ю. С. Пивоваров, полагая, что влияние славянофильских идей на творчество автора «России и Европы» полностью отрицать нельзя, тем не менее утверждает: признание этого факта было бы ошибкой, дискредитирующей взгляды ранних славянофилов учением Данилевского. Заявляя, что между ними «лежит глубокая пропасть», он выступает против каких-либо намерений «объявить Н. Я. Данилевского последователем и учеником А. С. Хомякова и его друзей»[186].

И все же многие исследователи русской философии утверждают: Данилевский – мыслитель, подытоживающий учение ранних славянофилов. Вскоре после его кончины Страхов написал, что, в отличие от Хомякова, имя которого будет вечно хранить русская мысль, сказанное Данилевским «сильнее и ярче отразится в умах». Автор «России и Европы» определяется им не только «славянофилом по преимуществу», но и «писателем, сосредоточившим в себе всю силу славянофильской идеи»[187]. Вместе с тем, в отличие от Хомякова, стремящегося преимущественно к обоснованию конкретных различий между Россией и Европой, Данилевский весьма жестко утверждал: Европа враждебна России. Ему, отмечает В. В. Зеньковский, «решительно чужда та задача, которая рано увлекала первых славянофилов <…> задача синтеза Запада и России»[188]. Выступив против славянофильских попыток найти решение исторической задачи для всего человечества, он ограничивает свои помыслы отдельными культурно-историческими типами. В результате у него формируется идея о приоритете национального над общечеловеческим.

Данилевский критикует идеи ранних славянофилов о том, что «будто бы славянам суждено разрешить общечеловеческую задачу, чего не могли сделать их предшественники». Автор «России и Европы» заявляет, что «такой задачи <…> вовсе и не существует по крайней мере в том смысле <…> чтобы когда-нибудь какое-либо культурно-историческое племя ее осуществило для себя и для остального человечества»[189]. Таким образом, он опровергает возможность создания единой мировой цивилизации, но завершает свою книгу почти в полном соответствии со взглядами Хомякова. В частности, Данилевский пишет о двух источниках всемирной истории. Один из них («небесный, божественный») через Иерусалим и Царьград «в невозмущенной чистоте» достигает Киева и Москвы. Второй же («земной, человеческий»), «дробящейся на два главные русла» – культуры и политики – от Афин, Александрии и Рима, направляется в страны Европы. Но только «на Русской земле пробивается новый ключ справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства. На обширных равнинах Славянства должны слиться все эти потоки в один обширный водоем»[190]. Несколько строк из Хомякова, и книга закончена. В них вполне определенно говорится о «чужих народах», собравшихся на берегах одного обширного водоема, образованного двумя источниками-потоками всемирной истории. Однако, по мнению некоторых исследователей, Данилевский всего лишь «разумеет здесь четыре главных направления культурной деятельности, т. е. он только выражает в подобии или метафоре ту свою надежду, что славянский тип будет четырехосновным»[191]. А. А. Галактионов, например, утверждает, что стихотворные строки Хомякова и концовка «России и Европы» выражают одну и ту же идею о слиянии двух потоков всемирной истории, а следовательно, и о создании мировой цивилизации, хотя, в отличие от Хомякова, у Данилевского это слияние должно осуществиться «без слияния культурно-исторических типов, которые сохраняют свою имманентность и самоцельность»[192]. Славянский четырехосновный культурно-исторический тип в любом случае венчает собою развитие всемирной истории. Полагая лишь Православие единственно истинной религией, Данилевский ставил под сомнение возможность замены когда-нибудь в будущем основывающегося на нем типа каким-либо другим.

Возможно ли, по Данилевскому, осуществление славянского культурно-исторического типа как всечеловеческого? По-видимому, да. Но только с точки зрения Данилевского-политика, который, подвергая критике европоцентризм, в известной мере заменяет его славяноцентризмом, хотя это не мешает ему оставаться последователем теории исторического круговорота. Н. К. Михайловский справедливо утверждал, что последователи этой теории, рассматривая политические перемены по аналогии с основными этапами жизни отдельных личностей, стремились тем не менее «развернуть исторический круг». Именно поэтому «каждый сторонник идеи исторического круговорота, признавая в абстракте железную необходимость циклического движения, на деле руководимый своими политическими верованиями, считает возможным остановить движение на том или другом фазисе и допускает в будущем только прямолинейное развитие этого фазиса»[193]. В этом очевидно проявляется влияние идей Хомякова на историософские взгляды Данилевского. В результате цикличность и линейность социально-культурного развития у автора «России и Европы» часто выступают как антиномии, в значительной мере обогащающие все его творчество.

М. Ю. Досталь

Славянство в историософии и политических воззрениях А. С. Хомякова

Алексей Степанович Хомяков – чрезвычайно даровитый русский ум, проявивший себя в философии, богословиии, истории, филологии, литературе, литературной и музыкальной критике, в живописи, технике, экономике сельского хозяйства, в медицине. Его биограф В. З. Завитневич насчитал 15 видов деятельности этой выдающейся личности, отметив, что Хомяков «во всем мастер, знаток, изобретатель»[194]. Современник мыслителя, известный русский историк М. П. Погодин дал выразительную характеристику своеобразия и широты его ума: «Какой ум необыкновенный, какая живость, обилие в мыслях, которых у него в голове заключается, кажется, источник неиссякаемый… Сколько сведений, самых разнообразных, соединенных с необыкновенным даром слова, текшего из уст его живым потоком. Чего он не знал?»[195].

В истории общественной мысли в России ХIХ века Хомяков известен прежде всего как один из главных теоретиков славянофильства[196], обосновавший в своих историософских трудах своеобразие исторического пути России. Хотя термин «славянофилы» (в буквальном смысле – славянолюбы) не совсем адекватен конкретной деятельности адептов этого направления, о чем много писалось в исследовательской литературе и конкретно анализировалось Н. И. Цимбаевым[197], но в отношении Хомякова употребление его наиболее уместно, тем более что он и сам не скрывал, что любит славян и проявляет к ним особое отношение. «Я со своей стороны, – писал он в статье „О возможности русской художественной школы“, – готов признать это название (славянофилы. – М. Д.) и признаю охотно: люблю славян <…> потому, что нет русского человека, который бы их не любил, нет такого, который бы не сознавал своего братства со славянином и особенно с православным славянином»[198]. А. И. Герцен не даром называл А. С. Хомякова «Ильей Муромцем, разившим всех, со стороны Православия и “славянизма”»[199].

Почти все мемуаристы, писавшие о Хомякове, говорили о чрезвычайной цельности его личности и о том, что сформировавшиеся у него в молодости взгляды со временем практически не менялись.

Симпатии к зарубежным славянским народам, находившимся в ХIХ веке под властью Габсбургов, Османской империи, Саксонии и Пруссии и вступившим на путь национального возрождения (западные славяне) или прямой борьбы с иноземным игом (южные славяне), Хомяков проявлял с самой ранней юности. 11-ти лет от роду вместе со старшим братом Федором он собирался сражаться с Наполеоном, но узнав, что тот потерпел поражение под Ватерлоо, заявил: тогда «буду бунтовать славян»[200]. Впервые встретился с западными славянами Хомяков в 1825–1826 годах, совершая свое первое путешествие по Западной и Центральной Европе, тогда его мировоззрение только начинало складываться. Последний раз он посетил Прагу, встретившись с В. Ганкой и другими деятелями чешского национального возрождения в 1847 году, когда его взгляды полностью определились. Но была еще русско-турецкая война 1828–1829 годов, в которой штаб-ротмистр Белорусского гусарского полка Хомяков принял непосредственное участие, храбро сражаясь за свободу и независимость южнославянских народов. Его «блестящая храбрость» была отмечена тремя орденами[201].

Таким образом, к концу 1830-х годов, когда начала оформляться славянофильская доктрина, Хомяков имел определенное представление о зарубежном славянском мире и остро чувствовал его родство с русским народом и Россией. В славянофильстве своеобразно соединились стремление опереться на православно-русское направление русской общественной мысли ХI—ХVII веков (включавшее византийское богословие и русскую книжность) и переосмысление идей немецкой идеалистической философии ХIХ века (Шеллинг, Гегель). Из Шеллинга славянофилами была усвоена романтическая теория народностей, каждая из которых выражает в жизни определенную идею, выполняя свою историческую миссию. Из Гегеля они восприняли теорию смены этно-национальных цивилизаций, высшее место в которой естественно предназначалось германцам. Славянофилы, переосмыслив идеи немецкого философа, без колебаний отвели это место славянам. Поиски ответа на вопрос, в чем состоит миссия русского, и шире – славянских народов, и составила суть философских построений славянофилов.

Исходный тезис их учения, в формировании которого Хомякову принадлежала ведущая роль, состоял в утверждении решающей роли Православия (причем Православия не реального, формализированного и зависящего от светской власти, а идеализированного первоначального)[202] для развития всей мировой цивилизации. По мнению А. С. Хомякова, именно Православие сформировало «те исконно русские начала, тот “русский дух”, который создал русскую землю в ее бесконечном объеме»[203]. Православие, по представлениям славянофилов, породило в России специфическую социальную организацию – сельскую общину или мир, которые наряду с соборностью являются вторым наиболее важным атрибутом русского народа. К. С. Аксаков разработал учение о взаимоотношениях «Земли и Государства», с которым соглашался и Хомяков. Идеал «гражданского устройства» состоял в том, чтобы Государство, обладающее абсолютной властью (идеализированное самодержавие), защищало народ от внешних врагов и блюло исполнение законов, но не вмешивалось во внутреннюю жизнь Земли и не ограничивало свободы слова и мнений. Философскую доктрину славянофилов венчал мессианизм, вера в высокое предназначение, «богоизбранность» русского народа. Опираясь на идеи немецкой философии, славянофилы полагали, что прогресс достигается совокупными усилиями всего человечества, но каждый народ имеет свое время расцвета. Время России только приходит, ее предназначение в истории человечества связано с верностью подлинно православным основам христианства, что и сделает возможным преодоление рационалистической односторонности европейского просвещения и возвращение его к началам подлинно христианской культуры[204].

В историософии А. С. Хомякова Россия закономерно была представлена в тесном соприкосновении со славянским миром. Не обойден этот вопрос и в главном неоконченном труде Хомякова, получившем название после смерти автора «Записки о всемирной истории», а в кругу друзей именовавшемся «Семирамидой». Согласно концепции романтической историографии, Хомяков представлял историю человечества как развитие, борьбу двух противоположных стихий. Пытаясь обосновать противоположность западного, римско-католического, и восточного, греко-славянского, миров, он настоящее экстраполировал в глубокое прошлое, в котором главный водораздел проходил в области религии, в борьбе иранской и кушитской стихий. Причем иранское начало приводит к «духовному поклонению свободно творящему духу или первобытному, высокому единобожию», а кушитское – к «признанию вечной органической необходимости, происходящей в силу логических неизбежных законов»[205].

Основная концепция этого противоречивого и мозаичного труда хорошо изложена Ю. Ф. Самариным, который писал, предваряя публикацию «Отрывка из записок А. С. Хомякова о всемирной истории» (Русская беседа. М., 1860. Т. 2):

Борьба религии нравственной свободы (начала иранского, окончательно осуществляющегося в полноте Божественного откровения, хранимого православной церковью) с религиею необходимости вещественной или логической (начала кушитского, которого позднейшее выражение представляют новейшие философские школы Германии), эта борьба, олицетворяющаяся в вероучениях и в исторической судьбе передовых народов человечества, такова основная тема, связывающая разрозненные исследования в одно органическое целое.[206]

Н. А. Бердяев подчеркивал:

С первых же слов своей философии истории, когда Хомяков говорит об иранских и кушитских религиях, он подготавливает почву для обоснования миссии православного Востока, славянства и России. На Западе, в европейской культуре, в католичестве, очевидно, должно восторжествовать кушитство и исказить христианство. Там – дурной магизм, власть вещественной необходимости, господство логически-рационалистического начала в сознании. В католичество перешел кушитский дух древнего Рима. На Востоке, в Православии, в русской культуре восторжествовало иранство, чистое христианство.[207]

Борьба и противостояние иранского и кушитского начал просматривается Хомяковым не только в области религии и философско-нравственных антиномиях: свобода – необходимость, духовное – материальное, чувственное – рациональное, но и в истории формирования государств (путем завоевания или мирным путем), в особенностях национального характера и общественного быта, разных видов искусств, в функционировании языков. Здесь он постоянно обращается к материалам славянской истории.

Так, Хомяков увидел в начале человеческой цивилизации также полную драматизма борьбу народов «завоевательных» (кушитская стихия) и «земледельческих» (стихия иранская). Славянские народы охарактеризованы им вслед за немецким философом Гердером и пражским славистом П. Й. Шафaриком как миролюбивые и земледельческие. В противоположность воинственным, «жадным к славе и крови» звероловам и скотоводам германцам славянин, в идеализированном представлении русского мыслителя – «мирный хлебопашец и общежительный градостроитель», только «напор иноземцев вызывал его на поле брани, но душа его была всегда дома, в кругу семьи, в мирном быте своих мелких общин». Дружина составлялась для отпора внешнему врагу, а казачество в многочисленных «украйнах» храбро охраняло границы славянских территорий[208].

В противовес немецкой историографии, принижавшей значение славянских народов во всемирной истории, Хомяков вслед за западнославянскими учеными Ф. Палацким, П. Й. Шафариком, В. Суровецким, В. Мацеевским, а также карпато-россом Ю. И. Венелиным с романтических позиций стремился представить широкое распространение древних славян на территории Европы. Одним из первых он обращается к материалам топонимики, находя многочисленные упоминания о славянах на карте современных ему Италии, Германии, Франции, Испании, Греции. Опираясь на работы Венелина, он пытается доказать славянское происхождение протоболгар, пришедших на территорию Болгарии из Волжской Булгарии. В современной науке признается тюркское происхождение этого народа. Хомяков пытается «возвысить» значение славян в своих более чем спорных лингвистических изысканиях, стремясь доказать наибольшую близость славянских языков с древним санскритом по сравнению с языками других европейских народов. В «Семирамиде» красной нитью проходит мысль о том, что славяне должны занять достойное место как в древней, так и в современной истории.

В предисловии к «Сборнику исторических и статистических сведений о России и о народах, ей единоверных и единоплеменных», изданному Д. А. Валуевым в 1845 году, А. С. Хомяков представил уже более конкретное видение истории славянского мира, без углубления в борьбу кушитской и иранской стихий. Он писал о постепенном формировании противоположных Восточного и Западного миров времен крушения Великой Римской империи со всеми их особенностями и дал красочное описание своего романтическо-идиллического видения древнего дохристианского славянского мира:

Не тронутые Римом, который коснулся только южной части их страны и не проник в глубину их бесконечных жилищ, никогда не выселявшиеся в чуждую область и не развращавшие своей внутренней жизни соблазнительным преступлением завоеваний, славяне сохраняли неприкосновенно обычаи и нравы незапамятной старины. Им неизвестна была случайность дружинного устройства, основанного на дикой силе, не удержанной никакими нравственными законами. Святыня семейная и чувства человеческие воспитывались простодушно между могилой отцов и колыбелью детей. Землепашество, трудами своими питающее мир, и торговля, предприимчивостию своей связывающая его концы, процветали в безыскуственных общинах под безыскусственными законами родового устройства. Таков был характер областей от Дона до Эльбы.[209]

Вслед за польским историком-славянофилом В. Мацеёвским А. С. Хомяков утверждал, что первоначально все славяне приняли христианство в его восточном, византийском варианте и притом мирным путем: «Из дома в дом, из области в область, на восток и на запад и дальний север шла проповедь Евангелия, торжествующая в духе любви и говорящая словом народным. Болгары и хорваты, чехи, моравцы и ляхи вступили в одно церковное братство. Беспредельная новорожденная Русь, связанная еще только условным союзом единоначалия в дружине, получила в единстве веры семя жизненного единства, выраженного именем Руси Святой»[210]. Православие признавалось Хомяковым и другими славянофилами истинной исконной религией славян. Принятие католичества западнославянскими народами расценивалось как предательство и искажение славянской стихии. Больше всего от этого, по представлению Хомякова, пострадала Польша, правящие круги которой «поддались прелестям» чуждой «коренному племени ляхов» «западной стихии аристократической». Причем «Рим исказил (у нее. – М. Д.) начало духовное, Германия исказила начало общинное»[211]. Чехия получила некоторое оправдание у Хомякова тем, что «еще прежде своего конечного падения началом духовной реформы в лице Гуса и стремлением к возврату в лоно Православия оно нанесло тяжелый удар римскому двору, некогда подавившему самобытное развитие чехов и моравцев»[212]. Последнее положение Хомякова получило обоснование и развитие в трудах других славянофилов, дав начало целому направлению в отечественной гуситологии[213].

В заключение Хомяков, как и в «Семирамиде», выразил убеждение в потенциальной значимости славянской цивилизации для будущего всего человечества. Он писал: «Долго страдавший, но окончательно спасенный в роковой борьбе, более или менее во всех своих общинах искаженный чуждою примесью, но нигде не заклейменный наследственной печатью преступления и неправедного стяжания, славянский мир хранит для человечества если не зародыш, то возможность обновления»[214].

Таким образом, в трудах Хомякова нашли выражение многие положения славянофильской доктрины, их мессианские воззрения применительно к славянскому миру в его противостоянии с Западом. (Позднее эти идеи подхватил и развил Н. Я. Данилевский, создав теорию культурно-исторических типов.) Православие он признавал исконной религией славянских народов, наилучшим образом соответствующей основным чертам их национального характера. Община также представлялась ему исключительной принадлежностью славянского племени, а общинная жизнь – неотъемлемой частью социального устройства славян. Непроработанной осталась лишь проблема взаимоотношений Земли и Государства, решением которой специально занимался К. С. Аксаков. Понятие «соборности»[215], впервые выраженное Хомяковым в ряде богословских трудов, он не распространял на других славян, считая его исключительным атрибутом русского народа.

Что касается политических взглядов А. С. Хомякова относительно будущего угнетенных славянских народов, то следует учитывать, что он не писал политических трактатов, а цензурные условия заставляли всячески избегать политики. Поэтому сведения о них приходится собирать по крупицам, обращаясь к его публицистике, эпистолярному наследию и литературным произведениям.

Хомяков не только словом, но и делом, с оружием в руках, храбро сражался за свободу православных славян в годы русско-турецкой войны 1828–1829 годов. Уже в те годы у него сложилось убеждение, что именно на Россию возложена свыше почетная миссия освобождения южных славян. В известном стихотворении «Орел» (1832) он призывал двуглавого орла (символ России) освободить единоплеменников от чужеземного ига и укрыть их под своими крылами:

И ждут окованные братья —

Когда же зов услышат твой,

Когда ты крылья, как объятья,

Прострешь над слабой их главой.

В этих словах можно усмотреть элементы поэтического, но не политического панславизма, ведь речь идет о духовном союзе славян, а никак не об их объединении под эгидой России. В 1847 году, вернувшись из Праги в канун европейской революции 1848–1849 годов, Хомяков, поддавшись настроениям славянской взаимности, которой были проникнуты западнославянские интеллектуалы, в своих стихах говорил о равноправии всех славян («все велики, все свободны»), надеялся в будущем на их свободное содружество (стихотворение «Не гордись перед Белградом»).

Сложнее было с Польшей, которая, по мнению славянофилов, несла расплату за то, что поддалась влиянию католицизма и западной стихии. В результате трех разделов между великими державами Австрией, Пруссией и Россией большая ее часть – Царство Польское – вошла в состав последней. В 1830–1831 годы здесь вспыхнуло восстание, жестоко подавленное русскими войсками. Хомяков позднее одобрил действия царского правительства, считая их правомерными и вынужденными. В 1848 году он писал: «В 1830 году своевольное восстание наименее угнетенной Польши (вошедшей в состав России. – М. Д.) против общего приговора и общих трактатов принудило Россию восстановить силою оружия интердикт, наложенный с совета всех держав»[216]. Однако в то время, когда восстание происходило, Хомякова больше всего занимала мысль о противоестественности вооруженных столкновений между славянами, спровоцированных происками («гласом») западных держав. Эти настроения, близкие к аналогичным мыслям А. С. Пушкина (знаменитое стихотворение «Клеветникам России»), Хомяков выразил в «Оде» (1831):

Да будут прокляты сраженья,

Одноплеменников раздор,

И перешедший в поколенья

Вражды бессмысленный раздор!

Да будут прокляты преданья,

Веков исчезнувших обман,

И повесть мщенья и страданья, —

Вина неисцелимых ран![217]

Возвращение «блудных братьев» поляков в лоно славянского мира, и тем самым решение чрезвычайно болезненного для России «польского вопроса», гораздо эффективнее, по мнению Хомякова, должно было происходить мирно, путем духовного и нравственного убеждения. Однако этот путь обещал быть чрезвычайно долгим. Поэтому в письме А. О. Смирновой он предлагал еще один вариант справедливого решения польского вопроса – народный референдум. Письмо написано 21 мая 1848 года, вероятно, под впечатлением известий о разворачивающейся в Европе революции, когда можно было размышлять об изменении государственных границ и мечтать о возможности мирного восстановления Польши как самостоятельного государства. Хомяков, в частности, писал: «Пусть восстановится Польша во сколько сможет: Познань с Гданьском (Данциг), княжество Галицкое и Краков, герцегство Варшавское и часть Литвы, не говорящие по-русски. Но так как это дело не административное и не правительственное, а народное и историческое, то в нем не должно быть признаваемо никакое случайное различие между людьми и голоса должны быть собираемы поголовно»[218]. Справедливо устроенный опрос польского населения всех сословий в Австрии, Пруссии и России, по мысли Хомякова, должен был привести к восстановлению Польши в своих естественных границах, без белорусского и украинского населения ее бывших восточных областей и без русинского населения Галиции. «И этим самым старая, клерикально-аристократическая Польша была бы подорвана навсегда», – заключал А. С. Хомяков[219]. Путем народного референдума, рассуждал он далее, могли бы обрести свободу и независимость лужицкие сербы в Саксонии и Пруссии, хорваты, словаки, русины и другие народы в австрийской Венгрии. «Таким образом, – мечтал Хомяков, – будущая суть славянских народов будет определена ими самими: а кажется роду Романовых нечего бояться народного голоса»[220]. Более того – «Государь наш стал бы выше всей Европы»[221].

Идеи Хомякова в то время были нереальными и утопичными; к тому же выраженные не публично, а в частном письме, опубликованном только после смерти автора, эти мечтания никак не соответствовали реальной политике европейских монархов, всеми силами стремившихся удержать свою расшатанную в вихре революции власть и не помышлявших поэтому о предоставлении самостоятельности славянским народам. Зато они своеобразно отражали чаяния славян, опередив их даже в части планов немедленного обретения национальной независимости (австрийские славяне, например, выдвигали идеи австрославизма, то есть сохранения монархии с усилением в ней славянского элемента), а также средств (народный референдум) ее достижения. Последний был признан одним из законных средств национального самоопределения в международном законодательстве только в ХХ веке.

В дальнейшем А. С. Хомякова больше волновали судьбы южных славян, втянутых в русло внешней политики России. Крымская война 1854–1856 годов окрылила надежды славянофилов на скорое освобождение православных одноплеменников от турецкого ига. Они полагали, что именно Россия избрана Богом для выполнения этой священной миссии. Их настроения выразил Хомяков в стихотворениях «России» и «Раскаявшейся России» (1854). Последнее определение не случайно. Именно Хомяков в своей публицистике и поэтических произведениях проводил мысль о том, что Россия сможет выполнить свой священный долг по отношению к единоверным и единокровным братьям-славянам, только покаявшись и пройдя очищение от многочисленных грехов, наложившихся на нее из-за чуждых влияний. Отсюда обращение Хомякова «О недостойная избранья, ты избрана…». И далее он открыто обличает «грехи» России, чем стихотворение вызвало неудовольствие властей и было запрещено цензурой:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

Только путем покаяния и смиренной молитвы Россия может исполнить свое предназначение – выступить освободительницей южных славян. Хомяков призывал:

И встань потом, верна призванью,

И бросься в пыл кровавых сечь!

Борись за братьев крепкой бранью,

Держи стяг Божий крепкой дланью,

Рази мечом – то Божий меч!..[222]

Поражение России в Крымской войне лишило славянофилов надежд на скорое освобождение единоверцев. Они отказались от каких-либо политических мечтаний и выступили за духовное единство православных славян. Это проявилось прежде всего в направлении общего органа славянофилов – журнала «Русская беседа» (1856–1860). И здесь Хомяков вместе с другими призывал к сбору пожертвований для обустройства православных церквей у южных славян, но главное, выступил в поддержку борьбы болгар против греческих фанариотов, в подчинении которых находились православные болгары, терпя от них притеснения и злоупотребления. Он горячо ратовал за создание независимой национальной болгарской церкви, тем самым вступив в конфликт с официальной позицией русских православных кругов, традиционно поддерживавших константинопольского патриарха[223].

В ноябре 1858 года в автономном княжестве Сербия состоялась знаменитая Свято-Андреевская скупщина, провозгласившая себя законодательным органом страны и низложившая проавстрийски ориентированного князя Александра Карагеоргиевича. Новым князем был избран Милош Обренович, большее внимание уделявший связям с Россией. Славянофилы нашли этот момент благоприятным для указания курса, которым, по их представлению, должно следовать Сербии в соответствии с их идеалами. А. С. Хомяков написал знаменитое послание «К сербам», подписанное славянофилами и М. П. Погодиным. Оно было переведено на сербский язык и издано параллельно на двух языках в Лейпциге в 1860 году – в год безвременной кончины русского мыслителя.

Хомяков призывал братьев-сербов учесть и не повторять ошибки и грехи России, из-за которых она не смогла исполнить своего священного долга в отношении к православным славянам, потерпев поражение в Крымской войне. Ее постигла Божья кара за греховное «обольщение» плодами западноевропейской цивилизации, гордыню своего государственного величия и порабощение крепостных крестьян. «Война, – война справедливая, – писал А. С. Хомяков, – предпринятая нами против Турции для облегчения участи наших восточных братий, послужила нам наказанием: нечистыми руками не предоставил Бог совершить такое чистое дело»[224].

Хомяков призывал сербов осмотрительно пользоваться своей национальной свободой, не впадать в гордыню успехов в духовной, умственной и военной областях, уважать своих несвободных еще братьев-славян, свято чтить православную веру, общинный образ жизни, блюсти равенство сословий, народные обычаи, избегать западных влияний в правосудии, гражданском управлении, даже в одежде, хранить чистоту своего языка, укреплять власть и оберегать свободу общественного мнения, опекать образование и распространять знания во всем сербском народе. В заключение он призывал: «Сохраняйте же и развивайте у себя все добрые начала. Будьте верны Православию и едины в просвещении духовном! Не изменяйте никогда братскому равенству и будьте едины в цельности народной! Стремитесь к образованности и правде и будьте едины в достижении всякого общественного блага и разумного совершенства!»[225].

Эти благие пожелания не получили в Сербии ожидаемого славянофилами резонанса. Отталкивал назидательный тон обращения как бы от лица «старшего брата». К тому же они шли вразрез с проводимым тогда в Сербии курсом на модернизацию страны и преодоление ее отсталости путем усвоения плодов западноевропейской цивилизации.

В целом историософские труды и политические воззрения А. С. Хомякова представляли самобытное, но идеалистически романтическое видение славянского мира в его далеком прошлом и настоящем. Тем не менее они во многом поучительны и, как любое классическое наследие, содержат пищу для размышлений современным философам, историкам и политикам.

C. С. Лабанов

Проблема взаимоотношения России и запада у А. С. Хомякова и Ф. И. Тютчева

I. Мне хотелось бы обратить внимание на отношение к Западу двух великих русских консервативных мыслителей-славянофилов, какими, безусловно, были А. С. Хомяков (1804–1860) и Ф. И. Тютчев (1803–1873), на их пристальный интерес к проблемам, существовавшим на Западе. «Страной святых чудес» называл Хомяков Запад. Но в то же самое время и Тютчев, и Хомяков видели падение культуры в Европе и начало духовной деградации Запада, на что также постоянно обращали внимание.

Находясь за границей, Тютчев пристально следил за теми философскими, литературными и культурными событиями, которые происходили в России, и, в частности, за возникшим в 1830-е годы учением славянофилов. В связи с этим самого Тютчева также необходимо признать представителем славянофильского направления. Более того, Хомяков сочувственно цитировал политические статьи Тютчева, среди которых были «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос». Впоследствии имя поэта часто использовалось мыслителями славянофильского круга.

Тютчев, подобно многим славянофилам, верил в исключительную миссию русского народа, по преимуществу христианского и православного. Подобно А. С. Хомякову, он отмечал, что монархия как органическая форма государственности внутренне связана с судьбой великодержавной России. Так же, как и Хомяков, Тютчев верил, что в самом христианстве заложен универсализм и он оправдан высшей санкцией христианского сознания и православной церкви. В то же самое время, в отличие от Тютчева, Хомяков и другие ранние славянофилы больше обращали внимание на бытовой и местный характер своего учения.

Федор Иванович и Алексей Степанович, полностью приняв монархическую идею как таковую, не отождествляли ее с петербургским периодом самодержавия. В данном виде монархии они небезосновательно усматривали тот же духовный ущерб, который их обоих пугал в революции. А в самой революции их страшила не реальная программа проснувшейся демократии, а духовная сущность движения. Ужасна была не столько республиканская эра сама по себе, сколько реальная утрата христианского сознания и гибель христианской культуры.

Сами славянофилы (А. С. Хомяков и И. В. Киреевский), и с ними соглашался Тютчев, сходились в том, что России еще предстоит миссия заложить основы нового общеевропейского просвещения, опирающиеся на подлинно христианские начала, сохранившиеся в лоне православия. Только православию, по их мнению, присуща свободная сила духа, устремленность к творчеству, и оно лишено той покорной необходимости, которая свойственна западноевропейскому обществу с его рационализмом и господством материальных интересов над духовными, что и привело в итоге к разобщенности, индивидуализму, разорванности духа на составляющие его элементы.

В то же самое время прежние достижения западной культуры были столь велики, что оба русских мыслителя (как Тютчев, так и Хомяков) не могли не признать их общечеловеческой значимости.

II. Другой важной проблемой является отношение Тютчева и Хомякова к Наполеону. В наброске к трактату «Россия и Запад» Тютчев говорит о Наполеоне: «Это кентавр, полуреволюция – полу…, но нутром своим он тяготел к Революции», он «всю ее носил в себе».

Продолжая размышлять о Наполеоне и революции, Тютчев замечает: «Его попытка возобновить Карла Великого не только являлась анахронизмом, как у Людовика XIV, Карла V, его предшественников, – но была вопиющей бессмыслицей. Ибо она совершалась во имя Власти, взявшей на себя миссию стереть до последнего все творения Карла Великого».

Параллельно с Ф. И. Тютчевым на эту тему размышляет А. С. Хомяков. Его занимает не конкретный Наполеон в столкновении с конкретным народом, а деятельность общих исторических законов, проявившихся в его «несовершенном» завоевании мира. В связи с этим можно сравнить «наполеоновский» цикл А. С. Хомякова с тютчевским циклом «Наполеон» (написанным позднее). Воспоминание о Наполеоне толкает обоих мыслителей к той мысли, что сама сила гордого гения сокрушилась не о вещественную мощь России, а о нравственную силу русского народа, его смирение и веру. Наконец, оба они обращают свои пристальные взоры к пробуждающемуся Востоку (например, у Тютчева: «Порою встав, он смотрит на Восток…». А «Тот, кто» у Хомякова – это сам голос истории, сознающий свою собственную силу, которая отнюдь не «в общем восстании» проявляется). Наполеон, как и любой кровавый «Он», – это воплощение земной, материальной власти.

III. Третья важная проблема отношения Тютчева и Хомякова к Западу – их полемика по поводу западных исповеданий в период революций в Европе 1848 – 1849 годов. В 1850 году Тютчев в продолжение своих предыдущих статей пишет «Папство и Римский вопрос». Основные положения этой работы перекликались с учением славянофилов и с хомяковскими воззрениями. Тютчев указывал на то, что революционное начало Западной Европы имеет антихристианский характер и что появление его порождено естественным развитием римско-католической церкви. Ибо – «Церковь одна» (здесь Тютчев как бы повторяет Хомякова), а Рим «конфисковал» право, перенося на каждую личность узурпированные папой права. Это расширило сферу рационалистического начала, привело к появлению протестантства, а потом и революции, потому что римская церковь организована «по образцу государства», а «новейшее государство» склонно изгонять все прочие религии, кроме своей, «а эта его религия есть революция».

Статья Тютчева «нашумела» на Западе и в России. Так, Хомяков в письме А. Н. Попову просил передать поэту, что она «вещь превосходная», но «заграничной публике не по плечу». И досадовал на то, что Тютчев не успел «выразить мысль во всей ее широте», смешав «причины болезни с ее внешними признаками». Особую непримиримость по отношению к Тютчеву проявил Лоранси, который, помимо многочисленных статей, выпустил и обширную брошюру «Папство. Ответ г-ну Тютчеву». Эта брошюра, вышедшая в 1852 году, дошла до Хомякова и покоробила его теми обвинениями, которые автор «навесил» на православную церковь.

Очевидно, что Хомяков был солидарен с Тютчевым в понимании Западной церкви. После выхода тютчевской статьи и мощной против нее полемики в защиту поэта высказался Хомяков. В 1853 году им была написана работа «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях, по поводу брошюры г. Лоранси». Русский мыслитель скрывался под именем Ignotus.

Западная Европа, утверждал он, «развивалась не под влиянием христианства, но под влиянием латинства, т. е. христианства, односторонне понятого, как закон внешнего единства». Такой характер западного развития обусловлен определяющим воздействием на него культуры Рима. В христианское учение проникло кушитское начало логической необходимости. Оно исказило западное христианство, сблизив его с язычеством. Кроме этого, с точки зрения Хомякова, будущее России и Запада предрешено их историей: «Западным людям приходится все прежнее устранять, как дурное, и все хорошее в себе создавать; нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознанье и жизнь».

Сама Россия, как отмечает Хомяков, имеет перед Западом много исконных преимуществ. На ее начальной истории «не лежит пятно завоевания», не лежит «кровь вражды», «и деды не завещали внукам преданий ненависти и мщения». Русская же церковь тоже «никогда не утрачивала чистоты своей жизни внутренней и не проповедовала детям своим уроков неправосудия и насилия».

В заключение необходимо отметить, что в целом взгляды Тютчева и Хомякова на ряд вопросов взаимоотношений Запада и России были схожими, при отдельных различиях, в основном бытового характера. Если для Тютчева была важна «православная империя», то для Хомякова – «община». Если Тютчев больше внимания уделял внешней и внутренней политике, то Хомяков в основном занимался обустройством своего дома, имения, хозяйства, провозглашая утопию возвращения к старому быту.

В. П. Троицкий

«Дух, живущий в воспоминаниях, преданиях или символах…» (семиотика в историософии А. С. Хомякова)

Здесь будет затронута тема, которая пока еще мало привлекала внимание исследователей и интерпретаторов творческого наследия А. С. Хомякова. Речь пойдет о фундаментальном значении символа в понимании им культурной истории вообще и, в частности, об особой роли символической философии или, точнее сказать, методологии, в его историософских построениях.

Мы не будем утверждать, что Хомякова следовало бы величать первым в России семиотиком. На эту роль больше подходит, скажем, А. А. Потебня, живший несколько позже (он младший современник Хомякова и практически ровесник Ч. Пирса, основателя мировой теоретической семиотики) и предпочитавший излагать свои мысли в более академичной форме, нежели Алексей Степанович, в свою очередь склонный, как известно, к парадоксу, художеству и журналистской эффектности. Но вот активное и сознательное использование указанной методологии применительно к волнующим и актуальным проблемам истории, отечественной и общемировой, к трудному сочетанию «старого и нового» – тут пионерская роль Хомякова очевидна.

Символ является для Хомякова одним из главных орудий, с помощью которых – когда никакая формально-логическая система, «никакое искусственное воссоздание древности» не могут помочь историку – исследователю удается все-таки «воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь», ибо остается еще, крепок еще «дух, живущий в воспоминаниях, преданиях или символах, уцелевших от древности», как утверждает автор статьи «О старом и новом»[226]. Символ позволяет совершить, казалось бы, невозможное, к чему и призывает философ, а именно, угадать ушедшее прошлое, угадать «старую Русь». Когда от истории требуется «не только документальности» и даже не столько ее, поскольку и документальных свидетельств почти никаких не осталось, «но еще органического смысла»[227], тут-то и выступает на первый план фундаментальное различение-наличие вещи и символа. Недостающие вещи и вещные отношения восполняются наличными символами и отношениями между ними.

Своеобразная теория и вместе с тем практика символического (семиотического) метода проведена у Хомякова прежде всего в его «Семирамиде». Ниже мы укажем основные особенности этой методологии, делая собственную попытку восстановления и выделения некоторых систематических черт в том большом трактате, который самим автором с его установкой на «живознание» и очевидной неприязнью к духу «тесных систем и мелочной критики» (56)[228] создавался, как принято считать, преимущественно асистематически, подчеркнуто ненаучно-любительски[229]. Начнем с различения вещного и символического, тем более что и сам Хомяков начинает с него один из вводных разделов «Семирамиды». Автор намечает здесь, в частности, некую ценностную шкалу, согласно которой «важнее всяких материальных признаков» народной деятельности выступают глухие «преданья и поверья самого народа» (53), а «еще важнее самих поверий и преданий» (мы бы сказали – мифов) утверждается «самый дух жизни» (54) человечества, который передается «живою речью и живыми сношениями народов» (130) и сохраняется в символах, «потому что символы, соединявшиеся в целый и полный миф, дают мысли прочность и неизменность» (131). Символы тем самым составляют духовную, невещественную часть спектра вещь – дух и суть (во всяком случае, для дописьменной части истории) «замена грамоте писаной» (131).

Глубоко символическим, но никак не географическим, этнологическим, социологическим или, в конце концов, чисто логическим предстает у Хомякова и разделение «народов и вер» по типам иранства и кушитства. Обсуждению и критике этого знаменитого разделения посвящена громадная литература, перед лицом которой мы рискнем добавить только суждения с избранным оттенком философии символа. Прежде всего, отметим очевидную связь этого разделения с предыдущим фундаментальным разделением: иранство, по Хомякову, – поклонение духу и необходимости, кушитство – предпочтение вещественности и воле. Можно указать также как непосредственное предшествие этой хомяковской типологии в традиции европейского романтизма («каиниты» и «сефиты», согласно разделению мировой истории по Ф. Шлегелю), так и последующее оформление в многочисленных бинарных оппозициях у позднейших структуралистов-семиотиков. Одна из последних по времени теорий такого рода, причем построенная на обширном материале именно мировой графической символики, принадлежит А. Голану[230].

Хомяков уделяет довольно много внимания изучению конкретных образцов мировой символики. В канву «Семирамиды» прихотливо вплетены размышления о целых пластах символов. Изучается, к примеру, символическая функция живых существ: таковы голубь (165), змея (189), корова (231), петух (263), конь (352), волк (385), свинья (412), цветок лотоса (221). Не забыта символика природных стихий – воды (265), огня (275), сияния звезд (122). Не обошлось без образов полумесяца (123) и лабиринта (209). Есть любопытные рассуждения о символизме двух основных форм письма – иероглифической и алфавитной (308), и двух основных форм словесности – глагола и существительного (320). Есть наметки типологии культур в зависимости от степени проявленности собственного отношения к символам (306). Разумеется, для автора «Семирамиды» исторически состоявшиеся и устоявшие знаки и символы интересны не сами по себе, но прежде всего как носители духовности, которая «непременно является в образе вещественном» (137–138).

Приводятся в «Семирамиде» и некоторые обобщенно-типологические характеристики символического. К области своеобразной оценочной классификации можно отнести такие, например, подразделения символов: они могут быть уродливыми (263) и унизительными (275), темными (125) и ясными (275), условными или важными (297), органическими (236) или даже растительными (333). Хомяков-реалист признает онтологическую мощь языкового знака и символа: «слова, исполненные силы и огня, недаром звучат на земле» (290). Следует, призывает Хомяков-типолог, понимать границы произвольности и существенности имени вещи (68) и человека (415), отличать идол от символа (136), учитывать связь веры и знания – через миф (119), распознавать комбинированные символы при слиянии тех или иных атрибутов (261) или в результате взаимного проникновения, «духовного размена» символов (141), различать их полярное и органическое «двойство» (299) и быть готовым к встрече как случайных сходств символических систем (298), так и кардинальной смены смысла того или иного символа при переходе от одного народа к другому (290). Уже приведенного сухого перечня хватает, думается, для следующего утверждения: в семиотических экскурсах Хомякова оказалась намечена столь сложная и прихотливая картина, что в ней уместились многие важные темы и сюжеты, ставшие магистральными в XX веке, когда пришел черед «Философии символических форм» Э. Кассирера, «Диалектике мифа» и «Философии имени» А. Ф. Лосева.

Насколько интересен и плодотворен именно общий подход Хомякова, позволяющий преодолевать отчуждение от «коренных начал» (251), обнаруживать их сквозь призму тех или иных символов и «на опыте веков» учиться «всеобщей логике души» (144), мы попробуем показать на одном символическом образе, который, заключая наше рассмотрение, представим достаточно подробно.

Речь пойдет о той всем известной композиции, которая уже многие столетия украшает многочисленные православные храмы, о смысле и происхождении которой существует несколько десятков остроумных (и не очень) гипотез и относительно которой один известный современный исследователь и большой знаток славянских древностей однажды вынес следующий вердикт: фактические данные о ее «зарождении и эволюции утрачены или погребены под толщей незнанья»[231]. Это – связка креста и полумесяца на куполе православного храма.

Хомяков обращается к данной композиции, заговорив о «постоянном созвучии Индии с миром славянским» (145) на примерах сравнительного языкознания, данных мифологии и, между прочим, указав на «форму храмостроительства с главами», которая в Европе известна только на Руси и пришла изначально с земель Индии. Выдвинув мимоходом гипотезу о первоначальном смысловом значении купола – «глава же в самой Индии <…> происходит, по моему мнению, от символического водяного пузыря учеников Будды» (146), – Хомяков и обращается к интересующей нас композиции. Он даже включает соответствующие рисунки в строфику своих рассуждений; для простоты воспроизведения опустим рисунки при цитировании: «Это мнение (о куполе-пузыре. – В. Т.) подтверждается и тем, что на наших старых церквах обыкновенно крест поддерживается фигурою полумесяца на кубе (рисунок. – В. Т.), иногда полумесяца на шаре и кубе (рисунок. – В. Т.), которая совершенно соответствует буддаистической эмблеме пяти стихий, т. е. полумесяцу с огоньком на треугольнике, шаре и кубе (рисунок. – В. Т.), встречаемой на всех ступах или дагобах.[232] Глава наших храмов не должна быть объяснена отдельно от полумесяца, ни полумесяц от главы. Они взаимно служат друг другу толкованием» (146). Далее Хомяков возвращается к своей магистральной мысли о единстве «племен славянских и санскритских», а нам тем самым оставляет свою гипотезу для дальнейшего осмысления.

Гипотеза действительно богатая и действительно системная, можно даже сказать, панорамная. В самом деле, мысли всех прочих многочисленных толкователей вполне автономно вращались в пределах пары крест—полумесяц. При этом не подозревалось, что сам-то купол храма может иметь древнейшую историю и даже сохранять на себе те или иные рудименты. Тот же М. Ф. Мурьянов, хотя и сделавший осторожную оговорку о «толще незнанья», утверждает следующее: «Крест, возвышающийся над серпом луны, – символ, развивающийся в православии после свержения татаро-монгольского ига; видимо, он понимался как триумф Христианства над Исламом»[233]. Возможно, исследователь прав в этом предположении, говоря лишь о позднейших, новых толкованиях и пониманиях. И таковых, повторим, множество[234]. Но затронул ли он исходную ситуацию, когда православный крест впервые коснулся купола древнего святилища? О том старом пракасании как раз и дерзнул предположить А. С. Хомяков.

Т. В. Бурдакова

Отечественная философская мысль середины XIX века о русском народе и его истории (К. С. Аксаков, А. И. Герцен, И. В. Киреевский, А. С. Хомяков)

Славянофилы впервые заговорили о различии между национально-народной и официально-самодержавной Россией. О двойственности «Земли» (т. е. Народа) и «Государства» в нашей истории поставил вопрос К. С. Аксаков. «Идея великая, – как писал Н. Костомаров, – плод того русского воззрения, над которым глумились и издевались и без которого неосуществима плодотворность научной деятельности в сфере русской истории…»[235]. Костомаров справедливо замечал, что вопросы, поставленные школой славянофилов, «вообще были такого рода, что касались непосредственно русской истории и могли уясниться только через основательное знание прошедшего и уразумение его смысла»[236]. Вот почему и Аксаков, говоря: «для того, чтоб достигнуть главной цели: понять свою историю и самих себя, – нам необходимы исследования, исследования и исследования…»[237], – видел именно в этом заслугу С. М. Соловьева и считал его «Историю России» больше исследованием, чем собственно «историей», или же историей российского государства, но не историей самой России: «земли, народа читатель не найдет в ней»[238].

Суть слафянофильской философии в целом составляет противопоставление ориентиров европейской культуры, таких как рассудочность, практицизм, индивидуализм, идеалу цельной личности и соборных начал в русской культуре[239]. Религия рассматривается как путь к народному единству, а община – как путь к соборному обществу. Ключом к теории общины у славянофилов, по мнению Т. И. Благовой, может служить полушутливое образное высказывание А. С. Хомякова, часто им повторяемое: «Русский человек, порознь взятый, не попадет в рай, а целой деревней нельзя не пустить»[240]. При всей условности высказывания, нечто основополагающее угадано в нем, причем как в отношении характера русской народной жизни, точнее, вообще русского характера, так и в плане более широком, где не значимо «русский». А потому И. Киреевский утверждал, что народ всегда прав.

Во взглядах на русский народ и его историю у трех главных славянофилов не было полного единодушия; иногда они расходились в противоположных направлениях. Так, например, Киреевский полагал, что церковная реформа подорвала старорусскую культуру. «Нововводительная партия», т. е. партия иосифлян, приобрела с того момента большое влияние и одержала верх над «партией старины», т. е. партией нестяжателей. Эта победа над партией заволжских старцев означала угасание «живой святости», склонность к внешнему формализму, неподвижности. Государство не замедлило воспользоваться религией для частных целей. Таким образом, считает философ, Петр I разрушил уже обветшалую оболочку (деятельность Петра всеми славянофилами расценивалась в целом крайне отрицательно). С победой иосифлянства «уставное», или «обрядовое», благочестие становится господствующим, а с ним нередко сочетается упадок духовности и среди мирян, и в церковной среде[241]. Киреевский был уверен и в том, что в древней Руси христианство выражалось во всей совершенной полноте.

Хомяков не соглашался с Киреевским и в своей статье 1852 года под названием «По поводу статьи И. В. Киреевского “О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России”» писал следующее: «Несовершенная полнота, “с которою выражалось христианство в общественном и частном быте”, была причиною преобладания обрядности и формальности, общественной и религиозной, выразившейся в расколах». И далее: «<…> в России самые явные и сильные остатки язычества и его поверий совпадают с теми местностями, в которых сильнее распространено старообрядство»[242]. Как видим, отношение к «нестяжателям» в корне иное. Хомяков считает также, что само обращение древних русичей в христианство было «более обрядовое, чем разумное»: «Большая часть сельских общин приняла <…> веру Христову с тихим и немудрствующим, но зато несколько равнодушным доверием к своим центральным представителям, городовым старцам и боярам, следуя и в этом общему правилу: “что город положит, на том и пригороды станут”»[243].

Но, несомненно, все славянофилы сходились на мысли Хомякова о том, что Русской земле всегда была чужда «идея правды, не истекающей из правды христианской, или идея правды, противоречащая чувству любви»[244].

Вроде бы, к тому же сводятся и слова К. С. Аксакова: «<…> это единственная во всем мире история народа христианского не в слове, но и в деле, не в исповедании, но и в жизни, – по крайней мере по стремлению»[245]. Однако это высказывание вызвало замечание Хомякова о православии Аксакова, «подчиненном народности», на что последний ответил известным стихотворением «Поэту-укорителю», где главным грехом назвал «гордость просвещенья» и «равнодушие, презренье / Родной земли и дел родных»[246]. Трактуя «богоизбранность» России преимущественно как национальную и этническую прерогативу, Аксаков, в отличие от религиозного мыслителя, сакральным характером наделял само историческое бытие и даже быт русского народа. Принимая единство веры за основное, он вовсе не считал, что вместе с этим «исчезает» народность. По его мнению, именно русский народ «поставил христианскую веру главным основанием всего в жизни», а возможным это стало в силу тех свойств русского характера, что присущи ему испокон веку: «<…> и вот его духовная – народная связь, и вот эти, не уважаемые миром духовные сокровища его: терпение, простота и смирение»[247]. И не меньшей ошибкой, чем «национальную исключительность», Аксаков полагал космополитизм[248].

Уделом будущей православной России славянофилам виделась «целостность бытия». Эта идея сопрягалась с учением Киреевского о цельности духа. Цельность, понимаемая, во-первых, как целостность, также означала единство. Попытка осмыслить данное понятие в конкретно-образном строе привела однажды Хомякова к следующей противоречивости в суждениях. Общее представление его о цельности явствует из нижеприведенного отрывка: «склонны терять свою разумную цельность и подпадать или произволу страстей, или одностороннему влиянию так называемого практического рассудка»[249]. То есть в самом широком смысле наличие определенного баланса, уравновешивающего крайности, – непременное условие гармоничной цельности. Но оба начала (в данном случае «страсти» и «рассудок») жизненно важны. Когда же Хомяков рассуждает о двух «стремлениях», объективно управлявших жизнью древнерусского общества, происходит известный «поворот» мысли. Эти два начала, по Хомякову, представляют собой «стремление к единству» и «стремление к обособлению». Представителями первого, на его взгляд, являлись общерусская дружина и духовенство, второго – земщина (т. е. народ). Философ противопоставляет их посредством характеристик, которые любопытно соотносятся с содержанием приведенного выше рассуждения о цельности: дружина в основном склонна к развитию «сухому и рассудочному, к мертвой формальности»; областная земская жизнь – напротив, «двигаясь по кругу сочувствий простых, живых и, так сказать, осязаемых, состоя из стихии цельной и однородной, отличалась особой теплотою чувства, богатством слова и фантазии поэтической, верностью тому источнику, от которого брала свое начало»[250]. Само сосуществование этих двух начал Хомяков уже принимает не за цельность, но за «раздвоение», мешающее «цельности, стройности и полноте» образования русской земли. Вопрос этот, по всей вероятности, такого свойства, что не обойтись и без гегелевского «единства и борьбы противоположностей», и Хомяков, гениально вскрыв само «раздвоение», неизбежно вступает в противоречие с собой. Если следовать его же «схеме», то не что иное, как значительный перевес «рассудочного» элемента должен в итоге привести ко всеобщему единению (единству, цельности), стремление к которому, по мнению Хомякова, есть стремление высшее.

Славянофилы неодинаково расценивали и современную им ситуацию. Хотя все понимали, что народ – это прежде всего жители сел и деревень, «крестьянский вопрос» волновал каждого в разной степени. Киреевский, например, занимался им меньше остальных; он протестовал против немедленного освобождения крестьян в конце 1850 – начале 1860-х годов, полагая необходимым подождать, когда «дух истинно христианской веры» воплотится в общественной жизни[251]. Аксаков же, напротив, отправился к царю Александру II с «Запиской о внутреннем состоянии России», содержащей требования отмены крепостного права, прекращения преследования раскольников, свободы совести и общественного мнения. Он был в этом вполне последователен как мыслитель, поскольку всегда считал, что начиная с XVIII века правительство – носитель «внешней правды» – установило «иго» над народом – носителем «внутренней правды», и призывал к восстановлению суверенитета «Земли». К тому же он не был таким апологетом города, как Хомяков, и дружину считал стихией, чуждой русскому народу.

Тезис Аксакова об общинном строе в России определял строгое разграничение Земли и Государства. Похоже, прочной нитью единой правды связаны внутренне и аксаковское «разграничение», и «раздвоение» Хомякова, и мысль Герцена о том, что «славянские народы собственно не любят ни государства, ни централизации»[252].

Среди вопросов, которыми задавался Герцен относительно русского народа и народа как явления, в сущности, было много общих со славянофилами. Значительно меньше у него общих с ними ответов, хотя и таковые есть.

Опровергая родовую теорию, Аксаков отыскивал иное основание нашего древнего быта – общинное или вечевое: «Русская земля была изначала наименее патриархальная, наиболее семейная и наиболее общественная (именно общинная) земля»[253]. Герцен также рассматривает общину как организацию подлинно народную, ведущую свое начало с «незапамятных времен». И потому социализм он видит в освобождении крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской идее «права на землю»[254].

А вот мысль Герцена, прямо отсылающая нас к тезису Киреевского «народ всегда прав»: «Мне кажется, что народ нельзя назвать ни дурным, ни хорошим. В народе всегда выражается истина. Жизнь народа не может быть ложью»[255]. Однако контекст изречения содержит проблему, которую славянофилы обходили стороной. В самом общем плане она звучит так: Дух и Природа. «Народы, произведения природы; история – прогрессивное продолжение животного развития. Прилагая наш нравственный масштаб к природе, мы далеко не уйдем… Она не попадает под этические категории, созданные нашим личным произволом»,[256] – таково мнение Герцена. «Природа натянула все мышцы, чтоб перешагнуть в человеке ограниченность зверя; а он так перешагнул, что одной ногой совсем вышел из естественного быта – сделал он это потому, что он свободен»[257].

Централизацию, повторимся отчасти, Герцен рассматривал как «противную русскому духу» и был уверен, что исторические государственные формы, в которых жили славяне, «не соответствовали внутренней национальной потребности их, потребности неопределенной, инстинктивной <…> но тем самым заявляющей необыкновенную жизненность и много обещающей в будущем»[258].

На реформы Петра философ смотрел не менее критическим взглядом, чем славянофилы. В своем знаменитом «Ответе» Ж. Мишле он говорит о том, что народу, «лишенному наследства», приходится начинать свою жизнь «сызнова», поскольку исходной точкой новой истории России служит отрицание народности и предания[259].

Правда, Герцен заключал, что русские в принципе равнодушны к религии, находя тому подтверждение в русском фольклоре, который он внимательно изучал (так же как, скажем, К. С. Аксаков, таких выводов не делавший). Понимал он под этим, по всей видимости, приблизительно то же, что и Белинский, говоривший: народ наш глубоко «атеистический». Надо сказать, по большому счету никто из наших мыслителей, в том числе религиозных, не любил сильно слово «религия», чаще всего они употребляли другое слово – «вера».

В поздний период своего творчества Герцен невольно сближается со славянофилами еще в одном существенном моменте, категорически не принимая для себя и своего народа западноевропейской системы ценностей и довольно жестко заявляя в лице того же Мишле всем смотрящим с презрением из Европы на Россию: «Не обвиняйте нас в безнравственности, потому что мы не уважаем того, что вы уважаете»[260], «прошлое западных народов служит нам изучением, и только; мы нисколько не считаем себя душеприказчиками их исторических завещаний»[261]. И нравственность крестьянина, в которой Герцен не сомневался, он считал вытекающей естественно, инстинктивно из его «коммунизма»: «эта нравственность глубоко-народная; немногое, что известно ему из Евангелия, поддерживает ee»[262].

Таким образом, на этих немногих примерах хорошо видно, что уже во второй и третьей четверти XIX столетия в России стали ясно осознаваться насущность и сложность обозначенной в целом тогда задачи: понять свой народ.

Жизненная ценность и нынешняя актуальность поставленных в то время вопросов очевидна, как тех, что до сих пор возникают на их взаимном стыке и преломлении.

Без учета идеи «двойственности Земли и Государства» нет плодотворности научной деятельности в сфере истории, считал Костомаров. Идея эта противопоставляет народ и власть-государство, а вслед за этим народную историю и государственную, вообще светское и народное, народное и официальное.

Сами собой поднимаются вопросы соотношения языческого и христианского в духовной культуре народа, внутри которой не обойти вечно «лишнюю» тему раскола и старообрядчества, вопросы особенностей национального характера и сознания как предопределяющих свободный выбор народа и личности.

Без поиска ответов на эти вопросы не будет движения вперед.

А. В. Ефремов

А. С. Хомяков и Н. Я. Данилевский

Спецификой русского консерватизма, или, лучше сказать, традиционализма, является обстоятельство, что его наиболее значимая составляющая почти тождественна феномену славянского движения. Потому его наиболее оригинальная форма именуется не русофильством, а славянофильством.

Славянское движение не было чем-то однообразно-ограниченным, созданным раз и навсегда. Это было явление динамичное, сложное, часто противоречивое, охватывающее почти все сферы национального бытия России. Процесс развития этого движения, превращение его из маргинальной историософии небольшого кружка аристократов-интеллектуалов в важнейшую составляющую национального умственного развития – пожалуй, одна из интереснейших тем в истории русской общественной мысли. Славянофильство (в широком понимании этого термина) выдвинуло несколько мыслителей, чье значение вышло за рамки национального, став заметным фактором в развитии человеческой мысли. Прежде всего это относится к Алексею Степановичу Хомякову (1804–1860) и Николаю Яковлевичу Данилевскому (1822–1885). Лично Хомяков и Данилевский друг друга не знали, а первое и основное историософское сочинение Данилевского, по профессии биолога, «Россия и Европа», стало публиковаться в журнале «Заря» лишь в 1869 году, т. е. через девять лет после смерти Хомякова.

Поклонник и пропагандист идей Данилевского Н. Н. Страхов в очерке, посвященном своему другу, отметил: «Когда мы называем издание “России и Европы” славянофильством, то мы разумеем здесь славянофильство в отвлеченном, общем, идеальном смысле; собственно говоря, это вовсе не славянофильство, а особое учение Данилевского, так сказать, “данилевщина”, которая включает в себя славянофильство, но не наоборот»[263]. Кроме того, по мнению Страхова, Данилевский – систематик этого «славянофильства в идеальном смысле», ибо «славянофильство теперь (после выхода “России и Европы”. – А. Е.) существует в форме строгой, ясной, определенной» и книгу Данилевского следует «назвать целым катехизисом или кодексом славянофильства»[264].

Нечто напоминающее страховскую концепцию соотношения идей хомяковского кружка и учения Данилевского, хотя с куда меньшим пиететом в отношении автора «России и Европы», высказал ученик Страхова В. В. Розанов. «Теория культурно-исторических типов, предложенная Н. Я. Данилевским, – писал он, – вовсе не есть завершение славянофильской теории, не есть ее высшая фаза, как это утверждают почти все ее критики и последователи. Гораздо правильнее ее можно определить как скорлупу, которая замкнула в себе нежное и хрупкое содержание, выработанное первыми славянофилами и после никем не поправленное, никем не разрешенное»[265].

Для историка К. Н. Бестужева-Рюмина Данилевский – также систематизатор и продолжатель дела старших славянофилов. По его мнению, автор «России и Европы» дал «систематизацию славянофильского воззрения, основанную на широком образовании и проведенную глубоким умом»[266]. Посвятивший теме соотношения взглядов А. С. Хомякова и Н. Я. Данилевского специальную статью, Н. М. Соколов, в очередной раз признавая за Данилевским значение систематика славянофильства, утверждал, что в «России и Европе» получили развитие и, если так можно выразиться, адаптацию к современному научному мировоззрению именно хомяковские идеи. «Хомяков не обосновал свое учение на строго научной почве, – писал Соколов, – но вылил его в те логические формы, в которых выводы могут получить широкое распространение и внешние признаки обязательности для каждого здравого мышления», но «среди последователей Хомякова нашелся человек исключительных теоретических дарований, с огромною, почти всеобъемлющею эрудициею, который значительную часть выводов Хомякова облек в строгие научные формы и обосновал их на научной почве»[267].

Другой известный деятель славянского движения А. В. Васильев также утверждал, что «“Россия и Европа” благословенный труд достойного продолжателя их (старших славянофилов. – А. Е.) дела Н. Я. Данилевского»[268].

Либеральные противники славянофильства в целом не оспаривали преемственности между идеями хомяковского кружка и учением Данилевского. Однако для них историософия «России и Европы» – плод «вырождения» (Вл. С. Соловьев) или «разложения» (П. Н. Милюков) славянофильства. Данилевского обвиняли в отказе от христианского универсализма в пользу национализма, политического макиавеллизма и обскурантистского отрицания западной культуры. «Изначальный эгоизм и исключительность – таков последний практический вывод из философии истории Данилевского»[269], – утверждал Милюков. По его же мнению, учение Данилевского «одним концом соприкасается с метафизическим абсолютизмом старого славянофильства, а на другом – переходит в пессимистический фатализм Леонтьева»[270].

Близкий к славянскому движению О. Ф. Миллер также утверждал, что отличие учения Данилевского от учения Хомякова и его друзей – не в целях, а в средствах их достижения. Непризнание автором «России и Европы» нравственной евангельской нормы в политике государства было, по мнению Миллера, ненужной поправкой к теории Хомякова, и «такая поправка в учении славянофилов является несомненным его коренным искажением»[271]. На Западе также доминировало мнение о Данилевском – продолжателе дела Хомякова. При этом наиболее авторитетный иностранный специалист по Данилевскому Р. Мак-Мастер утверждал, что в основе историософии «России и Европы» лежит философия Гегеля. Но и славянофилов считают учениками и последователями классиков германской философии. Так что «гегельянство» Данилевского могло быть заимствовано им опосредованно у своих русских предшественников (подробнее см.: Пивоваров Ю. С. Н. Я. Данилевский. Проблемы целостности этико-политических воззрений // Русская политическая мысль второй половины XIX в. М., 1989).

В некотором противоречии с указанными мнениями находится тот факт, что в своих историософских сочинениях Данилевский ссылается на Хомякова-мыслителя очень редко, а если и ссылается, то в основном на статьи по экклезиологии. Зато «Россия и Европа» полна стихотворных хомяковских цитат Стихотворные строки Алексея Степановича Данилевский поставил эпиграфом к трем главам своей книги: гл. VII «Гниет ли Запад?», гл. VIII «Различия в психическом строе», гл. XI «Европейничанье – болезнь русской жизни». По названию этих глав видно, что они одни из самых «славянофильских» в «России и Европе». Заканчивается книга Данилевского также стихотворной хомяковской цитатой. В общем, у Данилевского Хомяков-поэт значимей Хомякова-мыслителя.

В то же время сходство раннего славянофильства и учения Данилевского совершенно очевидно. Это и демократизм, точнее эгалитаризм, утверждение самобытности славянской и русской культуры, соединенное с критикой «гниющего Запада», вера в великое будущее соединенного славянства. При этом, по точному определению В. А. Францева, это единение мыслилось Хомяковым «как начало, так сказать, хоровое, предполагающее свободное общение самостоятельных личностей, физических и собирательных, следовательно – живое разнообразие в идеальном единстве»[272].

То же и Данилевский, по мнению которого политическое единство славянского мира должно реализоваться в виде федеративной империи, без жесткой обезличивающей централизации. Наконец, в последнем абзаце «России и Европы» Данилевский пишет о двух «потоках всемирной истории»: «один небесный божественный, через Иерусалим, Цареград достигает в незамутненной чистоте до Киева и Москвы, другой земной человеческий, в свою очередь дробящийся на два главные русла – культуры и политики, течет мимо Афин, Александрии, Рима – в страны Европы… На русской земле пробивается новый ключ; справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства. На равнинах славянства должны слиться оба эти потока в обширный водоем»[273]. Процитированный отрывок из «России и Европы» по своему смыслу весьма близок к известной исторической идее Хомякова, согласно которой, древние иудеи, византийцы, славяне – представители так называемого иранства, т. е. духовного начала. Начало натурально-бытийное, юридическое, названное Хомяковым «кушитством», представлено Римом, а затем Европой. Миссия славян в соединении обоих начал через одухотворение кушитского Запада.

Очевидное сходство многих исторических и историософских положений у Хомякова и Данилевского, по всей видимости, объясняется не тем, что последний – «продолжатель и систематизатор» учения старших славянофилов, а общими истоками их мировоззрения. Конечно, это прежде всего духовно-интеллектуальная традиция восточного христианства. Кроме того, это достижения европейской, прежде всего немецкой мысли. Практически одновременно Данилевский (в 1848 году) и Хомяков (в 1849 году) публикуют статьи, посвященные Александру Гумбольдту. Историософская доктрина «России и Европы», и прежде всего теория культурно-исторических типов – следствие или, точнее сказать, составная часть натурфилософии Данилевского. Рассматривая историю как специфическую форму существования живой материи, Данилевский применил к ее изучению методологию естественных наук, что во многом определило основные выводы «России и Европы». В свою очередь натурфилософские взгляды Данилевского складывались под определяющим влиянием академика К. Бэра, телеолога, сторонника гетеанской интуитивной натурфилософии и противника учения Ч. Дарвина.

Хомяков и Данилевский принадлежали не только к разным поколениям, но и представляли два совершенно различных типа мыслителей. Хомяков – гениально одаренный интеллектуал-дилетант, философствующий помещик, почти лишенный обязательного для академической науки преклонения перед «фактом». Для него истина, в том числе и историческая, могла существовать вне и помимо «факта». Поэтому англичане у него – угличане, тюринги – тверичи, а славян в истории он находил за тысячелетия до Р. Х. Данилевский – прежде всего ученый в современном понимании этого слова. Поэтому его тексты из сферы позитивной науки, а не поэзии или журналистики.

Видимо, прав был И. С. Аксаков, писавший, что Данилевский «совершенно самобытным путем пришел к тождественному с Хомяковым, К. С. Аксаковым и вообще с так называемыми старшими славянофилами выводу»[274]

По всей видимости, следует признать, что члены хомяковского кружка и политические панслависты, Данилевский и его последователи, представляют различные фракции славянского движения в России, где у Хомякова и его друзей есть преимущество первенства. Именно их труды во многом определили вектор развития русского традиционализма. Недаром само имя их стало нарицательным, и почти всех деятелей правоконсервативного направления в России оппоненты именовали славянофилами.

А. И. Зимин

А. С. Хомяков и проблемы русского культурно-исторического самосознания

Проблема культурно-исторического самосознания является одной из ключевых для понимания процессов формирования русской философской мысли. Она тесно связана с теми преобразованиями в области светского просвещения, начало которым было положено петровскими реформами, повлекшими за собой такие изменения в сфере сознания, которых сам Петр I предвидеть, безусловно, не мог. Великий российский реформатор смотрел на образование, науку, ремесла, литературу, искусство, на культуру в целом как на товар, который можно приобрести в Европе и заставить его прагматически служить России. Менее всего православного государя волновали европейская теология и отвлеченные философские идеи, практического применения которым в русских условиях он не видел. Традиционное господство православной идеологии и соответствующей учености не только не способствовало, но и прямо исключало сколь-либо серьезную полемику по богословским вопросам на основе хотя бы более или менее отработанной философской рефлексии. Таковая на Руси, довольствовавшейся преимущественно бытовым Православием, фактически не практиковалась.

Просвещение российского общества на основе западноевропейского мировоззрения, исторически выработанного для решения социально-политических и культурных проблем европейской культурно-исторической системы, не могло не повлечь за собой серьезных изменений в русском самосознании. Инициированное государством просвещение русского общества по западному образцу, имевшее целью решение насущных военно-политических и экономических проблем, неизбежно должно было вырваться из-под государственного контроля и стать не только государственным, но и общественным делом, приняв неожиданное для государства направление.

Немногим более ста лет понадобилось молодому русскому обществу, чтобы приобщиться к тому Свету европейской философско-научной и культурной мудрости, который формировался на Западе на протяжении тысячелетия, если брать за точку отсчета каролингский ренессанс, ставший важной точкой и вехой на пути деварваризации германизированной Европы. Именно о таком приобщении и его эффективности свидетельствует деятельность Н. И. Новикова и А. Н. Радищева, русских любомудров, участников кружка Н. В. Станкевича, западников и славянофилов, зафиксировавших новую для России самостоятельность общественного сознания и его идеологии по отношению к государству.

То были в полном смысле образованные люди, активно овладевавшие навыками европейского философско-научного мышления и гражданского поведения, неизбежно утверждавшегося вместо традиционного для российского государства поведения подданного. Последнее особенно делало их всех подозрительными, независимо от конкретной идейно-мировоззренческой ориентации, для государственной власти. Это касалось не только масона-филантропа Н. И. Новикова и «радикала» А. Н. Радищева, но даже таких поборников русских традиций и самодержавия, как И. В. Киреевский и А. С. Хомяков. Однако они были не только традиционалистами, поборниками самобытности славянско-русской жизни, но и серьезными исследователями и авторами, попытавшимися, руководствуясь принципами европейской науки и философии, определить место славян и России в общемировом историческом процессе, основное видение которого до этого принадлежало европейским ученым и было по сути своей европоцентристским.

В XVIII—XIX веках под влиянием западной науки на Руси начинает формироваться интерес к своим собственным культурно-историческим корням, что было связано с пробуждением научно-философского самосознания.

XIX век – это время, когда русский человек, овладев принципами западноевропейской науки и философии, пытается применить их к осознанию своей собственной истории и культуры. Именно с этого начинается наше теоретическое самосознание – историческое, культурное, философское, литературное, эстетическое. У истоков этого процесса стоят славянофилы и западники, но его перспективы виделись по-разному. Исторически у нас возобладал именно западнический тип самосознания. Марксизм XIX—XX веков был естественным продолжением западничества в России. А то, что было способно осуществить синтез традиционного мировоззрения, основанного на христианском просвещении, с философско-научным мировоззрением, характерным для Западной Европы и также получившим у нас распространение, не успело в полную силу сложиться и развернуться. Люди, стремившиеся к такому синтезу, смогли вплотную к нему подойти и приступить к реализации, но революция и последующая моноидеология убили все эти попытки.

А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, К. Н. Леонтьев отчетливо поставили эту проблему. Но дело в том, что России надо было выбирать: или учитывать базовые особенности формирования и существования русской культуры и, естественно, пытаться соотносить их с особенностями западной культуры, или их похоронить прочно и окончательно.

Кризис советского мировоззрения, пытавшегося в условиях России реализовать идеи марксизма, возникшего на европейской почве и в условиях европоцентризма как средство решения именно европейских социально-политических и культурно-исторических проблем, свидетельствует о том, что данная проблема по-прежнему остается актуальной. Для ее успешного решения приходится возвращаться к истокам ее формирования, где неизбежно возникает яркая и неординарная фигура А. С. Хомякова.

В. И. Большаков

Историософские воззрения А. С. Хомякова и современность

Если А. С. Пушкина способен постичь каждый вдумчивый читатель, не пожалевший труда на изучение его литературного наследия, хотя все равно остается тайна о пророческом содержании творчества поэта, то А. С. Хомякова постичь в одиночку невозможно, возникает необходимость организационно-научного оформления хомякововедения как особого направления русской богословско-философской и литератураведческой мысли. Отсутствие на сегодняшний день такого сообщества, поддержанного на государственном, академическом и общественном уровнях, – это наша беда. Она проявляется во всем, в частности в освоении нами центрального понятия русской соборности, которую А. С. Хомяков понимал как проявление благодати Божией, а не человеческого устроения. Можно услышать противоположные мнения о русской соборности – от признания за ней всякого коллективного действия, которое может скатываться к отождествлению с коллективным идолослужением, рассмотрением ее как отвлеченного идеализированного трансцендентного понятия, не имеющего реальной социальной проекции в современной действительности.

Философское осмысление истории – одно из древнейших проявлений человеческой мысли, выраженной как богословское учение в своем завершенном сакральном виде в христианском учении, однако в последнее столетие это направление получило бурное развитие в связи с широким распространением и особенно с кризисом позитивистской теории.

Условно историософские концепции можно разделить на два больших класса: линейные и циклические модели, каждая из которых включает достаточно полярные мнения. Наиболее яркий представитель циклических моделей – О. Шпенглер, автор известной работы «Закат Европы». Из мировых вероучений наибольшее притяжение к циклическому мироощущению проявляет индуизм. Среди приверженцев линейного описания исторического процесса разброс также весьма широк: от богословской эсхатологии и выражающих эти идеи христианских философов до позитивизма и его современных умеренных и даже крайних направлений, таких как марксизм, экзистенциализм, которые только на первый взгляд кажутся принципиально различными мировоззрениями.

Если сравнивать наиболее ярких представителей западной и русской школ XX столетия, то можно назвать Арнольда Тойнби как наиболее последовательного представителя идеи позитивизма, развитой в его известных работах «Постижение истории» и «Цивилизация перед судом истории», и выразителя русской историософской мысли Н. Я. Данилевского с его знаменитым трудом «Россия и Европа», где он впервые ввел понятие культурно-исторического типа и заложил основы нового направления, названного цивилизационным подходом.

Цивилизация, которая сегодня пытается навязать всему миру свой поведенческий императив, а также связанные с ним научно-технологические достижения, пронизывающие все сферы человеческой жизни, является западной. Духовно-нравственный и культурный ее фундамент закладывался в эпоху Возрождения, а религиозно-политические ценности возникли в результате процесса церковной реформации, принесшей Европе протестантскую этику, освятившую собой путь развития капитализма, который, согласно протестантско-позитивистскому мировоззрению, есть естественный социально-политический продукт мировой истории, а все остальное – побочные тупиковые ветви роста. Такой подход получил название формационного, он представляет развитие мировой истории как последовательную смену общественно-экономических формаций, отличающихся уровнем производительности труда и соответствующей ему формой производственных отношений.

Как известно, Н. Я. Данилевский разделил историю человечества на десять культурно-исторических типов, и основная цель его труда – доказать существование особого одиннадцатого – славяно-русского типа.

Оценивая по достоинству труды этих авторов, нельзя не заметить, что в основе их классификации лежит сугубо субъективное восприятие исторического процесса и роли тех или иных этносов, государств и цивилизаций. Правда, Данилевский приводит признаки, при наличии которых культурно-исторический тип может развиться в цивилизацию, но строго научных критериев у него нет. То же самое в работах А. Тойнби.

По сравнению с этими выдающимися мыслителями А. С. Хомяков отличается глубиной проникновения в сущность цивилизационного процесса, и особенно в той части своего литературного наследия, за которую его обвиняют в манихействе.

Итак, – писал А. С. Хомяков, – сравнение всех данных, на которых может быть основана общая история человечества, приводит нас к следующим трем выводам.

Наблюдение над племенами представляет три коренные племени, белое, желтое и черное, из которых посредством смешения в разных количествах и при разных обстоятельствах составились еще неопределенные племена красное и оливковое, весьма сходные друг с другом и соединенные средними звеньями: то с желтым, как жители северо-западных островов ближайшего с ним приморья и полярной части материка в Америке, то с белым, как у чипкитанов в Норфолькском заливе или у конибов в Южной Америке, то с совершенно черным, как у настоящих омагуа на берегах Орелланы.

Сравнение вер и просвещения, которое зависит единственно от веры и в ней заключается (как все прикладное заключается в чистой науке), приводит нас к двум коренным началам: иранскому, т. е. духовному поклонению свободно творящему духу или к первобытному, высокому единобожию, и к кушитскому – признанию вечной органической необходимости, производящей в силу логических неизбежных законов. Кушитство распадается на два раздела: на шиваизм – поклонение царствующему веществу, и буддаизм – поклонение рабствующему духу, находящему свою свободу только в самоуничтожении. Эти два начала, иранское и кушитское, в своих беспрестанных столкновениях и смешениях, произвели то бесконечное разнообразие религий, которое бесчестило род человеческий до христианства, и особенно художественное и сказочное человекообразие (антропоморфизм). Но, несмотря ни на какое смешение, коренная основа веры выражается общим характером просвещения, т. е. образованностью словесною, письменностью гласовою, простотою общинного быта, духовною молитвою и презрением к телу, выраженным через сожжение или предание трупа на снедь животным, в иранстве, и образованностью художественною, письменностью символическою, условным строением государства, заклинательною молитвою и почтением к телу, выраженным или бальзамировкою, или съедением мертвых, или другими подобными обрядами, в кушитстве.

Наконец, сличение наречий человеческих сводит их к одному коренному языку, разветвившемуся многоразлично у всех народов под влиянием внешних обстоятельств и внутренних страстей, но сохранившемуся в наибольшей чистоте в белом иранском племени и его чистейших семьях. В этом единстве всех языков, не случайном, не прививном, но коренном и основном, лежит ручательство о первобытном единстве рода и о случайном разделении на племена.

Взгляд на древнее рассеяние семей и древнее расселение человеческого рода, на стройное, многозначительное и духовно живое строение первобытного языка, на бесконечное пространство пустынь, пройденное первыми обитателями земли, на беспредельность морей, переплытых основателями первых заокеанических колоний, на тождество религий, обрядов и символов с одного края земли до другого представляет неоспоримое свидетельство о великом просвещении, всемирном общении и умственной деятельности времен доисторических, о позднейшем искажении всех духовных начал, об одичании человечества и о печальном значении так называемых героических веков, когда борьба беззаконных и буйных сил поглотила в себе все великие предания древности, всю жизнь мысли, все начала общения и всю разумную деятельность народов. Зародыш этого зла, очевидно, в той стране, которой слава открывает ряд исторических веков, в стране кушитов, ранее всех забывших все чисто человеческое и заменивших это древнее начало началом новым, условно логическим и вещественно образованным.[275]

При всем многообразии рода человеческого, опираясь на выводы А. С. Хомякова, можно наметить два магистральных пути мировой истории:

иранство: Шумеры, Фивы, Троя, крито-микенский мир, ранний эллинизм, Древний Израиль, Византия, Русь;

кушитство: Египет, Ассирия, Вавилон, Персия, поздний эллинизм, Священная Римская империя, западноевропейский мир, переходящий в современную западную цивилизацию с центром в США.

При всей причудливости смешения на Востоке шиваизма и буддаизма как составляющих кушитства с элементами иранства можно говорить вполне определенно о западном и восточном мировоззрениях. Современное кризисное состояние в России порождает естественный интерес к сравнительному анализу этих взглядов на мир с целью поиска синтеза двух систем мироощущения как необходимых составных элементов российского менталитета. В известной мере тенденция в развитии теоретического знания определяется уровнем духовно-нравственного климата в обществе и устойчивостью национального самосознания. Влияние на Россию как Запада, так и Востока обогащало колорит русской мысли, однако чрезмерное увлечение духовными ценностями других цивилизаций нередко приводило к трагедии. В течение последних трех столетий в России насаждается протестантско-потребительская идеология как наиболее соответствующая «духу капитализма». В какой мере сегодня совместимы тенденции развития протестантского и православного правосознании и как их некоторое сходство способно помочь в стремлении Запада и Востока понять друг друга, преодолеть системный кризис российской государственности и, если возможно, совместными усилиями сохранить общечеловеческую цивилизацию?

Неверно думать, что русская социологическая мысль была адаптацией к российской действительности достижений «западной» социологии. Многие принципиальные позиции в концепции А. С. Хомякова были пионерскими и по меркам западной социологии. Будучи современником «отца социологии» О. Конта (1798– 1857), А. С. Хомяков намного раньше М. Вебера плодотворно разработал положение о том, что религия является решающим фактором общественного развития и что протестантство оказывает определяющее влияние на развитие именно западного общества. Труды А. С. Хомякова, приобрети они широкую известность на Западе, несомненно значительно обогатили бы мировую философскую и социологическую мысль. Беда русской мысли XIX и начала XX веков как раз состояла в недостаточном учете влияния Православия, философских идей, развиваемых славянофилами, и соответствующего народного менталитета на развитие политической жизни России.

Параллель между О. Контом и А. С. Хомяковым как наиболее яркими выразителями западного и восточного правосознания можно продолжить. Когда в Англии разрабатывал свои идеи Г. Спенсер, в России создавал «философию общего дела» Н. Ф. Федоров, неканонизированный святой, по словам Н. О. Лосского. Причем в федоровской концепции немалое место занимает критика спенсеровских идей. От Н. М. Карамзина, А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя продолжателями могучей отечественной традиции стали Н. Я. Данилевский и Д. И. Иловайский, Л. А. Тихомиров и П. А. Флоренский, Л. П. Карсавин и И. А. Ильин, С. Н. Булгаков и А. Ф. Лосев, А. В. Чаянов и В. И. Вернадский и многие другие.

Современная Россия, вставшая на путь перехода от закрытого общества к свободному и саморегулируемому, примеряет к себе различные модели общественного бытия иных культур и цивилизаций, преимущественно западных. Однако стремление в этом поиске не утратить свою самобытность приводит к драматическим коллизиям в российской политике, экономике, культуре. Вместе с тем демократизация уже обнажила и поставила в разряд острых научных и практических проблем многие явления социальной жизни. В обстоятельствах, когда налицо мировоззренческий кризис у значительной части общества, тем более важно помнить, что недооценка традиционных национально-нравственных ценностей российского общества может привести к утрате системной целостности, подлинной соборности общественной жизни и стать причиной очередного социального взрыва со всеми его трагичными последствиями. Сложность исследования и прогнозирования поведения сложных социально-политических систем связана с тем, что в поведенческом выборе человека часто решающую роль играют надсистемные, относящиеся к сфере его духовной жизни, факторы, то, что Питирим Сорокин называл мистической энергией созидательной любви. Игнорирование этой нравственной компоненты и попытки построения государственности исходя из принципов, не учитывающих соображения этики и высшей метафизической идеи, всегда приводили к трагедиям.

Для обществоведческой науки крайне важно учесть все особенности национального менталитета. Сегодняшняя печальная действительность вынуждает нас через тернии и великие социальные катастрофы вернуться к национальной традиции развития отечественных обществоведческих знаний, чтобы избавиться от известного догматизма советской науки, вызванного господством разработанного для описания именно западного общества формационного метода анализа развития общества; критически переосмыслить достижения Запада и принять за основу более полно отражающий особенности развития русской государственности цивилизационный метод. Общая парадигма отечественного социознания не может сформироваться вне национально-традиционного менталитета, оказывающего органическое влияние на категории и понятия социального научного знания.

* * *

В отличие от агрессивных цивилизаций скотоводов-кочевников, славяне с древних времен, хотя и занимались скотоводством, но вероятно, одними из первых стали культивировать земледелие, не оставляли охоту и рыбную ловлю, с глубокой древности на Руси занимались собиранием меда.

Плодородная земля, пронизанная плотной паутиной рек, богатых рыбой и служащих одновременно водными транспортными артериями, – такова картина Древней Руси. В. О. Ключевский писал по этому поводу, что никакая другая особенность нашей страны «не оказала такого разностороннего, глубокого и вместе с тем столь заметного действия на жизнь нашего народа, как эта речная сеть европейской равнины». Эти же природные особенности определяли способ самоорганизации древних славян. Л. А. Тихомиров писал: «У нас “брели врозь”, куда кто хотел – небольшими семьями. Хотя они и разрастались на новом месте, но и там все желающие уходили врозь. Посему у нас главную силу получил отец семьи, домовладыка, а не родовой патриарх. В свою очередь эти домовладыки, сходясь из разных мест на новой территории, естественно сплачивались в общину, которая столь же характерна для русского племени, как “задруга” для сербского». Вот та социальная основа, на которой выросло и окрепло русское соборное начало.

Идея соборности, развитая Хомяковым, может быть определена как свободное устремление к единству на основе служения абсолютным нравственным ценностям. Она является краеугольным камнем восточно-христианской государственности, утрата ее становится причиной системного кризиса государственности и приводит Россию в состояние смуты. Еще на заре христианской государственности на Руси отход княжеской власти от действительного ее предназначения – служения народу и его нравственным идеалам, чрезмерное увлечение взаимным соперничеством стали причиной народного охлаждения к княжеской власти, ослабления ее харизматической доминанты, равнодушия к ней и нежелания исполнять ее волю. Иначе говоря, ко времени нашествия Батыя не только нарушилось единство Руси, но и произошел разрыв между властью князя и народом. Налицо были признаки системного кризиса государственности.

Набатным сигналом, возвещавшим о возможном развитии системного кризиса православно-монархической государственности, являлось убийство наследника престола, которое потенциально освобождало место на царском троне для всякого искателя приключений.

Убийство Святополком Окаянным первых христианских князей – страстотерпцев Бориса и Глеба – не стало началом общегосударственного системного кризиса, и князю Ярославу удалось сохранить Русь от разгула братоубийственного беспредела. Злодейское убиение великого князя Андрея Боголюбского также могло стать сигналом к разгулу беззакония. Такое положение действительно сложилось в Боголюбове и Владимире, но не распространилось на всю Русь. Слабость единого социально-политического центра оказалась спасительной в ту пору, поэтому системный кризис приобрел характер смутного времени для всего государства лишь в результате многолетней кровопролитной борьбы за власть между удельными князьями, завершившейся иноземным татаро-монгольским нашествием.

В результате татаро-монгольского нашествия не только города с их дружинами, но культурное наследие Древней Руси в основном было уничтожено. Нарушились многочисленные связи Руси с Западом и Востоком, затруднилось общение с Византией; пошатнулись основы древней русской жизни. Не менее тяжелыми последствиями золотоордынского ига для Руси были потери нравственные. Беспрерывные набеги разрушали нравственный климат социальной жизни общества.

Князья губят один другого в Орде, распространяются разбои, утрачивается вера, возрождаются старые языческие суеверия.

Всякое столкновение цивилизаций на поле мировых баталий таит в себе противостояние мировоззренческих систем или мировых религий. В этом плане первая русская смута, результатом которой стало татаро-монгольское иго, в силу своей исторической продолжительности являет собой исключение, связанное с тем, что начинала развиваться она при противостоянии раннего, еще не окончательно укрепившегося православного христианства на Руси с восточным язычеством Великой степи. А преодолевалось смутное время в новом противостоянии: укрепляющейся православно-монархической государственности с исламской цивилизацией.

Полное освобождение от татаро-монгольского ига завершилось во время знаменитого стояния на Угре при Иване III, однако в своем окончательном виде теоретические религиозно-нравственные представления, что власть царя – это власть подвижника церкви, основанная на воплощении народного идеала как хранителя церковного благочестия и святоотеческих традиций, окончательно утвердились на Руси только при его внуке. Политический смысл реформ Иоанна Грозного сводился к созданию нового института управления и нового служилого сословия, чуждого старых, удельных традиций. Царь строит новый институт власти на новом месте, из новых людей. Одно из политических последствий опричнины – консолидация распыленного ранее мелкого и среднего дворянства, наделяемого землями главным образом царской волей, и превращение этого сословия в реальную политическую силу и опору царского самодержавия.

Безусловная заслуга Ивана Грозного состоит в развитии им местного самоуправления, фундаментальной основы всякой формы подлинного народовластия и законодательном формировании им особого института – земского собора, который заменил и княжеские съезды, и народное вече и завершил организационное оформление русской православно-монархической (самодержавной) государственности, ставшей наследницей государственности византийского типа. Со времени Иоанна Грозного земские соборы становятся неотъемлемым институтом жизни и управления на русской земле.

Безусловно, не всякая единоличная власть есть власть самодержавная. Диктатор может воплощать в себе все институты власти, но это не монарх-самодержец. Власть римского цезаря, соединявшая в себе власти всех республиканских магистров, равно как и неограниченная власть короля, не есть власть самодержавная, поскольку она не признает для себя никаких высших обязательных начал и, не отделяя себя от государства, приписывает ему и себе всемогущество. Точно так же восточная деспотия не есть самодержавная монархия. Положение деспота определяется его личным успехом, хотя в деспотии право признается не за силой, как в абсолютизме, но рабская покорность заменяет служение нравственному абсолюту, ибо только в самодержавной монархии единоличная власть получает значение верховной, подчиненной высшему нравственному абсолюту. В самодержавии монархическое начало означает смирение перед Промыслом Божиим. Только выражением силы этого самодовлеющего нравственного подвига – служением нравственному закону – власть самодержавного монарха является верховной. Власть царя – это власть подвижника Церкви, основанная на воплощении народного идеала как хранителя церковного благочестия и святоотеческих традиций. Через это власть самодержца становится властью не самого человека, а нравственного идеала, который не может быть понят без проникновения в учение Православия. Власть самодержавного монарха невозможна без признания народом ее божественного происхождения.

Царь выражает не волю народа, а его православное миросозерцание и, следовательно, олицетворяет ту высшую силу, которая создала этот идеал. Поэтому без единства христианского нравственного идеала у монарха и народа не может быть самодержавной монархии. Подчиняя себя царской воле, народ не превращается, как в восточной деспотии, в покорного раба человеческой личности. Подчинение монарху-самодержцу, говорил профессор М. Зызыкин, не есть подчинение силе, гению человека, как бывает при диктатуре, не есть подчинение слепой силе рока, как в деспотии, а подчинение себя тому, кто призван быть проводником благодати и носителем нравственного подвига. Сам термин «самодержавие» был введен в государственно-политическую практику византийским императором Юстинианом Великим, при котором православная государственность в Византии обрела свою завершенную нравственную и социально-правовую форму.

Как политик и государственный деятель, Иоанн Грозный не только реализовал на практике и теоретически обосновал царскую самодержавную власть в России, но оставил теорию монархического права. Он дал учение о целях самодержавной власти, об ее основах и пределах.

Все европейские соседи, по мнению Иоанна, «суть представители власти безбожной, руководимой не божественными повелениями, а человеческими страстями: все они рабы тлена и похоти». Переводя это на современный социально-политический язык, надо сказать, что действительно в Западной Европе, вследствие культурного ренессанса и утверждения эпохи гуманизма, изменились мировоззренческие ориентиры и политические лидеры вынуждены были учитывать прежде всего эти настроения своих граждан и особенности их новых этических предпочтений, а не руководствоваться единым для всего народа нравственным законом. Грозный царь еще тогда осудил демократический принцип народовластия, который двумя веками позже обоготворил Ж.-Ж. Руссо. В отличие от авторов современных демократических теорий, Иоанн Грозный видел в принципе непорочной, не поврежденной грехом воли человека преклонение перед плотскими страстями, противопоставлял ему смирение перед Промыслом Божиим.

Грозный царь созывал земские соборы из всех чинов Московского государства и для принятия законов, и для решения важнейших государственных вопросов. Он не признавал за подданными приоритета политических прав в отношении к царю – власти богоустановленной, земский собор не был альтернативой власти монарха. Верховной властью была его царская власть, освященная церковью и крепкая верностью православной святоотеческой традиции.

* * *

Не реформы Иоанна Грозного создали условия, при которых разразилась смута XVII века. При его сыне Феодоре Московия росла, крепла и усиливала свое международное влияние. Как один из признаков этого – установление патриаршества. Однако убийство в Угличе наследника престола вызвало в народе крайнее недовольство и брожения. Идея самозванства вытекала почти сама собою из тех обстоятельств, в которых находилась Московская Русь. Подобную авантюру, в силу своей враждебности Московии, не могли не поддержать польский король, литовский канцлер, папский нунций и, разумеется, Орден иезуитов. На Руси вновь настало смутное время. Это был классический пример развития системного кризиса российской государственности, где в течение жизни одного поколения страна пережила все основные стадии падения в бездну беззакония и братоубийства и стремительный взлет к нравственным основам человеческого бытия.

Важнейшим опорным пунктом сопротивления иноверцам и иноплеменникам стала знаменитая Троице-Сергиева лавра. Обложенная врагами, она представляла тогда спасительный оазис посреди областей, охваченных изменой, разбоем и мятежом. Как удивительно повторяется история: та же лавра, из которой вышло на Куликово поле народное ополчение в 1380 году, в начале XVII века стала последним оплотом Православия и самодержавия на Руси. Безуспешная осада Троице-Сергиевой лавры поставила под угрозу успех всего предприятия «самозванства» и вынудила вмешаться в эту интригу непосредственно польского короля.

Великий Земский Собор 1613 года, восстановивший законность на Руси, – не акт случайного стечения обстоятельств, а закономерный шаг обращения в кризисной ситуации к русским соборным традициям, выраженный в восстановлении института земского собора как формы высшего правового авторитета, как особой поземельно-сословной формы народного представительства, которая, в отличие от альтернативной партийно-политической формы проявления социальной активности граждан, приводит к согласованию интересов всех членов общества, а не к крайней политической его поляризации.

* * *

Однако во время реформ Петра земские соборы, обеспечивавшие реальное единение царя с народом, были упразднены. Непосредственное обращение народных учреждений или отдельных лиц к императорской власти было строго зарегламентировано. Устранение Петром соборных традиций лишало верховную власть сакральной составляющей, вновь сделало ее не объектом народного почитания, а целью борьбы политических партий и дворцовых интриг, закулисные решения проводились в жизнь силой дворянской гвардии.

Петербург воспитал и взрастил в своем чреве враждебных русской соборной традиции либеральную интеллигенцию и чиновничью бюрократию – главных разрушителей исторической России. В результате реформаторской деятельности Петра I Россия пережила все беды, предшествовавшие смутному времени: кровь, террор, религиозные и гражданские войны, убийство наследника престола, гонения на христиан, разграбление Отечества. Однако в сравнении со смутным временем XVII века, его польско-литовским иезуитско-католическим пленением и разорением Руси, а тем более со временем варварского татаро-монгольского ига, отбросившего Россию на несколько столетий назад, «революционная перестройка» Петра и иноземное протестантское нашествие XVIII века носили внешне мирный характер и не принесли столько страданий русской земле, а в чем-то даже послужили делу просвещения в России.

Особенность смутного времени XVIII века, протекавшего в протестантской духовной агрессии, состояло в том, что петербургский бюрократически-полицейский режим не только не воспитывал русское национальное самосознание, а наоборот, всячески подрывал и усыплял его. Это равным образом можно отнести и к народу, и к аристократии. Хотя причины такого охлаждения были разные: народ был придавлен тяжелым бременем крепостничества, а петербургская бюрократия и интеллигенция потому и отвергала русскую идею, что высшие слои петербургского общества были заражены антинациональным чувством.

Петербург, построенный на заболоченных берегах Невы в архитектурном стиле, заимствованном в Западной Европе, укоренил в Российской империи иноземные традиции. В результате реформ Петра образовался культурный разрыв между европеизированным высшим классом и народной массой, ставший причиной отчуждения народа от своего царя, в результате чего социальная напряженность в Российской империи была доведена до крайности. Этот разрыв поддерживался и усиливался иноземными браками императорского дома, ставшими после петровских реформ устойчивой традицией. Одним из последствий социальной поляризации России явилось возникновение в просвещенном слое различных социальных движений: народничество, анархизм, – так или иначе ставящих своей целью уничтожение традиционной власти.

Конечно, в русском народе продолжала жить вера в «доброго царя-батюшку». Монархический принцип велик и силен только духовно-нравственным единством, если же оно не поддерживается, то в народе неизбежно зарождаются сомнения в законности такой формы верховной власти.

Следует обратить внимание на то, что начиная с воцарения Павла I в общественном сознании просвещенного слоя империи заметен резкий перелом: промонархические настроения сменяются антимонархическими. Становится модным относиться к верховной власти скептически и иронически, фрондерство становится признаком хорошего тона. Чтобы понять причину этого сдвига, нужно не забывать, что в то время имели право голоса лишь представители дворянского сословия. Другие слои населения были фактически безгласны, «народ безмолвствовал».

Российская культура XVIII – первой половины XIX столетия, в зеркале которой виден образ нашего Отечества и которая определяется термином «золотой век», была дворянской. Народная же культура прочно отгородилась от просвещенного общества и замкнулась в себе. Дворяне, а вслед за ними и все просвещенные массы, со времени царствования Павла I до крушения Российской империи встали в оппозицию к верховной власти.

После реформ Петра переродилась сама психология дворянства, оно в значительной мере утратило веру в Бога, а значит, перестало смотреть на царя как на священную особу. Когда монарх становится нужным лишь для обеспечения порядка, для удержания данных им же привилегий, тогда к нему уже нет любви, коренящейся в религиозном чувстве, его любят лишь те социальные группы, которых устраивает установленный им порядок, и не любят те, которых он не устраивает.

Мемуаристы и историки представили Павла I будущим поколениям как слабоумного и вспыльчивого деспота. Между тем этот «слабоумный» сделал для России за пять лет своего правления больше полезных дел, чем их было за все предыдущее столетие. Однако злодейский заговор прервал реформаторскую деятельность Павла, а последовавшая эпоха великих войн, хотя и способствовала пробуждению народного патриотизма, все же привела к массовому проникновению в просвещенные слои империи разрушительных идей с Запада.

Формально девиз «Православие, Самодержавие, Народность» был произнесен устами графа Уварова во второй половине XIX века, но к тому времени Православие, лишенное своего патриарха, оставалось под властью чиновников от церкви, Самодержавие императорского периода России более правильно было бы назвать западным абсолютизмом, а Народность на деле оказывалась привилегией национальных инородческих окраин.

В основе духовного разложения, экономической разрухи и политической нестабильности Российской империи лежал кризис государственности, который явился следствием кризиса русского национального и религиозного самосознания. Восстановление соборного единства русского народа возможно было лишь в случае, если бы аристократия и вся просвещенная часть общества стремилась восстановить соборное единство с народом. Но представители образованного общества – дворянство, интеллигенция, высшее офицерство, духовенство, государственные служащие и даже высшая придворная знать, включая членов императорского дома, – оказались отделены от простого народа непреодолимой пропастью, и, стоя на позициях как либерализма, так и консерватизма, стали разрушителями русской соборности.

Смутное время XVIII века не завершилось на рубеже XX столетия соборным единением всего русского народа, и доныне не осмыслена губительность для соборного сознания подчинения русской жизни нормам протестантско-потребительской идеологии. Не дана, лишенная идеологических пристрастий, историософская оценка императорской эпохи, и выводы через художественное слово не стали достоянием думающей России.

До сих пор не прекращаются попытки представить Февраль и Октябрь 1917 года роковым стечением случайных обстоятельств. Логика социально-политического анализа императорской эпохи убеждает, что в результате реформ Петра I, ставшего причиной очередного системного кризиса, приведшего к всевластию бюрократии и проведению антинациональной политики, скопились столь непримиримые противоречия, общество было настолько социально поляризовано, что императорская Россия обречена была пройти через революцию.

Основная причина кризиса российской имперской государственности начала XX века состояла в том, что тогда не удалось найти адекватную форму соборного устранения глубочайшей социальной поляризации Российской империи, устранить накопившиеся за многие годы противоречия, примирить народную мечту с практикой имперской государственности. В утрате русскими людьми XX века понимания идеи русской соборности, природы самодержавия и сущности царской власти выразилось главное преступление русской мысли, настолько глубоко проникшее в ее толщу, что оно не изжито и до сих пор.

Если окинуть мысленным взором весь петербургский период, то невольно напрашивается мысль, что тяжелое наследие досталось Николаю II: губительны и непоправимы были последствия того периода развития русской государственности; до предела были накалены противоречия между простым народом, в поте лица добывающем хлеб свой насущный, и чиновничьей бюрократией, интеллигенцией, высшим светом. Глубокая социальная трещина прошла через всю Россию. Насколько ясно понимал это государь? Этот вопрос навсегда останется для нас невыясненным, сокрытым его молчаливо-сдержанной и мистически настроенной загадочной личностью. Во всяком случае Николай II, направляя реформаторскую деятельность в России, старался никого из подданных не обидеть, всех призреть, всем дать мир и покой, всем обеспечить простор творческой инициативы.

Николай Александрович, вероятно, понимал, в чем причина духовного разложения, экономической разрухи и политической нестабильности. Восстановление соборного единства русского народа, идеалов Святой Руси, возможно было лишь в случае, если бы русская аристократия и вся просвещенная часть общества помогала носителю верховной власти прийти к единению с народом. Но образованное общество своими действиями лишь потворствовало разрушительным силам. «Кругом измена, и трусость, и обман», – напишет государь в своем дневнике в роковой миг отречения от престола.

Л. А. Тихомиров, один из горячих сторонников идеи монархической государственности, писал, что еще «в конце XVIII века – начале XIX парламентаризм мог казаться великой идеей, великим открытием политического разума, а потому мог фанатизировать народы, как общенациональный идеал. В настоящее время это невозможно. Парламентаризм обнаружил на практике свою малоценность. Увлекать сколько-нибудь развитые умы он не может. Наше конституционное движение горячо поддерживается только теми, кто заинтересован в нем как в своем классовом орудии господства над страной. Его сторонниками являются адвокаты, журналисты, мелкая интеллигенция, наименее научная часть профессуры, наиболее спекуляторская часть промышленников, то есть все кандидаты в политическую роль. Но нацию в широком смысле столь явно скомпрометированное учреждение уже нигде не может горячо увлекать». Дальнейшее развитие мировой истории показало, что Лев Александрович был большим оптимистом. Современное человечество в основной массе своей продолжает считать этот институт «священной коровой» и непременным атрибутом цивилизации.

Если бы любой царь, король или князь позволил себе совершить тысячную долю тех зол, которые от лица народа творятся народными правительствами, они тотчас же были бы сметены восстанием, а в памяти народов получили бы имена иродов и антихристов. Но беззакония творятся именем народной власти, и народы, загипнотизированные этими словами, поют «аллилуйю» ныне существующему порядку, несмотря на те гигантские расходы, которые из скудных народных кошельков тратятся на бесконечные «демократические» процедуры. Правда, и «народным избранникам» иногда приходится нелегко: в сегодняшней России «законодательную власть» можно разогнать, даже расстрелять на виду у всего изумленного человечества. И что же? Завтра, не испытывая ни малейших угрызений совести, те же депутаты вновь неудержимо рвутся занять парламентское кресло.

Возможен ли спасительный выход из нынешней смуты?

Уникальность советского общества, поглощенного ходом истории, состояла в том, что впервые в истории человечества была сделана столь глобальная попытка практически построить формы социального общежития целиком на основе априорных схем. Сегодня можно сказать, что изначальная слабость этих проектов заключалась, в частности, в игнорировании исторических традиций формирования элементов государственности всех народов России, и особенно русского, его духовно-нравственного идеала. Бесплодность попыток реформаторов управлять процессом заявленного перехода от социализма к капитализму путем указов и постановлений вызвана провалом их стараний «напрямую» использовать чужеродные для российского менталитета и государственности «готовые» западные модели, эффективно сработавшие на другой социально-экономической и политической почве.

Несмотря на очевидные социальные достижения советской эпохи, состояние оккупации продолжалось, в стране царило идеологическое рабство: воинствующее антихристианство и монополия марксистской доктрины. По-прежнему материальные и духовные ресурсы русской земли в размерах, намного превышающих дань времен татаро-монгольского ига, направлялись для подъема и развития кавказских, азиатских и балтийских окраин России. На некогда пустынных землях возведены были прекрасные города, созданы научные и культурные центры; на казачьих землях выросли целые государства для народов, ранее не имевших даже своей письменности, а былые русские города-крепости превращены в их национальные столицы и сегодня становятся очагами новой войны. Все это делалось под видом братской дружбы, а на деле привело к полному обнищанию коренных народов России. Древние русские города, имеющие тысячелетнюю историю, бывшие когда-то хранителями великой культуры, пришли в крайнее запустение и напоминают сегодня чуть ли не послевоенные развалины.

Крушение СССР и мирового социалистического лагеря воочию показало всему человечеству, сколь пагубны попытки построения рая на земле без Бога. Восприняв тысячу лет назад христианскую веру от Византийской империи, Русь смогла не только обогатить ее красочными народными традициями древнего язычества, но и создала форму государственной власти, во многом превосходящую византийский имперский институт христианской государственности. После 1917 года в самые трагические десятилетия Россия смогла выстоять только в силу инерции соборно-державных традиций, которые внешние и внутренние враги так и не смогли уничтожить.

Современная наука многие годы развивалась не просто на рационалистической основе, а в атмосфере воинствующего атеизма, хотя при этом все же оставалась связь науки с русской соборной традицией. Если же говорить о реальном, существующем даже в сегодняшнее кризисное время социально-экономическом потенциале России, то он может стать причиной утраты Россией своей геополитической роли, если не будет востребована накопленная инерция русского соборного начала.

В настоящее время осуществляется попытка «силовым» способом внедрить в России конституционную модель, списанную с французской, и насадить американский образ жизни.

Вот уже триста лет на русской земле разномастные оккупанты сменяют друг друга. Россия уже не принадлежит тому народу, который выстрадал, выпестовал и защищал свою Державу от всех внешних и внутренних врагов. Но любые оккупанты далеки от духа, который присущ русской соборной парадигме. Не нужно выдумывать «русскую идею». Она есть, она дана Творцом, выстрадана всей нашей героической историей. Это наша Православная вера и традиции русского правосознания. Если мы хотим спастись сами и спасти свое Отечество, то должны обратиться к Творцу и возродить веру в силу нравственного начала. Чтобы спасти Россию, надо вернуться к отечественной науке, неразрывно связанной с Православием, которая не признается зaпaдными paциoнaлистами и предсказательная сила которой в состоявшихся прогнозах (в отличие от западных) как раз и заключена в православном мироощущении. Достаточно вспомнить К. П. Леонтьева, более ста лет назад предупредившего o трагедии 1917 года, и о Великой Отечественной войне, и об опасности слияния с прогнившим Западом, и об опасности, идущей с Востока, со стороны Китая. «Леонтьевские» предвидения близки пророчествам апостолов, святых отцов и оптинских старцев. В этом наследии источник силы и надежды, питаясь которым можем удержать Россию от окончательного разрушения, изжить синдромы «духовных эпидемий», развивающихся столетиями, и бездуховной власти или власти ущербного духа.

* * *

Рассматривая историю российской государственности, можно понять, как неоднократно развивалась на Руси эпидемия смутного времени, называемая системным кризисом государственности, который имеет конкретные признаки:

– упадок нравственности в обществе и утрата православной традиции, что приводит к разрушению семьи и других социальных институтов;

– десакрализация верховной власти, утрата уважения к носителю верховной власти, бунты против нее и попытки захвата власти методами политического коварства или применением военной силы;

– превращение страны в арену столкновений противоборствующих партийно-политических и бандитских группировок и, в конечном счете, развязывание гражданской войны;

– экономическое и политическое закабаление страны внешним и внутренним врагом (малый народ – в терминологии И. Шафаревича);

– размывание национальных нравственных идеалов и попытки пересадить на русскую почву чуждые государственные идеи и социально-политические институты.

Преодолевались системные кризисы благодаря восстановлению духовно-нравственных идеалов народной жизни и православных традиций российской государственности, прекращению партийно-политического противостояния, возврату к подлинной законности и традиционным институтам российской государственности, пронизанным духом русской соборности. Окончательный выход из системного кризиса и преодоление смутного времени знаменует собой восстановление национального института подлинного народовластия – земского собора как «гласа всея земли», сформированного на основе поземельно-сословного представительства. Только земский собор соответствует традициям российской государственности, русского правосознания, народному религиозно-нравственному идеалу. Он позволяет эффективно разрешать современные межэтнические, межгрупповые, межсословные противоречия, уравновешивать центростремительные и центробежные тенденции, согласовывать интересы всех земель и сословий, способен остановить разрушительные процессы в государстве, осуществлять эффективное руководство национальной экономикой и позволит России занять достойное место в мировом сообществе.

Сложность состоит в преодолении не только большевистского тоталитарного наследия и западнической беспочвенности, но и в очищении здоровых начал русской державной и политической традиции, искаженных петербургским периодом императорской России. Преодолевать надо одновременно два системных кризиса. Вот почему сегодня жизненно важно вернуться к тем идеям, которые развивали Хомяков, Киреевский, Аксаковы и другие славянофилы, понять, почему они оказались невостребованными в императорской России, использовать их в науке при решении проблем современного кризисного состояния.

А. В. Фомин

Философия истории А. С. Хомякова и современные проблемы исторического познания

Алексей Степанович Хомяков, бесспорно, должен быть признан одним из крупнейших русских философов. Н. А. Бердяев справедливо назвал его «родоначальником самостоятельной русской философии». Человек необыкновенно многосторонний, философ, богослов, историк, публицист, поэт – он является видной фигурой «золотого века» русской истории и культуры. И вместе с тем, писал Бердяев, «Хомякова не знают, не читают, он забыт и неоценен». С течением времени значение и величие человека видится лучше. Может быть, настало время вновь обратиться к наследию А. С. Хомякова и увидеть его актуальность и созвучность современности.

А. С. Хомяков многогранен. Многие его идеи и мысли, в частности идея соборности, понимание христианской свободы, размышления о месте и роли славянской культуры, удивительные по своей широте записки о путях всемирной истории, представляют собой гениальные прозрения. Особого внимания заслуживают «Записки о всемирной истории», с легкой руки Н. В. Гоголя получившие название «Семирамида». Эта оставшаяся незавершенной работа обладает сегодня большой эвристической силой, идеи и выводы которой не только предвосхитили основы более поздних наук – социологии, культурологии, геополитической теории, теории культурно-исторических типов, но и удивительно созвучны современному историческому познанию. В неоднозначно оцениваемой работе мыслитель, подобно сеятелю, бросил в мир массу идей, догадок, мыслей, которые дали ростки, вызвали к жизни новые концепции и теории. А. С. Хомяков ставит вопросы, заставляет сомневаться, размышлять, искать ответы. В этом и заключается ценность его работы, а значимость мыслителя определяется во многом тем, что порой непосредственно, а иногда в неявной, опосредованной форме его идеи оплодотворяют последующее развитие познания.

Историософские воззрения А. С. Хомякова близки современным концепциям становления человечества в процессе универсального развития, гипотезам глобального и универсального эволюционизма, понимания мира как целостной «суперсистемы Вселенная», органической частью которой является человечество, становящееся в ней как закономерный феномен негэнтропийного универсального креативного развития. А. С. Хомяков считал, что в основе бытия лежит сила, понимаемая разумом «как начало изменяемости мировых явлений», что «сила или причина бытия каждого явления заключается во “всем”». Это универсальное всеединство, в соответствии с современным взглядом на мир, закономерно порождает человечество, о необходимости появления которого в универсальном бытии свидетельствует так называемый антропный принцип.

Один из вечных вопросов философии – о смысле истории. Есть ли у исторического процесса объективная цель или тенденция, направленность развития, или же человеческое бытие представляет нагромождение хаотических событий? Размышляя о том, «есть хотя бы малейший смысл в истории», А. С. Хомяков отмечает: «В истории преобладает человек, потому что свободные от вещественных сил прошедшего времени, мы отыскиваем в нем только то, в чем состояли смысл и разум мира земного, а это – судьба человечества»[276]. А. С. Хомяков, конечно, признает наличие в истории смысла. Он отмечает необходимость отыскать среди «бесконечного множества подробностей» начала, предопределяющие «неотвратимую логику истории». Он неоднократно подчеркивал, что «нельзя по справедливости не признать путей промысла в общем ходе истории».

«Не дела лиц, не судьбы народов, но общее дело, судьба, жизнь всего человечества составляют истинный предмет истории… Тут уже имена делаются случайностями, и только духовный смысл общих движений и проявлений получает истинную важность».[277]

А. С. Хомяков разрабатывает концепцию двух исторических начал, двух исходных линий в истории человечества: иранской и кушитской культур. Иран – это тенденция свободного духовного творчества человечества; Куш – это линия подчинения человека необходимости, материальному бытию. Противоборство этих двух начал составляет стержень истории человечества. Их борьба выступает движущей силой развития человечества. Этой теорией А. С. Хомяков и пытается показать смысл, главное содержание исторического процесса. Во всем многообразии исторических фактов, событий, процессов и явлений он выделяет главный вектор – духовное творчество человечества, без и вне которого историческое бытие неполноценно. «Дух борется и страдает; факт живет без смысла, без сознания, без страданий», – пишет мыслитель. Творчество человечества в истории, победа «иранского начала» проявляется, в первую очередь, в историческом творчестве культуры, особенно духовной. Только в нем человек преодолевает материальную ограниченность своего бытия.

Не в социальности заключается суть человека, не она образует и определяет специфику человеческого бытия. На социальности выстраивается более высокое – сущностное качество человека. Специфика человеческого бытия заключается не в общественной организации, которая обусловлена объективными механизмами и закономерностями социальной динамики, организации популяционного поведения. Социальность сама опосредована и преобразована сущностью человека.

В историческом процессе антропосоциогенеза социальные группы, добывая средства к существованию, создают, творят опосредующую их бытие сферу культуры. Эта творческая деятельность, воплощающаяся в многообразных формах культуры, является той творческой силой, которая создает человека. Развивающаяся материальная культура, пополняясь новациями, приобретает в историческом процессе новое качество – духовное содержание – и является способом организации общественной жизни.

В культуре и ее феноменах воплощаются, сохраняются и транслируются имеющие значение для людей способы и формы жизни, навыки, достижения, нормы и правила социокультурного бытия, выработанные в историческом процессе. Энергия культуры обеспечивает историческое развитие человечества.

Для того чтобы понять, что такое человек, необходимо осознать, что такое культура, каковы основные механизмы и процессы ее творчества, функционирования и воплощения в бытии индивидов. Неслучайно внимание А. С. Хомякова и его последователей направлено на изучение и исследование феномена культуры.

Сущность человека не социальна, а культурна. Социальность природна, естественна, непосредственна. Человечность культурна, искусственна, опосредована. Вся история свидетельствует о борьбе в человеке социальности и культуры.

Социальность как система механизмов организации и функционирования, поведения масс индивидов действовала в истории нередко слепо, воинственно, толкая людей и целые народы на кровавые войны, бунты, массовые заблуждения, организованную преступность и жестокость, которые у самого человека впоследствии вызывали изумление, недоумение и ужас. Культура же, творимая в истории и поначалу являвшаяся продуктом действия социальных механизмов, постепенно стала «обуздывать», опосредовать и противостоять естественной социальности. Накапливая, абсорбируя вырабатываемые в процессе исторического развития ценности, нормы, смыслы, культура стремилась ограничить буйство социальности. Заимствуя метафору З. Фрейда, можно сказать, что культура выполняла и выполняет роль седока, стремящегося обуздать и покорить, подчинить себе природную социальность человека. Нередко в этой борьбе победу одерживала социальная природа человека. Скакун сбрасывал седока и топтал его копытами, и тогда гибли культурные ценности, рушились храмы, гибли города, горели книги и люди. Но часто и седок обуздывал строптивого скакуна, подчиняя его своей воле. Борьба иранского и кушитского начал в истории продолжалась…

Следует заметить, что создателем, творцом культуры являлись и Иран, и Куш, но характер созидаемых ими культур был различен и по-разному ориентирован. В иранской культуре преобладало духовное, творческое, поднимающееся от земного к горнему начало. Используемые А. С. Хомяковым понятия Ирана и Куша следует сегодня понимать аллегорически, несколько условно: как два типа социальной культуры или культурной социальности, противоборствующие и по сей день на разных уровнях человеческого бытия.

Если в качестве исходной позиции берется концепция социальной сущности человека, недостаточно глубоко понимающая и раскрывающая специфику человеческого бытия, то история человечества может быть представлена как не имеющий определенной заданности, объективной цели своего развертывания процесс, детерминируемый множеством разнонаправленных действующих факторов (стремлений, воли, потребностей, действий социальных элементов: индивидов, групп, масс). История тогда предстает как процесс, обусловленный материально-духовной деятельностью множества преследующих свои цели субъектов: элементарных и сложных социальных индивидов. В этом процессе цель исторического развития формируется и определяется временными, краткими целями и деятельностью, она стихийна и изменчива. Поэтому человечество представляет собой, по меткому выражению А. Зиновьева, «человейник», живущий по строго определенным законам социальности и имеющий целью в первую очередь поддержание, сохранение и распространение своего существования, и не более того. Несмотря на все усилия по самосохранению, этот человейник, просуществовав более или менее длительное время, неизбежно погибнет. Но пока он живет благодаря строгому ordo ordinans самоорганизации социальных систем бурной жизнью, в борьбе, которую порождает стремление элементарных и сложных социальных субъектов к реализации своих интересов и достижению своих целей.

Но если человечество в истории есть только «глобальный человейник», то тогда допустимы любые проявления жизни, присущие популяциям и социальным образованиям: в человечестве это убийства, интриги, ложь, буйство страстей, разнообразные пороки, кровавая борьба, войны. Все, что не уничтожает «человейники», а способствует их существованию и выживанию наиболее устойчивых и сильных форм, пусть даже посредством уничтожения части популяции. Все это не только возможно и допустимо, но и нормально. Тогда такие события, как этнические, межгосударственные и религиозные войны, массовое истребление покоренных народов или иноверцев, кровавые мятежи и бунты, казни Карлом Великим саксов, Столетняя война, Жакерия, конкиста Центральной и Южной Америки, разорение ордами Чингисхана и Батыя цветущих городов Средней Азии и Восточной Европы, резня, устроенная турками в Болгарии, Греции, Армении, массовые аутодафе святой инквизиции, истребление евреев и славян в концлагерях Второй мировой войны и многие другие эпизоды мировой истории должны восприниматься как «нормальные». А такие представители вида Homo, как Саргон I, Рамзес II, Алкивиад, Тарквиний Суперб, Сулла, Нерон, Диоклетиан, Хлодвиг, Филипп II, Вильгельм Завоеватель, Писарро, Александр и Чезаре Борджиа, Фридрих II Прусский, Кромвель, Гитлер, Сталин, Пиночет и многие подобные им, являются «самыми человечными» из людей, и если уж не достойными всяческого подражания и восхищения, то во всяком случае являют пример нормы человеческого поведения.

Если человечество – только «человейник», то все не только можно, но и все бессмысленно. Бессмысленно не с точки зрения «человейника», ибо в нем осмысленно все, что возможно, а возможно все, несмотря на вырабатываемые культурным развитием нормы социальной жизни и поведения. Но это осмысленность дурной бесконечности бытия, которое бессмысленно в отношении развития мира, его перспектив и роста. То, что в мире есть развитие, рост, усиление творческих потенций, у нас уже не вызывает сомнений. Но тогда не с человеком и не с человечеством связаны перспективы мира. Человечество лишь часть живой плоти этого мира, которая, отжив, отомрет, уступив место новым формам бытия. В этом «человейнике» все лишь суета сует, лишено смысла и ценности, нравственных оценок и критериев, и тогда наемный убийца выполняет такую же социальную функцию, как оперирующий хирург, пожарный, тушащий огонь в горящем доме, или профессор, читающий студентам лекцию по истории этической мысли.

Конечно, в историческом познании важно выявление и формулирование закономерностей общественной жизни. А. С. Хомяков не только признает существование этих законов, но и называет некоторые из них: законы взаимодействия и смешения разных культур и этносов, взаимосвязи материальных и духовных факторов человеческой исторической и культурной деятельности, предвосхищая позднейшие концепции социологии и культурологии. При этом, по замечанию мыслителя, «все связано, все находится в условиях взаимного действия и борения». Среди «общественных законов» А. С. Хомяков отмечает действие некоторых исходных культурных архетипов, определяющих характер, направленность и тенденции развития отдельных народов или, говоря современным языком, конкретных социокультурных систем. Так, он указывает на гармоническую связь мифов с психологией народов, носящую отпечаток своей исходной родины, или, например, пишет о прямой связи средневекового германского зодчества «с будущими развитиями мысли в Шеллингах и Шиллерах»… А. С. Хомяков усматривает в историческом процессе то, что сегодня в науке называют синергией развития социокультурных систем, социальной синергетикой. Он пытается показать, как природные ландшафты, особенности материальной жизни определяют характер духовного творчества конкретных племен и этносов и создают индивидуальный характер развития каждого народа, а во взаимодействии последних формируют облик всего целокупного человечества.

Человечество, общество, люди действительно живут, подчиняясь общим закономерностям функционирования социальных систем, механизмам адаптивной и креативной самоорганизации, то есть таким же объективным механизмам, каким подчиняются сложные биосоциальные популяции. Познать эти закономерности, несомненно, необходимо и очень интересно. Но все же такое познание не ответит на вопрос о смысле человеческого бытия. Повинуясь этим механизмам и закономерностям, поколения людей будут повторять в общем те же социальные действия и ошибки, вызывая к жизни те же драмы и трагедии истории. И в этом непрерывном потоке бытия, кроме поддержания его существования, нет глубокого смысла.

Толкование человеческой истории и бытия как «человейника» возможно. Но до какой же степени человек должен не уважать самого себя, чтобы допустить его? Неужели мыслители, веками мучительно искавшие ответ на вопрос о смысле бытия, творцы, вырабатывавшие нравственные, духовные и эстетические идеалы, ошиблись, и путь мирового развития проходит мимо человека, не через него?

Для православного мыслителя А. С. Хомякова подобные мысли недопустимы. Он неоднократно подчеркивал, что нельзя по справедливости не признать путей Промысла в общем ходе истории. Исторический процесс осмыслен лишь постольку, поскольку в течение времени происходит не только накопление культурного слоя, но и воспитание, образование души самого человека. Согласно А. С. Хомякову, опыт веков учит нас всеобщей логике души. Вся история человечества направлена на реализацию этой логики. Создание человека односторонне и мелко, но завет предков, запечатленный следами развития, обнимает собой всю душу, и в этом процессе не умирают ни хорошие, ни дурные зародыши, закинутые прошлой жизнью. Этот опыт истории имеет очень важное образовательное значение для совершенствования человека, в вечном поступательном возрастании человека как целостного субъекта, существующего в национально-культурных формах различных племен, народов, этносов, играющих в этом развитии неодинаковую роль.

Иное дело, если в «хаосе» происходящих во времени действий и процессов, во множесте событий, поступков, в творческих порождениях социальных субъектов усматривать некую тенденцию, направленность, которая может быть находима эмпирическим путем или усматриваться путем некоей веры в человека и его призвание, но в любом случае история человечества обретает смысл. Этот объективный смысл «направляет» ход исторических процессов, лежит в их основе, даже когда сами субъекты истории не знают о нем. Он телеологичен, но лишь отчасти. Если рассматривать историю человечества как заранее решенный и определенный в своей цели процесс, то она лишается смысла. Телеология истории, возможно, такова, что ее смысл исходно определен общей тенденцией универсального саморазвития, в то время как цель этого процесса не задана, она формируется в каждый период самими процессами исторического развития. Таким образом, история осмысленна, но не телеономна. В ней человек, подчиняясь высшему смыслу, действует самостоятельно. Человек, по мнению А. С. Хомякова, – «существо деятельное», он должен не «угадывать минуты непосредственного действия воли Божией на дела человеческие», а «напрягать все Богом данные силы, не требуя от Него чудес и исключений из общих законов».

Осмысливая историю, нужно строго различать, по выражению А. Шопенгауэра, «историю деяний» и «историю творений». Первая, создавая ткань бытия человека, порой бывает мало поучительна с точки зрения познавательной ценности и нелогична с точки зрения оценки перспектив человеческого бытия. Безусловно, она оказывает непосредственное и сильнейшее влияние на жизнь современников и последующих поколений, на направление истории. Но эта стохастическая история деяний, преследующих свои корыстные и зачастую мелкие цели множества людей, лишена смысла. В истории деяний рождается история творчества культуры, создания новых феноменов бытия, ценностей, смыслов, преображающих самого человека, прорывающих ткань ограниченного существования и ведущих к новым осмысленным творческим высотам. Если так, то смысл имеет история не деяний, а творений.

Культуро-творческая сущность человека вступает в противоречие с его социальной природой. Культура пытается ограничивать действия механизмов социальности, стремится оградить человека от пагубных животных страстей, аффектов, агрессивности, жестокости, алчности, похоти и т. п. Это борьба человека культурного, духовного, человека-творца против человека естественного, природного, ограниченного социальностью.

ХХ век не был гуманнее, чище веков XIX, XV, XIII, V… Социальные катастрофы и его катаклизмы еще раз показали жестокую суть человеческой социальной природы. Не приходится сомневаться, что и ХХI век будет не менее сложным и трудным. Все это ставит под сомнение гипотезу о совершенствовании человека, его поступательном историческом развитии. Прогресс в человеческой истории происходит не как единый однолинейный целостный процесс, а осуществляется в жизни и деятельности конкретных людей.

Коль скоро в основе исторического процесса лежит тенденция развития в человеке и через человечество универсального творчества, усиления его мощи, при всем трагизме истории в ней все же обнаруживается (пусть порой не очень ярко) тенденция победы культуры над силами природной социальности; победа Ирана над Кушем. Достижение этой победы, обуздание всадником норовистого скакуна – один из аспектов смысла истории.

Прозрения и мысли А. С. Хомякова не только предопределили направления дальнейшего развития русской историософии в лице В. С. Соловьева, Н. Я. Данилевского, Н. А. Бердяева, Л. Н. Гумилева, но и предвосхитили теории исторического познания конца ХХ – начала ХХI века. Волновавшие его вопросы, данные им ответы на них созвучны и современному историческому познанию. Его завет: «Наука историческая должна быть плодотворной и живой, а не мертвой и кропотливой», – и сегодня звучит актуально!

П. Л. Зайцев

Два образа «мужского» в историософии А. С. Хомякова

«3аписки о всемирной истории», принадлежащие перу А. С. Хомякова, вот уже полтора столетия привлекают к себе внимание исследователей уникальностью историософского концепта, представляющего собой законченную дуалистическую схему. Вопреки гегелевскому монизму Хомяков зрит исторический процесс в борьбе «иранского» и «кушитского» начал, врожденных в разные этнокультурные общности и проявленных в сфере целеполагания. Ответить на вопрос, почему одни народы предпочитали огораживать себя «Великой Стеной» или возводить над собой «Великую Пирамиду», в то время как другие передали потомкам величие «Слова», Хомяков не смог. Зато он сумел, «увидев тему», развести качества «строителей» и «поэтов».

«Кушиты» вышли из стран мегалитических построек, мумификации и ритуального членовредительства: Египта, Индии, Китая. Их духовная жизнь подчинена смирению и покорности перед необходимостью, связана формализующим эту необходимость «Законом». «Иранцы», также расселенные по миру, являются носителями свободной стихии духа, личности, будучи устремлены не к ритмизации, а к мелодизации мира. Духовная жизнь «иранских» племен подчинена «Завету», что располагается в пространстве «между» Богом и людьми.

Система историософских взглядов Хомякова в свое время сыграла определенную роль в качестве славянофильского ответа Гегелю, продемонстрировав возможность нелинейной, диффузной истории. Однако вызов философа не был принят исторической наукой, весть о «кушитстве» и «иранстве» дошла до увлеченных идеей эмпирической, позитивной науки историков в качестве красивой метафоры, не более. Между тем сегодня, когда историческое познание переживает парадигмальный кризис, существует возможность для возвращения методологических возвещений Хомякова в исторический дискурс. Стремительное развитие гендерной историографии дает тому все основания. Кажется, в терминах «кушитство» и «иранство» выражается не столько суть истории человеческого рода, сколько лики мужского начала, присутствующего в устойчивых образах маскулинности. Маскулинное мироотношение, выстроенное по «кушитскому» типу, содержит в себе те жизненно-необходимые качества, которые закрепила за мужским родом архаика. Ноша титана, давящее на плечи небо, была распределена между «кушитами», измеряющими «мужское» той долей от общего бремени, что смог на себя взвалить и вынести каждый из них. Подобная маскулинная интерпретация проясняет мотивы «Великих Строителей», а также «Законодателей» и «Судей», которыми были «кушиты». Подчинение необходимости – вот единственная форма «мужского», исходящего из идеи власти и ответственности над миром или его элементом. Социальные роли мужчины, включаемые в масштаб «кушитства», определяются «волей к власти» или, точнее, «волей к власти над всем стихийно-усмиренным и природно-освоенным» и проецируются в брачные отношения во «власть над женой». Жене – телесному воплощению покоренной природы – «кушит» мог предпочесть ее вещественный аналог, фетиш, ту же пирамиду или стену, получающую имя хозяина.

Разбросанные по ойкумене архаичные смыслы маскулинной идентификации, будучи собраны в понятие «кушитство», становятся «названы», получая имя для дальнейшей репрезентации. «Иранство», в его гендерной интерпретации, представляет собой иной вариант целостности «мужского». Странников «иранцев» небо влечет к себе, а не склоняет к земле. Отсутствие вещественных аналогов брака в окружении «иранцев» указывает на отсутствие необходимости самого брака. Общество, не только предоставляющее мужчине возможность монашества, но и возводящее монашество на вершину социальной иерархии, оформляет мир по чертежам храма, а не мастерской.

Оставляя потомкам не только «дело», но и «слово», «иранцы», или, используя выражение Мухаммеда, «люди книги», легитимизируют маргинальный в «кушитской» культуре образ мужчины-пророка, мужчины-поэта, мужчины-философа. Например, образ Иисуса, умирающего и воскресающего не в качестве Мужа, а Сына, не утратившего невинности Агнца, типичен как раз для «иранской» культуры. Причем в отличие от архаичных маскулинных представлений, уравнивающих неженатого мужчину с женщинами и детьми, масштаб безбрачной жизни мужчины не умаляет его мужского содержания, позволяя «властвовать над миром, нуждающимся в спасении, а не в обуздании».

«Кушит», локализованный браком, хранит своих близких, но не способен спасти всех, кто нуждается в спасении. Маскулинный масштаб строителя, чья «воля к власти», обуздав природу, возвестила: «все суета» – оставляет землю архетипу пророка. Одним назначено строить, иным проповедовать. «Идущий за мною сильнее меня», – сказал Иоанн Креститель. Право на проповедь и учение, полученное мужчиной, не состоявшим в браке, означало утверждение закрепленного в Нагорной проповеди права на бессилие…

Древняя Русь, смотрящая на потомков глазами нерукотворных образов, раскрывает тайну загадочной русской души, в одиночестве несущей «Осенние марафоны», «Жестокие романсы», «Вокзалы для двоих», крест «иранства». Пространство Интернет-культуры, опутавшее современный мир своими сетями, выступает наследницей «кушитских» начал, будучи поделено на «домены» их хозяевами, карающими за нарушение своих прав отлучением от информации. Эти тезисы, высказанные, но недоказанные, позволяют выразить убеждение, что эвристические интенции из воззрений А. С. Хомякова способны заполнить не только методологический вакуум вокруг «мужского», сфера их применения – вся антропо-культурная реальность.

С. Ф. Денисов

Антропологический эссенциализм А. С. Хомякова как метод объяснения цивилизации и культуры

Антропологическим эссенциализмом называют методологические установки, в которых многообразные социокультурные явления объясняются на основе представлений о сущности и природе человека. Он противопоставляется антропологическому экзистенциализму, в котором объяснение социальной и культурной жизни осуществляется через психические состояния человека. Страх, тоска, свобода и другие феномены принимают здесь онтологическую форму.

В своей основной работе «Семирамида», которую А. С. Хомяков писал почти двадцать лет и которая была опубликована только после его смерти, русский философ демонстрирует эвристические возможности методологии антропологического эссенциализма и негативное отношение к антропологическому экзистенциализму. Уже на первых страницах своего труда он ведет речь о природе человека, выделяя в ней три начала, которые в свою очередь послужили основанием генезиса всего многообразия социальной и культурной жизни. Одним из этих начал является вещественный, материальный состав природы человека. «Человек по своему вещественному составу подчинен общим уставам земной природы, и черты, неизменно передаваемые от поколения к поколению, служат основанием разделения всего человечества на несколько племен, отличных друг от друга».[278]

Социальная жизнь тоже включается в сущностную природу человекa, которая неизбежно порождает различные типы обществ, в том числе и государства. «Человек приближается к жизни более истинной и достойной его определения, вступая произвольно в общество других людей. Начинается размен сил и взаимных пособий, поставляются условия, возникают законы, рождаются государства»[279]. Человек – существо духовное, и это тоже его сущностная особенность: «Человек, царь и раб земной природы, признает в себе высшую, духовную жизнь. Он сочувствует с миром, стремится к источнику всякого события и всякой правды, возвышается до мысли о божестве и в ней находит венец всего своего существования».[280]

Таким образом, природа человека порождает первоначальные, протокультурные и протоцивилизационные явления, такие как племенные особенности народов, специфика государственных образований и духовно-религиозная составляющая. По терминологии А. С. Хомякова, они звучат как деление человечества по племенам, государствам и вере. Кроме того, в самой человеческой природе русский философ выделяет ее сущность, которая заключается в том, что над человеком всегда довлеет свобода и необходимость: «Беспристрастный разбор древних религий дает нам новое правило для их коренного разделения: отстраняя случайности изложения и формы, в которых они дошли до нас, мы находим, что главный их характер определяется не числом богов и не обрядами богослужения и даже не категориями ума (знающего), но категориями воли. Свобода и необходимость составляют то тайное начало, около которого в разных образах сосредоточиваются все мысли человека»[281]. Эти сущностные основания человеческой природы становятся центральными также в племенной и государственной организациях человека. Так, для скотоводческих племен характерно стремление к свободе, в то время как в земледельческих племенах формируется смиренная подчиненность. Протокультурная человеческая природа и сущность человека формируют характер как отдельного индивида, так и целых народов. Скотоводческие и охотничьи племена навсегда сохраняют чувство личной гордости и презрения ко всему чуждому. «Это чувство презрения к чуждому долго сохранит народность их. Победители, они угнетают порабощенных и не смешиваются с ними; побежденные, они упорно противятся влиянию победителей и хранят в душе инстинкты».[282]

А. С. Хомяков не оперирует понятиями «культура» и «цивилизация», но тем не менее в «Семирамиде» дает оригиналъную концепцию соотношения их как фундаментальных явлений человеческой природы и сущности. В настоящее время существуют три взгляда на соотношение культуры и цивилизации. Одни философы настаивают на их отождествлении, другие, подобно О. Шпенглеру, рассматривают цивилизацию как этап в развитии культуры, который характеризуется ее упадком и гибелью. Третьи ведут речь о единых составляющих социокультурной жизни. Цивилизация порождается такими потребностями человека, как потребности в обороне, еде, размножении, а культура генерируется на основе заложенной в человеке потребности в смысле жизни и высших целях. Для этой позиции характерно представление о том, что одни компоненты социокультурного процесса являются цивилизационными, а другие – культурными. А. С. Хомяков, по существу примыкая к последней точке зрения, предлагает более тонкий и выверенный вариант.

В работах великого русского философа любые социокультурные явления представляют собою некий сплав культурных и цивилизационных компонент. Даже религиозность включает в себя культурные и цивилизационные начала. Культура связывается со стремлением человека к свободе, в то время как цивилизационность опирается на необходимость. При этом кушитская и иранская религиозности не существуют в чистом виде, они переплетены. Таким образом, культура и цивилизация существуют только как составляющие, как компоненты единого социокультурного процесса.

Ю. А. Закунов

Основные альтернативы социокультурных ценностей как продолжение идей славянофильства

Трудно переоценить значение славянофильства для развития отечественного мировоззрения. С одной стороны, это источник, давший начало одному из магистральных направлений, которое объединяет «державников», «почвенников» и прочие национально-патриотические силы самых разных политических и религиозных убеждений и оттенков в их противостоянии западному влиянию. С другой стороны, что представляется в настоящее время более существенным и верным, это то, что за вычетом обусловленных спецификой XIX века проблем (например, славянского единения) идеи славянофилов, в частности А. С. Хомякова, есть не антитеза, крайняя оппозиция западничеству, но золотая середина между ценностями западной и восточной цивилизаций.

Вся история ХХ века, а также победы, страдания и невиданные катаклизмы в российской истории служат наглядным подтверждением тому. Но это во многом и гипотетический путь, поскольку Россия далеко не всегда могла ему следовать, отклоняясь в те или иные крайности. Узка российская альтернатива между очевидно негативными тупиками грубого атеизма и религиозного фанатизма, между социальными обрывами самовластья, тирании и анархией, вседозволенностью. Но еще более сложным оказывается синтез между Востоком и Западом, которые несут в себе как положительные, так и отрицательные «заряды».

Вопрос о соотношении азиатского и европейского в России не столько географический, сколько духовно-исторический и всемирно-исторический. Под западным влиянием понимались преобладание «общечеловеческих» ценностей и необходимость им следовать: прогресс, активность, культурное развитие, рационализм, либерализм и демократия – тогда как восточное начало несло в себе то, от чего следует отказаться: созерцательность, застой, религиозная фанатичность и деспотизм. Соответственно западники призывали к духовной и социальной революции, состоявшей в отказе от исторически выбранного народом «созерцательного Православия», якобы ведущего Россию к Востоку, и в обращении ее к «деятельному» Западу. Напротив, славянофильская традиция всегда указывала на извращение Западом подлинного христианства, что неизбежно приводило Запад к духовной деградации и в конечном счете приведет к распаду его цивилизации. Попытки синтеза делались неоднократно, в частности, В. С. Соловьев пытался соединить эти две крайние позиции. Для него и западное, и восточное христианство – односторонние начала, не обладающие сами по себе полнотой истины, отсюда необходимо соединение православной духовности с деятельным началом католицизма. Эту задачу, считал он, может решить только русский народ, принадлежащий и западной, и восточной культуре, в результате возникнет якобы вселенское теократическое государство, объединяющее все христианские народы.

Взгляды славянофилов, в том числе А. С. Хомякова, представляются при этом более жизненными и совершенными. Идея соборности, философски осмысленная и воспринятая из церковной и социальной жизни, дает возможность совместить божественный провиденциализм с активностью человека, ибо сам «дух божий, живущий в совокупности церковной», «проявляется во множестве».

На отечественной почве А. С. Хомяков положил начало философской традиции, конкретизирующей христианскую истину в различных сферах культуры. Она философски, исторически и научно обосновывает возможность и необходимость строительства христианской культуры и особую роль в этом России. Определение Хомяковым церкви как объединения людей не по человеческому усмотрению, а по божественной благодати есть важнейший критерий отличия русского пути от западного. Особенность формулировки русской национальной идеи как творческой реальной ведущей силы в том, что она обосновывает добровольную христианизацию всей культуры через свободное восприятие сердцем божественной благодати, как «единство в свободе по закону Любви» (А. С. Хомяков), как постоянное стремление к совершенству. Вся русская культура, все стороны жизни будут обновляться и вестись духом сердечной любви к Богу и человеку.

Зазор между данным бытием, заданием и историческим осуществлением задания часто приводит к противоречиям. Так, краеугольным камнем воззрений славянофильства являлось мнение о том, что приобщение к «православным истинам» оказывает решающее влияние на формирование «лучших качеств русского народа». В реальной же жизни ощущается явный недостаток этих «православных истин». Они видели выход в «очищении» Православия, которое разрешит противоречие между религией и разумом и направит развитие России по пути создания «органического общества», стоящего во главе мировой цивилизации. Вопрос об оценке исторического пути и будущего России связан с ее главной национальной идеей, сила которой в религиозности, соответствующей природе народной души и объективным условиям исторического бытия. Для славянофилов она должна быть обязательно христианской. «Россия может быть только христианской или ничем», – полагал А. С. Хомяков. Но не католической или протестантской, а православной. Для Православия церковная истина не принадлежит избранным, она достояние всех, кто «вошел в церковную ограду». Приобщение к истине не может быть насильственным, так как «всякое верование <…> есть акт свободы»[283]. «Христианская истина не нуждается в постоянном покровительстве», и «чрезмерная о ней забота ослабляет, а не усиливает ее». Свидетельствует лишь тот, кто «живет в Истине», которая себя «не доказует, а показует», и у кого исповедание веры неотделимо от дел. А. С. Хомяков был против огосударствления православной церкви и считал его порождением не коренных, соборных начал, а чисто историческим явлением. Подлинная церковь «не доказывает себя <…> но свидетельствует собою» и не сводима к каким-либо теоретическим формулам.

В России подлинное объединение людей возможно не формально, внешне, по каким-то отдельным признакам, но прежде всего соборно, на основе свободы личности, через воплощение принципа «единства во множестве», который утверждает критерий истины в полноте взаимосвязей божественного и человеческого, в соборном мнении церкви, в корне противоречит «папизму», подавляющему свободу духовно и организационно, и протестантизму с его замаскированным индивидуализмом.

Для славянофилов источником власти был народ. Встать в истинно русские отношения друг к другу значило жить по совести, по правде, по-божески. Задачу «внутренней истории» России славянофилы видели «как просветление народного общинного начала общинным церковным».

Все сословия должны пользоваться покровительством самодержца, и предназначение русского государства не в том, чтобы стать выразителем интересов зажиточных или аристократических кланов, но в том, чтобы «действовать в интересах всей русской земли» и быть защитником правды Божией на земле. Однако в России произошла деформация самодержавного принципа: «дворянство разлучило простой народ с царем», закабалило народ в крепостном праве и поставило свои корыстные интересы выше служения «Вере, Царю и Отечеству». По сути это был путь западноевропейский, чуждый России. Его выбрал Петр I – «революционер на троне», заложивший основы абсолютизма, подчинивший историческую (но не мистическую) церковь государству и заставивший работать русский народ на чуждые идеи, а потом в лице его «достойных» преемников на престоле – на онемеченных дворян. Дворянство превратилось в онемеченное барство и защищало свои классовые интересы, из него выходили не только декабристы или фанатичные поборники официального царского режима.

Истинное народничество А. С. Хомякова и его идейных соратников проявлялось не в формально-правовом понимании народа, который для них являлся «единственным и постоянным действователем истории». В триаде «православие, самодержавие, народность» славянофилы отдавали предпочтение народности скорее из-за исторического момента. Народолюбие и народовластие были воплощением исконного идеала Святой Руси, в котором сосредотачивалось то лучшее, что есть в народе и что олицетворялось в святых и самодержце.

Разрушение именно духовных национальных основ, о которых глубоко и вдохновенно писал А. С. Хомяков, привело в ХХ веке к ситуации, описанной выдающимся русским мыслителем И. А. Ильиным. Недовольство ограничениями прав личности, требования внешней свободы, соблазн «все разом взять и устроить» вместо длительного улучшения законов и развития внутренней правовой культуры привели к своей противоположности – отрицанию личности вообще (единица – ноль), ликвидации ее прав и отождествлению с безликим коллективом. Желание экспроприации земель и чужой собственности, получение чужого даром и в неограниченном количестве привело к отнятию всего у всех, ликвидации права частной собственности. Ропот на царскую цензуру и несвободу слова закончился монополией слова, печати и даже мысли. Критика церкви привела к безверию и пошлости, недовольство «полицейским гнетом» и всевластьем царя – к невиданной диктатуре и насилию, протест против великорусского национализма и угнетения великодержавным шовинизмом малых народов закончился отрицанием идеи нации вообще и стиранием национальных особенностей Интернационалом, а требование расширения народовластия – фарсовой пародией на подлинную демократию. Революционеры восстали на христианские заповеди, утверждающие, что жизнь на земле невозможна без терпения, смирения и отречения. В итоге ни один исторический режим не возлагал на своих «подданных» такого бремени изнурительного терпения, вынужденного смирения и унизительного отречения.[284]

Неудача термина «славянофильство», более запутывающего проблему, хорошо видна на примере Константина Леонтьева, которого до сих пор называют поздним славянофилом, несмотря на его мнение, что «славянские народы жили и живут чужими началами», «их нынешняя культура слагается отчасти из слабых остатков традиционного византизма, большей же частью – из стремительно усвоенных элементов прогрессивного европеизма». Термин «славянство» существовал для него без всякого определенного культурного содержания, а известный его афоризм гласил: «Славянофильство есть, а славянства нет». Поэтому слияние славян с Россией, к которому стремится панславизм, не только не может быть целью здравой политики, с русской точки зрения, но было бы прямо опасным для России, так как это усилило бы «новыми струями уравнительного прогресса наши разлагающие демократические элементы и ослабило бы истинно-консервативные, т. е. византийские начала нашей жизни».

Существует соблазн очередного мифотворчества, умозрительного понимания идейного наследия А. С. Хомякова, использования его в «своих интересах». Особенно это характерно для так называемых западников. Приклеив в свое время ярлык «славянофилы» к своим идейным противникам, они теперь активно муссируют термин «любовь», часто употребляемый А. С. Хомяковым для прояснения категории соборности, толкуют его чуть ли не тождественным современному понятию «толерантность». Налицо подмена глубоко религиозного значения любви в смысле свободного полноценного единения людей на основе божественной благодати конъюнктурными «многомыслием», «плюрализмом», терпимостью к иному. Очевидно, что христианская любовь к злу невозможна, так же как невозможен холодный огонь. Лишь отделив человека от зла, мы его спасаем. «Благодатный огонь», исходящий от гроба Господня, не жжется и дан как чудо и обетование будущей жизни. Когда же признается право на гордыню, лихоимство, разврат и прочие мерзости и называется это «иным образом жизни», то тем самым люди, на словах исповедущие «любовь к ближнему», самонадеянно возлагают на себя «божественное» бремя «благодатного огня», что на самом деле погружает их самих и тех, кого они «любят», в «геенну огненную». Подлинная любовь, которую имели в виду славянофилы, по истоку своему свободна (невынужденна), по природе (почве) и направленности своей благодатна (божественна), а по виду связи жертвенна и целостна.

Изучение наследия А. С. Хомякова требует цельности, при этом метод познания должен соответствовать предмету. Нельзя рационально расчленять его учение, тем более, что пафос «проповеди» мыслителя есть цельность. Особенно это касается утверждаемого им принципа соборности. То, что западное рациональное сознание часто рассматривает как слабость, как отсутствие четких границ, размытость в формулировках, должно рассматриваться как сверхрациональная сила, стремящаяся к полноте.

В учении о церкви А. С. Хомяков, следуя святоотеческой традиции, рассматривает ее не в чисто экклезиологическом смысле. Церковь как мистическое «тело Христово» и вмещающая в себя «полноту Святого Духа» есть универсальное, соборное единение, не отождествляемое ни с какой социальной общностью, но и не противопоставляемое общественным институтам. Как во Христе воплощено гармоничное соединение божественного и человеческого, так и в церкви, предназначение которой в преображении земного, есть живой, исторически цельный синтез земного и божественного. Путь миропочитания, то есть ущемления божественного в угоду земному, путь обмирщения и приспособления, характерный для Запада, противостоит России не меньше, чем путь характерного для фанатичного и «религиозного» Востока мироотрицания, то есть «возвышенного» обособления небесного от мирского.

Из того, что соборность относится к сверхэмпирическому бытию, вовсе не следует, что она есть чисто божественная характеристика, не содержащая в себе антропологического начала по существу. Различение божественного и человеческого не должно переходить в разделение. Христологический аспект помогает разрешить проблему в целом. Упрек в двойственности и эклектике должен быть отвергнут, иначе пришлось бы подвергать сомнению богочеловеческую природу самого Христа. Непостижимую для формального сознания антиномию снимает идея преображения мира духом Христовым, добровольная христианизация человеческой культуры.

Если церковь есть центр человеческой жизни как индивидуальной, так и общественной, понимаемый как мистическая связь, дарованная самим Богом, то тогда понятно и значение русской общины. Она выступает не как очередная умозрительная конструкция, экстраполяция (перенос) религиозного в плоскость мирского, социального, но как конкретизация, народный институт, обладающий реальной силой духовно-нравственного внутреннего содержания и благодатной направленности осуществлять жизнь по законам любви, национального самовыражения и межэтнического согласия. При таком понимании единство не может быть формальным, лишь на почве совпадения взглядов, убеждений, образа жизни (на западный манер), но на духовно-онтологической основе (здесь духовное ни в коем случае не совпадает со сферами деятельности – художественной, научной, философской и даже религиозной). Подлинная соборность (или «единство во множестве») возможна лишь как мистическая свободная связь по божественной благодати, а не по человеческому усмотрению. Подобному единению, конечно, чуждо насилие, внешний авторитет, страх, лжечудеса, тайны для посвященных, слепой коллективный инстинкт или произвол и духовная анархия. Здесь симфоническое многоголосие хора и богатая гармония красок противостоят монотонному однообразию мелодии и серому одноцветью в не меньшей степени, чем какофонии множества звуков и бессмысленному нагромождению красок западных модернистов.

Предлагаемая таблица дает обобщающее представление об основных альтернативах социокультурных ценностей и «срединном» пути, о котором в свое время «пророчили» А.С. Хомяков и славянофилы.

А. К. Попов

А. С. Хомяков и судьба российской империи

О цивилизации вообще существует множество мнений – от Хомякова, Данилевского, Леонтьева до Шпенглера, Тойнби и Хантингтона. Самое нейтральное и секуляризированное восходит к П. Сорокину. Цивилизация – это социокультурная суперсистема, сложившаяся в процессе исторического развития вокруг ядра религиозных и культурных ценностей, смыслов, норм и интересов. Помимо своего ценностного ядра цивилизация характеризуется своим политическим устройством, правом, материальной культурой и технико-экономическим укладом, геополитическим и геоэкономическим положением, принадлежащими к ней народами и народностями. Нетрудно видеть, что такое определение П. Сорокина выражает хомяковский взгляд на влияние веры на народ и саму цивилизацию.

В принципе каждая традиционная цивилизация существует и развивается как автономный и самодостаточный мир. Однако исторически всегда существовало межцивилизационное взаимодействие и взаимопроникновение, когда на отдельных территориях сосуществуют вместе с основной цивилизацией элементы иных, как, например, в России сосуществовали и сосуществуют элементы мусульманской, буддистской и западноевропейской цивилизаций.

Очевидно, что Православие составило ядро религиозно-культурных ценностей русской цивилизации. Говоря словами А. С. Хомякова, русская цивилизация относится к иранскому типу, являясь воплощением православной веры, духовности и стремления к свободе. Она возникла в конце X века в результате крещения Руси на основе предшествующей ей славянской цивилизации и влияния византийской. Божественным Промыслом русские были вырваны из тьмы языческого сатанизма, жестокости, кровной мести и выведены во Свет Христов. Можно сказать, что произошло благодатное преображение народного духа. Находясь на перекрестке военно-торговых путей, Русь вопреки всем ожиданиям не только не распалась, как Сербское княжество южных славян, а сохранила единство и обрела новое историческое призвание, следование которому обеспечило ее тысячелетнюю державную поступь.

Это призвание было осмыслено с самого начала, когда возникло русское самосознание, которое является волей народа, направленной на реализацию его миссии в истории, его божественного призвания. Это было выражено в историософии, в летописях, начиная с «Повести временных лет», «Слова о Законе и Благодати» митрополита Илариона, а потом развилось в концепцию «Москва – третий Рим», «Степенную книгу» Иоанна Грозного, было дополнено формулой: ПРАВОСЛАВИЕ – САМОДЕРЖАВИЕ – НАРОДНОСТЬ, а затем переосмыслено в трудах А. С. Хомякова, славянофилов, западников, монархистов. Но самое главное – самосознание русского народа реализовалось в имперской борьбе за удержание законности и порядка в мире. Развитие русского самосознания было продолжено митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Иоанном (Снычевым) в трудах «Самодержавие духа. Очерки русского самосознания», «Русь соборная. Очерки русской государственности», «Одоление смуты. Слово к русскому народу». В его историософских очерках уделено место анализу творчества А. С. Хомякова и других славянофилов.

Следует заметить, что, вопреки мнению Н. А. Бердяева, а затем и Г. В. Флоровского, русское самосознание начинается вовсе не с А. С. Хомякова, а с митрополита Илариона, продолжается летописцами, духовными стихотворцами, иноком Филофеем, Иоанном Грозным, достигая в это время своего высшего выражения. Немногие славянофилы, в том числе и А. С. Хомяков, достигли того уровня русского самосознания.

Несомненно, что творчество А. С. Хомякова центрировалось вокруг трех основных составляющих русской цивилизации. Но что им двигало в его творчестве? Какова была основная проблема поколения, которое он представлял? Сверхзадачей творчества А. С. Хомякова было решение проблем свободы в условиях крепостного права, засилия неметчины в правительстве, частичного лишения Церкви канонического строя, жесткого жандармского надзора. Но неверно понятая свобода и неверно направленная борьба за нее привели к революции. Родившееся в начале XIX века дворянское поколение, к которому принадлежал А. С. Хомяков, было по духу своему и в силу своего воспитания на началах Просвещения преимущественно поколением декабристов, хотя немногие вышли на Сенатскую площадь. После подавления этого бунта декабристское движение ушло под черепную коробку, в область мысли и чувства. Перед поколением А. С. Хомякова стояла проблема революции и свержения или преобразования империи на новых основаниях в борьбе за свободу.

Есть два основных типа мировоззрения: имперское и либеральное. К первому принадлежал Ф. И. Тютчев. Он возмущался либеральными декабристами и обличал их:

Вас развратило Самовластье,

И меч его вас поразил,

И в неподкупном беспристрастье

Сей приговор Закон скрепил.

Народ, чуждаясь вероломства,

Поносит ваши имена,

И ваша память для потомства,

Как труп в земле, схоронена.

По Ф. И. Тютчеву, духовные причины декабристского бунта и революции вообще заключаются в «самовластии человеческого я, возведенного в политическое и общественное право». Развращенные «самовластием человеческого я», декабристы носили кару сами в себе. Причина бунта и гибели декабристов не внешняя – самодержавие, а внутренняя – самовластие, стремление утвердить власть собственного «я». Такова судьба любой революции как «заблудившегося» порыва к свободе. Только христианская империя обеспечивает возможную на земле свободу, законный и прочный порядок и мир.

Ко второму – либеральному – типу мировоззрения принадлежал А. С. Хомяков и большинство славянофилов, а тем более западников, имевших с ними общий знаменатель либерализма. Как бы славянофилы ни клялись в верности самодержавию и императору, принцип либерализма неизбежно влек их к измене, к революции.

Ф. И. Тютчев показал, что империя и революция – это два духовных принципа, противостоящих друг другу, поэтому для русского православного человека выбор однозначен: быть империалистом, а не революционером, не либералом, ибо революционный принцип разрушителен для самих начал русской цивилизации – ПРАВОСЛАВИЯ, САМОДЕРЖАВИЯ и НАРОДНОСТИ. То, что это так, показала прошедшая история. Но ведь уже в 1830 – 40-е годы эта разрушительность была ясна из опыта тех лет и из общих соображений, которые были сформулированы Ф. И. Тютчевым в известных трех статьях: «Папство и римский вопрос», «Россия и Германия», «Россия и Революция».[285]

Ф. И. Тютчев писал: «Нельзя отрицать христианскую Империю без отрицания христианской Церкви. Они соотносительны между собою. В обоих случаях это означает отрицание предания. Церковь, освящая Империю, присоединила ее к себе, следовательно, сделала ее окончательной»[286]. Церковь по обетованию Иисуса Христа существует вечно. Таким образом, установилось нераздельное единство Церкви и Империи.

Однако то, что понятно Ф. И. Тютчеву, было не совсем ясно многим русским дворянам, в том числе А. С. Хомякову, именно из-за их принципиальной либеральной установки. Если Хомяков и выступил в поддержку Тютчева в полемике с западноевропейскими публицистами по религиозному вопросу, то с его взглядами на империю, славянство и русский народ он не был согласен и просил своего общего с Тютчевым знакомого: «<…> попеняйте ему за нападение на souveraineté du peuple. В нем действительно souveraineté suprême. Иначе что же 1612 год? И что делать мадегасам, если волею Божиею холера унесет семью короля Раваны? Я имею право это говорить, потому именно, что я анти-республиканец, анти-конституционалист и прочее. Самое повиновение народа есть un acte de souveraineté!».[287]

Для А. С. Хомякова, в соответствии с его, по сути дела, западноевропейским представлением о природе власти и государства, народ – суверен, он избирает монарха, делегируя ему свою власть, а может и отказать ему в этом. Поэтому когда императорская власть оказывается самодержавной, то это, по его мнению, уже нарушение договора и прав народа. Отсюда резкая оценка А. С. Хомяковым не только старой истории отношений власти и народа на Руси, но и современных.

Однако это противоречит церковному и византийскому взгляду на природу власти и на взаимоотношения империи, императора, Церкви и народа. Митрополит Иоанн Снычев писал: «Источник власти один – Бог. Люди сами по себе не являются источником власти, как бы много их ни было, в каком бы взаимном согласии они ни находились. Народовластие, с точки зрения христианства, абсурд. Народ не может никому поручить свою “власть”, ибо у него этой власти просто нет». Таким образом, выясняется, что А. С. Хомяков был не тверд и в самих основах христианского учения о власти и властителях, за которых – даже язычников – молится Церковь.

Апостол Павел говорил о власти и ее источниках:

Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божьему установлению. А противящиеся сами навлекают на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от нее. Ибо начальник есть Божий слуга тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся: ибо он не напрасно носит меч; он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. И потому надо повиноваться не только из страха наказания, но и по совести (Рим. 13, 1–5).

В своем суждении о декабристах и наказании их, о природе власти Ф. И. Тютчев следует христианскому Писанию и Преданию, связывая судьбу русской цивилизации с вселенской монархией. Для А. С. Хомякова же принцип империи был неприемлем. Будучи либеральным консерватором-демократом, отрицавшим вместе с принципом империи также сословность общества и иерархический строй Русской Православной Церкви, он не хотел иной службы, кроме военной, да и то только в военное время. В этом смысле он утратил вместе с другими дворянами сословный смысл своего существования.

Почему происходило такое непонимание основ русской цивилизации? Во-первых, оно связано с исходной либеральной установкой А. С. Хомякова на свободу личности как высшее благо, во-вторых, с известным схематизмом мышления, свойственным рационалистическому и диалектическому мышлению, а в-третьих, в сшибке двух парадигм не только политического, но и религиозного и исторического мышления, а именно кафолического и индивидуалистического, публично-правового и частно-правового. Поразительно, но проповедник соборности А. С. Хомяков на деле боролся за индивидуализм. Отсюда понятно и его «частно-правовое», нецерковное определение соборности как «единства во множестве»…

Схематизм, абстрактность мышления были свойственны А. С. Хомякову и в историософии, и в богословии, и в социологии. В объемистых «Записках о всемирной истории» он фактически ставил своей задачей собственно не историю, а схему, которая охватывала бы жизнь всех племен земного шара и рассматривала бы исторический процесс с точки зрения внутренних сил, его обуславливающих, главным образом – религии. Отсюда возникают идеи о духе иранства и кушитства во всемирной истории, как будто судьбы народов заранее ими предопределены. Немудрено, что в рамках этой схемы А. С. Хомяков находит славян за несколько тысячелетий до Рождества Христова: англичане, по его мнению, в сущности, – угличане, тюринги – тверичи, Эвксин – Сине море. Конечно, эти ляпсусы можно отнести к эпатажу «официальной» исторической науки.

Точно так же схематичны, а потому неточны и неопределенны его красивые богословские рассуждения о Церкви как живом организме любви и истины, о том, что «вера – это Дух святой, накладывающий свою печать на верение». Уж точнее было бы сказать, что вера – это печать Святого Духа, накладываемая на убеждение, орган познания невидимого Царства Христова и убеждения в будущих небесных благах.

Конечно, все христиане призываются Господом Иисусом Христом к свободному исследованию истины Писаний. Но истина в Церкви достигается не просто соборно, в смысле совместно, а кафолично, в апостольской иерархии и преемственности служения. История Церкви показывает, что успешно богословствовали только епископы, иереи и диаконы, а также равноапостольные императоры. Даже монахам было запрещено заниматься публичным богословием. Миряне могли иметь только мнения, причем согласованные с церковным вероучением. Именно так в послушании иерархии, соборам и Преданию сохранялось единство Православной Церкви, а не в формальном «начале деятельной любви». Западная Церковь потому и раскололась, что на основе революционного принципа самовластия вменила частное мнение в общецерковную истину. Сначала папа присвоил себе заслуги, истину и праведность Христа, а потом сделал такими же узурпаторами, раскольниками и еретиками католиков, выдавая им индульгенции. Протестанты продолжили эту духовную революцию и дошли до логического конца – до утраты веры в Господа Иисуса Христа.

Прав был В. С. Соловьев, который подметил, что, обличая католичество и протестантство, А. С. Хомяков имеет дело с конкретными историческими явлениями, между тем как Православие рассматривалось им не в исторической обстановке, а в том идеальном представлении, которое составили о нем славянофилы. Поэтому справедливо сопоставление А. С. Хомякова с Ж. де Местром в «мирском богословии» с их произвольными мнениями.

Из-за схематизма у А. С. Хомякова не сходятся концы с концами. Он не может объяснить, почему Россия при гораздо высшем начале не опередила Европу. Он считает, что: «просветительное начало, по своей всесторонности и полноте, требовало для своего развития внутренней цельности в обществе, которой не было; этой цельности не могло оно дать мирными путями вследствие неполного понятия о Православии в значительной части людей, составляющих русский народ, и недостатка определенного сознания во всех». Другими словами, русский народ всегда был темен, в том числе и в отношении Православия, и этому-де способствовала власть. Остается удивляться, как же эта власть в лице равноапостольного князя Владимира призвала народ к крещению.

По мнению А. С. Хомякова, в древней Руси шла борьба народа с государственной властью или земщины с дружиной. Дружина и была той силой, которая препятствовала действительному воплощению истинного просветительного начала в русскую жизнь. Схематизм приводил А. С. Хомякова к крайностям. В 1854 году им было написано и распространилось в многочисленных списках стихотворение «Россия», заключающее известную саркастическую характеристику родины:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена,

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

Как это разительно отличается от сочувственно-любящего взгляда Ф. И. Тютчева на благословенную Христом Россию:

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа,

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа!

А. С. Хомяков как сознательный либеральный консерватор отдает приоритет частно-правовой парадигме мышления, фактически выходя за рамки русской традиции. Либерализм, революции и вся западноевропейская цивилизация зиждутся на доминировании частно-правового принципа свободы человека, в то время как русская цивилизация – на доминировании публично-правового. Парадигма публичного права и юридически конституируемых им государства, экономики и хозяйства определяет, что должно быть сделано, а парадигма частного права – что запрещено делать, тогда как все остальное разрешено.

В России самодержавие являлось единственной и последней опорой не только государства, общества, но и народного хозяйства. Публичное право доминировало над частным правом, а публичная, самодержавная экономика над частной же экономикой. Самодержец обладал верховной лично-харизматической властью по публичным вопросам. Наследственный монарх был единственной опорой публичных власти, права и экономики. Он один представлял интересы всех граждан и всего российского государства. От него исходили основные импульсы реформ и властные действия. Отдельные чины представляют только свои узкие, частные, групповые или сословные интересы и потому легко могут уклоняться от общегосударственных интересов к местничеству, взяточничеству и коррупции, от публичного к частному праву.

В России существовало распределение служений и государственных поручений между всеми сословиями российского общества – дворянством, воинством, священством, приказными людьми (или бюрократией), купечеством, ремесленниками, крестьянами. Оно было кафолично, т. е. озаглавлено самодержавным царем как единым центром и главой народа и государства. Однако каждое сословие должно было строго заниматься своим делом, блюсти свою честь, не вмешиваясь в дела другого. В России исторически была создана имперская служебно-тягловая система, которая Петром III и Екатериной II стала разрушаться освобождением дворянства от обязательной службы при сохранении закрепощения крестьянского сословия.

Главной проблемой XIX века в России было создание не только вселенской империи по проекту Ф. И. Тютчева, но и новой системы общегосударственного всесословного служения и тягла, которая придала бы смысл деятельности всем сословиям и связала бы их в общеимперском межсословном балансе. Этот баланс не мог быть восстановлен простым освобождением крестьян даже на путях укрепления и культивирования крестьянской общины, о чем так радел А. С. Хомяков. Нужно было снова приставить к имперскому служению дворянское сословие.

А. С. Хомяков, следуя своим либеральным принципам и отрицая конструктивное имперское начало, преувеличивал значение общины, став одним из инициаторов ее исторического изучения. В принципе верным, но не достаточным было его представление об экономическом и нравственном значении общины: «Сохранение исконного обычая, право всех на собственность поземельную и право каждого на владение, нравственная связь между людьми и нравственное воспитание людей в смысле общественном посредством постоянного упражнения в суде и администрации мирской, при полной гласности и правах совести». Как-то А. С. Хомяков не замечал, что общинное самоуправление является для народа школой властвования. Простое множество общин еще не даст имперского единства. Оно должно быть связано между собой не только общесословными связями, но и, как теперь говорят, вертикалью имперского служения.

Разрывая народное тело и отделяя от него государство как некий чуждый элемент, некоторые славянофилы впадали в крайности, как, например, К. С. Аксаков со своим тезисом о том, что «русский народ есть народ не государственный, т. е. не стремящийся к государственной власти, не желающий для себя политических прав, не имеющий даже зародыша народного властолюбия»[288]. Поэтому пусть правительство властвует, а народ живет своей неполитической жизнью, обладая зачем-то свободой слова и мнения. Записка К. С. Аксакова получила справедливую оценку в высших кругах как «пустые бредни». А. С. Хомяков был близок к этому взгляду, потому и к нему можно отнести отповедь И. С. Аксакову, данную Ю. Ф. Самариным, который занялся практическим государственным делом и познал внутреннее состояние России на практике:

Вы, литераторы и издатели газет или кандидаты на издатели, пожалуй, преклоняетесь перед законами филологии, а до законов сословного и общественного быта, финансовых и административных, Вам нет дела. Вы, кажется, дали себе слово игнорировать их, а чтобы подчас не смущала Вас совесть за такое сознательное невежество, Вы придумали для себя бессмысленную терминологию, которая от собственных Ваших глаз скрывает сущность дела.[289]

Действительно, одним из существенных, но вполне объяснимых недостатков славянофилов было отсутствие у них работ по российскому праву. Этим должно было заниматься третируемое ими правительство, а не они, свободные мыслители. Поэтому у правоведа Д. А. Градовского вполне могло сложиться мнение об анархизме «политических астрологов»-славянофилов, учение которых – это «теория юридически бесформенного государства, государства по душе, государства, построенного на одних нравственных началах». К. Н. Леонтьев видел в идеале государства славянофилов «некий чрезвычайно оригинальный союз земских, в высшей степени демократических республик с государем во главе; государем, пожалуй, самодержавным в принципе, но лишенным почти всяких органов для исполнения его царской воли».

Учение А. С. Хомякова и согласных с его доктриной о власти концептуально разрушало и само дворянское сословие, и русский народ, чему способствовало противопоставление правительства и народа, к которому относилось и дворянство. Против вредного разрушительного противопоставления протестовал Ю. Ф. Самарин: «Дворянство и чиновничество – это не два сословия, не две среды, а одно и то же, один общественный орган, одно юридическое лицо. Пожалуй, можно в нем различать две стороны, но они так неразрывно связаны, что на практике не отделяются одна от другой, даже в частном быту»[290].

Вместо практического участия в государственном строительстве А. С. Хомяков и большинство славянофилов стали критиками правительственных реформ, внедряя в общественное сознание разрушительные революционные принципы либерализма, которые логично привели к крушению Российской империи, разрушению сословного строя, свержению самодержавия и обезглавливанию русского народа, а теперь и к лишению его родной земли, права коренного народа, власти, социальной диссипации и вымиранию.

Тем не менее по-прежнему Российская империя как принцип, как судьба, как сверхзадача существует, а русский дух хотя бы в скрытой форме проникнут имперским сознанием. Отречение царя в 1917 году не стало отречением русского народа от самодержавия. Выдающийся русский правовед Н. А. Захаров еще в 1912 году писал провидчески:

Понятие о верховном главенстве царской власти росло веками, вот почему самодержавие можно вычеркнуть из основных законов, самодержец может от него отречься сам, но это будет актом односторонним; чтобы это понятие исчезло, необходимо изгладить еще его и из сознания народного, так как сознание народное в своем правообразующем движении всегда может восстановить пропущенное в тексте законов понятие. Лишь двусторонний отказ может изгладить понятие самодержавия в основном его смысле без всех атрибутов, приписываемых ему теорий, подчиненной идее западного абсолютизма.[291]

Таким образом, по воле народа и по благодати Божией еще и ныне возможен имперский синтез, строительство новой Российской империи.

На этом пути наследие А. С. Хомякова, как и других русских мыслителей, может быть ценно и поучительно. Но их заблуждения и ошибки не должны становиться нашими. Надо освободиться от ложной антитезы славянофилов и западников, духовно единых и единомысленных в своем революционном либерализме, которым, к сожалению, заражена и современная церковная иерархия. Для этого важно войти в историческую традицию Византийской империи и Предание Церкви.

Необходимо усвоить «гениальность свободы» творчества А. С. Хомякова, но только в рамках Предания и исторического мировоззрения, свободного послушания христианским заповедям, отказа от либерального самовластия. Его опыт показывает, что для богословия одного благочестия недостаточно. Нужно изучать Предание во всем его объеме, но не выдавать свои мнения за норму и истину в последней инстанции. По слову апостола Павла, должны выявиться искусные, но при общем единстве и согласии в главном. Нужно отказаться от сознательного невежества в истории Церкви, Византийской и Российской империи, а также от бессмысленной терминологии, чтобы не только самим понять, что происходит и произошло, но и донести это понимание до народа. Православному мыслителю дается благодать понимания сущего и божественных замыслов о мире и людях, как это было присуще А. С. Пушкину, Ф. И. Тютчеву и Ф. М. Достоевскому. Перед русскими людьми стоит сверхзадача возрождения Российской империи на обломках либерального деспотизма.

С. М. Половинкин

Понимание монархизма А. С. Хомяковым и священником Павлом Флоренским

В 1916 году сначала в «Богословском вестнике», а потом отдельной брошюрой вышла работа Флоренского «Около Хомякова» – развернутая рецензия на работу В. З. Завитневича о Хомякове. Среди прочего Флоренский здесь разбирает отношение Хомякова к принципу монархизма. У Хомякова, по Флоренскому, народ превалирует над царской властью: «Русские цари (Романовы. – С. П.) самодержавны потому, полагает он, что таковою властию одарил их русский народ после Смутного времени»[292]. Отсюда Флоренский делает вывод: «Не народ-дети от Царя-отца, но отец-Царь – от детей-народа». Выходит, что «Самодержец есть самодержец не “Божиею милостию”, а народною волею»[293]. После этого Флоренский дает свое классическое определение самодержавия: «В сознании русского народа самодержавие не есть юридическое право, а есть явленный самим Богом факт, – милость Божия, а не человеческая условность, так что самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из вне-религиозных посылок, имеющих в виду общественную негосударственную пользу»[294]. Факт избрания Романовых на царство Флоренский истолковал соответственно: народ «в час просветления, очищенным от страдания сердцем, узрел совершившееся определение воли Божией, почуял, что Михаил Федорович уже получил от Бога венец царский»[295]. В избрании Романовых на царство решающей была воля Божья, а не народная.

Насколько же был справедлив Флоренский в таком истолковании Хомякова? Ответ на этот вопрос затруднен, ибо по этим темам славянофилам трудно было быть до конца откровенными, они не хотели показать себя диссидентами, хотя отчасти и были ими; мешает и завуалированность, многочисленность и разбросанность высказываний на эту тему не только у Хомякова, но и у других славянофилов.

В «Семирамиде» Хомяков различает в истории иранское и кушитское начала. Первое выражает себя в свободе, которая заключается в способности различения добра и зла и соответственно в осознании добра как цели «всякого дробного бытия»[296], сюда следует присоединить способность к творчеству. Со вторым сочетается «понятие о свободе творческого духа» (271). Для религий иранства характерно единобожие, где Бог понимается как Творец. Кушитское начало выражает себя в «тайном учении о необходимости» (194). Если символом иранства является «творение», то символом кушитства – «рождение», производительная сила: «Рождение представляет самому грубому уму неотъемлемую присущность необходимости, неволи, точно так же, как акт творения представляет самое живое и ясное свидетельство духовной свободы или, лучше сказать, воли (ибо свобода – понятие отрицательное, а воля положительное)» (188). Кушитство ведет к «признанию вечной органической необходимости, производящей в силу логических неизбежных законов» (442). Для религий кушитства характерен пантеизм, т. е. учение о «безличности Верховного Существа» (195). Кушитское начало господствует и в многобожии. В качестве примера Хомяков приводит «духовно нищие» буддизм и шиваизм. Таким образом, древние веры можно разделить на: 1) «поклонение духу как творящей свободе» (иранство); 2) «поклонение жизни как вечно необходимому факту» (кушитство) (276).

Иранское начало пронизывало «первоначальную веру почти целого мира», которая была «чистым поклонением духу» (291). «Первобытному высокому единобожию» соответствовало «первобытное единство рода» (442–443). Существовал и «один коренной язык», который позже хотя и разветвился, но сохранился «в наибольшей чистоте в белом иранском племени и его чистейших семьях» (443). Кушитское учение «возникло в черной и получерной семье народов» Африки и в верховьях Нила в роде Хама (303). Кушитство явилось «зародышем зла» (443). «Разврат кушитской вещественности» мало-помалу исказил дух иранства (291). Началось одичание, буйство беззаконных сил, приведшее к разделению племен. Смешение иранских и кушитских начал произвело все разнообразие религий.

В целом же происходило «постепенное падение иранства» и «неизбежное торжество учения кушитского» (278). Причина этого – стремления большинства направлены к кушитству, которое «вкрадывалось от беспрестанного действия времени и народных масс» (279). Такое воззрение странно для «народника» Хомякова. Однако во всех народах против кушитства восставали «богоизбранные люди», «религиозные реформаторы», призывавшие к свободе и к проистекающему из нее добру (278). И иранство ненадолго, но «всегда восстанавливалось частными усилиями великих умов» (279). Однако деяния реформаторов имеют существенный изъян: они пробуждают «только мысли»; их «умствование» чревато произволом и сомнением, в нем нет полноты и цельности веры, жизни, быта (278–279). История предстает для Хомякова как погружение в кушитское начало с отдельными проблесками начала иранского.

Развитие кушитского начала привело к возникновению мощных царств Вавилона, Египта, Китая, Индии. В эти уже исторические времена иранское начало принадлежало «одним евреям и небольшой области мидийских, бактрийских и парсских народов» (275). По Хомякову, первоначальному еврейству чуждо кушитство, ибо здесь необходимость чувственного мира допускалась «как временная и злая» (227). Однако кушитское начало постепенно проникло и в иудаизм, его обличали пророки. Вспышкой уже почти забытого иранства было появление христианства. Но постепенно в Европе, под влиянием «юридической формальности Рима» (306), кушитское начало проникло и в христианство. Это проявилось в логическом формализме, в страсти к символам и их фетишизации, присущей католицизму: «символ мало-помалу заступил место творческого духа» (416). Реформаторами – проводниками иранских начал – явились Ян Гус, Мартин Лютер, первоначальное протестанство: «Германия устремилась в новооткрытый путь и сбросила все оковы формальности религиозной <…> составились новые христианские общества, стремящиеся поклоняться духом первоначальному Духу и отвергнуть все видимые образы и символы» (306). В Европе возникло три христианских учения: «германское, бесформенное; восточное, или греко-славянское, облеченное в символы, но свободное от самих символов; западное, или римское, логическое, как гражданский закон Рима, и коленопреклоненное перед красотой символа, как эллинская древность» (306). Критика католицизмa со стороны формализма и символизма не могла не задевать и Православия, несмотря на оговорку о свободе его от символов. Это встревожило Флоренского, который увидел здесь склонность Хомякова к протестантизму. Свою теорию символа Флоренский, по всей видимости, развил отчасти и как антитезу Хомякову. Символы Флоренского не абсолютно внешни и чужды духовному началу, но единят в себе материальное и духовное.

Аналогично формализации и символизации католицизма кушитское начало действует и в государствах. Чем более центральная власть формализует и символизирует себя, тем более она становится кушитским началом в государстве. У народов, имеющих иранские корни, такая кушитская власть может разойтись в устремлениях с иранской самобытностью народа.

Из единой иранской семьи народов вышли древний Израиль, индийский брахманизм, «Зердушту», воинственный эллин, турок, германец, кельт, славянин. Хомяков утверждал «за славянами бесспорное первенство перед всеми другими выходцами из Ирана, заселившими пространство Европы» (391). Ваны (славяне) в союзе с азами-аланами властвовали в Скандинавии (365). «Побежденные, изгнанные, порабощенные славяне были в одно время тружениками и просветителями дикой Германии» (365). Однако славяне были мирными землепашцами, а германцы – воинственными завоевателями; в конце концов «мир славянский погиб, сокрушенный дикарями лесов германских и кельтских и образованною силою Эллады и Рима» (353).

До призвания князей, по преданиям, жизнь славян была жизнью мирных землепашцев: «Простая жизнь труженика-землепашца, тихий быт семейный, отсутствие каст аристократических и жреческих: вот характеристика венеда, не подвергавшегося сильному влиянию чужого племени» (257). Здесь проявился утопизм Хомякова: славяне живут по всей своей земле мирными семьями (шире – общинами землепашцев); у них нет ни аристократических, ни жреческих каст (нет ни светской, ни церковной иерархии, нет царей). Славянин – не монархист, а прирожденный демократ: «Мы будем, как всегда и были, демократами между прочих семей Европы; мы будем представителями чисто человеческого начала, благословляющего всякое племя на жизнь вольную и развитие самобытное» (99). А если князья и цари появлялись у славян, то лишь путем призвания, избрания. Для иранцев, в том числе и для славян, характерно отсутствие сильных, централизованно управляемых государств; соответственно отсутствие сильных монархов самодержцев. Такая жизнь славян реализует их иранское начало, т. е. жизнь под знаком свободы.

Хомяков видел и теневые стороны иранизма славян. Свободное парение духа оборачивается для славянина «полужизнью, похожей на сон»: «Быть может, эта полужизнь, эти полустремления суть врожденный порок всей семьи славянской. Быть может, они только следствие излишних потребностей внутреннего духа, неспособного к развитию одностороннему и просящего полной жизненной гармонии, для которой еще не созрело человечество. О, если бы это было!» (262). Хомяков надеялся, что не германец – «аристократ и завоеватель», а славянин – «труженик и разночинец» – призван «к плодотворному подвигу и великому служению (100).

Призванные для защиты князь-варяг со дружиною и византийские церковные иерархи постепенно начинают утеснять земщину: «Все эти отношения должны были изменяться беспрерывно и искажаться от влияния постепенных завладений дружины, т. е. сословия служебного, и духовенства (епископов и монастырей), которое действовало постоянно в одном смысле с правительством, некогда возвышавшем силу дружины, чтобы елико возможно стеснить земщину» (из письма А. С. Хомякова к К. С. Аксакову от 1852 года[297]). Первоначальный иранский дух германцев перерождается под действием кушитских начал: появляется стремление к полновластию внутри страны за счет стеснения существующих свобод, стремление к подчинению соседей, разрастание боярских родов, аристократии, бюрократического аппарата, чиновничества, усиление центральной власти, все большая символизация власти. Государство стремится лишь к совершенствованию своего механизма за счет искоренения свобод: «По мере того, как царство русское образовывалось и крепло, изглаживались мало-помалу следы первого, чистого и патриархального, состава общества. Вольности городов пропадали, замолкали веча, отменялось заступничество тысяцких, вкрадывалось местничество, составлялась аристократия, люди прикреплялись к земле, как прозябающие, и добро нравственное сохранилось уже только в мертвых формах, лишенных прежнего содержания» (460).

Хомяков подвел итог деяний Московии: «Распространение России, развитие сил вещественных, уничтожение областных прав, угнетение быта общинного, покорение всякой личности мысли государства, сосредоточение мысли государства в лице государя – добро и зло допетровской Росси» (467). Московии под властью самодержавных царей наследовала императорская Россия. Явился Петр, «как страшная, но благодетельная гроза», он «живо и сильно понял смысл государства», но «поработил вполне ему всю личность, так же как и личность всех подданных, не вспомнил в то же время, что там только сила, где любовь, а любовь только там, где личная свобода» (469).

Для современной Хомякову России, когда механическое сплочение государства окончилось, должна быть поставлена задача восстановления древних славянских начал: «Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью» (470). В границах сильного государства это будет восстановлением иранских начал, присущих славянам.

Какова же роль монарха и правительства в этом государстве? Возможно, мнение славянофилов, в том числе и Хомякова, высказал К. С. Аксаков в записке «О внутреннем состоянии России», представленной Александру II в 1855 году: «Правительству – неограниченная свобода правления, исключительно ему принадлежащая; народу – полная свобода жизни и внешней, и внутренней, которую охраняет правительство. Правительству – право действия – и, следовательно, закона; народу – право мнения – и, следовательно, слова. Вот русское гражданское устройство!»[298]. Как же сочетать «неограниченную свободу правления», возглавляемого царем, и «полную свободу жизни» (и духовной, и материальной) народа? Как сочетать кушитские поползновения монарха с исконно иранскими стремлениями народа? Ответ Аксакова: правительство лишь «охраняет» от внешних и внутренних врагов «исконно русское земское самоуправление», не вмешиваясь в него. Только так достигается подлинная свобода народа: «Только власть Монарха есть власть неограниченная. Только при неограниченной власти монархической народ может отделить от себя государство и избавить себя от всякого участия в правительстве, от всякого политического значения, предоставив себе жизнь нравственно-общественную и стремление к духовной свободе. Такое монархическое правительство и поставил себе народ Русский. Сей взгляд русского человека есть взгляд человека свободного. Признавая государственную неограниченную власть, он удерживает за собою свою совершенную независимость духа, совести, мысли»[299]. Здесь Аксаков делает акцент на свободе духовной жизни народа, но в других местах записки говорится и о свободе внешней жизни народа. Таким образом, отношение монарха и народа у Аксакова и Хомякова – это не отношение царя-отца к народу-сыну (как у Флоренского), но отношение народа-отца к наемному воину-защитнику (зачастую и нерусской крови – варяжской, немецкой).

Г. М. Зуев

Аналитическая целесообразность социально-экономических преобразований

При обсуждении проблемы более точного формулирования целей социально-экономического развития с точки зрения православного учения не следует отрываться от прагматически необходимых планов текущих преобразований, генерируемых последовательно сменяемыми государственными наемниками, а необходимо разработать механизм соответствующего тестирования результатов реализации проектов и программ на их соответствие православной догматике и ее актуальным разветвлениям.

В частности, это обусловлено рядом следующих ключевых соображений.

1. Следует ли стремиться к повышению благосостояния российского общества и что под этим понимать?

2. Каким образом должен измеряться вклад работника в результат труда и как он должен быть связан с оплатой?

3. Как связано улучшение духовного состояния с материальной обеспеченностью; пересекаются ли указанные аспекты или существуют независимо?

4. Связана ли церковная (приходская) жизнь с внешним производственным и распределительным процессом?

5. Как должна учитывать государственная власть мнение (учение) Церкви по направленности своей социально-экономической политики?

6. В чем специфика православного подхода к направленности экономических преобразований на данной стадии развития (стагнации) российского общества?

7. Как именно Церковь должна участвовать в указанных преобразованиях и через кого?

Поставленные здесь вопросы являются очень значимыми и сложными, безусловно, они выходят за рамки обсуждаемой проблемы – какой должна быть цель экономических преобразований, чтобы актуально соответствовать тысячелетней истории Русской Православной Церкви и особенностям православного учения, в чем могут проявляться соответствующие отличия от других конфессиональных и атеистических (языческих) концепций?

Может оказаться, что найдутся специалисты, которые возьмутся утверждать: поставленные вопросы некорректны, например, нельзя смешивать тысячелетнюю историю Русской Православной Церкви и экономического развития России.

На это можно выдвинуть три следующих замечания.

1. Проводить какие-либо социально-экономические преобразования в настоящее время в Росии, игнорируя суть православной догматики, уже нецелесообразно – «получится, как всегда».

2. Однако возможно, что указанные преобразования преследуют какую-то другую, четко не выявленную цель. Тогда следует, во-первых, ее определить, а во-вторых, обсудить, насколько она соответствует православным представлениям.

1. 3. Прежде чем вырабатывать концепцию социально-экономического развития, желательно точно зафиксировать, какие именно результаты намечаются.

При этом можно высказать робкое предположение, что найдутся достойные православные специалисты, которые соборно это обоснуют в четкой понятийной форме.

Может быть, пришло время перейти от деклараций к более четким понятийным установкам, например, в рамках противостояния процессам глобализации и спекулятивным предвыборным обещаниям кандидатов, заинтересованных в привлечении некомпетентного электората. При этом надо учитывать, что заинтересованные структуры и «черный пиар» действуют по принципу «разделяй и властвуй», обращаясь к «актуальным» в данный момент социальным группам – бюджетникам, пенсионерам, инвалидам, «русским», скрывая действительные планы социально-экономических преобразований.

Необходимо поставить вопросы по существу. Каковы базовые перспективы материального обеспечения всех и каждого гражданина Российской Федерации, независимо от какого-либо ведомственного и классового приоритета? Каковы результаты проведения соответствующих вариантных рассчетов? Кто и как этим занимается? Каков его духовный облик? Кто назначил его на эту работу? Кому он подотчетен?

В этом случае православные специалисты могли бы обсудить целесообразность намечаемых преобразований, свое видение их поддержки или противостояния на основе объективной методологической проработки возможных и допустимых вариантов развития, их соответствия православной догматике, социальной концепции Русской Православной Церкви, духовным основам нравственной экономики в свете православных традиций.

Э. В. Афанасьев сформулировал принцип «нравственного соотнесения», по которому любая хозяйственная деятельность должна соотноситься с божественной волей. Исследователь указывает, что «пока в России продолжается нравственный “беспредел”, все православные люди должны способствовать его прекращению и участвовать в формировании высоконравственных норм отечественного предпринимательства».

«Следует также иметь в виду,– отмечает Э. В. Афанасьев, – что цели предпринимательской деятельности должны быть согласованы с общей национальной задачей возрождения отечественной экономики, направлены на то, чтобы помочь нашему народу выстоять в эти нелегкие времена. <…> Нужно помнить, что нашим детям придется расплачиваться за грехи отцов, возвращать долги, восстанавливать или отстраивать заново многие производства, реанимировать истощенные недра, восстанавливать культуру земледелия, животноводства, птицеводства, возрождать народные промыслы. <…> Возрождение национальной экономики отнюдь не означает самоизоляцию наших производителей, не отрицает участия российских предпринимателей в международных операциях, в том числе коммерческого характера. Однако и тут личные интересы должны соотноситься не только с национальными, но и с христианской нравственностью».[300]

За прошедшие годы был разработан разветвленный аппарат управления и планирования деятельности социально-экономических подсистем. Однако он не помог обеспечить построение «развитого социализма», реально улучшить жизнь непривилегированных слоев, рационально использовать государственную (общенародную) собственность.

В наступившую эпоху важно научиться сочетать духовные цели развития и научно обоснованное управление социально-экономическими процессами. Следует более явно определять и детализировать реализуемые целевые установки на макроуровне, необходимые условия обоснования их соответствия православным представлениям.

В отличие от протестантов православные люди допускают промыслительный характер возможных нестроений – «Слава Богу за все». Поэтому оценка профессионального мастерства и результата должна носить духовно-диалектический характер.

Наша задача профессионально продумать цель развития, а результат определяется как волей Божией, так и стремлением людей ей следовать.

Социально-экономические программы, написанные атеистами в условиях рыночного хозяйства, игнорируют важнейшие заповеди о любви к Богу и ближнему. Возникает естественный вопрос о том, как формулируется заповедь, положенная в их основу?

Целесообразным представляется обсуждение всех элементов социального планирования на государственном, региональном и корпоративном уровнях с целью выяснения их соответствия православной этике.

В. К. Петров

Православное и протестантское отношение к хозяйственной деятельности в историческом контексте

Провиденциальное понимание истории

Изучая российскую историю с конца Московской Руси и начала петербургской России, приходишь к весьма неутешительному выводу о том, что Россия никак не может выйти из порочного круга реформ, ведущих к революциям, и революций, требующих глубоких реформ. При этом возникает ощущение, что история дана, чтобы не извлекать из нее никаких уроков. Каждый раз на историческом переломе начинаем все как бы с чистого листа, напрочь отвергая все предшествующее историческое движение, и платим за это всегда очень высокую цену. В экономическом плане, несколько упрощая, основной вопрос можно свести к следующему: что мешает развитию капитализма в России? А более глобально – есть ли Россия особый, отличный от Запада, мир со своей национальной траекторией исторического движения, или она просто вынуждена в ускоренном темпе повторять западный путь в силу своей отсталости? Это собственно те же вопросы, которые еще в первой половине XIX века волновали и разделяли славянофилов и западников.

Виднейший славянофил А. С. Хомяков (1804–1860), можно сказать смело, вслед за А. С. Пушкиным дает взвешенную оценку российской истории и понимание коренных отличий России от Запада. Острый ум, любовь к Родине, твердые религиозные принципы дали ему возможность глубоко прочувствовать родную почву и растущую отчужденность Запада от России. В 1850 году он писал: «Итак, воспитание, чтобы быть русским, должно быть согласно с началами не богобоязнености вообще и не христианства вообще, но с началами Православия, которое есть единственно истинное христианство»[301]. Как тут не вспомнить А. С. Пушкина, который также видел в Православии определяющую черту русского народа: «<…> ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер. <…> Мы обязаны монахам нашей историею, следственно, и просвещением».[302]

Оба выдающихся деятеля российской культуры стояли на единой позиции провиденциального, религиозного понимания истории: история – это движение человеческого духа, значит, она заканчивается на христианстве, которое одно только и может обеспечить беспредельный прогресс в самом широком смысле. Дохристианские цивилизации гибли или погружались в вековой застой, выполнив свою провиденциальную функцию подготовки почвы как материальной, так и духовной для принятия христианства. Вне истинной духовности не может быть правильного развития, но внутри христианства в истории происходит раскол, отделение Рима, затем Реформация и религиозные войны. К началу XIX века Россия остается единственной независимой православной страной, и Хомяков утверждает: «По милости Божией, наша родина основана на началах высших, чем другие государства Европы, не исключая даже Англии: ими она живет, ими она крепка»[303].

Все это означает, что Алексей Степанович рассматривает, в частности, протестантизм в духовно-религиозном плане как шаг назад от истинного христианства, то есть как религиозную ересь. В мягкой форме он выражал свою оценку следующим образом: «Я не вхожу в рассмотрение сравнительного достоинства вероисповеданий, не рассматриваю вопроса о том, верен ли путь, избранный новыми учителями, или, увлеченный в борьбу и сделавшись реформатором, не впал ли Лютер в односторонность, враждебную истине»[304]. С другой стороны, А. С. Пушкин в полемике с Чаадаевым тонко прочувствовал роль Реформации, считая ее общим проявлением христианского духа.

С православной точки зрения, в истории действует Божий Промысл («объективный фактор») и свободная воля человека («субъективный фактор»). Если воля человека совпадает с волей Бога (синергия), то это ведет к добру и полноте человеческого бытия. Если нет, что и происходит в целом в истории как апостасийная тенденция (то есть отпадение человека от Бога), то мир идет от одного кризиса к другому, все более увеличивая вероятность конца истории. В этом проявляется детерминизм исторического процесса: Божественный Промысл ведет историю, однако не автоматически, а через свободную человеческую волю, которая постоянно подвергается воздействию онтологического зла (отпавших от Бога духовных сил), будучи искаженной уже первородным грехопадением.

Таким образом, Бог определяет ход истории, сатана и его воинство через человеческую волю ее искажают («тайна беззакония» в действии). Массовая секуляризация за последние столетия ведет человечество к апостасии, что делает его беззащитным перед онтологическим злом. Поэтому никакие социальные революции и «научный коммунизм» не смогли и никогда не смогут реализовать вековую мечту человечества о справедливом и совершенном обществе. Что касается протестантизма, то в нем также были как объективные, так и субъективные моменты. То же было и в историческом Православии и в судьбе России, историю которой можно рассматривать с двух точек зрения: провиденциально мессианской и историко-эмпирической.

В целом история России и ее экономическое развитие имеют ряд специфических черт, не присущих Западу. Это прежде всего связано с двумя «видимыми» в эмпирической истории факторами: русской духовностью, трансформировавшейся в той или иной степени в массовое сознание, и особой ролью государства, – которые в основном и «мешают» развитию капитализма в России, возникшем на Западе на идеологической основе протестантской этики и либеральных принципов хозяйствования.

Православное понимание человека и хозяйственной деятельности

По истинному христианскому вероучению, человек принадлежит двум мирам – видимому (феноменальному) и невидимому (духовному), причем первичен и более важен мир духовный, куда возвращается после физической смерти душа человека. Поэтому так важен призыв Христа: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6, 33). Таким образом, хозяйственная деятельность человека вторична и не является самоцелью, а лишь служит средством поддержания жизни физической и облегчению материальной жизни человека для реализации его духовного предназначения.

Основы разумной и богоугодной хозяйственной деятельности были даны Творцом еще в древнебиблейские времена Моисею. Воплощение и распятие Христа-Спасителя указало путь личного спасения человека, при этом его участие в хозяйстве не должно противоречить этому пути. Иными словами, в основу экономической деятельности были положены духовно-нравственные критерии.

Структурно человека можно представить в следующем виде: тело – душа – дух: «<…> и ваш дух и душа и тело во всей целости да сохранится без порока в пришествие Господа нашего Иисуса Христа» (1 Фес. 5, 23). Душа человека – это совокупность органических и чувственных восприятий, воспоминаний, мыслей, чувств и волевых актов. Органические и чувственные восприятия заканчиваются по физической смерти человека.[305]

Именно наполнение души, которое происходит всю земную жизнь человека, и определяет состояние его духа и характер личности, которая в духе покидает тело после физической смерти, является бессмертной и подлежит Суду Христову за прожитую жизнь.

Таким образом, при жизни человека дух и душа составляют как бы единую сущность – просто душу, а духовность есть ее высшее выражение и наполнение: «Сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное. <…> Но не духовное прежде, а душевное, потом духовное» (1 Кор. 15, 44, 46).

Итак, Бог создал человека по образу и подобию Своему с возможностью богообщения, даже после первородного грехопадения. Это означает, что личность есть у каждого человека, но ее наполнение (реализованная природа) к концу жизни у всех людей будет разным. При этом свободная воля позволяет личности не только реализовывать свою человеческую природу, но и открыть возможность действия в ней природы вечной – божественной: «Ибо вот, Царство Божие внутри вас есть» (Лк. 17, 21). Поэтому христианину необходимо регулярно посещать церковь, проходить таинства и соединять свою человеческую природу с природой божественной, так как есть реальная возможность обожения человека. В этом и смысл таинства покаяния перед евхаристией. Человек сначала должен очистить душу свою от всей скверны грехов, им содеянных, чтобы потом принять участие в евхаристическом соединении со Христом. Поэтому апостол Павел мог сказать: «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем. <…> Посему мы не унываем; но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (2 Кор. 4, 10, 16).

Отсюда очевидно, что в каждом из нас есть как внешний, так и внутренний человек и наша личность имеет возможность выбирать жизнь праведную по Закону Божьему или грешную по искушениям мира сего. Если человек не верит в бессмертие своей личности, то есть живет, зная только о смерти внешнего человека (то, что называется индивидом), то он своими руками уготавливает вечные мучения своему внутреннему человеку, потому что, по промыслу Божьему, ипостась (личность) бессмертна независимо от своих качественных характеристик, отсюда возможность ада – вечного существования, лишенного богообщения. На Суд Христов в этом случае предстанет «пустая личность», так и не реализовавшая своего потенциала, заложенной в ней природы и поэтому недостойная вечной жизни на преображенной земле в Царстве Славы.

При этом историческая реальность подтверждает правоту христианского положения о том, что «худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор. 15, 33). Отсюда, видимо, проистекает необходимость создания системы общественного бытия, включая хозяйственную подсистему, способствующей как индивидуальному, так и коллективному спасению. Россия как последняя православная страна и должна была, видимо, по промыслу Божьему, стать таким сообществом. Однако в историко-эмпирическом плане в Божий замысел вмешивается человеческая воля, которая может его нарушить.

Освобождение от монголо-татарского ига и создание фактически первого национального государства потребовали больших усилий в национальном масштабе: «Политический порядок в Московском государстве основан был на разверстке между всеми классами только обязанностей, не соединенных с правами. Правда, обязанности соединены были с неодинаковыми выгодами, но эти выгоды не были сословными правами, а только экономическими пособиями для несения обязанностей»[306]. Все силы молодого государства были направлены на внешнюю борьбу, для чего требовалось сплочение общества и полная ликвидация удельных порядков. По сути именно отсюда берет начало, в дополнение к религиозному, политический и социально-экономический водораздел между Россией и Западной Европой. На Западе, в отличие от России, образовались сильные сословия со своими частными интересами, которые были способны ограничить верховную власть и заложить основы будущей демократии. Москва, наученная горьким опытом раздробленности и доминирования частных интересов, позволить себе этого уже не могла: «Московское государство брало в свое распоряжение во имя общего блага все силы и средства общества, не оставляя простора частным интересам отдельных лиц и классов».[307]

В этот период приходит и первое осознание духовного предназначения русского народа, и соединение его с идеей мощной государственности для будущей реализации своей христианской миссии. Государство как единая семья с общими целями во главе с помазанником Божиим представлялось развитием идеи христианской общности, и сама верховная власть считалась ограниченной не формально-юридическими нормами, а сильным религиозно-нравственным началом. В такой системе отношения господства и подчинения зависели от выполняемых общественных функций. До Петра I, например, все общество делилось на две основные группы: «чины служилые» (бояре, думные дворяне) и «чины тяглые» (посадские, крестьяне).

Такие отношения воспринимаются как справедливые и естественные и при возможности перехода из одного сословия в другое нивелируют фактор наследственности. Все служат в меру своих способностей и по делам своим получают, во всяком случае доминирует чувство справедливости. Однако исторически христианство в России исказилось деспотизмом, что и предопределило ключевой российский конфликт между государством и обществом, отправной точкой которого были петровские реформы.

Петр I завершил разверстку обязанностей на все общество, и нетягловых сословий не осталось. Его реформы вывели Россию в число мировых держав, но окончательно раскололи российское общество (первый религиозный раскол произошел в ХVII веке). Сословные рамки затвердевают, крепостное право устанавливается в полном объеме – холопы и гулящие (свободные) люди сливаются с тягловым сословием крестьян в одно состояние крепостных людей.

Различия между сословиями начинают проявляться и во внешнем виде, образе жизни и даже в языке (дворянство европеизируется, надевает камзол и парики, переходит на французкий язык). Единственное, что еще связывает нацию «как единую семью» помимо религиозного верования, – это функциональная организация общества (все обязаны служить или пахать).

Однако после смерти Петра I начинается обратный процесс. Дворянство активно участвует в дворцовой борьбе за власть и добивается отмены обязательной службы при сохранении старых и даже приобретении новых прав. В 1762 году выходит указ «О вольности дворянству», в 1785 году дворянство получает подтверждение своих прав и расширения привилегий за счет других сословий, прежде всего крестьян. Функциональное господство перерастает в социальное (наследственное). Общество окончательно разбивается на враждебные классы, дворянство постепенно разлагается и утрачивает свое влияние в обществе и государстве, которое все больше бюрократизируется.

Естественно, идея народовластия во главе с царем-помазанником Божиим была окончательно похоронена, хотя с 1550 года существовал инструмент такой системы народного (сословного) представительства – земские соборы. Они оказывались весьма эффективными в преодолении возникавшей угрозы безвластия и анархии. На трех из них в очень напряженные времена выбирались московские цари: в 1598 году – Борис Годунов, в 1606 году – Василий Шуйский и в 1613 году – Михаил Романов. Духовной основой такого народовластия является православная соборность, ибо «во Христе нет ни раба, ни свободного», а все православные вместе несут «тягло Божие» государственного служения во главе с царем, соборно поставленным на царство. Царь становится первым административным лицом в государстве, но получает и мистическое освящение своего царства через таинство миропомазания, осуществляемого церковным священноначалием. Царское служение предполагает двойную ответственность – перед православным Собором и самим Христом.

Петр Великий олицетворял активное начало в русской истории, он создал империю, но его наследники оказались в конце концов не на уровне Божьего замысла и «промотали» наследство. Они не развили империю из геополитического в духовное измерение, не создали гармонии между внутренней и внешней свободой. Попытки дальнейшего заимствования западных образцов общественного устройства, включая экономические отношения капитализма, вызвали глубокий кризис в России.

Для капитализма в России не было глубоких духовных корней, богатство скорее порицалось, чем одухотворялось и оправдывалось: «От трудов праведных не наживешь палат каменных». Если капитализм в Западной Европе основывался на протестантской этике – новом мировоззрении индивидуального предопределения к спасению – и старом, как мир, личном интересе, лежавшем в основе торгового и ростовщического капитала еще доиндустриального общества, то в России доминировал личный интерес без религиозной основы, и капитализм получался глубоко вторичным и полным внутренних противоречий. Русское религиозное сознание не могло до конца принять идею благости личного обогащения, а политический режим самодержавия явно не сочетался с либеральными ценностями западноевропейского капитализма, что привело к последующим потрясениям.

К сожалению, апостасия не обошла стороной и Россию. С этим процессом в конечном счете связано падение самодержавия. Вот что писал об этом по горячим следам (25 февраля 1918) протоиерей Иоанн Восторгов:

Русская монархия, обвеянная верою и мистическим Божественным помазанием, подобно древнему Израилю, имела великие задачи, величайшее призвание Божие, величайшее религиозное предназначение, которое заставляло многих служить ей религиозно. Другой власти уж так служить нельзя. <…> Но признаемся в горькой правде, – она в своих носителях часто отходила от своего предназначения. <…> Народ часто обращался ею только в орудие властительства, ради целей земных и личных; одно сословие часто неправедно давило другие; «Церковь Божию приковала она к подножию власти суетной земной», духовное просвещение народа было в забвении; она часто заискивала перед врагами Христа. <…> И суд Божий свершился![308]

В конечном итоге идея коммунизма в марксистской интерпретации была так чутко воспринята в России, потому что она в своей социальной части близка Православию, русской устремленности к социальной правде, неприятию «мира во зле лежащего». Однако эмпирический опыт показал, что в марксистской парадигме социальная правда не достигается и мир по-прежнему лежит во зле. Об этом предупреждал почти за 50 лет до Октября В. С. Соловьев:

Социализм является как сила, исторически оправданная, – хотя бы то была только правда вопроса или потребности. Осуществить свой замысел или идеал социализм не может и не сможет, пока останется движением мирским и только человеческим. Социализм своим требованием общественной правды и невозможностью осуществить ее на конечных природных основаниях логически приводит к признанию необходимости безусловного начала в жизни, т. е. к признанию религии.[309]

Протестантизм как религиозное и историческое явление

Первоначально все христианство было эсхатологичным, ожидая второго пришествия Христа и наступления Царства Божьего. «Но Царство не наступало, и происходит приспособление христианства к царству этого мира. Но остается эсхатологическое ожидание, мессианское упование, и они сильнее в русском христианстве, чем в христианстве западном».[310]

Христов импульс сохраняется в России именно в духовном, мистическом измерении, тогда как Римская церковь концентрируется на одном историческом моменте в начале нашего летоисчисления, а все дальнейшее возложила на Священное Писание и традицию, подчинив их церковному авторитету и управлению. В католичестве возрастает роль рационального начала, формальной логики, схоластики, а мистическое начало («чудо») отступает на второй план. Сама Римская церковь становится больше социальным и государственным институтом, а не мистическим «телом Господним». «Церковь, как социальный институт, как часть истории, греховна, способна к падению и к искажению вечной истины христианства, выдавая временное и человеческое за вечное и божественное».[311]

«Падение» римско-католической церкви вызвало религиозную Реформацию и мощный прорыв в общественном сознании в Западной Европе. В данном контексте следует кратко привести основные этические положения, воздействовавшие на экономическое поведение протестантов.

Центральный религиозный вопрос в христианстве заключается в способе спасения души и обретения жизни вечной, что и определяет посюстороннее поведение верующих. Протестанская же этика основана на следующих главных принципах :

– концепция предопределения и избранности (спасенные уже известны Богу, но неизвестны людям) – отсюда отрицание многих христианских таинств, особой роли священников (духовных посредников), духовное одиночество и индивидуалистическая направленость: «неравное распределение земных благ, так же как и предназначение к спасению лишь немногих – дело божественного провидения, преследующего тем самым тайные, нам неизвестные цели»[312];

– внутренняя установка – активное этическое действие: избранность должна найти свое подтверждение в постоянных усилиях в рамках своей профессиии (которую можно менять);

– доходность профессии – один из признаков ее богоугодности;

– как роскошь, так и нужда препятствуют воспитанию добродетели, бедность – порок, нищенство работоспособных – грех бездеятельности и нарушение завета любить ближнего своего;

– постоянный контроль за своими действиями посредством их нравственной самооценки (обращение к совести);

– рационализация всего уклада жизни;

– сдержанность в потребительстве, но оправданность приобретательства.

Протестантизм учит о том, что участие в мирских делах является неотъемлемым атрибутом религиозного служения. В результате протестанская этика освободила индивидуума от пассивного созерцания жизни и психологически подготовила его к активной хозяйственной деятельности. Важно также подчеркнуть, что протестанская этика дала новое в экономическом плане, а именно: презрение к роскоши, но возможность накопительства, что в производственных условиях означает накопление средств производства. А это в свою очередь обеспечивает процесс расширенного воспроизводства, что и составляет одну из основных характеристик капитализма.

Капиталистическая организация производства перевернула мир, и «по мере того как аскеза начала преобразовывать мир, оказывая на него все большее воздействие, внешние мирские блага все сильнее подчиняли себе людей и завоевали наконец такую власть, которой не знала вся предшествующая история человечества. В настоящее время дух аскезы – кто знает, навсегда ли? – ушел из этой мирской оболочки»[313]. Важное замечание делает и современный исследователь: «<…> по мере того, как религия утрачивала свое влияние в обществе, а принцип личного интереса начинал приобретать доминирующее значение, заколебалась моральная опора всей рыночной системы».[314]

Здесь необходимо выделить два важных момента: 1) на смену аскетическому образу жизни ранних капиталистов с их честностью и добросовестностью пришло общество потребления с возможностью быстрого обогащения: «С биржевою и акционерною спекуляциею пропадает в среде буржуазии древняя буржуазная добродетель, основанная на бережливости, умеренности и труде; порождается общее стремление к быстрому обогащению; а так как это возможно не иначе, как посредством обмана и так называемого законного, а также и незаконного, но ловкого воровства, то необходимым образом должны исчезнуть старая филистерская честность и добросовестность»[315]; 2) происходит разрыв духовного и социального – протестантизм ведет к дальнейшей рационализации сознания и образа жизни, к деизму и фактически к «практическому атеизму», где духовная сфера уходит на задний план и жажда наживы начинает полностью доминировать. «Поэтому чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональней и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства»[316]. Так произошло обезбоживание человека и общества на Западе.

Католицизм и протестантизм можно рассматривать как исторические формы апостасии. Именно в недостатке любви видел и А. С. Хомяков источник западной схизмы и потери на Западе подлинной соборности, вне которой нет подлинной свободы. Индивидуалистическая (протестантская) свобода, возникшая как протест против ложной католической соборности, ведет прямой дорогой к эгоистическому саморазрушению, заканчивающемуся духовным рабством. Отчуждение, эгоизм и саморазрушение могут быть преодолены только в подлинной соборности, где есть свобода в любви, «единство во множестве и непрерывность общей жизни» (Г. Флоровский), но никак не в мире капитала и буржуазных ценностей. Капитализм и Православие не совместимы. Для А. С. Хомякова соборность тоже есть нравственное единство в любви и свободе, преображенное Духом Божиим.

Типичный же человек буржуазного общества приучен к постоянной погоне за материальными богатствами и чувственными удовольствиями, и сдерживают его до поры до времени в этой бесконечной гонке, в первую очередь, закон и боязнь наказания. Он давно променял язык любви Нового Завета на ветхозаветный язык страха. Бог для такого человека превращается в великое Ничто, не имеющее практического отношения к его повседневной жизни. «Экономический человек» буржуазного общества лишен чувства полноценной любви, которое дается человеку только Творцом через обожение человека нетварными божественными энергиями, называемыми благодатью. Это сакральное действие происходит в Церкви через таинства покаяния и евхаристии. Лишенный благодати «экономический человек» принимает за любовь «основной инстинкт» и вместо лечения через церковное покаяние своего помраченного ума и больной совести регулярно посещает психоаналитиков.

В свое время апостасия в Западной Европе получила мощный толчок через ересь Варлаама Калабрийского (XIV век), который утверждал, что реальное соединение человека с Богом невозможно, так как нет проникновения божественных энергий в материальный мир человека. Фактически это означает полное разъединение духовного и физического миров, отделение Бога-Творца от Бога-Промыслителя, что в значительной степени послужило догматической базой последующих протестантских ересей и философского деизма. Происходит рационализация религии и секуляризация общества. Ренессансный человек «освобождается от Бога» и объявляется мерой вещей.

«Религией человека» становится гуманизм, антирелигиозный по своей природе и отвергающий в конце концов все ценности кроме человеческого блага. Гуманизм, несущий в себе частичную правду о человеке, оторванный от христианства, вырождается в полное презрение к человеческой жизни, подтвержденное в империалистическую эпоху двумя мировыми войнами и социальными революциями.

Либеральное рыночное хозяйство, созданное на Западе, имело и объективную основу, поскольку выявило огромные возможности, заложенные в человеке, которые он может использовать с пользой для себя и всего общества при создании материальной культуры.

Заключение

Капитализм в любом его варианте, и прежде всего в сегодняшнем периферийном, объективно не приемлем для России, потому что он не основывается на нравственном Законе Божием и ведет к гибели все человечество. Противостоять антихристианской трансформации России можно практически только через воцерковление большинства и преображение социума. В этом случае хозяйственная жизнь в России должна строиться на принципах православного образа жизни при рациональной организации труда и создавать благотворную среду для спасения человека, включая сохранение Божьего дара – природной среды.

Православие не стимулирует избыточного внимания к этому миру, который все равно будет преображен. Отсюда главные задачи христианской социально-экономической системы: достижение социальной справедливости и обеспечение достатка всем членам общества, создание мощной системы защиты от любого материального противника. Если у России есть историческая цель, то она должна иметь исключительно религиозный характер: «национальная идея – это не то, что народ думает о себе в истории, а то, что Бог думает о нем в вечности» (В. С. Соловьев). Сегодня как никогда актуально звучат слова А. С. Хомякова, что Православие «заключает в себе всю божественную истину и все совершенство духовное и нравственное, так как ни человек, ни общество, ни народ не могут ни воплотить его вполне в себе, ни даже достигнуть хотя бы приблизительно до пределов бесконечных требований его: оно заключало в себе причину бесконечного и неограниченного усовершенствования»[317].

В. С. Глаголев

Реалии глобализма в свете духовного опыта А. С. Хомякова

Проблематика глобализма обстоятельно и разнопланово обсуждается в мировой и отечественной научной и публицистической литературе. При этом в нашей и в ряде других стран, лишь втягивающихся в этот процесс, заметно выражена тенденция, которую можно обозначить образом из басни И. А. Крылова: «А виноград-то зелен». Одновременно наблюдаются и обоснованные опасения последствий, и сознание собственной «недозрелости», объективной (и субъективной) неготовности последовательно осуществлять преобразования в экономической, социокультурной и нравственной сферах, которые несут с собой научно-техническая и информационая революция, новые качества мирового экономического и валютно-финансового рынков, трансформация старых и образование новых отношений между государствами в XXI столетии. Периферийное положение России по отношению к этим событиям, технологическое и организационное отставание, непреодоленность кризиса российского общества усугубляют опасения относительно выгодности для страны подключения к глобализационным процессам. Между тем состояние мировой экономики и мирового сообщества придало этому подключению статус альтернативы политики самоизоляции (автаркии). Вопрос состоит не в том, подключаться или не подключаться к объективно развертывающимся мирохозяйственным и информационным структурам, новым формам взаимодействия с другими странами мира. Здесь, по слову стоиков, «повинующегося судьба ведет, а неповинующегося – тащит». Правомерны другие вопросы: Когда и как подключаться, на каких условиях? С какими ограничениями внешнеэкономической, информационной, политической и культурной экспансии? С какими ограничениями тех внутренних центробежных процессов, которые создают многочисленные риски дальнейшего ослабления страны и даже ее распада?

Богатейшее идейное и духовно-культурное наследие русских религиозных мыслителей является одной из базовых позиций в обсуждении поставленных вопросов. Очевидно, что А. С. Хомяков специально не занимался и не мог заниматься проблематикой глобализации. Ее еще не было в его время. (По той же причине К. Маркс не мог разрабатывать проблемы ни научно-технической, ни информационной революции.) Поэтому искусственно было бы применять к процессам глобализации те или иные цитаты из сочинений А. С. Хомякова. Однако можно обратиться к целостному духовному опыту Алексея Степановича, выделить в нем круг интуитивных прозрений, относящихся к тому или иному состоянию общественной жизни. Герменевтическая фиксация авторских интуиций позволяет выйти за исторические рамки обстоятельств творчества мыслителя и обратить внимание на содержание, созвучное современной эпохе.

Идеи мыслителя всецело находятся в ипостаси духовного наследия – особого пласта культуры, приобретающего с ходом времени качества все более плотной конкретики. Во-первых, его структуры имеют собственную логику, часто расходящуюся с замыслом мыслителя. Во-вторых, восприятие его идей подвластно коснеющим превратностям «объективаций», по терминологии Н. А. Бердяева. В-третьих, значима череда реминисценций на слово Хомякова у поколений тех, кто считает себя – часто без достаточных оснований – наследником Хомякова, и тех, кто относит себя – иногда по недомыслию – к отрицателям духовного опыта мыслителя и его последователей, имеющих к тому же, как правило, собственное творческое лицо. Необходимо добавить к этому своеобразие современной ситуации смены цивилизации и принудительных для ближайших поколений обстоятельств. Поэтому задача аутентичного прочтения духовного опыта Хомякова, да и других мыслителей, находящихся от нас на большом историческом расстоянии, сама по себе является одной из сложнейших в практической герменевтике.

У А. С. Хомякова как мыслителя есть определенная двуосновность мировоззрения, всецело сохраняющего свою целостность. Она определяется в немалой степени образованием, позволившим ему в юные годы получить звание кандидата математики Московского университета, какового за несколько лет до Хомякова был удостоен Н. И. Лобачевский: отечественная математическая школа заложила уже тогда один из краеугольных камней своего научного авторитета.

Ошибочно думать, что математическое образование основано исключительно на деятельности рассудка и разума[318]. «Жар холодных числ» – не просто поэтическая метафора, а константа эмоционально-волевой сферы, свойственной усилиям математика. Известный онтологизм построений Хомякова питался и этим источником: модель бытия слишком серьезное дело, чтобы оставлять его лишь на уровне воображения. Влияние математических занятий сказалось на учении Хомякова о соборности, Церкви как сущностях, не имеющих для себя эмпирических аналогов.

Математика не стала предметом основных интересов зрелого Хомякова, хотя наложила свой отпечаток на его последующую деятельность. Не удовлетворяясь исключительно или преимущественно сферой чистой абстрактной мысли, он любил реальную жизнь в ее полноте глубоких, духовно содержательных проявлений, непосредственность и эмоциональную насыщенность которых находим в христианской религиозной вере.

В жизни А. С. Хомякова явственно прослеживается то поразительное качество русской культуры, которое Ф. М. Достоевский определил как «всемирную отзывчивость». В отечественной литературе это качество было присуще в первую очередь А. С. Пушкину и А. С. Хомякову[319], а также целой плеяде писателей «золотого века», притом не только их литературному творчеству, но часто героической, беспокойной жизни. Так, Пушкин в начале 1820-х годов восславил героический подвиг А. Ипсиланти в борьбе за освобождение греков от турецкого ига. Шестнадцатилетний Хомяков бежал из родительского дома, чтобы сражаться за свободу греков (был остановлен своим отцом у московской заставы), а в 1828–1829 годах он участник русско-турецкой войны, на которой в качестве военного инженера был бывший моряк, врач и будущий исследователь русского языка В. И. Даль. Кавказский участок этой войны посетил А. С. Пушкин. Всем им была свойственна общая для русских людей готовность взять на себя часть ноши общего Креста Православия, Отечества и Славянства, готовность откликаться делом на страдания братьев по вере и крови – качество, значение которого проявляется в коллизиях, конфликтах и трагедиях славянских народов конца XX – начала XXI столетия.

Неприятие войны, противопоставление ей любви христиан друг к другу и к удивительному миру Творения является исходным принципом мировоззрения Хомякова. Герценовское «бретер диалектики» зафиксировало не только типичное состояние личности незаурядного мыслителя и страстного спорщика, но и его готовность в поисках истины к бесчисленным рискам, к неприятию «спокойных» общих мест и банальной болтовни на общие темы.

В идеологии и практике глобализации представлен, как известно, ряд явлений распада морали и человечности. Это прежде всего философия «золотого миллиарда», которая несет в себе проклятие тем, кто должен родиться в слаборазвитых странах в ближайшие десятилетия, и которая по существу своему является оправданием «тихого» геноцида.

Сведение всего комплекса человеческих возможностей к созданию, внедрению и освоению технических достижений как к показателям «продвинутости» – проявление ограниченности воображения, известной еще по суждениям «физиков» начала 1960-х годов.

Упоенность первоначальным многообразием стандартов, предлагаемых современными СМИ (в Ираке по спутниковому телевидению можно принимать до 200 каналов), сменяется состоянием беспамятного манкурта и неутоляемой жаждой потребления впечатлений. Череда экранных убийств создает первоначально потоки болезненно-ярких впечатлений; затем формируется стремление перевести виртуальные ситуации в шаблоны повседневного поведения. Эти порождения глобализации несут с собой культурное и нравственное одичание. Духовное наследие А. С. Хомякова противостоит им самим фактом своего существования. В нем помимо нравственно-религиозного и общекультурного потенциала опыта мыслителя и поэта содержится ряд позиций, позволяющих обратиться к тем идеологам и сторонникам глобализации, в душах которых не угасло беспокойство за перспективы и конечные результаты преобразований, к людям, не утратившим совести и отзывчивости.

Современный историк русской философии В. Г. Щукин провел сравнение ключевых социокультурных понятий славянофилов и западников:

3 Щукин В. Г. Семейная разладица или непримиримая распря? Западничество и славянофильство в культурологической перспективе // Вопросы философии. 2003. № 5. С. 103– 123

На первый взгляд, позиции славянофилов выглядят здесь ностальгически-утопическими, безнадежно устаревшими. Однако в них представлены акценты, задуматься над которыми заставляет опыт российской истории последних полутора веков.

«Безразмерность» антропоцентризма давно обратилась в апологетику самовластья по отношению к собственно человеческой и окружающей природе, в культ тела и чувственности, в принципиальный отказ от следования самодисциплине и соблюдению умеренности в потреблении земных удовольствий, проповедь общечеловеческих начал в идеологию космополитизма, исповедуемую «золотым миллиардом» в откровенно эгоистических целях.

Индивидуализм послужил обоснованием циничной беспринципности и утверждения благополучия «новых русских» за счет обделенности десятков миллионов детей и сверхбедности тех, кто вынужден жить на государственные пенсии. Утверждение идей гипердинамизма простимулировало погоню за западной модой в любых ее ипостасях. В итоге – разрушение отечественного производства, науки, образования и культуры, утверждение компрадорских формирований, проводящих откровенно антироссийскую и уж тем более антирусскую политику, поскольку, как известно, русские по-прежнему все еще составляют – демографически, социально и культурно – базовое основание государственных отношений в России.

В связи с этим позиции славянофилов, сложившиеся в значительной мере под влиянием идей А. С. Хомякова, сохраняют значение некоторых лимитов и ориентиров в современной религиозной, общественной и государственной жизни России. Как векторы духовно-культурной и социально-государственной ориентации, они могут выступать в функции корректировки антинационального и антигосударственного содержания глобализационных процессов.

Утверждение А. С. Хомякова, что «вещество, или материя, перед мыслью утрачивает самостоятельность»[320], сохраняет свое значение и для наших дней. Данная четкая максима методологически действенна по отношению и феномену НТР, когда возникают вопросы: В чем приоритет? В технике? В удовлетворении элементарных потребностей? В беспробудном пребывании в виртуальных измерениях? Или же в содержательном, последовательном и взвешенном творчестве? Как организовать будущее человечества по разумной (истинной) мысли?

Поиск ответов на подобные вопросы в наши дни труден и сложен. Некоторую помощь может оказать онтологизация истины, которая, по Хомякову, представляет собой синтез учения Церкви и веры в нее. Она, согласно учению мыслителя, единственна, как и Церковь («Церковь одна»). С этих позиций объектом критики становится религиозный, нравственный и научный релятивизм. Учение Хомякова не приемлет ни плюрализма, ни полипарадигмальности, столь популярных в постмодернистской социологии. Мыслитель захвачен состоянием «крайней озабоченности» (П. Тиллих) относительно истинности своих исходных позиций и принципов, устремлен к постоянному выявлению опасностей их возможных ложных направлений и толкований. В это служение истине включено ее непосредственное переживание личностью, соучастие этого переживания как критерия истинности. В моральных, художественных и философско-религиозных вопросах это соучастие, несомненно, значимо. Его роль рельефно выразил Л. Н. Толстой во «Власти тьмы» устами старого крестьянина Акима. Тот отличает ложь от правды своим противопоставлением оценок «Тае» и «Не тае». Но всем читателям и театральным зрителям понятно, что старик бескомпромиссен в следовании нравственной правде. Нравственная ответственность за служение истине и за следование лжи – значимый принцип нашего времени. Его вариант выразил А. И. Солженицын: «Жить не по лжи!».

Для Хомякова, как и для Сократа, существует только одна истина. Он чувствует себя ее служителем, но, в отличие от Сократа, одним из многих, т. е. сослужителем в соборном опыте, который для него невозможен вне Церкви. Онтологически заданная, принципиальная нерасчленяемость истины предполагает включенность в нее всей полноты человеческого опыта, открывающейся лишь в учении Православия. От нее уклоняет, согласно Хомякову, догматика католицизма и протестантизма, равно как и внешнее соблюдение православной обрядности. Они уводят человечество от нравственного императива христианской любви в дебри бесчисленных частностей и, следовательно, заблуждений. Подменой этого императива, по природе своей эмоционально-волевого (в отличие от кантовского), является альтернатива рационалистической метафизики. Противостоянием ее принципам, образу мысли и действия является, по Хомякову, «иранство».

Параллельно А. С. Хомяков отвергает попытки использования религиозного христианского умонастроения в повседневных политических и житейских расчетах; духовный потенциал Православия отвергает как погоню за мелочными выгодами, так и все разновидности братоубийства.

Будучи онтологичным не только по своему объекту, но и по собственной природе, познание в своем соборном содержании выступает как «живознание» и направлено против индивидуализма в гносеологии, морали и творчестве, равно как и против односторонней логики рационализма, которой противостоит «образный априоризм» (Г. Гачев), определяющий синтетичность восприятия мира в противоположность синкретичности. Речь идет о целостности мира на основе соборности, братской любви и веры. Верность Преданию в этой логике сочетается с полной открытостью культурной и интеллектуальной новизне.

В наследии и духовном опыте А. С. Хомякова значительное место отводится осознанию целостности, взаимосвязи и взаимодействия всех сторон жизни общества. В этом качестве в «Заметках о всемирной истории» («Семирамиде») выступает нерасчлененность исторического процесса как целостности, единого образования. При этом хомяковское видение истории включает внутреннюю целостность и неповторимую конкретность каждого из ее компонентов. В данном качестве оно оппозиционно идее «мондиализации» как унифицирующему итогу всемирно-исторического развития и предполагает соучастие каждого индивида в делах человечества собственной мерой и неповторимыми собственными усилиями.

Духовная деятельность Хомякова не была подчинена сколько-нибудь четкому плану логической системы. Вопросы, о которых он рассуждает, начинаются, как кажется на первый взгляд, с любой точки. В его построениях отсутствует, как правило, жесткая обязательность. Он был способен привести любую тему, любой спор к той грани, которая интересовала его как значимая в данный момент, в данных конкретных обстоятельствах, для выяснения совпадений своих взглядов с мнениями единомышленника и оппонента, для определения рамок и перспектив духовного сотрудничества. Думается, что будущее развитие человечества создаст множество ветвей и «точек отсчета», каждая из которых получит в определенных обстоятельствах доминантное значение. Периодическое смещение центра значений (при обеспечении целостности социума) будет напоминать метод А. С. Хомякова, т. е. сохранение верности принципам при творческом развитии каждого из компонентов целого.

В какой-то мере образ жизни Хомякова – при очевидных различиях —напоминает нам о Сократе – мудреце, захватывавшем внимание и мысль собеседников, буквально «вцеплявшемся» в их ход и достаточно энергично менявшем их первоначальные установки. Не случайно А. И. Герцен, последовательный идейный оппонент Хомякова, говорил, что несогласие с этим спорщиком «дорогого стоит».

В творчестве Хомякова авторская интуиция занимала ключевые позиции. Отсюда идут оценки современниками его как гениального дилетанта, хотя эти упреки в «дилетантизме», т. е. в хронической поверхностности, в ряде случаев несправедливы. Широта образования Хомякова устремлена к энциклопедичности и сочетается с глубиной постижения. В ходе его общения с собеседниками, при работе с рукописью появлялись, как из рога изобилия, самые неожиданные мысли, подходы, оценки. Их предпосылка – система творческих и многоплановых доминант, определявших внутреннюю структуру этой личности. Озвучивалась и письменно фиксировалась лишь часть таких доминант. Видимо, он разделял идею Сократа: «Письмена мертвы». Сама же его личность находилась в непрерывном процессе генерирования все новых положений, развертывавшихся как во внутренних спорах с самим собой, так и в дискуссиях с единомышленниками и с оппонентами, занимавшими иные философские, религиозные, эстетические и научные позиции. «Поток сознания» А. С. Хомякова, разбивавшийся на ряд связанных друг с другом русел, был выражением тех сменявшихся внутренних состояний, которые развертывались в контекстах его детства, отрочества, юности, зрелости, вплоть до 1860 года. Эта духовная работа сознательно не претендовала на законченность, завершенность. Она была свободна от давления внешних условностей, авторитета зарубежных классиков-системосозидателей (прежде всего Шеллинга и Гегеля), мелочной самоцензуры и при всем внешнем разнообразии и в определенных местах калейдоскопической пестроте сохраняля верность нескольким принципам, имплицитно заложенным в нее: целостности, сочетанию рационального с интуитивным восприятием мира, гуманистической направленности, любви к человечеству, реализуемой в системе конкретных действий, готовность быть гибким в мысли и в поведении при следовании религиозно-нравственным императивам. Такая готовность особенно важна для креативной личности, озабоченной перспективами человеческого будущего. Теоретическую и прогностическую «работоспособность» этих принципов приходится учитывать в оценках феномена глобализации.

В. Н. Холодный на основе изучения наследия А. С. Хомякова выявил последовательность этапов возможного движения человечества. Она выглядит так: потенциальные соборные этносы → молитвенное и общинное единомыслие → дорефлексивный свободный человек → возможная рефлексивно-свободная личность → возможная рефлексивно-свободная цивилизация[321]. Здесь сохраняется, с одной стороны, приоритет духовного состояния (и рефлексии в его составе), а с другой, выделены характеристики каждой из возможных стадий. Хотя схема и выглядит абстрактно, из нее тем не менее следует, что путь человечества к совершенству достаточно долог и предполагает структурные изменения в его сознании от этапа к этапу. В каждой стадии необходимо следовать истине и вместе с тем свободе выбора, неотъемлемой от нее, всегда представленной в ней. Соборность призвана обеспечить «совмещение провиденциализма с активностью человеческой»[322]. В данной связи особую актуальность приобретает проблема свободы.

«Хомяков и Достоевский, – писал Н. А. Бердяев, – были у нас главными глашатаями христианской свободы. Все богословствование Хомякова есть гимн христианской свободе. Для него не только церковная иерархия, не только Церковь не есть авторитет, но не есть авторитет и сам Бог. Категория авторитета применима лишь к низшему плану бытия. Она унижает величие Бога. Бог есть свобода, и в свободе лишь может он раскрываться»[323]. Свобода в даном случае, разумеется, не является переходом к вседозволенности. Она мыслится как путь к развертыванию онтологии Всего, то есть Бога, как служение истине и любви, включающее соучастие разумности и воли. Верующий христианин, отвергая решающую роль внешнего авторитета, активный участник исторического процесса, определяемого всей совокупностью действий свободных личностей и складывающейся из нее всемирной (максимально широко ориентированной) воли. Таким образом открываются возможности саморазвития социума и истории при условии преодоления всех препятствий на пути к истине, любви и воли, т. е. снятия своекорыстных, изначально частно-корпоративных (а потому ограниченных в своем содержании и направленности) импульсов человеческого общежития. Кажущаяся утопичность подобной программы развертывания общественного целого не может отменить серьезности ее основных устоев: им просто нет альтернативы в мире общества риска ( У. Бек), в тупиковых и противоестественных планах «золотого миллиарда» и рыночного прочтения возможностей глобализации.

Рыночный же этап глобализации не может быть бесконечным. На смену ему придет, по всей видимости, сознательное и целенаправленное введение мер социальной защиты и обеспечения (по схеме, например, «шведского социализма»). Коррективы безбрежных позиций рынка, их блокирование – условие нейтрализации быстро надвигающейся катастрофы. Уже в наши дни появляется множество исключений из логики рыночной стихии. Возникают зоны союзных отношений, взаимной поддержки на уровне государств и их лидеров, ограничивающих эту стихию. На сколько-нибудь значительных отрезках истории рынок всегда сочетался с общественным и государственным его регулированием. Свобода здесь состоит в выборе времени, средств и в наращивании достаточных усилий (т. е. воля), чтобы подчинить стихию целесообразности (истина) в интересах процветания человечества (любовь деятельная). Мистика хомяковских интуиций обнаруживает внутреннюю логику, служащую ныне насущной задаче обуздания глобализации.

В своих исканиях А. С. Хомяков предстает гармонически развитой личностью, непрерывно реализующей свой творческий потенциал в различных сферах: науке, технике, философии, филологии, истории, фольклористике, медицине. Новой цивилизации, рождающейся в муках глобализации, будут крайне необходимы люди такого типа.

О. В. Парилов

Современное прочтение творчества А. С. Хомякова в контексте проблемы «Запад – Восток»

Проблемы исторического пути России, взаимоотношения русской и западной культур, несомненно, являются ключевыми в отечественной историософии и вместе с тем наиболее полемичными. Пресловутый спор западников и славянофилов, прошедший красной нитью через весь XIX век, – не что иное, как онтологическое преломление обозначенных проблем.

На рубеже XX—XXI веков, когда все запреты на изучение русской философии оказались сняты, споры об исторической судьбе России, ее месте в семье иных цивилизованных стран вспыхнули с новой силой. В данном контексте историософские рассуждения А. С. Хомякова об органическом развитии нации, принципах взаимоотношения русской и западной культур обретают второе рождение, ибо, как показывает практика, со времен первых столкновений западников и славянофилов эти рассуждения отнюдь не утратили своей актуальности, так же злободневны, как и 150 лет назад. Видимо, российское пространство – особое: здесь время циклично, и всякая проблема, всякий вопрос неизбежно возвращаются в исходную точку.

Многие современные исследователи, стоящие на противоположных позициях в трактовке пути развития России, по сути воспроизводят без изменения мысли своих духовных предтеч XIX века. Разница лишь в том, что крайности в споре чрезвычайно обострились: «Если демократы-западники в порыве национального самоуничижения подчас впадают в откровенную русофобию, то патриоты в силу ложно понятого патриотизма оказываются часто ярыми ксенофобами и националистами», – справедливо утверждает В. М. Межуев.[324]

Современные либералы-западники, как и их духовные отцы XIX века, отрицают самобытный путь развития России (по их мнению, «необходимо вообще избавиться от невроза уникальности»[325]); являются апологетами космополитической идеологии всесмешения в рамках некой абстрактной общемировой цивилизации, трактуют ценности Запада как общечеловеческие и призывают во всем подражать Европе и США. Показательны в этом плане рассуждения К. М. Кантора: «Ничего опасного не происходит, когда в процессе взаимодействия с другими, более продвинутыми в социокультурной эволюции, типами культур отсталые переживают процесс частичной трансформации»[326]. Мягко и ненавязчиво автор внушает: неплохо, если «отсталая» русская культура воспримет ценности «продвинутого» Запада, ибо последний, по его мнению, есть «носитель» общемировой цивилизации: «Если под цивилизацией понимать <…> высший этап единой социокультурной эволюции человечества, то следует признать, что есть только одна мировая Цивилизация… И то обстоятельство, что ее основным носителем после падения античной цивилизации стали Западная Европа, а сегодня США, не дает решительно никакого основания культуры <…> других регионов и стран называть “цивилизациями” в первом значении этого слова»[327]. Учения, проповедующие национальные ценности, для современных западников – «геополитические теории, отдающие расистским душком». Ассимиляция наций, по их убеждению, – процесс неизбежный: «Но действовал прежде и действует ныне более глубокий социокультурный фактор – смешение, слияние и ассимиляция наций»[328], и единственный путь России – развитие в рамках западной социокультурной парадигмы: «Если мы считаем, что Россия – страна, пребывающая в истории, значит, она в системе западноевропейских ценностей».[329]

В унисон с отечественными либералами рассуждают их европейские единомышленники: «XX столетие окончилось всеобщим триумфальным шествием либерально-демократической системы», – самонадеянно заявляет Л. Люкс[330]. «“Особые пути” – “пути в никуда”? – О крахе особых путей России и Германии в XX веке». Основная идея его статьи – пожелание России «поскорее вернуться в Европу».

Идеализируя Запад, признавая его средоточием всего самого ценного, российские либералы-западники одновременно утрируют прошлое России. Для К. М. Кантора Западная Европа – «эпицентр свободы», Россия же – «на обочине поступательного движения к ней»[331]. «Уважение к прошлому, – полагает он, – все-таки более свойственно Западной Европе, а не России»[332]. Насколько сам К. М. Кантор уважительно относится к прошлому своей страны, свидетельствует его высказывание: «До петровских реформ Московское государство, несмотря на гордые самоименования (“третий Рим”), оставалось мировым маргиналом»[333], – причем достаточных аргументов столь категоричному утверждению автор не приводит.

Современные западники относятся нигилистически, предвзято и к основам русской культуры, в частности к Православию. В. Ф. Пустарнаков, «внимательно исследовав» историю Православия, монастырской культуры в России, обнаружил лишь изуверства (стояния иноков на морозе с примерзшими подошвами) да бесконечные распри иерархов[334]. Не приходится удивляться, что его «шокирует» стремление возрождать православные «вечные ценности» (именно так – в кавычках – у автора), это дело, по его мнению, «бесперспективное и… очень вредное»[335]. Не обязательно исповедовать Православие, но отрицать историческую роль представителей русской монастырской культуры: Филофея Псковского, Сергия Радонежского, старцев Оптиной пустыни, вдохновлявших Гоголя, Киреевского, Леонтьева, Достоевского, – значит сознательно искажать и принижать историю России.

Трактуя Православие, современные западники не брезгуют и откровенными фальсификациями. Безусловно, им известна история разделения христианской Церкви в XI веке (что именно западные христиане самовольно изменили соборно выработанный Символ Веры введением пресловутого filioque). Вместе с тем из их рассуждений следует, что лишь западная церковь осталась верной Христу, в то время как Православие уклонилось от магистрального пути христианства: «Христианство, – пишет В. К. Кантор, – в идее Христа, в общем стремлении христианского духа, который создал христианскую Европу и от которого отделилось Православие (?! – О. П.)».[336]

Отрицая Православие, современные западники выступают апологетами некоего аморфного мифического всехристианства – внеконфессионального, которого не существует, по крайней мере, десять веков: «Пушкин христианин – не <…> православно-племенной, <…> а истинный, не связывающий христианства с той или иной конфессией».[337]

Наконец, можно привести образцы откровенной, не прикрытой и абсолютно не аргументированной русофобии. Пример – сочинение Л. А. Гореликова и Т. А. Лисициной со звучным названием «Русский путь». В российской истории авторы обнаружили лишь «дух криминала»[338], «бесцельное проживание исторической жизни, безвластие русского духа над процессом исторических изменений, отрешенность русской ментальности от хода времени»[339]. Русская традиционность, по их мнению, отражает «внутреннюю расслабленность русской души, определившую главную черту русской истории – грех безынициативности, безмыслия, бесталанности, безответственности»[340]. Но особенно поражает видение авторами «русского пути» на современном этапе истории. По их мнению, России ничего не остается, как красиво умереть на миру: «Только мужеством осознанного примирения со смертью русский народ сможет утвердить себя <…> не ошибкой истории, а действительным участником мировой драмы».[341]

В целом же трактовка западного пути прогресса и его ценностей как универсальных, призывы подражать Европе, нигилистическое отношение к российской истории, русскому характеру, Православию – весь набор этих идей уже был в XIX веке в трудах духовных предтеч современных либералов (достаточно упомянуть католичествующего П. Я. Чаадаева, К. Д. Кавелина, для которого русский народ – «калужское тесто», А. И. Герцена, желающего избавить Россию от «византийского ошейника»). Поэтому размышления современных западников о русском пути не оригинальны, следовательно, мало продуктивны.

В свое время А. С. Хомяков чутко уловил болезнь современного ему российского общества – рабское ученически подражательное отношение к Западу. «Направление, данное нам почти за полтора столетия, продолжается и до нашего времени. Принимая все без разбора, добродушно признавая просвещением всякое явление западного мира, всякую новую систему и новый оттенок системы, всякую новую моду и оттенок моды, <…> мы еще не осмелились ни разу хоть вежливо, хоть робко, хоть с полусомнением спросить у Запада: все ли то правда, что он говорит? Все ли то прекрасно, что он делает?» – пишет он в работе «Мнение иностранцев о России»[342]. Эти слова, увы, не утратили своей злободневности.

Еще сто пятьдесят лет назад А. С. Хомяков четко сформулировал сущность западноевропейских духовных начал и обозначил принципы взаимодействия русской культуры с западной. С одной стороны, чуждые для России начала – коренные принципы развития западноевропейской ментальности, на основе которых представители Запада «сознательно или бессознательно строили свою жизнь»[343]. По мнению Хомякова, «началом Запада была двойственность в жизни народной (завоеватели и завоеванные)»[344]. С другой стороны, под чуждыми началами он понимал собственно составные элементы западноевропейской культуры и в целом европейского образа жизни.

Коренные принципы, определившие, по мнению философа-славянофила, жизнь Запада, – это односторонний рационализм, раздвоенность духовного мира и общественного устройства. Производные от них: индивидуализм, формализм, ориентация на материальные ценности и, как следствие, утилитаризм, секуляризация культуры. Отношение к данным началам у него отрицательное – как к сыгравшим в целом негативную роль в развитии культуры и всей жизни Запада.

Что касается отношения Хомякова к западноевропейской культуре и образу жизни, то необходимо развенчать один из расхожих мифов: будто славянофилы огульно отрицали Запад как таковой, призывали к национальной изоляции. Известны очень теплые отзывы А. С. Хомякова об Англии как о «стране святых чудес». По мнению русского мыслителя, Англия была таковой именно потому, что следовала в определенной мере идеалу, исповедуемому славянофилами, – органическому развитию на основе самобытных начал: «Англия верна старине, и в этом-то ее умственная сила»[345]. Преемственностью в развитии объясняются и большие достижения Англии в развитии материальной культуры.

Отношение А. С. Хомякова к культуре Запада неоднозначно. Он действительно негативно отзывался о католицизме и протестантизме, в размышлениях о взаимоотношениях России и Запада был весьма категоричен: в вопросах вероисповедания России у Запада заимствовать нечего. Философ писал, что православная церковь ни в чем не должна идти на компромисс с западными вероисповеданиями, пусть даже и для благой цели воссоединения России и Запада.

Хомяков высоко оценивал западную философию, в особенности немецкую классическую, определившую приемы диалектического анализа самих славянофилов, многие идеи любомудров Германии заимствованы славянофилами для собственных философских построений. Философские системы Запада, по мнению славянофила, неразрывно связаны с религиозными воззрениями, ибо сама «философия есть не что иное, как переходное движение человеческого разума от области веры в многообразное приложение мысли бытовой»[346]. Поэтому западная философия неизбежно унаследовала негативные черты католицизма и протестантизма – одностороннюю рассудочность, оторванность от нравственных понятий.

Очень высоко ценил А. С. Хомяков достижения Запада в науке. В статье «Аристотель и всемирная выставка» Хомяков отмечал: «Всю нашу науку легко упрячет любой немец в какую-нибудь карманную книжку»[347]. Поэтому заимствование у Европы всего лучшего в данной области весьма благотворно.

Тепло отзывался философ и о западном искусстве. Однако и здесь он выступал против слепого и некритичного копирования, против идеализации европейского искусства, на развитие которого повлияло такое коренное начало, как раздвоенность духовной жизни Запада, предопределившая оторванность западного искусства от реальной жизни. Хомяков использовал термин «Баварское искусство» как символ отвлеченности от реалий бытия. Славянофил призывает соотечественников вместо очаровывания западными гениями повнимательнее отнестись к творчеству русских великих мастеров. Сам он написал замечательную статью о картине А. А. Иванова «Явление Христа народу».

Двойственно отношение А. С. Хомякова к принципам организации социальной жизни на Западе. Коренные начала отвлеченного рационализма, раздвоенности общественной стихии сыграли, по его мнению, здесь большую роль. С одной стороны, для него несомненны успехи Запада в области развития права, «в практическом осуществлении чувства правды»; многие проявления общественной жизни на Западе, считал Хомяков, выше, чем в России[348]. С другой стороны, он полагал, что формализм, секуляризм привели к организации жизни на основе враждебной разграниченности сословий, к формальным, вещным отношениям между людьми.

Пожалуй, больше всего Хомяков ценил достижения Запада в области развития материальной культуры, техники, удобств жизни. Таким образом, он признавал, что по многим аспектам западная цивилизация намного опережала русскую, не отрицал западной цивилизации как таковой, не имел «намерения писать сатиру на Запад», но порицал слепое и некритичное копирование европейских ценностей и социальных институтов, равно как и крайний национализм, идеологию изоляции от других стран.

В целом, по справедливому утверждению А. С. Хомякова, необходимо заимствовать достижения европейского просвещения, но лишь те, которые органично лягут на российскую почву. При этом фундамент позитивного развития – опора на самобытные начала, национальные ценности, национальные традиции.

По мнению А. С. Хомякова, позитивные самобытные духовные начала сформировали «самый быт, мысль и внутреннюю жизнь народа». Он выделял следующие результаты их проявления: «создание самой русской земли, <…> утверждение мирской общины» и «семьи» как «чистейшей основы общественного здания»[349]. В этот же ряд необходимо поставить выработку лучших нравственных качеств русского народа.

Нынешним западникам стоит поучиться у великого русского философа любви к прошлому своей страны.

Для человека, читающего русскую историю с тою светлою любовью, которая столько же радуется всем ее истинным красотам, сколько чуждается пристрастия, окружающего себя ложною прелестью призраков, многие явления прошедшего времени представляются, бесспорно, с великим и человеческим характером деятельности. Они радовали современников, они пробуждают теплое и благоговейное чувство отрады в душе их далеких потомков. При одной памяти о них законная гордость поднимает наши головы и расширяет освеженную грудь,

– пишет А. С. Хомяков в статье «По поводу статьи И. В. Киреевского “О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России”»[350]. Проникновенные слова А. С. Хомякова об Отечестве способны прояснить, в чем же суть подлинного патриотизма, о котором много говорят в последнее время:

Отечество находится не в географии. Это не та земля, на которой мы живем и родились и которая в ландкартах обводится зеленой или желтой краскою. Отечество также не условная вещь. Это не та земля, к которой я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая мне давала с детства такие-то или такие-то права и такие-то или такие-то привилегии. Это та страна и тот народ, создавший страну, с которыми срослась вся моя жизнь, все мое духовное существование, вся целость моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан всеми жилами сердца и от которого оторваться не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло.

Поэтому жалки те, кто живет по принципу – «где теплее, там и родина». «Тот, кто бросает Отечество в безумии страсти, виновен перед нравственным судом, как всякий преступник, пожертвовавший какою бы то ни было святынею вспышке требования эгоистического. Но разрыв с жизнью, разрыв с прошедшим и раздор с современным лишают нас большей части Отечества; и люди, в которых с особенною силою выражается это отчуждение, заслуживают еще более сожаления, чем порицания», – это слова из работы «Мнение русских об иностранцах».[351]

Хомякова часто упрекали в национализме, и совершенно напрасно – у славянофилов любовь к русской нации никогда не переходила в национальный эгоизм, а сочеталась со стремлением к вселенским идеалам. Философ справедливо обличал космополитов, «горюющих» о том, что свирепствует тиф в Калифорнии и не заботящихся, «не мрут ли дети корью в их деревне».

А. С. Хомяков выразил универсальную формулу развития национального самосознания и культуры – осознание необходимости преодолеть путь прямого копирования западных ценностей; уяснение сущности самобытных духовных начал; изучение их реализации в жизни Древней Руси и Церкви и использование их в современной социальной и духовной жизни России в сочетании с использованием достижений мировой цивилизации.

К сожалению, современная Россия, игнорируя мысли А. С. Хомякова о необходимости органического развития, демонстрирует тотальное некритичное копирование западноевропейских ценностей, институтов практически во всех сферах общественной жизни (в политике, экономике). Особенно активно стремление уподобиться «старшему брату» – Западу – в образовательной сфере. Весьма любопытна утвержденная Правительством РФ «Концепция модернизации российского образования до 2010 года». При трактовке роли образования (она, по мысли авторов «Концепции», «определяется задачами перехода к демократическому и правовому государству, к рыночной экономике») в обтекаемой фразе «необходимо преодолеть опасность отставания страны от мировых тенденций экономического <…> развития» сквозит все та же прозападная ориентация, дополненная настойчивыми призывами к воспитанию у молодого поколения «толерантности». Где та грань, что отделяет максимальную толерантность от беспринципности и размывания собственных духовных начал? Обращает на себя внимание позитивистский, прагматический крен «Концепции». Приоритет отдается математике, информатике, иностранному языку, компьютерной грамотности, делается упор на «профессиональную ориентацию и трудовое обучение»[352]. Инициаторы модернизации российского образования в качестве главной цели видят формирование узкого профессионала-прагматика, обладающего комплексом знаний и умений, необходимых для собственной социальной реализации. Проблемы нравственного становления личности, ее всестороннего развития остаются на втором плане.

В связи с этим размышления А. С. Хомякова об общественном воспитании именно сегодня актуальны как никогда. Прежде всего ценны его рассуждения о неразрывной преемственной связи общественного воспитания с духовной традицией своего народа. Воспитание «есть то действие, посредством которого одно поколение приготовляет следующее за ним поколение к его очередной деятельности в истории народа», – пишет философ в статье «Об общественном воспитании в России»[353]. Общественное воспитание призвано формировать нравственный облик личности, справедливо полагает А. С. Хомяков. Государство «обязано отстранить от воспитания все то, что противно его собственным основным началам», главными из которых являются «законы высшей нравственности и христианской правды». Прав великий философ и в отрицании узкоспециализированного подхода в образовании: «Ум, сызмала ограниченный одною какою-нибудь областью человеческого знания, впадает по необходимости в односторонность и тупость и делается неспособным к успеху даже в той области, которая была ему предназначена». Если «ранний специализм делает человека рабом вытверженных уроков», то «обобщение делает человека хозяином его познаний».[354]

Очевидно, что рассуждения А. С. Хомякова полуторавековой давности вполне применимы и к современной ситуации в системе образования. Акцент на одностороннем интеллектуальном развитии, узкой углубленной специализации более присущ западноевропейской парадигме. В национальной духовной традиции данные аспекты вторичны. В первую очередь необходимо сосредоточить внимание на совершенствовании нравственного облика личности, ее целостном становлении, что будет соответствовать органическому развитию русской культуры, – такова главная мысль философа.

В начале третьего тысячелетия пресловутые русские крайности обострились как никогда. С одной стороны, очевиден рост национального самосознания: Россия, пусть медленно, но все же возвращается к своим духовным истокам, духовным корням. С другой – набирают силу и негативные русофобские тенденции. Важно не потеряться в этой непростой ситуации, не поддаться на зов сирен. Творчество Алексея Степановича Хомякова может стать верным ориентиром на трудном пути национального самоопределения.

О. А. Хомякова

Историософия А. С. Хомякова: ее истоки и место в современном знании

Построение историософии Хомякова происходит по достаточно простому принципу. Изначально он заявляет, что человечество можно классифицировать по трем основаниям: по племенам, государствам и верам. Именно последнее основание является для него наиболее важным. Однако, чтобы понять веру народа, необходимо также рассмотреть первичный этап народосознания на уровне племени.

Уделяя много времени анализу движения племен, Хомяков постепенно приходит к выводу о том, что каждый народ изначально был «одностихиен», а исходя из анализа этих «стихий» древних народов, выделяет две антиномичные стихии, определявшие облик существования людей: народы завоевательные (кушитские) и народы земледельческие (иранские). В дальнейшем эта антиномия получит многовариантное развитие, но развитие всемирной истории Хомяков мыслит как своеобразную реализацию драматического конфликта двух противоположных духовных начал, как многовариантную борьбу иранства и кушитства. Важно отметить, что философ ни в коем случае не накладывал на эти два полюса оценочные категории «хорошее – плохое», в его мыслях не было чисто аксиологического подхода: что лучше – иранство или кушитство. Он рассматривал эти категории как несводимые к понятиям ни символическим, ни рассудочным. Постижение этих понятий, по его мнению, возможно лишь при апелляции к запредельной интуиции, то есть к вере.

Антиномия «иранство – кушитство» является стержнем историософии Хомякова, и то, что она использовалась впоследствии и получила развитие в различных идеях более поздних мыслителей, говорит о том, что она действительно достаточно ценна. Н. А. Бердяев даже назвал ее самой замечательной и наиболее приближающейся к гениальности идеей Хомякова.

Историософская концепция Хомякова строилась на основе признания свободы человеческой воли и неоспоримого отрицания господства необходимости в истории. Хомяков утверждает, что историческая наука «старается принимать связь причин с их последствиями, логику действительной истории и называет эту связь необходимостью»[355]. Однако Хомяков делает допущение, что «в самой этой исторической логике могут проявиться пути Провидения, не открывающего своих тайн, но достигающего своих целей посредством законной свободы и вольного действия человеческого разума»[356]. Свободная «в себе», человеческая воля является всегда и подчиненной высшей воле «в отношении своего проявления или последствий своего проявления».[357]

Постижение божественной воли недоступно для человека ни в прошлом, ни в будущем. Провидение не открывает своих тайн. Вопрос о соотношении свободной человеческой воли с проявляющейся в необходимости управляющей историей волей Провидения оказывается фактически не разрешимым у Хомякова. Речь могла идти лишь о том, чтобы воля человека руководствовалась чистыми и святыми побуждениями, и потому ее действия могли бы соответствовать замыслам воли божественной.

Проблема соотношения свободы и необходимости занимает чрезвычайно важное место в философско-исторической концепции Хомякова. Он выделил две формы «стихии», или религии, которые противостоят друг другу. В иранстве признается свободный дух-творец, и религия поклоняется ему. В кушитстве она подчиняет мир необходимости, основывающейся на идее самосозидающего вещества и поклоняющейся «вещественности». «Свобода и необходимость, проявленные в образах творения и рождения, составляют внутреннее зерно религии иранской и кушитской и служат началом, с одной стороны, единобожию, с другой – всебожию (монотеизм и пантеизм)».[358]

Хомяков выстроил свою концепцию на принципе резкого разделения и противопоставления друг другу понятий свободы и необходимости. Свобода рассматривалась им как свойство духа, необходимость – как свойство «вещественности» и оторванного от «цельности» духа логического мышления.

Выстраивая свою концепцию на принципе разделения и противопоставления друг другу понятий свободы и необходимости, Хомяков, к сожалению, фактически не уделил внимания тому факту, что и Шеллинг, и Гегель в свое время уже пытались выявить диалектическую связь этих двух понятий. Однако попытка осмысления связи между свободой и необходимостью была воспринята им как «бедная логическая увертка, выведенная упорным трудом германского мышления из логических, т. е. необходимых законов вещественно-умственного мира».[359]

Философско-историческую концепцию Хомякова отличает от философии истории Шеллинга также ее дуалистический характер. С древнейших времен история движется двумя потоками: разделение религий и связанных с ними культур проходит через все историческое развитие, которое оказывается историей проявлений, борьбы, смешений иранства и кушитства.

Воспринятая от Шеллинга идея органического развития применена в историософской концепции Хомякова для исторического обоснования современного противостояния России и Запада и правомерности и необходимости будущей ведущей роли России. Шеллингова теория народностей, каждая из которых выражает в своей жизни определенную идею, выполняя тем самым свою историческую миссию, требовала ускорить ответ на вопрос: в чем же состоит «идея» и историческая роль русского народа?

Одним из главных результатов воздействия Шеллинга на русскую мысль первой половины XIX века можно считать весьма широкое распространение в ней идеи полярности, внутренней противоречивости, свойственной предметам природы, и идеи развития как процесса, подчиняющегося тройственному ритму, движения от противоположения «крайностей» к их синтезу. К началу 1830-х годов проблема синтеза противоположностей стала порой рассматриваться как одна из главных проблем, стоящих перед современной мыслью, как проявление в мышлении «духа времени».

Проблема противопоставления России и Запада и сегодня не менее актуальна, чем во времена Хомякова. До сих пор Россия так до конца и не определилась в своем пути дальнейшего развития. Проблема эта, безусловно, многоаспектна. Здесь есть и политический, и духовный, и культурный компонент. Основной трудностью было и остается географическое положение России. Не секрет, что сейчас идет активное взаимодействие в основном с западными экономическими структурами и общественными организациями, для которых Россией по сути дела является только территория до Урала, то есть ее европейская часть. Азиатская же часть России традиционно воспринимается как менее развитая часть и сырьевой придаток. Несомненно, что азиатская часть России больше связана и с экономической точки зрения со странами Азии. Таким образом, страна оказывается объективно разделена на две части силою внешних обстоятельств, и пока нет четкой политики по превращению ее в единое развитое государство. Это если говорить о внутренних противоречиях, присущих России из-за ее географического положения.

Однако следует отметить еще и внешние, более масштабные, противоречия, с анализа которых собственно и начал Хомяков и анализом которых до сих пор занимается большое количество ученых различных специальностей. Это глобальная проблема противостояния Востока и Запада, а в середине как раз находится Россия. Западу катастрофически не хватает ресурсов и территорий, посему у него нет другого выхода, как начать свое движение на Восток. Последнее столкновение Востока и Запада произошло в период Второй мировой войны, когда стоял вопрос не просто об уничтожении России, но и ликвидации срединного моста, соединяющего Восток и Запад. Однако западные страны не разрешили Германии в эпоху цивилизованности варварским способом уничтожить эту середину. Для этого Запад унифицировал «цивилизованные» пути – мирное вытеснение славян дальше на Восток и их ассимиляция с европейскими народами. Как показывают последние события, план Запада успешно претворяется в жизнь. Руками ислама разрушается славянский мир. Но это таит будущую опасность – столкновение фанатично религиозного Востока и прагматично-бездуховного Запада. Противостояние Востока и Запада не только не прекратилось с веками, но и получило новый виток в своем развитии.

Фанатизм и прагматизм никогда не найдут точки соприкосновения – таких примеров история не знает. Но вот здесь, возможно, и таится особая роль России. От взвешенности ее позиции в данном вопросе может зависеть очень многое. Это и есть те самые идеи, о которых в свое время говорил Хомяков. Он проанализировал процессы западноевропейской жизни и в специфической форме выявил проблемы, которые с течением времени усилились: отчужденность западной (фактически мировой) цивилизации от своего первородного потенциала, утилитарная эволюция христианского вероучения на Западе как предтеча глобальной обездуховленности человека и разрушительных кровопролитных событий в Европе. Идеи Хомякова о взаимоотношениях Востока и Запада подтвердились полуторавековой историей.

Т. Н. Юдина

Славянофильство и глобализация: историко-экономический взгляд

История призывает Россию стать впереди всемирного просвещения, история дает ей право на это за всесторонность и полноту ее начал.

.А. С. Хомяков

В начале XXI века, в условиях постмодерна как эпохи пересотворенного мира, глобализации и «глобализации» актуально звучат слова русского мыслителя – славянофила А. С. Хомякова: «России надобно быть или самым нравственным, т. е. самым христианским из всех человеческих обществ, или ничем; но ей легче вовсе не быть, чем быть ничем». Выстраданным словом – служением любви к Богу, Царю и Отечеству – Алексей Степанович Хомяков обессмертил свое имя и одновременно учит своих потомков, соотечественников жить собственным умом, постигать и развивать вершины русской культуры, православной цивилизации в условиях нерусской «глобализации».

Важно провести секвестированное исследование цельного учения А. С. Хомякова, касающегося самобытного пути развития Государства Российского в рамках концепции национальной модели хозяйственной системы России как нравственной экономики, общины как ее института в свете глобализации и «глобализации».

Изначально русская хозяйственная и экономическая мысль, будучи априори цельной и целостной, облекалась в такую форму, какая допускала ее опытное применение, указывала на конкретные действия, а не принимала форму философских и экономических туманов со ссылками на оторванные от реальности источники, цитаты, всегда была свободна от пелены. Толстой писал, что самый верный признак истины – это простота и ясность; ложь всегда бывает сложна, вычурна и многословна; неясность слова есть истинный признак неясности мысли. Из слов преподобного Амвросия Оптинского известно, что где просто, там и ангелов со ста, где мудрено (как у сионских мудрецов или сегодняшних глобалистов), там ни одного.

Славянофильство есть «обрусительство» (оправославливание) во имя единства славян – в этом самый важный смысл данного понятия. В то же время славянофильство – это рефлексия национального (православного) духа русской цивилизации на нерусский, неправославный, «кривославный» (католический, протестантский, сатанинский) западный дух «иудейско-талмудической цивилизации» и даже «глобализации». Оно почти целиком пребывает в традициях исихазма, поскольку выступало за институт Церкви, не наделенной официальной властью и авторитетностью, обращенной не к государству, а к православному народу. Славянофилы стояли у истоков теории локальной цивилизации, в частности славянской (в смысле русской), – а также культурно-исторических типов (Н. Я. Данилевский). Они были у истоков первой формы русского консерватизма середины XIX века. В Москве группой европейски образованных интеллектуалов (И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин и др.), ощутивших угрозу самому бытию России, которая таилась в ускорявшемся «расцерковлении» общественного сознания, апостасии, сделавших попытку дать свои ответы на волновавшие перед отменой крепостничества вопросы о русском предназначении, путях дальнейшего развития Российской государственности, целях России в ее внутренней и внешней жизни. Славянофильство представлено большим кругом философов, историков, писателей, языковедов, объединенных общим пониманием судеб духовной программы и образа России как русской цивилизации, которая не может повторять путь Западной Европы. Славянофилы разработали новую идеологию третьего пути, которая впоследствии получила название консервативной революции (термин был введен Ю. Ф. Самариным в 1875 году).

А. С. Хомяков поставил вопрос о всемирной, глобальной задаче России. Именно с Россией, обреченной на успех, по пророчествам преподобного Серафима Саровского, связана глобализация по ПРОМЫСЛУ БОЖИЮ, а не по Его попущению – «глобализация».

Мысль славянофилов была сосредоточена на пяти естественных началах, определенных в Священном Писании: личности, семье, нации, царстве, церкви. Будучи светскими православными мыслителями, они заявили о праве России на существование отечественной философии, экономической мысли, антропологии со своими предметами и методами исследования.

А. С. Хомяков писал: «Русский дух создал самую русскую землю в бесконечном ее объеме, ибо это дело не плоти, а духа; русский дух утвердил навсегда мирскую общину, лучшую форму общежительности в тесных пределах; русский дух понял святость семьи и поставил ее как чистейшую и незыблемую основу всего общественного знания, он выработал в народе все нравственные силы, веру в святую истину, терпение, несокрушимое и полное смирение»[360]. Славянофилы считали, что почти тысячелетнее существование Государства Российского с его самобытными основами суть проявление высокой духовной интенсивности воли, стойкости и самовыражения народа. Православие с 988 года вплоть до 1917 в Российской империи было государственной религией, в отличие от католицизма, определило в противоположность западному индивидуализму соборность русского социума, его хоровые начала, единство любви и свободы. Славянофилы вслед за И. Т. Посошковым, В. Н. Татищевым, положившими начало отечественному институционализму как направлению социально-экономической мысли в Российской империи, продолжили определение институтов экономики русской цивилизации – мирская, сельская общины, святость семьи, соборность, церковь как первореальность, крепостничество, самодержавие.

А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин, братья И. С. и К. С. Аксаковы, А. И. Кошелев считали, что необходима крестьянская реформа, социально-экономические преобразования, но община как специфический институт хозяйства России должна сохраняться. Вслед за бароном А. Гакстгаузеном они утверждали, что сохранение сельской общины в пореформенной Российской империи предотвратит ряд социально-экономических и политических противоречий, свойственных западноевропейской цивилизации («пролетариатство», социальные революции). Институтом, который определял бы путь со своеобразными формами производства, славянофилы и народники, вместе представлявшие «экономический романтизм», провозгласили русскую сельскую общину. Исконно русский, идущий из национальных глубин институт общины с его соборностью, производственной демократией славянофилами был противопоставлен «индивидуальной изолированности», «жизни контракта и договора», западному пути рационализма и эффективности. По К. С. Аксакову, община – «не договорная, а бытовая», «это не контракт, не сделка, это проявление народного духа»[361]. Славянофилы исследовали общину в историософских, философско-экономических и метаисторических категориях как проявление провиденциальной самобытности России.

Прусский барон Август фон Гакстгаузен, совершивший в 1843 году за счет русского правительства императора Николая I полугодовое путешествие по центральным и южным областям России, написал трехтомное «Исследование внутренних отношений, народной жизни и в особенности сельских учреждений России» (1847–1852). Славянофилы в этой книге нашли подтверждение своим взглядам на русскую самобытность, проявившуюся в православной соборности, хоровом чувстве согласия, общинности, традиционной органичности хозяйственно-бытового уклада. Русская сельская община, по Гакстгаузену, пример для западного сельского хозяйства, за ней будущее. Барон отмечал, что утопические идеи западноевропейского социализма об уничтожении права наследства и уравнительного распределения собственности уже достигнуты в компактных русских сельских общинах без всякой социальной революции.

Проблемами политической экономии в Московском кружке славянофилов занимался Ю. Ф. Самарин в 1866–1873 годах. В общинном владении как одной из трех функций собственности наряду с распоряжением и использованием Самарин видел не найденную на Западе «середину между дроблением земли до бесконечности и пролетариатством». Собственником же русской земли оставался царь – помазанник Божий как икона Царя Небесного. В Российском государстве не сложился, да и не мог сложиться институт частной собственности на землю – это чужебесие!

Взоры европейцев, в частности прусского барона А. Гакстгаузена, французской писательницы Жорж Занд с каким-то участием и ожиданием «обратились теперь к славянскому миру, который понят ими как мир общины»[362]. Сельская община в Российской империи оказалась естественным институтом русской экономики, органической формой того, чего искусственным путем хотели добиться западные социалисты и коммунисты.

А. С. Хомяков подчеркивал, что земельная община – «предохранение России» от пролетариата, пауперизма, революций. Он ратовал за то, чтобы из крестьянских ремесленных артелей развивались промышленные общины. Общинное устройство в сельском хозяйстве и промышленности должно было заменить «мерзость административности в России», пришедшей с Запада во времена петровских реформ и позже. Славянофилы ратовали за возвышение духа соборности.

Соборность, по А. С. Хомякову, – это итог взаимодействия трансцендентного существа Бога и человека, она – посредник между Небесным Царством (Первообразом) и земным царством – Российской империей (как образом, иконой Неба). Славянофилы понимали сущность божественного начала, которое дано Русской Земле в институтах соборности, общины. Все, что от человека с гордыней, – ведет к «глобализации».

В 1839 году впервые прозвучали выступления славянофилов в защиту национального, за самобытный путь развития России. В статьях А. С. Хомякова «О старом и новом» и И. В. Киреевского «В ответ А. С. Хомякову» обозначились главные проблемы: противопоставление Запада и Востока, постановка вопроса о россиецентристской модели исторического процесса; необходимость отмены крепостного права; рассмотрение Русской Православной Церкви как первореальности; формирование теории православного государства как особого идеального института и русской народной монархии как акта народного суверенитета; концепция «народного самодержавия».

По Ю. Ф. Самарину, не в индивидуализме, а в иерархии христианской общины с верховной самодержавной властью надо видеть образец социально-экономических отношений. Утопическая славянофильская концепция «народного самодержавия» изложена в его проекте заявления «По поводу толков о конституции» (1862). Особое место в решении проблемы самобытного пути развития занимает теория локальных цивилизаций и наций Н. Я. Данилевского, изложенная в его работе «Россия и Европа». В своих социально-экономических, философско-исторических построениях он сделал попытку отойти от принятой идеи всеобщего линейного движения человечества по пути прогресса, превосходства одних народов и неразвитости других, от теории общественно-экономических формаций и других социал-дарвинистских концепций. По Н. Я. Данилевскому, как в природе, так и в обществе господствует пространственно-временная упорядоченность, а не хаос или лженаучные «закономерности» и «законы». Различные типы организации «не суть ступени развития в лестнице постепенного совершенствования существ (ступени, так сказать, иерархически подчиненные одна другой), а совершенно различные планы, в которых своеобразными путями достигается достигнутое для этих существ разнообразие и совершенство форм»[363]. Русский мыслитель предложил ввести новую научную категорию культурно-исторических типов как «самостоятельных, своеобразных планов религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного, одним словом, исторического развития»[364]. Культурно-исторические типы различаются между собой, несравнимы друг с другом в плане превосходства, эквивалентны в ценностном отношении, каждый из них имеет свой жизненный цикл (периоды зарождения, процветания, старения).

В конце XX – начале XXI века активно использовал теорию Н. Я. Данилевского профессор Ю. В. Яковец. В своей теории локальных цивилизаций он дает следующее определение: «Локальная цивилизация – понятие глобальное. Оно охватывает часть человечества, объединяемую общностью культуры, религиозных взглядов, мировоззрения, исторической судьбы, территории, экономического, технологического и социально-политического пространства нескольких родственных народов, этносов».[365]

Хотя у теории культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского есть достаточно последователей как в России, так и за рубежом, ее потенциал еще не исчерпан в условиях и глобализации, и «глобализации».

Под глобализацией обычно понимается тенденция к сокращению барьеров и расстояний и образованию единых экономических, информационных и прочих пространств, реальность нашего исторического времени.[366]

По А. С. Панарину, современное еврейское сознание выстраивает своеобразную иерархию из трех разновидностей глобализма – экзотерической, определяемой иллюзиями относительно нового мирового порядка; эзотерической, связанной с мироощущением космополитической элиты и не понятой «туземными массами», и, наконец, великодержавно-империалистической, характеризующейся глобальными претензиями США[367]. Евреи фанатично возлюбили Америку, восхваляют ее миссию в мире; США представляются «обетованной землей». Многие евреи, как утверждает А. С. Панарин, ожидают «финал истории», а вместе с ним и «окончательное» решение еврейского вопроса. Если в начале XX века подобное решение ими связывалось с коммунистическим интернационалом, то в конце XX – начале XXI века – с глобальным «открытым обществом», неким искусственным образованием, в котором просматривается имперское содержание, еврейский американоцентризм.[368]

«Глобализация по-американски» – это одновариантность общественной жизни, «цивилизационного» развития; право «золотого миллиарда» монопольно присваивать себе позитивные возможности глобализации, а негативные ее следствия перекладывать на плечи других; «открытая экономика», означающая беспрепятственную экспансию наиболее развитых стран, а точнее структур глобального рынка (транснациональных корпораций, банков, международных финансовых центров), разоряющих более слабые экономики, лишенные привычной национальной защиты; «открытое глобальное общество», представляющее откровенный социал-дарвинизм, – единое пространство ничем не сдерживаемого «естественного отбора», в котором более слабые экономики, культуры, этносы обречены погибнуть, уступив планету сильным и приспособленным[369]. Это паразитирующий глобализм, интернационал-глобализм.

Глобалистика сегодня все чаще называет новый изгойский континент – четвертый мир. Еще до недавнего времени символом человеческой отсталости и неудач «проектов развития» служил третий мир. Четвертый можно идентифицировать по экономической отсталости и обнищанию, социально-психологической неадаптированности к модерну, трансформирующемуся в постмодерн, по гражданской неполноценности, связанной со статусом мигрантов, по культурной и политической непризнанности, связанной с принадлежностью к гонимым этносам. Зловещая тенденция, связанная с переливом мирового капитала из реального (производящего) в спекулятивно-ростовщическую и эксплуататорскую экономику «валютных игр», алхимии финансов, финансомики, ведет к расширению планетарной зоны бедности[370]. В настоящее время глобалисты ставят задачу ликвидации среднего слоя, оставляя только богатых и бедных, которые в условиях «глобализации» имеют тенденцию к сокращению.

«Глобализация» – по сути цивилизационный переворот, она представляет собой завершение (последний этап) экономизма и формирование «немыслимого, рождающегося на наших глазах» «всемирного» человека, т. е. инфрачеловеческого атома, лишенного культуры, чувства и понимания другого человека. В результате пересотворения мира возникает постмодерн, содержанием которого являются пустота, симулякры. «Глобализация» – это разрушение культур, попадающих под каток меркантилизма, новых технологий и коммуникаций[371]. За видимостью постиндустриальной и информационной современности, зачарованностью Интернетом скрываются ликвидация демократических завоеваний, отказ от европейского общественного договора под лозунгом «конкурентоспособности». Меккой гиперлиберализма, центром глобалистской мысли, местом встречи новых хозяев мира стал экономический форум в Давосе.

«Глобализация», по выражению И. Рамоне, – это Killer capitalism, она приводит к беспрецедентной безработице, обнищанию Западной Европы, разорению национальных рынков и крушению одной из основ власти государства – нации.

В глобальной экономике, где хозяевами являются ТНК, ТНБ, МФЦ, международные консалтинговые фирмы, государство более не контролирует ни валютные курсы, ни денежные, товарные и информационные потоки. Однако на нем лежит ответственность за образование граждан и поддержание внутреннего общественного порядка. В условиях «глобализации» не государство, а экономика становится все более тоталитарной. Не культура, не духовность, как в культурно-исторических типах Н. Я. Данилевского, а так называемая конкурентоспособность становится сутью «глобальной экономики». По теории русского мыслителя, экономика – низшая часть культуры, общечеловеческой же культуры нет и быть не может.

Таким образом, глобализировать можно по-разному, например, по принципу «золотого миллиарда», отражающего «иудейско-талмудическую цивилизацию», – тогда «глобализация» станет борьбой с культурно-историческими типами. Однако с Рождества Христова глобализация идет по-христиански, по-православному.

Н. З. Коковина

«Русская старина» в системе историософских констант А. С. Хомякова

В 1830–1840-е годы формирующееся национальное самосознание наталкивается на весьма смутные представления об истоках русской ментальности. Мнение П. Я. Чаадаева о том, что нет «ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании», выражало лишь крайнюю точку весьма распространенных представлений о прошлом русского народа. Герой А. С. Пушкина в неоконченном «Романе в письмах», размышляя о состоянии дел в деревне, находит «причину быстрого упадка нашего дворянства» в «небрежении» крестьянами и в «уничтожении наших исторических родов», лишенных «гордости воспоминаний»: «Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ».

Такое положение волнует и П. А. Вяземского, который в это же время (1830) в «Жизнеописании Фон-Визина» пишет об отношении современников к национальному прошлому, к их исторической памяти: «Наша народная память незаботлива и неблагодарна. Поглощенная суетами и сплетнями нынешнего дня, она не имеет места в себе для преданий вчерашнего». По поводу этих слов Пушкин заметил на полях рукописи: «Прекрасно». Его герой Владимир тоже сравнивает современных помещиков с Простаковым и Скотининым, для которых «не прошли еще времена Фонвизина»[372]. Да и Петр Киреевский в письме к Н. Языкову пишет: «У нас какая-то странная судьба беспрестанно старалась их (предания. – Н. К.) изгладить из памяти». Они делают разные выводы и предлагают разные пути, но для всех очевидно то, что сформулирует Киреевский: «отличительное, существенное свойство варварства – беспамятность; <…> нет ни высокого дела, ни стройного слова без живого чувства своего достоинства, <…> чувства собственного достоинства нет без национальной гордости, а национальной гордости нет без национальной памяти».

В отличие от западников, считавших, что религия и предания являются «путами, позаимствованными из прошлого» (А. И. Герцен), для славянофилов русская старина становится одной из основополагающих социально-философских констант, участвующих в повседневном жизнестроительстве и воспитании целостной духовной личности. А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, хотя и не задавались целью дать развернутое определение этого понятия, пользуясь всем богатством его смыслов: «далекое прошлое», «мудрая старина», «ход предания», «вековые обычаи», – достаточно последовательно и четко проводили идею непосредственной связи прошлого, настоящего и будущего, а также основополагающего значения традиций, «преданий» в судьбе каждого народа.

Не случайно именно статья А. С. Хомякова «О старом и новом» вербализовала полемику об отношении современности к прошлому. В ней была очерчена постоянная тема славянофильских дискуссий: «Что лучше, старая или новая Россия? Много ли поступило чуждых стихий в ее теперешнюю организацию? <…> Много ли она утратила своих коренных начал, и таковы ли были эти начала, чтобы нам о них сожалеть и стараться их воскресить?».[373]

Хомяков не приемлет не только нигилистическое восприятие русского прошлого, но и его идеализацию. В. А. Кошелев обращает внимание на нарочитую парадоксальность композиции статьи. Тезис: «Старина русская была сокровище неисчерпаемое всякой правды и всякого добра», – тут же опровергается целым набором негативных факторов допетровской жизни. Антитезис: «Ничего доброго и плодотворного не существовало в прежней жизни России», – тоже опровергается, и не меньшим количеством позитивных факторов. Синтез: картина «оригинальной красоты общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо», – становится поводом для постановки новых и тоже непростых проблем.[374]

О каких же именно проблемах идет речь? Не идеализируя историю России, А. С. Хомяков тем не менее считал, что именно в своем прошлом русский народ найдет духовные силы для возрождения России.

Мыслитель не рисует развернутую картину прошлого, потому что его интересует не этнографическое, а этическое наполнение этого понятия, поэтому:

<…> слава – прах,

Бесплоден всякий дух гордыни,

Неверно злато, сталь хрупка,

Но крепок ясный мир святыни.[375]

Идеальна не история русского народа, а сущностные, вневременные константы его бытия. Поэтому и в русской истории выбираются «величие <…> и домашняя святыня семьи <…> и вселенское общение никому не подсудного Православия, деревенский мир с его единодушною сходкою, с его судом по обычаю совести и правды внутренней. Великие, плодотворные блага» (I, 137–138). Таким образом, понятие «русская старина» аккумулирует глубинный духовный опыт, закрепленный в мифах и религиозных верованиях.

Очевидно, что представления об идеале соотнесены со стариной доисторической, где он видит «стройное, многозначительное и духовно живое строение первобытного языка <…> бесконечное пространство пустыни, пройденное первыми обитателями земли, <…> беспредельность морей, переплытых основателями первых заокеанских колоний, <…> тождество религий, обрядов и символов с одного края земли до другого» (V, 531). Понятны и истоки такого внимания: «В истории мы ищем самого начала человеческого рода, в надежде найти ясное слово об его первоначальном братстве и общем источнике» (V, 30). Становится очевидным, что понятие «соборности» как «дорефлексивного духовно целостного самопонимания, интегрирующего в себе архетипический ценностный опыт»[376], коренится в представлениях об изначально едином бытии.

Хомяков уверен, что «нужна поэзия, чтобы узнать историю» (V, 72), потому что «люди скоро забывают прошедшее, т. е. факты и их подробности, но упорно и долго держат в памяти главные очерки старины, облекая их иногда в мифический покров, а еще долее и упорнее держат они в душе своей следы страстей, волновавших предков их в века прожитые и забытые».[377]

Роль воображения, интуитивного знания в постижении старины для исследователя несомненна. Хомяков настаивает на включении иррационального, «чувственного» в систему исторического исследования. Прошлое, по его мнению, «может быть более описано и исследовано, но оно всегда менее известно. Тому назад сорок лет всякий думал знать историю древности, а об средних веках никто и понятия не имел. Что же теперь? Малейшие труды и несколько ясных поэтических умов познакомили нас с средними веками так, что мы как будто в них жили, а древность сделалась загадочнее чем когда-нибудь. Причина этому то, что мы душою (если хотите инстинктами) знали средние века, – хотя происшествия их не были нам рассказаны, а от древности оставалась летопись, но дух улетел» (V, 23).

Поэтому «народная вера» становится источником познания старины, так как «мера просвещения, характер просвещения и источники его определяются мерою, характером и источником веры. В мифах ее живет предание о стародавних движениях племен, в легендах – самая картина их нравственного и общественного быта, в таинствах – полный мир их умственного развития. Вера первобытных народов определяла их историческую судьбу; история обратилась в религиозный миф и только в нем сохранилась для нас»[378]. Поэтому «вера и полнота жизни религиозной неразлучны с преданием, обнимающим в единстве своем мысль и быт, чувство и умозрение»[379]. Это возвращает нас к понятию соборности. В. И. Холодный справедливо указывает, что «соборность» представляет синтез всех аксиологических архетипов: совести, смысла жизни, запредельности, страдания и сострадания, вины и покаяния, духовного самоосуществления личности, нации, всего человечества.[380]

Хомяков уверен, что:

<…> человек не может создать предание, и реформа, даже исправляя прежнее учение, сужает круг деятельности духовной и разрушает целость и единство внутреннего и наружного быта. <…> Сознание человека одностороннее и мелко, но завет веков, проникнутый многостороннею жизнию племен или народов и запечатленный следами безыскусственного и постепенного развития, обнимает собою всю душу даже новообращенного последователя, дает ему бесконечное прошедшее и окружает его целым миром образов и символов религиозных, перешедших в полную и стройную систему быта. <…> Реформатор слаб внутренним раздором; проповедник древнего предания силен внутренней тишиною. Этот раздор или эта тишина передаются от наставников ученикам и не изглаживаются даже в течение веков. В оковах предания есть свобода, потому что внешняя жизнь уже готова для внутреннего духа, в свободе реформы есть робкий труд, потому что мысль должна себе создать внешние образы, заклейменные неизбежным произволом.[381]

Поэтому религиозная духовность (например, икона, церковный напев и т. п.) стоят «неизмеримо выше», нежели любое светское «художество», так как воплощают духовное начало, коллективную память целого народа, а не отдельного лица. Как видим, для Хомякова весьма существенны антиномии истории и предания, закона и обряда, где предание и обряд соотнесены с органической стихией народной жизни и потому приоритетны.

Обряд становится для Хомякова способом внедрения сакрального элемента в обычную повседневную жизнь. Он называет его величайшим достижением России, «художественным символом внутреннего единства, у нас – единства народа» (I, 28), если при этом он не лишается внутреннего содержания. Хомяков сам замечает с горечью: «Земля Русская в большей части своего населения приняла более обряд церковный, чем духовную веру и разумное исповедание Церкви» (I, 231). В этом смысле более емким является обычай, которому в жизни России Хомяков придает особое значение. Например, в статье «О сельских условиях» он пишет:

Нет такой страны, в которой бы люди более или менее не управлялись обычаями; но едва ли есть какая-нибудь часть Европы, в которой обычай был бы так тесно связан со всею жизнью, как в России. <…> Должно признать многие достоинства в самом этом упорстве старины, не легко уступающей нововведениям. Оно служит ручательством в твердости и неизменности быта; а русский быт, органически возникший из местных потребностей и характера народного, заключает в себе тайну русского величия (III, 64).

Хотя Хомяков осознает, что оборотной стороной этой консервативности может быть «тихая и скрытая чума злого обычая» (III, 18). Настаивает он на такой роли обычая и в следующей статье («Еще о сельских условиях»): «Чем шире область обычая, тем крепче и здоровее общество, тем самобытнее и богаче будет развитие права» (III, 75). Но «обычай, внешнее выражение внутренней жизни народной, должен отвечать на все нововозникающие вопросы» (III, 76). Поэтому Хомяков пишет: «Я желал бы, чтобы всякий, принимаясь писать о еже быша, <…> мысленно сводил свой рассказ до своего или, по крайней мере, до совершенно известного времени и кончал возвратною поверкою» (V, 21–22). Только в таком случае высокие нравственные качества сохраняются и передаются из поколения в поколение.

Для Хомякова был незыблемым принцип связи времен. Он не раз повторял, что «все настоящее имеет свои корни в старине» (V, 22). «Не умирают ни хорошие, ни дурные зародыши, закинутые прошлою жизнью», – писал Хомяков. В стихотворении 1844 года «Не говорите: “То былое…”» представлена диалектика взаимоотношения «былого» и «нынешнего»:

Не говорите: «То былое,

То старина, то грех отцов,

А наше племя молодое

Не знает старых тех грехов».

Нет! Этот грех – он вечно с вами,

Он в вас, он в жилах и крови,

Он сросся с вашими сердцами —

Сердцами, мертвыми к любви…[382]

Новое время, новое сознание требуют новых форм. Это становится очевидным в размышлениях Хомякова о художественном воплощении прошлого. Так, в статье «Письмо в Петербург о выставке» он отмечал:

<…> для нас, наследовавших знания и труды прошедших веков, доступны все произведения художества, потому что для нас раскрылись многие тайны человеческого духа, проявлявшегося разнообразно в разные эпохи своей истории; но по тому самому, что мы поняли дух человеческий, созидавший древние формы искусства, мы уже не можем находить его полноты ни в которой из этих отдельных форм и, следовательно, не можем уже воссоздавать силою дробного анализа то, что создавалось цельным синтезом души. Художники, бессильные создавать новые формы и новый стиль и подражающие формам и стилю прошедших веков или чужих народов, уже не художники: это актеры художества, разыгрывающие Рыцаря, Грека, или Византийца, или Индейца (III, 95).

Хомяков не раз полемизирует с современными представлениями о старине:

Шла жизнь простая и естественная, волнуясь, борясь и изменяясь в некоторых формах, но сохраняя свой коренной и основной тип среди борьбы, волнений и изменений, – и вдруг, так сказать, в один день она сделалась стариною вся, целиком, от одежды до грамоты, от богатырской сказки и веселой присказки до той духовной песни, лучшего достояния русского народа, которая дарит свои высокие утешения сельской хате и смеет явиться в городские хоромы только в печати, как любопытное воспоминание об утраченном настроении русской души. Но к счастью нашему, то, что называем стариною мы, заговорившие на всех иностранных наречиях и на все иностранные лады, не для всех сделалось стариною: оно живет свежо и сильно на великой и святой Руси. Мы, люди образованные, оторвавшись от прошедшего лишили себя прошедшего; мы приобрели себе какое-то искусственное безродство, грустное право на сердечный холод; но теперь грамоты, сказки, песни, языком своим, содержанием, чувством, пробуждают в нас заглохнувшие силы (III, 167).

Потому «раздается песнь народная, сказывается старорусская сказка, читается грамота прежних веков, и слух почуял простое слово человеческое, полное движения и мысли, и на душу повеяло дыханием жизни» (III, 167).

В «Московском сборнике» 1852 года помещены две песни и две былины из собрания П. В. Киреевского. В предисловии к ним Хомяков писал:

Наши старые сказки отыскиваются <…> в устах русского человека, поющего песни старины людям, не отставшим от старого быта. Наши старые грамоты являются памятниками не отжившего мира, не жизни, когда-то прозвучавшей и замолкнувшей навсегда, а историческим проявлением стихий, которые еще живут и движутся по всей нашей великой родине, но про которые мы утратили было воспоминание. Самые юридические учреждения старины нашей сохранились еще во многих местах в силе и свежести и живут в преданиях и песнях народных (III, 164).

По убеждению Хомякова, Петр I и его последователи опрометчиво отбросили корневые ценности – «Кремль, Киев, Саровскую пустынь, народный быт с его песнями и обрядами и по преимуществу общину сельскую», а «истинное просвещение имеет по преимуществу характер консерватизма, которое есть постоянное усовершенствование, всегда опирающееся на очищающуюся старину». Хомяков призывал отстранить «всякую мысль» о том, будто возвращение к старине сделалось нашей мечтою… «Но путь пройденный должен определять и будущее направление. Если с дороги сбились, первая задача – воротиться на дорогу».

Когда государство находилось в продолжение нескольких веков в осадном положении, многие законы могли быть совершенно забыты; но это забвение невольное не есть укор закону. Бессильный временно, лишенный действия и приложения, он живет скрытно в душах, несмотря на злые обычаи, введенные необходимостью, несмотря на невежество народа или на крутое действие власти.

Эти-то лучшие инстинкты души русской, образованной и облагороженной христианством, эти-то воспоминания древности неизвестной, но живущей в нас тайно, произвели все хорошее, чем мы можем гордиться. <…> Кое-что сделано; более, несравненно более остается сделать такого, на что вызывает нас дух, живущий в воспоминаниях, преданиях или символах, уцелевших от древности. Весь этот прекрасный мир замирал, почти замер в беспрестанных борьбах, внутренних и внешних, России. Без возобновления государства все <бы> погибло; государство ожило, утвердилось, наполнилось крепостию необычайною: теперь все прежние начала могут, должны развиваться и разовьются собственною своею неумирающею силою. <…> Наша древность представляет нам пример и начала всего доброго в жизни частной, в судопроизводстве, в отношении людей между собою; но все это было подавлено, уничтожено отсутствием государственного начала, раздорами внутренними, игом внешних врагов. Западным людям приходится все прежнее отстранять, как дурное, и все хорошее в себе создавать; нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь.[383]

Становится очевидно, что идеал Хомякова не в прошлом, а в будущем: «<…> мы будем подвигаться вперед смело и безошибочно <…> воскрешая древние формы жизни русской, потому что они были основаны на святости уз семейных и на неиспорченной индивидуальности нашего племени. Тогда, в просвещенных и стройных размерах, в оригинальной красоте общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо, воскреснет древняя Русь, но уже сознающая себя, а не случайная, полная сил живых и органических, а не колеблющаяся вечно между бытием и смертью» (III, 29). Как видим, понимание «былого, предания, прошедшего» необходимо для плодотворного движения вперед, ясная осознанность опыта всех поколений, жизненная включенность в лучшие традиции и усвоение уроков прошлого воспитывают духовную зрелость, способствуют развитию способности к подлинному совершенствованию.

Г. В. Горнова

Проблема города в контексте историософии А. С. Хомякова

Славянофильское содержание мировоззрения А. С. Хомякова – это выявление самобытности России, попытка христианского синтеза культуры, особенно применительно к русской истории. Для этого им была разработана специальная историософская концепция, согласно которой, Православие является идейной основой русской самобытности и во взаимодействии с реальной повседневной жизнью задает направленность развитию России.

Традиционному европоцентризму А. С. Хомяков противопоставляет мнение, что история лишена неизменного географического (этнического) центра. В истории действуют «племенные стихии», их различие лежит в вере, которая задает образ жизни народа, его мораль. Существуют два типа религиозных культур: иранство и кушитство. Иранский тип воплощает собой веру народа в трансцендентное начало, божество в образе свободно творящей личности, определяющее свободу, мирное сосуществование с соседями, духовное богатство. Православие, по А. С. Хомякову, – это наиболее чистая, духовная форма христианства, высшее воплощение иранства в русском народе. Русский дух создал «русскую землю в бесконечном ее объеме <…> утвердил навсегда мирскую общину, лучшую форму общежительности <…> понял святость семьи и поставил ее как чистейшую и незыблемую основу всего общественного здания; он выработал в народе все его нравственные силы, веру в святую истину, терпение несокрушимое и полное смирение»[384]. Кушитский тип основывается на вере в то, что все в мире подчинено необходимости, он агрессивен и устремлен к материальным благам, базируется на насилии и завоевании. Духовная (и реальная) история – борьба двух начал: иранства и кушитства. Эта общая схема используется для рассмотрения истории в целом, а также российского общества и его институтов: государства, монархии в форме самодержавия, города, деревни, сельской общины, сознания и психологии народа, быта.

Особое внимание А. С. Хомяков акцентировал на русской общине. Это основной элемент, определяющий всю жизнь русского общества, гарант самобытности России в прошлом, настоящем и будущем. Община рассматривалась в контексте формулы «самодержавие – православие – народность», причем внимание концентрировалось на двух последних элементах. Это связано с тем, что основными факторами культуры являются религиозная вера и народный характер (психология). Народный характер служит своеобразной почвой для общества, а из религиозной веры произрастает культура.

Образ самодержавия, созданный славянофилами, значительно отличался от реального. Это утопическое идеальное самодержавие, которое должно выступать не как государственная принуждающе-карающая машина, а как нравственная сила, соединяющая общество в целое. Оно, как и любой институт в России, наряду с церковью должно выполнять соборные функции. На фоне превознесения русской общины и идеализации самодержавия особо рельефно видно отношение к городу, поскольку методология отношения к государству распространялась и на урбанистические процессы.

Становление урбанистической среды – процесс длительный, он зависит от многих факторов: экономических, политических, административных, религиозных. Система русских городов, существовавшая во времена А. С. Хомякова, сложилась в основном при Екатерине II в результате проведения губернской реформы 1775 года. На основании правительственных указов сформировалась система городов: столичного, губернских, уездных, заштатных, у которых появились новые черты как следствие типового строительства: прямые улицы, широкая площадь с административными зданиями, торговые ряды, церковь, специальный въезд в город через заставу. Многие города начинают представлять собой провинциальную версию европейской столицы.

Своеобразие урбанистической культуре России придавала двустоличность: одновременное существование бюрократическо-чиновничьего придворного Петербурга и барской первопрестольной Москвы.

Если западники отдавали предпочтение Петербургу, то славянофилы, которые изначально называли себя «москвичами», «московским направлением», «московской партией», предпочитали Москву. Многие города А. С. Хомяков не любил, это касалось как российских, так и зарубежных. В одном из писем по поводу Парижа он отмечает, что это город, который он «уже издавна знал, но не любил». Такое отношение было не только проекцией его теоретических конструкций, но и подпитывалось юношескими воспоминаниями, основанными на внешнем восприятии урбанистической культуры как проявления культуры общества, некоего смысла города. «Когда его с братом привезли в Петербург, то мальчикам показалось, что их привезли в языческий город, что их заставят переменить веру и они твердо решили скорее претерпеть мучения, но не подчиниться чужой воле».[385]

Позднее, неоднократно побывав за границей, А. С. Хомяков в письме к Е. И. Попову так описывал Петербург, отмечая его нелепость в притязаниях быть городом европейским, дороговизну, отсутствие житейских удобств: «Все понимают, ничему не сочувствуют. <…> Администрация идет своим ходом <…> торговля идет своим ходом, наука своим ходом, а общество не идет совсем. <…> Торговля есть в Петербурге, но он не торговый город; есть наука, но он равнодушен к науке, и так далее. Петербург есть совершеннейший дармоед в целом мире».[386]

В основе славянофильских воззрений А. С. Хомякова на город лежит своеобразный религиозно-геополитический подход, базирующийся на историософских идеях. Оценивая город и как конкретный, и как форму «общежительности», А. С. Хомяков выделяет его смысл как внеположенную сущность, которая связана с более широким социальным контекстом: религией, регионом, страной, эпохой, временным историческим отрезком. Смысловое содержание города оказывается и религиозным, предпосылкой и результатом воспроизведения религиозной культуры определенного типа, которая и задает место городу в некотором (социальном) онтологическом порядке вещей: «Зодчество (также и все прочие искусства) обязано существованием своим религии или, по крайней мере, в начале своем должно было быть ей посвященным. Огромность форм, стройность переходов порождает невольное благоговение и напоминает человеку о существе высшем»[387]. Формируя образ города, А. С. Хомяков создает своеобразные славянофильские мифы и идеалы, в которых отражаются события городской жизни, социально-психологические настроения жителей, нравственные нормы и система ценностей. Город задает человеку направленность его существования. Возникает желание, чтобы и на фоне сельской общины возник город, в котором реализовалась бы совершенная, нравственно-религиозная, гармоничная жизнь человека.

Историософия славянофилов создает не только утопию о сельской общине, но и мифологию о городе и его жизни. Смысл города «хранится» и воспроизводится различными формами его культуры и способствует порождению новых смыслов, которые транслируются на страну в целом. «И ежели в Германии заезжего иностранца оценивают как “ученика”, во Франции – как “зрителя”, в России – как “учителя”, то в Англии к нему относятся как к “человеку” и радушны к нему в зависимости от его человеческих достоинств – и никак иначе!»[388]. Смысл города начинает выражаться в его идеалах, образе жизни, специфической мифологии. В конечном счете для А. С. Хомякова проблема города решалась, как и сельской общиной, через призму нравственной силы.

Москва оказывалась ближе к идеалу, чем Петербург. Рассматривая феномен города в России на примере северной столицы, А. С. Хомяков приходит к выводу, что «жизнь власти государственной и жизнь духа народного разделились даже местом их сосредоточения. Одна из Петербурга движет всеми видимыми силами России <…> другая незаметно воспитывает характер будущего времени, мысли и чувства, которым суждено еще облечься в образ и перейти из инстинктов в полную, разумную, проявленную деятельность».[389]

А. С. Хомяков считал, что Россия – это оплот Православия, перед ней стоит великая задача: перестроить свою жизнь на подлинно христианских началах, донести идею свободного единения на принципах любви до своих братьев на всей земле. Город уже в основных своих проявлениях не способствует решению этой глобальной задачи.

Раздел 7

Художественный мир А. С. Хомякова

В. П. Океанский

Поэтическая метафизика (энергийность имени) в творческом наследии А. С. Хомякова

«Не мы говорим слова, но слова, внутренне звуча в нас, сами себя говорят, и наш дух есть при этом арена самоидеации вселенной… В нас говорит мир, вся вселенная, а не мы, звучит ее голос… Слово есть мир, ибо это он себя мыслит и говорит… Слово космично в своем естестве, ибо принадлежит не только, где оно вспыхивает, но бытию, и человек есть мировая арена, микрокосм, ибо в нем и через него звучит мир, потому слово антропокосмично»[390]. Нет, это – не Хайдеггер, с именем которого стало уже привычно в культурологии связывать эти «поворотные» идеи, но отец Сергий Булгаков, заговоривший на этом языке за несколько десятилетий раньше великого немца и почитавший творения А. С. Хомякова «музыкальным императивом» к своему софиологическому учению.[391]

В именах есть что-то наиболее устойчивое, постоянное в мире. Переходя из одной эпохи в другую, из одних содержательных контекстов и культурных форм в другие, воспринимаясь всегда по-разному, имена переживают судьбу своих интерпретаций и сохраняются дольше всего. Имена похожи на небесные звезды, само существование и значение которых объясняется различно в большом времени макроистории, но которые величественно светят во вселенских просторах миллиарды лет…

Софийная природа имени уводит к бездонности. Когда полнота последней взыскуется в слове, можно говорить о его метафизике. «Метафизику можно определить как встраиваемую в слово мысли истину о сущем как таковом в целом», – отмечал Хайдеггер, характеризуя космический размах гносеологических притязаний западного человека[392]. Метафизика укоренена в языке, манифестируя собою прежде всего особое состояние языка, а именно – поэтическое, которому доступно целое. Но потому и сам поэтический язык, одаренный опытом целого, есть начало метафизическое. Онтология художественного слова покоится на этом сопряжении метафизики и языка.

Творчество поэта и мыслителя, художника и механика, публициста и богослова А. С. Хомякова, «русского Леонардо» (как емко охарактеризовал его В. П. Раков), будучи своеобразным и неповторимым плодом синергийного взаимодействия русской, эллинской, западноевропейской культур, сродненных исконным метафизическим фонологоцентризмом, определяющим уже в течение двух с половиной тысяч лет судьбу средиземноморской цивилизации, остается поучительным примером эстетической обращенности к мировому целому и всеединому, иными словами – к просветленной Святым Духом и божественным смыслом тотальности.

Остановимся на трех составляющих хомяковского наследия, синтетического по своей природе: экклезиологии, историософии, лирике. В каждой из них имя, не только благодаря осмысленной креативной установке, но и даже поверх индивидуально-авторского замысла, выполняет космостроительную функцию, то есть выступает в качестве мирообразующей мифоосновы.

Унаследовавший от матери довольно редкое сочетание непоколебимой православной веры и широты мысли, потрясающей современников, Хомяков поныне остается загадкой, «парадоксом», требующим вдумчивого прояснения. Один из его друзей Д. Н. Свербеев следующим образом подчеркивал весь динамизм хомяковских интересов:

Поэт, механик и филолог,

Врач, живописец и теолог,

Общины Русской публицист,

Ты мудр, как змей, как голубь чист.[393]

Традиционно сложилось весьма превратное истолкование хомяковской «почвенности», якобы граничащей с «узким национализмом» и провинциализмом, между тем как вслед за Н. А. Бердяевым и о. Георгием Флоровским можно утверждать, что Хомяков и вообще первые славянофилы являлись, пожалуй, единственными настоящими русскими европейцами. Специфика хомяковской «почвенности», роднящей русского поэта и мыслителя с поздним М. Хайдеггером[394], – в обращенности к истокам средиземноморской цивилизации. Творчество А. С. Хомякова, христианское и экклезиоцентрическое по своей сути, может быть адекватно воспринято лишь с учетом того, что мыслительно-понятийной (а значит, именной) «почвой» для его произрастания стал дрейфующий в истории философский эллинизм, отнюдь не ограниченный хронологическими и географическими рамками позднеантичного мира, но разомкнутый, как показал М. Хайдеггер, в последующее «философское» свершение судьбы исторического Запада, поглощенного «проблемой Бытия». Так, теоретические конструкции и методы западных мыслителей (от Платона до Гегеля) имплицитно содержатся и в хомяковском богословии, обращенном к миру. Церковная традиция своеобразного космологического мироприятия, свойственного святым отцам Каппадокийской школы (святители Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский), активно рецептировавших философскую традицию, сказывается и в хомяковском взгляде на мироздание как на гармоничное художественное творение Бога: «Мир есть творение, мысль Божия, и сам по себе он представляет полную и строгую гармонию красоты и блаженства»[395]. Это далеко не исчерпывающее отношение Церкви к миру (ср., например, аскетические творения преподобного Исаака Сирина, для которого мир есть космизированный морок, грандиозная обольстительная иллюзия, «обман чувств», подобный «пелене Майи» в индуистско-брахманической и буддийской традициях, особо пленявших знаменитого современника Хомякова – немца А. Шопенгауэра), но при данной формулировке связанное именно с фронтальным экклезиологическим усвоением философского эллинизма со всем присущим ему понятийно-номинативным ансамблем, положенным в основу любого философского языка.

Фундаментальной составляющей хомяковского миро-приятия оказывается также интереснейшее и почти уникальное явление семантической диффузии древнерусского слова «мир»[396], определившей во многом специфику Православия на русской почве: «мир» – это мироздание, вселенная, космос и одновременно покой, тишина, согласие. Функционирование орфографической нормы с XVII по начало XX века, различавшей графически эти омонимы (миръ, мiръ), не смогло окончательно дифференцировать семантические различия и было стихийно вытеснено. В хомяковском словоупотреблении лексемы «мiръ» всегда остается прозадуманным и «миръ»: совокупность целого существует благодаря согласию. Таким образом, языковой фактор, задающий смысловой размах слова «мир», усугубляет философское мироприятие у Хомякова. Изначальная христианская напряженность в отношении к «во зле лежащему» миру («не любите мира») трансформируется в творческий замысел о глобальном преображении мира, подхваченный впоследствии столь разными русскими писателями и мыслителями, как Ф. М. Достоевский, Н. Н. Федоров, В. С. Соловьев, о. Сергий Булгаков, Н. А. Бердяев, И. А. Ильин, И. Л. Солоневич, Д. Л. Андреев… Современное православное богословие склоняется к осмыслению мира как богозданного и храмоподобного «прекрасного и целостного организма» (А. И. Осипов), воспроизводя, однако, здесь то, что было высказано еще более чем за два с половиной тысячелетия назад Гераклитом Эфесским…

Хомяковская художественно-метафизическая концепция мира вполне может быть названа философской «поэтологией» самой жизни, однако воспринятой как Божий дар. Хомяковым переосмысляется сама сущность художественного, отчужденного в новоевропейской эстетике от бытия мира; чувство художника им объявляется мерой истины («Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может»[397]), а поэзия выдвигается как метод подлинной исторической науки: «Нужна поэзия, чтобы узнать историю»[398]. Лишь в связи с этой «поэтологической» философией жизни, понятой как структурно-художественная субстанция, может быть адекватно осмыслена и хомяковская апологетика Церкви. Эта субстанция обладает неотъемлемым качеством нравственной (а потому свободной) богообращенности. Однако ее сохранение носит не пассивный, а волевой и творческий характер, требует свободного единения в любви, органическим выражением которой является Церковь, созидаемая самим Богом. Разрушение такой церковности несет смертоносные силы в самые недра и основания космической жизни.

Против теофании экклезиоцентрической веры обращен, по Хомякову, всем ходом своего исторического развития западный теологический рационализм. Опровержению его притязаний в жизненном и богословском свидетельстве церковной истины посвящен цикл апологетических сочинений А. С. Хомякова[399], созданных в разные годы (1844–1845, 1853, 1855, 1858), но объединенных единым пафосом. Две противоборствующие ветви западного христианства Хомяков рассматривает как единое, растянувшееся на века и углубляющееся во времени отступление от Вселенской Церкви через предательство взаимной любви: «Романизмом совершено это преступление, протестантизмом оно унаследовано»[400]. Интересно, что аналогичным образом процесс разрушения западной церковности будут описывать К.-Г. Юнг и М. Хайдеггер, находя в обезбоженности некое фатальное наследие западноевропейского человека[401]. Хомяков утверждает, однако, что «перед лицом религиозного заблуждения горестное неверие становится доблестью»[402], и в этом он примыкает к мыслителям экзистенциально-виталистической ориентации (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, А. Камю), подчеркивая, что «латинская идея религии превозмогла над христианскою идеею веры» и что «только в безверии и можно теперь встретить неподдельную искренность», недоступную «религиозному ханжеству».[403]

Ю. Ф. Самарин, а позднее и Н. А. Бердяев, очень удачно говорили о совпадении Церкви и свободы в учении Хомякова[404]. Однако этому своеобразному хомяковскому «анархизму» было присуще удивительное для XIX века и поистине эллинистическое качество универсальной логической гармонии, задающей метафизическую «меру» самой «логике». Хомяков в конечном итоге верит, что «Бог во время, Им определенное, приведет снова европейские племена в лоно Церкви».[405]

Большинство исследователей совершенно справедливо характеризуют Хомякова как «православного модерниста», однако «модернизм» нужен здесь был не для разрушения, а для возрождения истинного Православия; лишь через модернизацию и взрыв господствующего окостенения ума оказывается возможен возврат к патристике, к мыслительному мужеству святых отцов.

Между тем другая, неэкклезиологическая, часть хомяковского богословия, привлекаемая автором как бы случайно, мимоходом, позволяет все же усомниться в адекватности хомяковских штудий святоотеческому опыту. Например, «слово» Хомяковым трактуется как «улетучивающийся звук» и «немой знак»[406], а в первых словах пролога Евангелия от Иоанна предполагается вполне допустимой замена «Слова» на «другой термин, например: объект»[407]. Такое вполне «конвенциалистское» понимание слова и имени сочетается и соседствует у Хомякова с убежденностью в онтологической природе языка («Язык наш вполне вещественен, не только по своей форме, но и во всех почти корнях своих, хотя он и невещественен по своему началу»; «слово есть воссоздание мира»[408]), что в свою очередь позволяет заключить: автор фрагментарно приближается к средневековой проблематике «реализма – номинализма», однако никакого четкого разрешения ее нет в его рефлексии. Философизация богословия доходит у Хомякова до предела, когда он пытается определить Христа как «осуществившуюся идею»[409], что является основой его довольно-таки оптимистических исторических упований и потрясающего нечувствия сотериологической исключительности имени Христа.

Находясь под латентным для XIX века (знаменующего фронтальное начало антириторической эпохи) влиянием «номиналистической» тенденции к отрицанию за именем его реальности как «энергемы сущности», Хомяков» тем не менее остается весьма чуток к критическому разбору понятий, к этимологии, таким образом являя достойное филологическое сопротивление забвению сущности языка.

Пожалуй, впервые в истории Хомяков полностью деконструирует слово «религия» как западное и латинское по своему происхождению и смыслу («внешняя связь») и не имеющее отношения к живому опыту Церкви. Здесь Хомяков предвосхищает – на что обращал внимание также С. С. Аверинцев[410] – мысли современного греческого богослова Х. Яннараса, который восполняет хомяковскую неотрефлектированность проблематики имени, впрочем, в вопросе о бытии духовного мира уступает Хомякову, более близкому здесь к патристике.

Экклезиологическая миро-логия Хомякова конституируется на «поэтологическом» изоморфизме художественного и жизненного, красоты и жизни с ее «динамической неопределенностью», что стилистически родственно многовековой тенденции Восточной Церкви, для которой глобальный систематизм никогда не был типичным явлением (исключение составляет преподобный Иоанн Дамаскин, и неслучайно его влияние на Фому Аквината). Между тем этот исходный апофатический принцип осложняется рецепцией западного философского рационализма с рожденной в его лоне конвенциалистской тенденцией в понимании языка, наметившейся, впрочем, как показывает о. Георгий Эдельштейн[411], еще у греческих святых отцов, активно усваивавших философский эллинизм, но никогда не доходивших в своем богословии, в отличие от Хомякова, до замещения аскетики и мистики моралистическим пафосом. Несмотря на это, явно гуманистическое наследие, экклезиология А. С. Хомякова содержит в себе такие глубинные прозрения о существе самой церковности, что позволяет современному православному богословию, выходящему из многовекового отчуждения, успешно рецептировать его главные идеи. Во всяком случае, лишь с учетом коренной экклезиоцентричности творчества А. С. Хомякова, оно может быть адекватно воспринято научно-гуманитарным и культурным сознанием.

Историософия Хомякова при всей обширности контекстуально-типологических ассоциаций фокусирует внимание на поведенческой роли имени в знаменитом тексте «Семирамиды» (случайно подсказанный Н. В. Гоголем вариант названия крупнейшего и неоконченного хомяковского труда «Записки о Всемирной Истории», над которым автор работал около двадцати лет: 1833–1852 годы). Так, конститутивность опорных ядерных имен «иранство» и «кушитство» (маркирующих два типа всемирно-исторических сил «духовной свободы» и «вещественной необходимости», включая соответствующие этим глобальным тенденциям два языковых типа с доминантой гласово-речевого либо письменно-образного строя), «Аполлон» и «Дионис» (поставленных в соответствие бинарной оппозиции «иранство – кушитство», задающей тот метафизический масштаб, которому мог бы позавидовать сам Ницше, как известно, «накладывавший отпечаток своей руки на целые тысячелетия как на воск»), «Семирамида» (имя древневосточной царицы из легендарных времен создания чудесных «висячих садов», поднимаясь до названия по ничтожному поводу, выполняет вместе с тем генерирующую чисто энигматическую функцию), развернутого имени «Всемирная История» организует весь квазибарочный смысловой объем хомяковского текста, включая сюда его коннотативные и реминисцентные связи.

Исследователи В. В. Кожинов, Г. Померанц, Ю. Барабаш писали о своеобразном русском протекании ренессансных процессов начиная с XVII века вплоть до рецидива барочности в русской культуре первой трети XIX века[412]. «Хотя о барокко очень часто говорили и говорят как о “стиле”, – писал А. В. Михайлов, – на самом деле барокко – это вовсе не стиль, а нечто иное. Барокко – это и не направление»[413]. Ученый определил понятие «барокко» как «общий и целостный смысл – как смысл, очевидно поставленный перед всей наукой», усматривая в этом «смысле» феноменологию «конца риторической эпохи», длившейся две с половиной тысячи лет. Исчерпанность исторических сил порождает глобалистику всемирных обзоров, нацеленных на целокупный и последний охват бытия.

«Записки…» Хомякова представляют собою художественную россыпь историософских размышлений, фрагментарно касающихся самых разных сторон человеческого бытия в аспекте духовного опыта: религий, мифов, языков, топонимов… Между тем эта россыпь отнюдь не есть некая совершенно произвольная небрежная рассыпанность, подчиненная лишь таинственной прихоти художественного вдохновения, ибо она одновременно выступает как собор, собирающий эти записки согласно прозадуманной в именах и потому наперед заданной авторской концепции, соцветию его главного, ведущего и все определяющего замысла, предваренного самоэнергийностью имен.

Таким образом, сoбop этой россыпи являет собою именно на жанрово-морфологическом уровне художественную концепцию мира как всеобъемлющего собора динамического согласия, при котором мир есть образ и подобие Божьего храма. Энергийность имени задает не только смысловые горизонты произведения, но и порождает жанровую морфологию: малый жанр записок укрупняется в огромный свод-объем, в книгу, уподобляющую себя сути мира. При этом имеет место синкретизм «научного» и «художественного» подходов, произведение тяготеет к энциклопедической обширности, а текст в максимальной степени изоморфен живой бытийности. «Соборный» состав хомяковских «Записок…» хранит под иероглифической маскою структуры произведения и опорное имя «соборность», проявляющееся как ведущий принцип всего хомяковского творчества, так и центральная экклезиологическая характеристика в будущих богословских сочинениях автора.

Синергия имен питает изнутри и стилевое свечение текста «Семирамиды». Собственно стиль и выступает внешним свечением концептуально-жанрового состава произведения, его «формы смысла». Соотношение имени и стиля наиболее ярко осуществляется в плане выражения «внутреннего» во «внешнем», следовательно, имени – через концепцию и жанр – в стиле: сами хомяковские имена-пары (построенные на фатальном противоборстве элементов) «иранство – кушитство», «Аполлон – Дионис», связь между которыми носит устойчивый постромантический квазиафористический характер, неизбежно порождают соразмерный этой связи стиль как способ фаллогероического наступления на землю с последующим воспарением над нею.

Собственно Хомяков, будучи «европейски образованным интеллектуалом» (по замечанию покойного митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна), обнажает здесь свои западные, барочные и романтические, масонско-эзотерические корни, служа примером одной из типичных российских «метаморфоз». Не будем здесь останавливаться на опасностях эзотерической глобалистики в контексте экологического отношения к традиционным формам культуры. В конце концов, само ее появление связано с глубочайшим внутренним кризисом этих риторико-классических форм.

Существует множество типологически близких «Семирамиде» прецедентов из «большой литературы» аналогичного эссеистского и «записочного» плана, ставших ныне «классикой» культурологической науки: хорошо известные произведения Дж. Вико, И. Г. Гердера, Н. Я Данилевского, К. Н. Леонтьева, Ф. Ницше, О. Шпенглера, Р. Генона, Ю. Эволы, Р. Гвардини, Д. Л. Андреева…

Интересно, что название «Запискам о Всемирной Истории» дали Ю. Ф. Самарин и А. Ф. Гильфердинг, однако хорошо известно, что у самого Хомякова в начале черновых записей стояло только: «И. и. и. и.». Предлагались разные прочтения и расшифровки: все они в известной степени удачны. Однако хомяковская запись всегда рассматривалась как фонетическое сокращение, но не как графема. Можно предположить, впрочем, что «и» – это союз, а его употребление с точкой означает фиксированную в пространстве и, следовательно, на письме темпоральность, длительность (согласно, например, А. Бергсону, этот союз выражает собственное качество времени). Заглавное «И.» может означать высший, метафизический, вечный Голос (Логос), сопрягающий в пространственных терниях и тупиках макроистории все иные голоса, порождаемые им, дарящим каждому самостоятельное бытие и печать подобия: три строчных «и.» могут указывать на пространственную координированность. В этом случае имя (название хомяковского текста) – парадоксальный иероглиф, символизирующий торжество «гласового письма» над «немым изображением», что было столь чаемым для «философа в охоте – охотника в философии». Такой авторитетный исследователь хомяковского наследия, каким является В. А. Кошелев, однажды заметил, что этот ход мысли совершенно отвечает духу и характеру творчества Алексея Степановича.

Лирика Хомякова представляет собою опыт работы с пространством, в котором поведение лирического героя имеет титанические черты и носит подчеркнутый ураноцентрический характер. Б. Ф. Егоров, ссылаясь на рукопись Т. А. Николаевой, приводит в качестве «наиболее излюбленных понятий автора» следующие: «небо, Бог, сердце, душа, мир, сила, песня»[414]. Как поэт Хомяков сложился ранее, чем обратился к созданию историософских и богословских опытов, но как раз в этих первичных именных элементах просматривается вся протоплазма его будущих ариософских и экклезиологических идей. Обращают на себя внимание прежде всего дедуктивность и конструктивизм хомяковской поэтики, а также ландшафтность, обусловленная таким значимым аспектом творчества, как авторская позиция, несущая на себе антропоцентрическую печать леонардовской ренессансной метафизики («Молодость», 1827; «Видение», 1840). Точка зрения автора заявляется с высоты орлиного полета («Милькееву», 1839). «Орлиный» техногенез лирики Хомякова отмечен также Б. Ф. Егоровым. Орел в церковной символике указывает на высокое парение богословского мышления и прежде всего является церковным символом святого апостола-евангелиста Иоанна Богослова. Таким образом, уже в лирике Хомяков выступает как имплицитный богослов. Чаяния поэта, выраженные в стихотворении «Орел славянский» (1832), оказываются созвучны пророчеству его современника преподобного Серафима Саровского о грядущем «слиянии России с прочими славянскими странами в единый громадный океан, пред которым будут в страхе прочие племена земные»[415]. Вместе с тем, учитывая некоторую языческую завороженность раннего Хомякова (мистериальная драма «Вадим»), следует отметить, что орел есть и огненный символ уранической солярной силы в самых различных мифологических очагах планеты. Столь близкое Хомякову романтическое представление о поэтах как вестниках Божества более сродственно мифологическому, а не православному мирочувствию, где эта «роль» вестничества принадлежит скорее ангелам и святым. Можно говорить об эзотерическом снятии их радикального взаимонапряжения в поэтическом сознании романтика А. С. Хомякова.

Наиболее интересное поэтическое явление, отнюдь не характерное для специфики мировосприятия XIX века, – хомяковское описание неба как тверди (приближающееся к библейскому гнозису). В стихотворении «Благодарю тебя! Когда любовью нежной…» (1836) родина и приют орла оказываются вовсе не на земле, не в нашем дольнем мире бесконечных тревог и опасностей, а в небе: в «родных небесах» раненой небесной птице как будто бы уготована опора и, стало быть, «твердь». Художественный топос, в котором небо – твердь, ярко выражают и такие хомяковские сочинения, как «Ноктюрн» (1841) и «К детям» (1839) – лучшее стихотоворение Хомякова, по замечанию И. В. Киреевского.

Однако этот же самый топос, формирующий вертикальное напряжение воли, более соответствует архитектонике католического религиозного акта, построенного, как отмечал Н. А. Бердяев, на романтическом порыве, на «вытягивании человека ввысь», тогда как «православный опыт есть распластание перед Богом» благодаря изобильному нисходящему истечению божественных энергий долу. Таким образом, Хомяков обнажает и здесь свою ментальную укорененность в западноевропейской культуре (чему, впрочем, совсем не противоречит его православная экклезиология – как фактор метакультурный). С этим связаны также натурфилософский элемент поэзии Хомякова, романтически-шеллингианские настроения, ландшафтный символизм, роднящий его с В. А. Жуковским и Ф. И. Тютчевым (зеркально-нейтрализуемая оппозиция «небо – море», приводящая к событию тотальной теофании).

В качестве многолинейного и многопланового символа предстают у Хомякова «звезды», сообщающие миру особую глубину и выступающие ее вестниками. Но непостижимая головокружительная даль поднебесных пространств для лирики Хомякова таинственно соустроена с близостью спасительной нити в безднах мироздания, и потому человек не потерян, у него есть главная метафизическая опора, ибо: «Звезды светят, словно Божьи очи»[416].

Со звездным символизмом связана у Хомякова и одухотворенность человеческой экзистенции, выражающаяся в самой способности к просветляющему мышлению, о чем свидетельствуют такие стихотворения, как «В альбом сестре» (1826), «Остров» (1836), «К И. В. Киреевскому» (1848), «Ночь» (1854), «Звезды» (1856).

Внимание поэта неоднократно фиксируется и на полисемантическом романтическом образе, маркированном именем «заря», однако наиболее проявлен в поэзии Хомякова фундаментальный смысл «зари-границы», который оказался раскрыт с необычайной духовно-художественной глубиною. Стихотворение «Заря» (1826) первым же поэтико-ландшафтным и семантико-стилистическим сигналом («В воздушных высотах…») обращено к той сфере, которая имеет вполне закрепленное за ней значение в церковно-православном восприятии, семантическая актуальность и насыщенность которого не только размыта, но и аксиологически перевернута в эстетике романтизма. Воздух, окрыляющее и ветрогонное пространство поднебесной, по церковному учению, есть область низверженных с ангельского неба демонических сил, то есть духовная зона повышенной тревоги и опасности, требующая трезвения и молитвенной вооруженности, пьянящая, усыпляющая, озаряюще-прельщающая. Здесь у Хомякова встречаются архитектурно-церковная и диффузно-романтическая энергийно-структурирующие художественный ландшафт концепции. Человек, уподобленный самой заре, помещен в бытийно-кульминационную зону обострения этой поднебесной борьбы. Огромную роль на пути экзегетико-герменевтического прочтения играет имя падшего херувима Денницы, которое «сопутствует» самой заре в этом юношеском хомяковском стихотворении.

Тем не менее мы не разделяем встречающихся деклараций об исключительной православности А. С. Хомякова. Совсем напротив, для него было характерно типичное романтическое слияние поэзии и богослужения: святость подменялась волевой и творческой активностью. Композиционно-организующими началами художественного мира здесь выступают схематические блоки хомяковской «концептосферы»: иранство – кушитство, северо-восток – юго-запад, небо – земля, дyx – вещество, свобода – необходимость… Впрочем, поэтическая космология Хомякова имеет церковно-эллинские признаки: вселенная в его поэзии предстает разумно и оптимально организованным, световым и зримым пространством, Божиим творением, где царят «гармония и блаженство»; лишь уровни околоземного и особенно земного бытия отмечены крупномасштабным «апокалиптическим» драматизмом.

В конце творческого пути возникает ведический мотив бытия как тотального сновидения, сплавленный с церковным образом успения души (последнее стихотворение «Спи», 1859). Поэтическая ариософия Хомякова в его художественном пространстве все же доминирует над библейским и экклезиоцентрическим мировидением. Здесь усматривается латентный гностицизм, однако с тою физиогномической разницею, что гармоническое состояние Бытия достигается изнутри тварного космоса, а сновидность реальности оказывается оборотной стороною богоузрения. Можно говорить об индоевропейском культурном ареале этого архаического лейтмотива «белой мифологии» (Ж. Деррида).

В целом художественное пространство лирики Хомякова рационально моделируется на основе концептуальных составляющих традиционных умозрений (каппадокийское православие, платонический гностицизм, брахманический индуизм), что приводит к парадоксальным метафизическим «псевдоморфозам», свидетельствующим о напряженной романтической попытке собрать ускользающее целое.

Об этом же говорит интереснейшее в культурологическом отношении, но все еще ждущее добротного, лингвистического комментария «Сравнение русских слов с санскритскими»[417] (подготовленное автором как приложение к его работе над «Записками о Всемирной Истории»). Ведь не только современник и друг А. С. Хомякова поэт-шеллингианец Д. В. Веневитинов, но и сам еще Аристотель, вторя Платону, говорил о гносеологических преимуществах поэтического видения мира как целого над любыми историоцентрическими путями его постижения. Эта же мысль по-своему звучит у А. Шопенгауэра, раннего Ф. Ницше, О. Шпенглера, позднего М. Хайдеггера.

Словесный образ «поэтической метафизики» родился впервые под пером родоначальника культурологии как «новой науки» неаполитанского историографа Дж. Вико, который противопоставил ее «рациональной и абстрактной метафизике современных ученых»[418]. Но для культурологической мысли сегодня совершенно очевидна метафизическая непрозрачность самой мифоосновы имени. И опыт Хомякова со всеми его «парадоксами»[419] являет собою не просто феноменологию тотального кризиса рационализма и перехода к предстоящему неведомому, но и творческого (!) человека, открывшего, согласно X. Л. Борхесу, большее, чем он узнал.

Т. А. Кошемчук

Мир и человек в поэзии А. С. Хомякова: аспекты христианского миросозерцания

Прочтение русской поэзии в контексте православной культуры позволяет выявить истинный смысл и значимость ее художественных достижений. Действительному пониманию поэта способствует исследование не периферийных связей и влияний, но прежде всего взаимодействия с культурной традицией – той почвой, которая определяет основные черты миропонимания поэта. Периферийными и малозначительными для Хомякова являются, например, немецкий идеализм и романтизм, центральным и значимым – православное миропонимание. Как и большинство русских поэтов классической эпохи, Хомяков связан в силу своего рождения, крещения и причастности к литургической жизни Церкви со святоотеческой традицией в целом, поскольку Литургия, тексты которой, как и других служб, знали наизусть с детства, есть ее квинтэссенция. Причастность к традиции определяется и глубинной связью поэта с народным духом, и синэргийной природой творческого процесса, возносящего и приобщающего к духу Предания. С другой стороны, лукавый дух больного времени накладывает на творчество – в той или иной мере – свои искажающие черты. Может быть, из всех поэтов наименее ему был подвержен А. С. Хомяков.

Помимо творческого дара и изначальной, непрерываемой связи со своей духовной традицией, для А. С. Хомякова как поэта-христианина характерно сознательное служение ей. Поэтому творческий мир поэта целен и в его стихах воплощается христианское миропонимание – не во всеобъемлющем масштабе, а в отдельных аспектах, которые вместимы в поэтическую форму. Ведь в целом в иерархии христианских ценностей духовное выше художественного и не всегда может быть выражено образно. Кроме того, поэтическое творчество А. С. Хомякова по своей сути фрагментарно. За сорок лет им было написано около ста стихотворений – так что он не относится к тем авторам, которые всю свою жизнь без остатка переливают в стихи; его поэзия – лишь отдельные свидетельства о его духовной жизни. В стихотворениях А. С. Хомякова нашло выражение восприятие тварного мира, природы и человека, мира высшего, любви и творчества, мистические, молитвенные и пророческие переживания, тема исторических судеб России и Европы – набор тем весьма значительный, вопреки существующему мнению об узости его творчества. Каждой из этих тем поэт посвящает лишь немногие стихотворения, но в каждом из них содержится целая концепция в свернутом виде. Тема России обычно и вполне правомерно оказывается в центре внимания пишущих о Хомякове, другие менее исследованы, и большинство из них в советском литературоведении получали ложную, искаженную интерпретацию.

В целом Хомякову-поэту исследователи уделяли немного внимания. Христианские аспекты его поэтического мира в критике дореволюционной и эмигрантской были затронуты лишь в общих чертах, в советскую эпоху и вовсе замалчивались. К творчеству Хомякова, как и А. К. Толстого, чтобы сделать его хоть в какой-то мере приемлемым для атеистического литературоведения, применялись понятия, ставшие обязательными, но своего рода ложными идолами, – это прежде всего романтизм (Б. Ф. Егоров, Л. Гинзбург). Что касается мира природного, то здесь, как и при оценке творчества Ф. И. Тютчева, акцентируется внимание на пантеизме (И. Сергиевский и Е. А. Маймин в работах о Хомякове; Л. В. Пумпянский, Н. Я. Берковский, Б. Я. Бухштаб, К. В. Пигарев, Б. М. Козырев – о Тютчеве). Если в советскую эпоху в литературоведении тезис о пантеизме поэтов-любомудров был общим местом, то и в настоящее время он – по инерции – сохраняет свою силу. Лишь в последние годы появились работы, в которых указывается на христианское начало в мировоззрении Ф. И. Тютчева[420] и о пантеизме уже не упоминается вовсе или говорится вскользь, но о Хомякове-поэте по-прежнему нет серьезных исследований.

В советскую эпоху духовные темы поэта редуцировались до романтических и пантеистических проявлений, что в действительности являлось христианским. Ни в типе личности, ни в поэзии Хомякова, как и А. К. Толстого, нет ничего романтического, а в восприятии природы Хомяков, как и Тютчев, никогда не был пантеистом.

Доказывая несостоятельность жизненной позиции Хомякова, советские исследователи указывали на противоречивость его личности, принимали за недостаток то, что является глубочайшим свойством христианского миропонимания – напряженный антиномизм как соединение противоречий в высшее единство. Поэты выявляют вовсе не борьбу противоречий в своей душе, а воплощают различные грани единого смысла. Например, в творчестве Хомякова определенную эволюцию претерпевает антиномия гордости как позиции достоинства и мужества среди людей и смирения перед Богом и Его волей. При этом в личности и взглядах поэта не было ни противоречивости, ни борьбы двух начал.

В дореволюционных и эмигрантских статьях о поэзии Хомякова (их немного, они весьма кратки), написанных с симпатией к поэту и его мировоззрению (Г. Князев, П. Матвеев, Б. Глинский, Э. Радлов, Н. Арсеньев, Б. Ширяев)[421], речь идет главным образом о совершенной личности поэта, о его глубокой вере, в стихах же особо выделяется тема России. При этом опровергаются ставший привычным после Белинского тезис об отсутствии дарования у Хомякова и тургеневский отказ видеть в стихах Хомякова хотя бы на грош признаки поэзии. Так, Б. Глинский, обобщая публикации о биографии поэта, о его богословских и даже юридических взглядах (не называя ни одного исследования собственно о поэзии), замечает: «Такое изучение приводит массу читателей к признанию исторической значимости духовного наследия Хомякова, освещает его тем светом правды, которую вольно или невольно, но тщательно скрывали, в интересах полемической борьбы, принципиальные его противники. <…> уже теперь начинает понемногу рассеиваться искусственно напущенный на этого писателя дым и чад русской публицистической литературы узко-тенденциозной окраски». А когда этот дым рассеется, то, по мнению Б. Глинского, Хомяков предстанет «как глашатай высшей правды жизни».[422] Однако предсказание о том, что истинная значимость Хомякова для русской культуры станет очевидной для всех, едва ли сбылось и к нашему времени. Уже на рубеже XIX—XX веков предавалась забвению христианская поэзия и А. К. Толстого, и А. С. Хомякова, неугодных либеральной «публицистической литературе», которая в то время имела силу и замалчивать, и искажать дух творчества поэтов, относящихся к первому ряду русской поэзии, переиначивать и высмеивать их биографии и взгляды с плебейским духом презрения.

Советские критики поддерживали авторитетность мнения Белинского о Хомякове, говорили о рассудочности, надуманности, рациональности стихотворений поэта. Иная точка зрения представлена в статьях В. В. Кожинова, В. Грекова и особенно М. М. Дунаева, в которых акцентируется внимание на христианской основе творчества Хомякова.[423]

В современных исследованиях христианский характер историософских воззрений, проявившихся в стихах Хомякова и Тютчева, не подвергается сомнению в силу совершенной очевидности, однако, будучи христианами в восприятии истории, в воззрениях на природу они, по мнению ученых, оказываются… пантеистами, что алогично по своей сути: невозможно одновременно мыслить Бога как Триединую Личность, Творца мира и как безличного духа, растворенного в природе.

Хомяков и Тютчев как глубокие мыслители не могли смешивать несоединимое. Оба поэта остро ощущали противоположность мира земного и горнего, «двойное бытие» и, конечно, не могли принять имманентизм, присущий пантеизму. Ни один из исследователей при утверждении пантеизма поэтов не опирается на сопоставительный анализ мировоззрений, не приводит развернутой, убедительной аргументации.

При этом отмечается близость как Хомякова, так и Тютчева к немецкой культуре, голословно утверждается влияние ранних натурфилософских работ Шеллинга на русских поэтов. Однако известно, что Тютчев отрицал сам философский подход к христианству, критиковал идеи и позднего, гораздо более близкого ему, Шеллинга[424]. Еще более странной представляется интерпретация творчества Хомякова Е. А. Майминым, наиболее подробно развивавшим мысль о пантеизме поэта, хотя и признавшим, что Хомяков не был шеллингианцем, но все же находившим в его стихах заимствования «шеллингианской образности и символики».[425]

Большинство советских исследователей в качестве аргумента, подтверждающего пантеизм любомудров, выдвигают то, что они восхищаются природой и обожествляют ее. По-видимому, источником подобного утверждения является незнакомство литературоведов с христианским воззрением на природу. Христианские и пантеистические взгляды на природу расходятся прежде всего в идее тварности мира. Отношение к миру как к дивному и чудному творению Божьему, для разума человеческого свидетельствующему о премудрости Божией, а для сердца и души являющемуся источником красоты, – характерная черта христианского восприятия природы. Согласно христианскому миросозерцанию, природа изначально пронизана божественными энергиями, благодать включена в самый акт творения мира, имеющий своим истоком Божественную Любовь[426], а позднее изливается в мир в Христовом воплощении. Человек воспринимает природный мир во всем его многообразии: как свидетельство божественного всемогущества, милости и мудрости[427], как мир изначально прекрасный, но поврежденный по вине человека грехом и вызывающий чувство жалости и ответственности за него, как мир, призванный к обожению вместе с человеком, как мир, наконец, не самодостаточный, от которого человеческий дух, превосходя природу, устремляется к высшему[428] – к познанию Творца помимо твари, в сиянии нетварных энергий.

Пантеизм же отождествляет Бога и мир, не приемлет идеи творения, утверждает концепцию вечного порождения природы безличным богом, так что они сливаются в единую субстанцию. Этот подход к природе, как известно, не рождает завершенных концепций, существует лишь как тенденция, и подобное миропонимание несравненно беднее, чем христианское – с его всеобъемлющим характером, драматизмом, напряженностью и высоким упованием.

Ощущение поэтом божественности природы и восхищение ее красотой – отнюдь не подтверждение его пантеизма. Для христианина мир, который может быть источником религиозных переживаний, не рождает религиозного поклонения, он есть мост, ведущий от творения к Творцу[429]. Более того, мир видимый с его красотой и гармонией, столь отличный от человеческого с его дисгармонией, может стать и источником искушения: погружаясь в великолепие видимого, человек рискует забыть о невидимом, воспринимая природу, подобно язычникам, телесно, но не духовно[430]. Это искушение оказывается особенно опасным для поэтов. Не вполне свободны были от него и Тютчев, и даже Хомяков.

В стихах Хомякова нет намека на то, что природа тождественна Богу или Бог природе. Для Тютчева Бог именно Творец мира, всемогущий и милосердный, а мир земной природы – это прежде всего мир тварный. В поэзии Хомякова также Бог – «Творец вселенной» («На сон грядущий», 1831), мир земной – «творенье» («Поэт», 1827; «Сон», 1826), «Божий мир» («Степи», 1828), «Божий свет» («К***», 1832). В стихотворении «По прочтении псалма» (1856) Хомяков, как и многие русские поэты, создает дивный гимн творческой силе Бога в духе ветхозаветной возвышенной поэзии:

Я создал землю, создал воды,

Я небо очертил рукой;

Хочу, и словом расширяю

Предел безвестных вам чудес;

И бесконечность созидаю

За бесконечностью небес…

<…> Не Я ль светила

Зажег над вашей головой?

Не Я ль, как искры из горнила,

Бросаю звезды в мрак ночной?

Мир природный, сотворенный Богом, прекрасный и стройный, свидетельствует о мудрости и благости Творца. В раннем стихотворении «Степи» (1828) также выражено безусловно христианское отношение к природе:

Куда ни взглянешь – нет селенья,

Молчат безбрежные поля,

И так, как в первый день творенья,

Цветет свободная земля.

Такой мотив характерен для христианского мировосприятия: мир, только что вышедший из Божьих рук, был, по слову Библии, хорош, не был поврежден злом. Так, для Тютчева звездное небо сохраняет свою первозданность («Таинственно, как в первый день созданья, / В безмолвном небе звездный сонм горит»), для Хомякова же чувство первозданности природы особенно остро переживается в степи, в ее просторах, где нет человека, искажающего мир своим вмешательством: «Там не пресек ее межами / Людей бессмысленный закон, / Людей безумными трудами / Там Божий мир не искажен». Поэт-христианин восхищается тем, что напоминает о мире, каким он был сразу же после его создания Творцом[431]. Мир, только что сотворенный Богом, изображается в стихотворении «Поэт»: «Все звезды в новый путь пустились, / Рассеяв вековую мглу, / Все звезды жизнью веселились / И пели Божию хвалу». Хвала Богу – это состояние природы, каждой ее сущности. Мысль поэта в полном согласии с патристической традицией – по воле Божьей человек тоже обретает голос для хвалы.

Говоря о пантеизме Хомякова, обычно ссылаются на два его стихотворения 1827 года: «Желание» и «Молодость». В первом из них выражено желание поэта раствориться в природе. Подобное стремление Тютчева погрузиться душой в природную жизнь интерпретируется обычно как проявление его атеизма, пантеизма, язычества, однако это не состояние язычника, но именно искушение христианина: жажда покоя, угашения личного сознания и растворения в мире связана с усталостью души от бед и страданий – природа же сулит мнимое успокоение. У Хомякова в юные годы желание слиться с каждым проявлением бытия созвучно с ликующей радостью молодости, с бесконечной любовью к каждой сущности мира. Бытие в этом стихотворении представлено иерархически (как и в пушкинском «Пророке»), и все его сферы близки душе поэта, все в мире вызывает его восторженную любовь: небо, солнце и звезды, глубина моря – верхняя и нижняя сферы; тучи, туман, холмы, птицы и цветы – в дольнем мире; светлые земные лики («жизнь и радость») и грозные стихии («громы, вихри, непогоды»). Радость переживания жизни природы высказана в этом стихотворении, может быть, излишне, по-юношески восторженно:

Хотел бы я разлиться в мире;

Хотел бы с солнцем в небе течь,

Звездою в сумрачном эфире

Ночной светильник свой зажечь.

Хотел бы зыбию стеклянной

Играть в бездонной глубине.

Сходство с «Пророком» Пушкина, написанным почти в то же время, что и «Желание», лишь в воссоздании разных сфер мироздания и, конечно, фрагментарно. У Хомякова эмоции, пусть яркие и страстные, замкнутые в мире тварной природы, не выходят за ее пределы, в горние выси, как у Пушкина, и желание перевоплощения в каждую сущность бытия ничем иным не мотивировано, кроме чистого восторга души.

Стихотворение Хомякова «Молодость» предельно экстатично, оно своего рода гимн радости двадцатитрехлетнего поэта (Тютчев в те же годы переводит «К радости» Шиллера). Говоря словами Тютчева, в нем «избыток жизни». Эта избыточная, страстная жизненность – характерная черта молодости. Во всем «вечное боренье, / Пламенная жизнь». Достаточно перечисления явлений мира, чтобы воспеть Божию хвалу, само по себе называние всего сотворенного – источник возвышенной поэзии. Однако неудачным в этом стихотворении является композиционное кольцо, обращение к Небу, которым начинается и завершается стихотворение, с его неумеренным титанизмом: «Небо, дай мне длани / Мощного титана». Это действительно вызывает улыбку, поэтому Нестор Котляревский, безусловно симпатизировавший поэту, написал не без иронии: «“Длани мощного титана” простирал тогда Хомяков к небу и “хотел схватить природу в пламенных объятьях” <…> чтобы отозвалась она юной любовью на желание этого сердца – пантеистически расширенного (“Молодость”). Но к таким бурным стремлениям и порывам душа поэта была расположена лишь в исключительных случаях»[432]. Об этом же стихотворении советский исследователь скажет менее точно, хотя и обратит внимание на пантеизм: «В нем звучит традиционная для пантеистической лирики тема единства человека с природой»[433]. Хомяков, конечно, не был пантеистом. Создавая это стихотворение, он вкладывал в него выспренний, лишенный трезвости восторг перед природой, который отчасти навеян духом времени и который, впрочем, позже навсегда уйдет из лирики поэта. Уже следующий 1828 год будет ознаменован стихотворением «Степи» с христианским отношением к тварному миру, исполненным глубокого чувства к природе как к Божию творению.

Е. А. Маймин, а вслед за ним Б. Ф. Егоров выявляют у Хомякова и Тютчева особый тип стихотворений, которые «и по тематике, и по особенностям композиции принадлежат к типу “пантеистических” стихов», основанных «на параллелизме явлений природы и явлений из жизни человека и человечества»[434]. Почему, собственно, двухчастные композиции свидетельствуют о пантеизме? Сравнения природного и человеческого характерны для Библии и для святоотеческой литературы. Такие сопоставления, как жизнь – море, дым, прах, трава увядшая, пустыня, степь, взяты из Библии и развиты святыми отцами[435], а также поэтами, опирающимися на традицию.

На основании сопоставления явления природного с душой человека стихотворение «Заря», например, причисляется к «пантеистическим».

Заря! Тебе подобны мы, —

Смешенье пламени и хлада,

Смешение небес и ада,

Слияние лучей и тьмы.

Е. А. Маймин видит здесь мысль Шеллинга о человеке: «в нем – оба сосредоточия: и крайняя глубь бездны и высший предел неба»[436]. Подобные несообразности вытекают из несовпадения духовных позиций исследователя и поэта, а возможно, и из простого незнания литературоведом святоотеческих представлений о природе человека. Идея изначальной двойственности человеческой природы (божественное и плотское), усугубленной после грехопадения (свет и тьма), является основополагающей в христианской концепции человека. Она может представляться шеллингианской по происхождению, но Шеллинг берет эту идею, конечно, из христианской традиции. В мысли Хомякова о том, что Бог поставил зарю между ночью и днем и что, подобно тому, смешение небес и ада – свойство человеческой природы[437], нет решительно ничего ни пантеистического, ни романтического, ни специфически шеллингианского.

В идее из святоотеческого круга мыслей о человеке поэт акцентирует особенные, близкие именно ему оттенки мысли. Характерно само описание зари в первом четверостишии: Бог «поставил» зарю как границу дня и ночи, Он «облек» ее пурпурным огнем, «дал в сопутницы» денницу. Речь идет не только о премудром устройстве мира, но о его украшенности: день и ночь разделяются – и здесь ощутима интонация восхищения – пурпурным огнем, прекрасным небесным горением. Это дивное украшение мира есть Божий дар, которого могло и не быть, так же как, по мысли святых отцов, и самого мира. Заря украшена и сиянием денницы, утренней звезды. У Даля денница: слово женского рода (как у поэта: денница – сопутница) – это утренняя заря, рассвет, брезг, светанье, а также утренняя звезда, зорница; мужского рода – падший ангел. Не стоит искать здесь какую бы то ни было демонологию – поэт говорит именно о сияющей звезде, спутнице зари.

Далее выражена мысль о соотнесенности зари и человеческой души: в человеке не только две природы, божественная и падшая, не просто добро и зло, но – небеса и ад. Здесь не державинское «и червь, и Бог», не тютчевское «царь земли прирос к земле», не противопоставление ничтожества и величия, а заостренность двух онтологических полюсов и их смешение (слово повторено дважды) и слияние в человеке: лишь в человеке беспорядочно и неразличимо смешиваются и сливаются пламя – небеса – лучи и хлад – ад – тьма. Фон для этого печального размышления – тихо догорающая заря, причем в ней самой пламя и хлад соединяются без смешения (это слово относится лишь к человеку), она именно отграничивает свет от тьмы. Мир устроен, как вытекает из уподобления поэта, более совершенным, чем человек, в котором нет разграничения света и тьмы. Действительно, в контексте христианского миропонимания человек сам допускает в себя зло и утрачивает способность различения духов, природа же искажается вместе с человеком, но зла в себя по своей воле не принимает. Таков особенный оттенок хомяковской концепции человека в этом стихотворении.

Что касается стихотворений о природе в целом, их у поэта не так уж много. Кроме двух отмеченных («Желание» и «Молодость»), одно стихотворение посвящено южной природе («Изола белла», 1831), другое – северной зиме, фрагмент которой – воспоминание о южных красотах («Зима», 1830), третье – лету и грозе («Помнишь, по стезе нагорной…», 1859). Все остальные пейзажи у Хомякова – звездные ночи. В тварном мире поэт выделяет именно то, что связывает землю с миром горним.

Как для Тютчева, звезды – то, что осталось от первых дней творения, так и у Хомякова в стихотворении «Вчерашняя ночь была так светла…» (1841) небо и воды, «блестящие блеском небес», уводят душу поэта от прекрасного земного мира, разомкнутого ввысь, к миру «надзвездному»:

Взглянул я на небо – там твердь ясна:

Высоко, высоко восходит она

Над бездной;

Там звезды живые катятся в огне,

И детское чувство проснулось во мне,

И думал я: лучше нам в той вышине

Надзвездной.

Христианско-платоническая интенция души органически вырастает из созерцания природного мира, прекрасного, но влекущего душу прочь от себя – к иному. Только в этом и заключается значимость природной красоты.

Подобное переживание запечатлено в стихотворении того же 1841 года «Сумрак вечерний тихо взошел…» о двойной бездне (как и у Тютчева), сияющей звездами:

Небо, как море, лежит надо мной;

Море, как небо, блестит синевой;

В бездне небесной и бездне морской

Все те же светила.

О, чтобы в душу вошла тишина!

О, чтобы реже смущалась она

Земными мечтами!

Лучше, чем в лоне лазурных морей,

Полное тайны и полно лучей,

Вечное небо гляделось бы в ней

Со всеми звездами.

Тишина души, устремленной к горнему, отказ от земных мечтаний – вот что навевает поэту красота неба, так что умиротворенная душа становится зеркалом вечного бытия. Отражение вечного – вот основная интенция души поэта.

Тема звездного неба в стихотворении «Ночь» 1854 года обретает уже не просто возвышенно-душевный, но духовный смысл:

Спала ночь с померкшей высоты,

В небе сумрак, над землею тени,

И под кровом тихой темноты

Ходит сонм обманчивых видений.

Ты вставай во мраке, спящий брат!

Освяти молитвой час полночи!

Божьи духи землю сторожат;

Звезды светят, словно Божьи очи.

Ночь стала здесь временем молитвы. Сама по себе она душу человека не возвышает, наоборот, «сонм обманчивых видений» подступает к душе. Человек призван освятить этот час своими молитвенными усилиями, и тогда ночь станет тем духовно плодотворным временем, когда душа человека оказывается наедине с Богом, пред Его очами, а дух горит, подобно звездам.

В стихотворении 1856 года «Звезды» описывается уже не само по себе звездное небо, его образ нужен поэту для сопоставления с той реальностью, которая выше, чем звездное небо. Однако пейзаж стихотворения сам по себе прекрасен:

В час полночный, близ потока

Ты взгляни на небеса:

Совершаются далеко

В горнем мире чудеса.

Ночи вечные лампады,

Невидимы в блеске дня,

Стройно ходят там громады

Негасимого огня.

Но впивайся в них очами —

И увидишь, что вдали

За ближайшими звездами

Тьмами звезды в ночь ушли.

Вновь вглядись – и тьмы за тьмами

Утомят твой робкий взгляд:

Все звездами, все огнями

Бездны синие горят.

Бездонность небесного свода, подчеркнутая троекратным повторением слова «тьмы», – аналогия к иной безграничности, описанной во второй части стихотворения:

В час полночного молчанья,

Отогнав обманы снов,

Ты вглядись душой в писанья

Галилейских рыбаков, —

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Бесконечный свод небесный

С лучезарною красой.

Узришь – звезды мысли водят

Тайный хор свой вкруг земли.

Вновь вглядись – другие всходят;

Вновь вглядись – и там вдали

Звезды мысли, тьмы за тьмами,

Всходят, всходят без числа, —

И зажжется их огнями

Сердца дремлющая мгла.

Бесконечная глубина смысла Евангелия – важнейшее переживание поэта, описанное в этом стихотворении, и звезды, прекраснейшее, что видит поэт в Божьем мире, – лучшая иллюстрация к его мысли.

Неприятие поэтом земного вне горней Истины выражено в стихотворении «Просьба» (1828–1831):

Противна мне дремота неги праздной

И мирных дней безжизненный покой,

Как путь в степи однообразный,

Как гроб холодный и немой. <…>

Я не хочу в степи земной скитаться <…>

Я не рожден быть утлою ладьею,

Забытой в пристани, не знающей морей <…>

Здесь земная жизнь изображается в традиционных христианских образах – степи, пустыни, жизни, как моря житейского. Прозябанию обычной жизни противопоставлено нечто в высшей степени своеобразное, характерное именно для Хомякова. Это мир воинских подвигов, рождающих в душе высокое вдохновение. «Есть старинная мудрая поговорка: “Смелым Бог владеет”», – говорил преп. Амвросий Оптинский[438]. Таковым и был поэт-воин, поэт-христианин, черпающий мужество в безусловности веры. В стихотворении с молитвенным названием «На сон грядущий» поэт делает изумительное признание:

Я в море был, в кровавой битве,

На крае пропастей и скал

И никогда в своей молитве

Об жизни к Богу не взывал.

В битве и в иной опасности поэт молился не о сохранении своей жизни. Двадцатисемилетний поэт, имеющий за плечами полтора года боевых действий, пишет о готовности смиренно и без ропота принять смерть по воле Божьей. Его «упоение в бою» иное, чем у Пушкина, это не состояние героя гордого, бунтующего, утратившего веру, но человека с совершенной верой в Бога.

В теме противопоставленности двух миров в поэзии Хомякова – дольнего и горнего, пошлости и подвига – звучит бесстрашная и смиренная готовность по воле Творца без сожаления покинуть земной мир. В поздних стихах, не отрицая первоначального понимания подвига, поэт углубляет его смысл, – это уже подвиг духовный – подвижничество ради стяжания христианских добродетелей:

Подвиг есть и в сраженьи,

Подвиг есть и в борьбе;

Высший подвиг в терпеньи,

Любви и мольбе.

«Главный подвиг в смирении заключается», – говорил преп. Амвросий Оптинский[439], и мысль поэта звучит в унисон с этими словами. Не случайно в поздних стихах авторская мысль устремляется к Богу чаще, чем к миру земной природы, пусть даже и в самом возвышенном ее лике. Все, что есть в природе, – лишь причина для обращения к Богу с хвалой и благодарением:

В мгле полунощной, в полуденном зное…

Всюду сияние солнца святого,

Божия мудрость и сила и Слово,

Слава Тебе!

Невозможно говорить о пантеизме поэта, которому в видении явлено созерцание ангельских миров. «Видение» – стихотворение, приоткрывающее тайну личности поэта, в него он вложил, может быть, самое глубокое свое переживание. Небеса распахиваются перед духовным взором (тоска об этом безусловном опыте отражалась уже в юношеском стихотворении «Желание покоя»).

«Видение» может быть поставлено в ряд лучших произведений великих русских поэтов, в котором пушкинский «Пророк», «Меня во мраке и в пыли…» А. К. Толстого, «Измучен жизнью, коварством надежды…» А. А.Фета.

Оно начинается ночным пейзажем:

Как темнота широко воцарилась!

Как замер шум денного бытия!

С самого начала задается тема ночного покоя и свободы от дневного шума – характерная для Хомякова тема истинной свободы и покоя, обретенных благодаря глубокой вере и смирению души, как о том писал преп. Макарий Оптинский: «Истинный покой рождается от истинного смирения»[440]. В высший час, когда в жизни поэта, кажется, осуществилась полнота бытия: творчество, цветение мысли, семейное счастье, – глубина покоя связывается с глубиной счастья:

Как сладостно дремотою забылась

Прекрасная, любимая моя!

Здесь счастье и духовное прозрение неразрывны – редчайшее в русской поэзии сочетание.

Что пронеслось как вешнее дыханье?

Что надо мной так быстро протекло?

И что за звук, как арфы содроганье,

Как лебедя звенящее крыло?

Вдруг свет блеснул, полнеба распахнулось <…>.

Поэту является грозный и прекрасный Ангел – вдохновитель творчества. В поэзии Хомякова нет образа музы-вдохновительницы, изящная женственность и искусственная традиционность которого здесь неуместны, для него гений – именно грозный Ангел, потрясающий душу своими явлениями. К нему обращена молитва поэта:

Склонись ко мне, возьми меня из праха,

По-прежнему мечты благослови!

У А. С. Пушкина и А. К. Толстого в их вершинных стихотворениях тоже описана встреча с существом мира высшего: «шестикрылый серафим» является А. С. Пушкину, «Любови крылья» возносят А. К. Толстого. Хомяков более подробно описывает это потрясающее явление. Вся сила молитвы поэта, обращенной к Ангелу-вдохновителю, вкладывается в просьбу о вдохновении, об освобождении от «праха» земного и о слове, которое обладало бы властью вдыхать «жизни дух» в мертвые сердца. В этой молитве (ведь и евангельское слово не всегда оживляет мертвые сердца, не то что слово поэтическое) – все духовное своеобразие поэта.

В переживании «Видения» – исток пророческого самочувствия поэта. Для него истина столь очевидна, и она так явно открыта каждому в евангельской вести, что душу поэта мучает жажда передать всем то самоочевидное, что так ослепительно открывается ему самому. Молитвы поэта именно о том, чтобы мир услышал слово истины.

Исходя из духовного опыта поэта, отраженного в стихах, стоит говорить о его теме России. В силу своего пророческого дара поэт-христианин, поэт-воин прозревает ее судьбу. Глубина и своеобразие поэтических прозрений в стихотворениях Хомякова, какой бы темы он ни коснулся, раскрываются на фоне святоотеческой традиции, христианского понимания мира и человека.

М. В. Вяжевич

Роль философских воззрений А. С. Хомякова в формировании традиций русского изобразительного искусства

Россия. Первые десятилетия девятнадцатого века. В Санкт-Петербурге действует Императорская Академия художеств, созданная еще в 1757 году. Основным направлением подготовки художников в этом учебном заведении по-прежнему остается классицизм. Именно в этот период начинается процесс зарождения московской школы живописи, который со временем обретет силу и повлияет на все последующее развитие русского изобразительного искусства. Центральная роль в этом процессе принадлежала Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества.

На протяжении всего существования этого прославленного учебного заведения в его стенах постепенно укреплялся и возрастал устойчивый интерес к родной истории и тем особенностям национального уклада, в которых находила свое выражение русская самобытная культура. Основу творческих устремлений педагогов и воспитанников Училища составляло желание обратить зрителя к красоте родной земли и людей ее населяющих, пробудить национальное самосознание. В их число входили А. К. Саврасов, В. Г. Перов, В. Д. Поленов, И. И. Левитан, И. М. Прянишников, А. Е. Архипов, Н. А. Касаткин, А. С. Степанов, Аполлинарий Васнецов, К. А. Коровин и многие другие выдающиеся мастера отечественного искусства.

Именно эти воззрения являли собой творческую основу «Московской академии», как в предреволюционные годы называли в художественных кругах Училище живописи, ваяния и зодчества, имевшее большой авторитет. История Московского училища восходит к 1832 году, когда был создан Натурный класс, первоначально возникший как некое «братство», дружеское сообщество людей, любящих изобразительное искусство и собиравшихся для совместного натурного штудирования. Идея кружка принадлежала художнику-любителю Евгению Ивановичу Маковскому, а собрания проходили на квартире художника А. С. Ястребилова на Ильинке. Спустя некоторое время один из участников собраний, Ф. Я. Скарятин, будучи адъютантом генерал-губернатора Москвы Д. В. Голицына, начал хлопоты об официальном статусе кружка. После устроения маленькой выставки, продемонстрировавшей результаты творчества входивших в него художников, склонный к меценатству Д. В. Голицын дал обещание найти тех, кто мог бы материально поддержать деятельность Натурного класса. Так в 1833 году было основано Московское художественное общество, с которым теснейшим образом будет связана последующая история школы живописи в Москве. Общество объединяло живописцев, скульпторов, литераторов, знатоков и ценителей художеств, меценатов – то есть широкий круг лиц, небезразличных к изящным искусствам. В ведении Московского художественного общества Училище живописи будет находиться на протяжении всего своего существования.

Из числа состоящих в Обществе были избраны трое директоров Художественного класса (так после официального учреждения стал называться Натурный класс). Ими стали военные отставники: генерал-майор М. Ф. Орлов, полковник А. Д. Чертков, а также гвардии поручик Ф. Я. Скарятин. В разработанном директорами «Проекте учреждения в Москве публичного Художественного класса» содержалось важное замечание об отсутствии в городе «способов образования в художествах», таким образом, восполнение столь существенного недостатка было первой, хотя и не единственной целью организаторов. Другой прогрессивной идеей, нашедшей отражение в «Проекте», являлось намерение содействовать образованию талантливой молодежи, живущей в отдаленных частях России и не имеющей средств для поступления в Императорскую Академию художеств. По сути этим положением утверждался общедоступный характер школы, ее открытость различным социальным слоям.

Кроме этого, в «Проекте» нашла отражение надежда устроителей Художественного класса на то, что впоследствии учреждение могло бы служить основанием Московской Академии художеств. В контексте того времени, а именно в 1833 году, когда документ получил утверждение, такая задача казалась слишком далекой и едва выполнимой, учитывая те сильные позиции, которые занимала в области художественного образования Петербургская академия. Ведь Художественный класс учреждался в виде опыта сроком на четыре года как заведение, в котором можно получить начальное образование с тем, чтобы продолжить его в стенах Академии. Именно поэтому преподавательские методы, принятые на раннем этапе истории Класса, были идентичны академическим.

Использование на первом этапе академической системы обучения играло положительную роль, так как сохраняло присущие ей и актуальные для любой области искусства требования профессионального подхода к предмету изображения. Большинство первых преподавателей Класса были выпускниками Академии, что обусловливало их художественные пристрастия и педагогические методы. И все же наряду со значением классицистических традиций в Художественном классе с самого раннего этапа его истории возникли предпосылки к появлению у учеников иных творческих наклонностей.

Огромную роль в зарождении их интереса к простым лирическим темам сыграло творчество А. Г. Венецианова и В. А. Тропинина. Тяготение к бытовым сюжетам проявилось уже на первых выставках ученических работ. Конечно, эти попытки были еще далеки от позднейших созданий жанровой живописи. Сентиментальные интонации роднили их с произведениями, написанными в русле академического направления. И все же в них уже содержалось нечто, что преобразовало живопись 1860-х годов, а именно – основанность на непосредственном наблюдении. Вскоре это внимание к натуре разовьется в заинтересованное изучение реальной жизни, различных типов.

У истоков этого направления, связанного с внимательным анализом национального характера, уже в то время стоял замечательный русский портретист Василий Андреевич Тропинин, творчество которого было тесно связано с Москвой, где художник провел большую часть своей жизни, и с будущим Московским училищем живописи. Являясь в 1830-е годы центральной фигурой в московской художественной среде, Василий Андреевич постоянно посещал Художественный класс в качестве неофициального преподавателя, за что в 1843 году был избран Почетным членом Московского художественного общества. Таким образом, влияние воззрений Тропинина на представления молодых художников было непосредственным. Душевная теплота и серьезное отношение к первым творческим опытам неизменно располагали к мастеру всех тех, кто обращался к нему за советом. Учеников также подкупало и то, что в каждом из них Тропинин видел будущего художника, а потому они со всей ответственностью следовали его рекомендациям. Прежде всего мастер призывал к большей естественности изображения. Он учил избегать статичности и застылости модели, говоря, что ради этого можно развлечь портретируемого какой-нибудь беседой. Не могло не повлиять на молодых художников и ярко выраженное живописное начало собственных произведений В. А. Тропинина, именно эта особенность окажет существенное воздействие на формирование живописного характера московской школы, наряду с внимательным отношением к натуре, которого также требовал мастер.

В связи с условиями сложения русской реалистической традиции важно отметить следующее: творчество В. А. Тропинина конца 1830-х годов перекликается с идеями философии славянофилов, получившей в это же время широкое распространение в образованном московском обществе. Со многими приверженцами этой философской системы В. А. Тропинин был непосредственно знаком. Нет достаточных оснований считать его участником движения славянофилов, но, очевидно, художнику была близка их основная мировоззренческая позиция – не только любовное отношение к национальному, но и глубокое проникновение в его духовную сущность. Так, в портрете Е. И. Карзинкиной русский костюм перестает быть лишь атрибутом моды на национальное, что было характерно для романтического направления в искусстве, но органично соединяется с образом модели, способствуя выражению ее внутреннего мира. По мнению Е. Ф. Петиновой, автора монографии, посвященной художнику, эта работа близка славянофильскому пониманию национального в искусстве, которое призвано «выражать свободно и искренно идеалы красоты, таящиеся в душе народной»[441]. Эти последние слова принадлежат Алексею Степановичу Хомякову, яркому философу и универсально образованному человеку, главе и вдохновителю группы московских славянофилов. Он входил в первый Совет Московского художественного общества, избранный 5 декабря 1843 года. Тогда же произошло официальное утверждение Московского училища живописи и ваяния (с 1865 – зодчества). Более того, А. С. Хомяков был едва ли не самым активным членом Совета, участником многих его мероприятий. Например, им был составлен один из разделов нового проекта Художественного класса, связанного с продлением его существования по истечении четырехлетнего срока. Философские взгляды А. С. Хомякова в известном смысле сформировали духовный фундамент, на котором возводилось «здание» московской школы художеств.

В своих работах Хомяков неоднократно обращался к рассуждению о народности, полагая, что именно она способна придать творчеству жизненную силу. Состояние образованной части современного ему общества философ оценивал как пребывание во власти полупросвещения и собственной «эгоистичной рассудочности» и противопоставлял ему нравственное единство как исконное основание славянской общины. Возвращение к этому единству должно было возродить к жизни подлинное и живое искусство, далекое от механического подражания произведениям прошлых, давно пережитых человечеством эпох. «Мы не можем уже, – писал А. С. Хомяков, – воссоздавать силою дробного анализа то, что создавалось цельным синтезом души. Художники, бессильные создавать новые формы и новый стиль и подражающие формам и стилю прошедших веков или чуждых народов, уже не художники: это актеры художества, разыгрывающие рыцаря, грека или византийца, или индийца»[442]. Эти слова как нельзя лучше характеризуют настроения, которые зарождались в среде молодых художников, желавших реализовать накопленный за годы учебы творческий потенциал, воплотить в своих произведениях собственные жизненные наблюдения, переживания и мысли. Под этим замечанием А. С. Хомякова вполне могли подписаться и художники, покинувшие в 1863 году стены Петербургской академии и многие московские передвижники, впоследствии своими усилиями проложившие дорогу к искреннему и живому искусству.

Размышляя о возможностях русской художественной школы, А. С. Хомяков часто прибегает к понятию «народности», вкладывая в него более глубокий смысл, чем необходимость обращения к национальным сюжетам. Народности искусства он придавал значение самобытности и «особости», проистекающей от своеобразия не только бытовой, внешней, но и внутренней жизни русского общества. Таким образом, в философию творчества им привносится очень важная, и по сей день актуальная мысль о духовной наполненности произведения искусства, которой должен добиваться художник, не ограничиваясь только лишь изображением внешних атрибутов жизни своего народа. Полемизируя с мнением, отрицающим возможность существования в России искусства, независимого от доминирующего европейского влияния, А. С. Хомяков писал: «До сих пор сколько бы ни было в мире замечательных художественных явлений, все они носили явный отпечаток тех народов, в которых возникли, все они были полны тою жизнью, которая дала им начало и содержание»[443]. Невозможно не признать справедливости данного наблюдения, особенно если учесть тот путь, который прошло русское искусство на протяжении ХIХ—ХХ веков. Достаточно вспомнить в качестве примера развитие русского импрессионизма, который, несмотря на общность основных стилевых принципов, оказался наделен чертами заметно отличающими его от французского. В теоретических работах философа утверждается мысль о необходимости теснейшего взаимодействия между искусством и духовной жизнью создающего его народа, поскольку только это обстоятельство, по его мнению, являлось залогом наступления для искусства в частности и просвещения вообще новой эпохи. «Не из ума одного возникает искусство, – пишет он в подтверждение мысли. – Оно не есть произведение одинокой личности и ее эгоистической рассудочности. В нем сосредотачивается и выражается полнота человеческой жизни с ее просвещением, волею и верованием. Художник не творит собственною своею силою: духовная сила народа творит в художнике. Поэтому, очевидно, всякое художество должно и не может не быть народным»[444]. Из этого высказывания становится ясным тот смысл, который вкладывал А. С. Хомяков в понятие «народ». Народ олицетворял отношение к вере, быту, традициям, приближенное к своей исконной форме, и мировидение, сохранившее первозданную самобытность, и отголоски того «общинного единства», что так ценил философ, называя стремление к общинности органической частью и основанием всего русского исторического развития.[445]

Соединиться с народом, по Хомякову, означало проникнуть в систему его идеалов, понять закономерности формирования национального характера, полюбить русскую жизнь «искреннею любовью». Только выполнение этих условий могло способствовать развитию искусства, рождению в нем новых выразительных образов. Только чувство «верующей и не знающей сомнения» любви способно сделать «святыню искусства» доступной человеку, «ибо создание искусства (будь оно музыка, или живопись, или ваяние, или зодчество) есть не что иное, как гимн его любви».[446]

Эти рассуждения необычайно важны для понимания происходивших в искусстве второй половины XIX века перемен и в особенности для понимания характера тех традиций, которым эти перемены положили основание. В них используется актуальная и для приверженцев классических форм искусства мысль о важной роли идеала. Вместе с тем в нее вкладывается новый смысл – идеал понимается как выражение духовных ценностей народной культуры.

Важно, что идеи этого замечательного русского мыслителя и по сей день не утратили своей актуальности. Напротив, сложность проблематики современного нам творчества сделала обращение к ним просто необходимым. Примечательно, что в стремлении обрести нравственную опору для своего творчества, многие молодые представители московской живописной школы и сегодня обращаются к идеям философа, некогда стоявшего у самых ее истоков. Им близки представления о слиянии с жизнью родной земли и поиски еще не до конца утраченного «жизненного начала».

Говоря об искусстве как о «цвете духа живого», А. С. Хомяков приходит к выводу, что подлинное творчество невозможно без искреннего чувства и без желания посредством этого чувства изменить свое духовное состояние. Эти идеи во многом раскрывают отношение к задачам искусства, которое постепенно формировалось в стенах возникшей в те годы московской школы, а именно: связь сюжета с реальной жизнью, желание преобразовать действительность путем живописного ее осмысления, идущее от осознания особой роли художника в обществе, от ответственности, возложенной на него талантом.

Философские взгляды А. С. Хомякова находили отражение в творчестве многих художников, продолжавших московскую традицию вплоть до конца XX столетия, но в числе современников философа был замечательный мастер, искусство которого настолько близко по духу его представлениям об истинном художестве, что может служить их непосредственной иллюстрацией. Имя этого мастера – Алексей Гаврилович Венецианов. В его произведениях сосредоточились и неподдельная любовь к русской жизни, и трогательное выражение ее простых и светлых идеалов. В них будто претворилось то состояние духовной соединенности с народным бытованием, к которому призывал в своих работах Хомяков и в котором видел возможность развития русских наук и художеств, а также возвращение к «разумному быту».

Как уже упоминалось вначале, творческая личность А. Г. Венецианова сыграла важную роль в формировании художественных интересов учеников московской школы. Так, обращение А. К. Саврасова и И. И. Шишкина к красоте национальной природы, поиск ими выразительного реалистического языка живописи имеют свое начало в работах А. Г. Венецианова и художников его круга, таких как Г. В. Сорока, Н. С. Крылов. В той же мере изображенные передвижниками крестьянские типы и сцены народной жизни ведут свое происхождение от образов крестьян и бытовых картин А. В. Тыранова, А. Г. Денисова, Г. В. Сороки и других учеников и, конечно же, от знаменитого крестьянского цикла 1820–30-х годов самого мастера. Все это дает основание утверждать, что его собственное творчество и творчество художников его школы, наряду с достижениями других мастеров (В. А. Тропинина и П. А. Федотова) легло в основу реалистической традиции.

Подводя итог многолетней истории Московского училища живописи, ваяния и зодчества, можно с уверенностью говорить о том, что в его стенах сложилось и выросло определенное художественное направление, отмеченное печатью единства школы.

Сегодня обширный опыт Училища живописи, ваяния и зодчества продолжает жить в деятельности своего преемника – Московского государственного академического художественного института им. В. И. Сурикова, входящего в структуру Российской Академии художеств. Наследие Училища легло в основу обучения и воспитания новых поколений художников, которые в большинстве своем органично восприняли его и смогли обеспечить уникальным живописным традициям дальнейшее существование.

М. В. Строганов

Из комментария к эстетике А. С. Хомякова

Исследователи творчества Хомякова обязательно подчеркивали, что «эстетическое Хомяков всегда связывал с этическим, художественное – с общественным»[447]. Это, конечно, верно, но не отражает всей глубины и эволюции эстетических представлений Хомякова. Думается, что комментарий к некоторым его суждениям позволит увидеть генезис его эстетики более четко, а эволюция будет выглядеть более определенно.[448]

I

В статье 1843 года, т. е. почти в самом начале своего творческого пути как публициста, Хомяков в частности писал:

Искусство имеет цель свою само в себе. Это положение новейшей критики неоспоримо, и опровергать его могут только французы, для которых недоступна отвлеченная истина. Но из положения верного выведено не наукою, а жизнью какое-то странное заключение, именно: что художник имеет целью художество; и это художество является как нечто уже готовое, как предмет стремления художника, а не как плод, невольно и бессознательно зреющий в его внутренней жизни, в тайнике его души.[449]

Что же за «положение новейшей критики» имеет в виду Хомяков?

Можно было бы, конечно, сразу указать на положения, сформулированные в немецкой эстетике, но прежде восстановим более широкий русский контекст. В письме к В. А. Жуковскому от 20–24 апреля 1825 года А. С. Пушкин писал: «Ты спрашиваешь, как цель у Цыганов? Вот на! Цель поэзии – поэзия – как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все не в попад».[450]

Дельвиг, может быть, и сам придумал формулу «цель поэзии – поэзия», но мысль эту он несомненно «украл». Высказывали ее многие, но до Дельвига она дошла скорее всего через А. И. Галича, пушкинского и дельвиговского лицейского учителя. Во всяком случае в книге А. И. Галича «Опыт науки изящного» (1825) сказано, что «изящное» «не может служить никаким сторонним видам» и «имеет свою цель само в себе»[451] (сходство формул Хомякова и Галича, конечно, удивительно). Галич же, как истый шеллингианец, шел в данном случае вослед немецкому философу, который писал: «Из этой независимости от внешних целей и возникает святость и чистота искусства, доходящие до такой степени, которой не только исключается близость всему, дарующему одно чувственное наслаждение <…> или каким-либо соображениям полезности <…>, но исключается и необходимость следовать моральным нормам».[452] Современный им эстетик Л. Г. Якоб в трактате «Начертание эстетики, или Науки вкуса» (1813) писал: «<…> чтобы найти предмет прекрасным, совсем не нужно понятие о том, что должен предмет представить или какую он имеет цель и назначение».[453] И. Я. Кронеберг в своих «Афоризмах» (1825) утверждал: «Что к удовлетворению какой-либо нужды служит, то не принадлежит к области изящного искусства».[454]

Дельвиг распространял усвоенную им формулу со всей одержимостью неофита. По крайней мере, Е. А. Боратынский говорил с его слов, что «сама Поэзия есть цель для поэзии»[455]. Но не столь уж нужно было слушать Дельвига, чтобы сказать в 1820-х годах, как А. С. Грибоедов, следующее: «О, наши поэты! Из таких тучных тел рождаются такие мелкие мысли! Например: что поэзия должна иметь бют (цель)»[456]. Или чтобы, подобно Я. И. Сабурову, писать такое: «<…> вышли новые Пушкина стихи “Разбойники”; одни не хвалят, что нет цели; другие за то, что есть цель – не разберешь. Дело, однако же, в том, что Пушкина узнаешь, разбойником быть не захочешь – но и не обвинишь. Он обещался первый камень бросить – мы не так скромны: в чужую голову и сотню пустим, не заикнувшись»[457]. Наконец, уже очень близкий по кругу формирования к Хомякову С. П. Шевырев в своей «Теории поэзии в историческом развитии у древних и новых народов» (1836) дал такое рассуждение: «Но спросят нас: для чего воздвигнут сей изящный Пантеон всемирной поэзии? Имеет ли он значение в жизни? К чему ведут эти сокровища искусства? Мы отвечаем на сии вопросы стихами самого же поэта:

Ich singe wie Vogel singt,

Der in den Zweigen Wohnet.

Мы переводим сии слова на язык современного философа: “искусство имеет цель самое в себе”. В Германии Шеллинг сказал это в науке: Гете в то же время исполнил на деле. Для него искусство образует мир высший, нежели природа, имеет свою самобытную истину и цель».[458]

Итак, источник первой части хомяковского суждения – это точное (формульное) воспроизведение одного из основных утверждений Шлегеля, как оно было усвоено русской эстетикой 1820–1830-х годов. Теперь важно установить, что происходит с этой формулой у Хомякова в будущем.

Уже в этом пассаже Хомяков предлагает разграничивать свободу творчества и «свободу» художника. В статье «Мнение русских об иностранцах» (1846) те же мысли будут развиты следующим образом:

Истинная в своем начале, ложная в своем приложении, односторонне высказанная и дурно понятая система германских критиков о свободе искусства приносит довольно жалкие плоды. Рабство перед авторитетами и перед условными формами красоты заменилось другим рабством. Художник превратился в актера художеств. <…> Немецкие критики были правы, проповедуя свободу искусства; но они не вполне поняли, а ученики их поняли еще меньше, что свобода есть качество чисто отрицательное, не дающее само по себе никакого содержания, и художники современные, дав полную волю своей безразборчивой любви ко всем возможным формам прекрасного, доказали только то, что в душе их нет никакого внутреннего содержания, которое стремилось бы выразиться в самобытных образах и могло бы их создать (112–113).

Дело, как видим, не в отказе от формулы Шеллинга, но в необходимости уточнения ее «односторонности»: искусство, конечно, имеет цель само в себе, и потому оно свободно. Но художник должен иметь целью выражение некоторого «внутреннего содержания», которое порождено в нем родной ему почвой, и в этом смысле он не свободен.

Наконец, в статье «Англия» (1848) Хомяков прямо утверждает: «<…> тут (в анализе искусства) Германия владычествует. Тут она действовала одна, и ее труд продолжается одною Россиею, дополняющую теорию о свободе художества теориею отношений художества к народу и самого художника к своим произведениям» (190). В примечании Хомяков называет имена Н. В. Гоголя («Выбранные места из переписки с друзьями»), В. А. Жуковского (письмо к Гоголю от 29 января 1848 года), С. П. Шевырева и К. С. Аксакова. Не отрицая вклада каждого из названных Хомяковым писателей, следует сказать, что настоящее развитие эти идеи получили именно в его творчестве.

Эти же мысли с той же степенью определенности Хомяков высказывал и в самых поздних своих критических работах. Так, отвечая на речь Л. Н. Толстого при вступлении его в Общество любителей российской словесности 4 февраля 1859 года, Хомяков возражал Толстому, защищавшему «свободу» искусства:

<…> я не могу разделять мнения, как мне кажется, одностороннего, германской эстетики. Конечно, художество вполне свободно: в самом себе оно находит оправдание и цель. Но свобода художества, отвлеченно понятого, нисколько не относится к внутренней жизни самого художника. Художник не теория, не область мысли и мысленной деятельности: он человек, всегда человек своего времени, обыкновенно лучший его представитель, весь проникнутый его духом и его определившимися или зарождающимися стремлениями. <…> Посвящая себя всегда истинному и прекрасному, он невольно словом, делом, складом мысли и воображения отражает современное в его смеси правды, радующей душу чистую, и лжи, возмущающей ее гармоническое спокойствие. Так сливаются две области, два отдела литературы, об которых мы говорили; так писатель, служитель чистого искусства, делается иногда обличителем, даже без сознания, без собственной воли и иногда против воли» (309).

В том же году в некрологической статье «Сергей Тимофеевич Аксаков» Хомяков продолжал высказывать те же мысли, хотя существенно уточнил их, не просто указав на свободу художества и несвободу художника, но подчеркнув как важное свойство художественного творчества «свободу от художественной преднамеренности», согласно которой «художественная цель» достигается не сознательной «мыслью о художестве», но способностью «снова перечувствовать прошедшее и другим рассказать перечувствованное». «Само воспоминание, оживающее в его душе, и люди, с которыми он этим воспоминанием делится, – вот его цель, и искусство дается ему свободно» (410–411). Включение в круг вопросов эстетики свободного отношения автора к изображаемому предмету и своим читателям было актуальным вопросом русской художественной мысли середины XIX века, но, кажется, никто ранее Хомякова не сформулировал эти тезисы так отчетливо.

II

Рассуждая в «Семирамиде» о построении географии на основании народных вероисповеданий, Хомяков замечал: «Что же касается до трудности в исполнении, то она будет побеждена, когда приложат к представленным мною формам географии то же самое терпение, с которым ученые немцы сличают и сверяют все углубления и неровности долин Абиссинии и Тибета, вымеренных европейскими путешественниками».[459]

Можно было бы, конечно, сразу указать на источник этого образа «побежденной трудности», но пойдем тем же путем восстановления широкого контекста, чтобы представить и это положение эстетики Хомякова не изолированно от его современности.

«Преудивительный человек этот Шихматов! Как я ни вслушивался в рифмы, но не мог заметить ни одного стиха, оканчивающегося глаголами. Особый дар и особая сила слова!» – писал в своем дневнике 5 мая 1807 года С. П. Жихарев. А при подготовке дневника к печати сделал такое примечание: «Так прежде казалось автору “Дневника”, и он сознается, что удивление его было безотчетно и неосновательно. Это литературный фокус-покус – одна побежденная трудность и не заключает в себе большого достоинства».[460]

Для писателей современников С. П. Жихарева эта формула была привычной и постоянной. Например, Е. А. Боратынский, рассуждая о своей поэме «Наложница» и о ее достоинствах, писал: «Не говорю уже о побежденных трудностях, о самом роде поэмы, исполненной движения, как роман в прозе, сравни беспристрастно драматическую часть и описательную; ты увидишь, что разговор в “Наложнице” непринужденнее, естественнее, описания точнее, проще. <…> Если в “Наложнице” видна некоторая небрежность, зато уж совсем незаметен труд: а это-то и нужно было в поэме, исполненной затруднительных подробностей, из которых должно было выйти совершенным победителем или не браться за дело».[461]

К. Н. Батюшков по отношению к тексту художественного произведения также выделяет проблему «побежденной трудности»: поэзия «есть искусство самое легкое и самое трудное, которое требует прилежания и труда гораздо более, нежели как об этом думают светские люди»[462]. Художественная условность – это средство создания иллюзии жизни, которая важна не сама по себе, а как способ передачи «пищи для ума, для сердца».[463]

В этой же связи уместно рассматривать рассуждения П. А. Катенина об условности стихотворной формы вообще: «<…> размер так же неестественен (в глупом значении слова), как и рифма; писатель хороший владеет тем и другим так, что не уничтожается, а творится ими очарование»[464]. Отсюда обращение к категории «побежденной трудности»: в «Евгении Онегине» «есть и трудности, искусно побежденные».[465]

Сам Пушкин также использовал это понятие для характеристики перевода В. А. Жуковским «Шильонского узника» Байрона: «Перевод Жуковского est un tour de force. Злодей! В бореньях с трудностью силач необычайный! Должно быть Байроном, чтоб выразить с столь страшной истиной первые признаки сумасшествия, и Жуковским, чтоб это перевыразить»[466]. Пушкин, как известно, цитирует здесь послание П. А. Вяземского «К В. А. Жуковскому (Подражание сатире II Депрео)» (1819):

О ты, который нам явить с успехом мог

И своенравный ум и беспорочный слог,

В бореньи с трудностью силач необычайный,

Не тайн поэзии, но стихотворства тайны,

Жуковский! От тебя хочу просить давно.

Поэзия есть дар, стих – мастерство одно.[467]

Как видим, все упомянутые выше авторы одинаково оценивают «побежденную трудность» как высокую степень поэтического мастерства. Дело в том, что, как уже установлено В. Э. Вацуро, самый термин и стоящее за ним понятие заимствовано ими из французской классицистической эстетики, конкретно – из Вольтера, у которого термин означал «соблюдение жизненной “достоверности” сценического действия в пределах классических “правил”»[468]. Речь, таким образом, шла о приоритете мастерства перед вдохновением.

При переходе от «риторического» подхода к искусству к «герменевтическому»[469] происходит переоценка соотношения мастерства и вдохновения в процессе художественного творчества. У А. С. Грибоедова этот переход породил характерное противопоставление «дарования» и «искусства», которое «в том только и состоит, чтоб подделываться под дарование», «удовлетворять школьным требованиям, условиям, привычкам, бабушкиным преданиям, нежели собственной творческой силы». Отсюда же происходит и характерное отрицание категории «побежденной трудности»: «<…> знаю, что всякое ремесло имеет свои хитрости, но чем их менее, тем спорее дело, и не лучше ли вовсе без хитростей? nugae diffciles (замысловатые пустяки). Я как живу, так и пишу свободно и свободно»[470]. Отрицание нормативности в искусстве творчества естественно предполагало и отрицание нормативности в искусстве восприятия.

Хомяков, в целом сформировавшийся в рамках «герменевтического» направления, разумеется, отдавал предпочтение «дарованию» перед «искусством». С этой точки зрения весьма показательно стихотворение «Два часа» (1831):

Есть час блаженства для поэта,

Когда мгновенною мечтой

Душа внезапно в нем согрета

Как будто огненной струей.

Сверкают слезы вдохновенья,

Чудесной силы грудь полна,

И льются стройно песнопенья,

Как сладкозвучная волна.

Но есть поэту час страданья,

Когда восстанет в тьме ночной

Вся роскошь дивная созданья

Перед задумчивой душой;

Когда в груди его сберется

Мир целый образов и снов,

И новый мир сей к жизни рвется,

Стремится к звукам, просит слов.

Но звуков нет в устах поэта,

Молчит окованный язык,

И луч божественного света

В его виденья не проник.

Вотще стоит он исступленный;

Ему не внемлет Феб скупой,

И гибнет мир новорожденный

В груди бессильной и немой.[471]

Дело не в том, что поэт не наделен способностью преодолевать трудности, – эта проблема как бы даже не стоит, а в том, что момент поэтического вдохновения не совпадает с моментом идеологического прозрения. Поэт не может быть не мастером, если он исполнен вдохновенья. Если же он не испытывает оного, то никакое мастерство не поможет. Об этом – стихотворение «Вдохновение» (1831):

Лови минуту вдохновенья,

Восторгов чашу жадно пей

И сном ленивого забвенья

Не убивай души своей!

Лови минуту! Пролетает,

Как молньи яркая струя;

Но годы многие вмещает

Она земного бытия.

Но если раз душой холодной

Отринешь ты небесный дар

И в суете земли бесплодной

Потушишь вдохновенья жар;

И если раз, в беспечной лени,

Ничтожность мира полюбив,

Ты свяжешь цепью наслаждений

Души бунтующий порыв, —

К тебе поэзии священной

Не снидет чистая роса,

И пред зеницей ослепленной

Не распахнутся небеса.

Но сердце бедное иссохнет,

И нива прежних дум твоих,

Как степь безводная, заглохнет

Пред терном вымыслов земных.[472]

Все сказанное выше совершенно очевидно и не требует дополнительной аргументации. Задача состоит в ином – в выяснении тех причин, вследствие которых Хомяков, определивший для себя соотношение мастерства и вдохновения, вдруг во время работы над «Семирамидой» возвращается к уже отжившим не только для него, но и для всей русской литературы того времени эстетическим понятиям. Конечно, можно было бы ограничиться указанием на то, что отдельные обломки прежних эстетических концепций сохранялись и в более позднее время именно как обломки, вне связи с породившим их целым. Но можно и должно указать также на то, что в практической деятельности славянофилов в 1840 – 50-е годы невольно возобладали догматические элементы, которые проявили свое родство с классицистической эстетикой. Хомяков помнил термин «побежденная трудность» с детства, но породнился с ним в уже зрелом возрасте. В области эстетики писатель делал шаг назад, хотя рядом, включая в круг вопросов эстетики свободное отношение автора к изображаемому предмету и своим читателям, он делал решительный шаг вперед, потому что никто, кажется, ранее Хомякова не сформулировал эти тезисы так отчетливо. Противоречия исследовательской мысли не обязательно следует рассматривать как недостаток; в противоречиях сильного ума заключен залог прогресса.

М. В. Исаева

Влияние идей славянофилов на формирование понятий самобытности и национальности в русском искусстве первой половины XIX века

Русское искусство первой половины XIX века было сложным и многогранным, отражая противоречия той поры. С одной стороны, академисты в своем творчестве и педагогической деятельности последовательно отстаивали позиции идеалистической эстетики, с другой стороны, Академия художеств в Петербурге оставалась единственным учебным заведением, в котором молодые художники получали основательную подготовку, овладевали культурой классического искусства, живописи, композиции. Но официальный академизм сдерживал проявления свободной творческой мысли, и с каждым годом его позиции становились менее прочными. Как бы то ни было, но из стен Академии вышли почти все русские художники XIX века, как сторонники ее, так и ниспровергатели.

Первые призывы к национальности в искусстве раздавались уже в самом начале XIX века, заметно усилившись к его середине. В первой стадии требование национальности не простиралось далее сюжета. Такое понимание не теряло своей силы и в середине XIX века. Но все-таки понятие самобытности становилось более широким, начиналась борьба против подражательности и академического космополитизма. Наряду с пониманием самобытности русского искусства как реализма были зачатки и иного понимания. Как известно, уже в конце сороковых годов появился интерес к древнерусскому и византийскому искусству.

Искусство обращалось не только к чувству, но и к разуму зрителя. Художники стремились «изучать» народный быт, наблюдательность ставилась одной из главных добродетелей художника. Мемуары, письма и архивные материалы также свидетельствуют об очень распространенном у художников этнографическом интересе. Это совпадает с общим увлечением этнографией, с появлением работ И. В. Киреевского, Ф. И. Буслаева и т. д.

Основным центром художественной жизни в 1840–50-х годах было московское художественное общество и состоящее при нем Училище живописи и ваяния (1843), имевшее общественный характер, что сильно отличало его от Императорской Академии художеств. Наиболее активным ядром общества был его Совет. В 40-х годах деятельное участие в нем принимал известный славянофил А. С. Хомяков. Долгое время работали здесь и C. П. Шевырев, и М. П. Погодин (хоть и не был членом Совета). Так или иначе, все они примыкали к кругу славянофилов.

Неприятие классического искусства было глубоко связано с мировоззрением славянофилов, поскольку им, как шеллингианцам, неприемлем был классицистический рационализм. Близок к эстетическим взглядам А. С. Хомякова и М. П. Погодин. Его «Древлехранилище» было одним из первых собраний русских художественных древностей.

Требование национальных сюжетов объединяло все течения славянофильства (это был первый этап в исканиях самобытности). Эта точка зрения была основной в Училище живописи и ваяния.

Здесь с предельной отчетливостью сказалось то своеобразное преломление классической эстетики в славянофильском сознании, которое так типично для 1840–50-х годов. В конкретной родной действительности славянофилы искали все той же объективной красоты, которую академики находили в Италии. В славянофильской среде эта эстетическая идеализация стояла в тесной связи с социальной идеализацией «народности».

Идеализм мешал славянофилам принять «натуральную школу» с присущим ей критицизмом. Но натурализм сам по себе, как интерес к индивидуальному, конкретному и почвенному, не мог быть им чуждым. Таким образом, несомненно, что со славянофилами был тесно связан поворот к самобытности, а отчасти и к натуралистической конкретизации.

В. А. Редькин

Идеи А. С. Хомякова в русской поэзии рубежа ХХ—ХХI веков

Алексей Степанович Хомяков в письме к Ю. Ф. Самарину «О современных явлениях в области философии» отмечал: «Вы бодро стоите за общее наше дело… Это дело есть дело прогресса истинного, который по тому самому есть и истинный консерватизм»[473]. Это общее дело – «русская идея» – продолжает существовать и развиваться на протяжении почти двух столетий, и, конечно, каждый писатель, причисляющий себя к русской культуре, литературе, ментальности не может не выразить к ней своего отношения. Тем более что Хомяков высоко ставил русского писателя в деле просвещения народа на основе православной веры. Выдвигая на первое место в системе ценностей внутреннюю цельность национальной жизни, Хомяков подчеркивал, что «хранителями ее были все люди, старавшиеся сообразовать свои действия и мысли с чистым учением веры. Главными же представителями были, бесспорно, писатели и деятели духовные, от которых осталось нам так много назидательных преданий и так много слов поучения и утешения и та сеть обителей и монастырей, которыми охвачена была вся Старая Русь».[474]

Беда русской современной национальной культуры, и в частности поэзии, в том, что она потеряла, вернее, не обрела ту цельность, то единство, которые утверждал А. С. Хомяков. В ней определенно проявляются черты, по терминологии Хомякова, иранского и кушитского начал. Как известно, сравнение вер и просвещения привело философа к выделению двух коренных начал: «к иранскому, т. е. духовному поклонению свободно творящему духу или к первобытному высокому единобожию, и кушитскому – признанию вечной органической необходимости», «поклонению царствующему веществу» или «поклонению рабствующему духу, находящему свою свободу только в самоуничтожении»[475].

Для А. С. Хомякова и И. В. Киреевского цельность и разумность русской культуры противостоит раздвоению и рассудочности западноевропейской. В современной отечественной литературе выделяются, с одной стороны, поэзия почвенническая, ориентированная на национальные духовные традиции, в частности на возрождение православной веры с идеалами любви, добра, порядка, гармонии, соборности, с другой – утверждение индивидуализма, деэстетизации и дегуманизации, разрушения ценностного ряда, постмодернизм, корни которого выявил еще Хомяков. «У нас есть мысли и чувство, но мы думаем не своей головой и чувствуем не своей душой. Таков плод того умственного порабощения, которому поддались так охотно и гордо», – с горечью отмечал он в статье «Аристотель и всемирная выставка»[476]. «В обществе здоровом и цельном всякое движение мысли есть уже деятельность: лица, связанные между собой живою органической цепью, невольно и постоянно действуют друг на друга; но для этого нужно, чтобы между ними была органическая связь. Разрушьте ее, и живое целое обратится в прах, <…> покуда, по законам неисповедимого Промысла, не осядут снова разрозненные стихии, не окрепнут, не смочатся дождями и росами небесными и не дадут начала новой органической жизни», – подчеркивал мыслитель[477]. Наше общество тяжело больно, но процесс консолидации духовных сил неуклонно нарастает.

Замечательным явлением современной русской поэзии стало обращение ряда авторов к истокам национальной духовности, ментальности исторического Православия. Это творчество Н. Карташовой, О. Гречко, М. Аввакумовой, М. Струковой, В. Скифа (Смирнова), Л. Патраковой, Н. Никишина. Для них характерно особое ощущение инобытия, мира как Божьего чуда, «ангела за плечом», Неба как высшей духовности. Совесть для этих поэтов – это Бог в душе, отсюда соответствующая иерархия ценностей: «Все в мире прах! И лишь Душа и Совесть останутся нетленными всегда!» – провозглашает Николай Никишин. Стихи этих авторов пронизаны внутренним светом надежды. Как бы ни была удручающе тяжела наша жизнь, какие бы беды и страдания ни испытывал русский народ и сам поэт как носитель его традиционной духовности, всегда остается вера, что Бог нас не покинет.

Столбы гудят и мчатся вдаль,

На горизонте пропадая.

Жнет перезревшую печаль

Заместо хлеба Русь святая, —

рисует современное состояние национального мира трагическими красками Владимир Скиф, но заканчивает стихотворение все же оптимистической нотой: «Господь с России мглу сметает»[478]. Отсюда и возникает такая возвышенная радость лирической героини Ольги Гречко: «Крест как птица. Вознесенья / церковь на гору взошла! / Вознесенья день весенний, / два над бездною крыла».

Но кончится разбойничий погром:

И ветер тучи злобные разгонит —

Лишь огрызнется за кордоном гром,

И солнце радости расплещется кругом —

И воссияет Свет на небосклоне!

Тогда исчезнет страх, развеется тревога —

И сердце вновь откроется для Бога, —

вторит ей Борис Споров, считая, что спасение в молитве[479]. Он утверждает, что «нет Красоты без Бога». И поэзия для него – не самоцель, а дорога к Христу. Для этих поэтов соборность, в духе Хомякова, есть сочетание свободы и единства многих лиц на основе совместной любви к одним и тем же абсолютным ценностям. «Господь взывает нас к воцерковленью», – призывает Б. Споров.

Сладкую грусть источает каждая строка Нины Карташовой в ее поэтических сборниках «Стихи из России», «Чистый образ», «Имперские розы». В то же время поэтесса имеет мужество отстаивать принцип: «Люби врагов своих, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими». В конце концов, и для Хомякова основа бытия – это сила. В духовном мире он утверждал соединение воли с разумом. «Умом и совестью и духом соберусь. / Пред Богом встану в схимах и веригах. / Пусть я умру – но ты воскресни, Русь, / Воскресни прежней Родиной великой» – таково жизненное кредо поэтессы. Самые трогательные, проникновенные строки посвящены у нее православной Церкви и ее заблудшей пастве – русскому народу:

Обескровленная, обесчещенная

Пир справлявшими сатанистами,

Церковь Божия – Матерь Вещая

Умирала в грязи, пречистая.

Но над мерзостью запустения,

Плача, ангелы здесь служили

И молились о воскресении,

И о блудных сынах тужили.[480]

«Церковь создала единство русской земли», – подчеркивал Хомяков[481]. Именно на Церковь у поэтессы надежда в деле объединения всех духовно здоровых сил русского народа. Для нее носитель истины не патриарх, не духовенство, даже не собор, а, как это считал Хомяков, вся Церковь. При этом Церковь только одна – Православие. Она хранит идеал, но не идеальна. Вера в вечную жизнь помогает в борьбе. «Держитесь, братья! Это лишь начало. / А смерти нет. Не бойтесь умереть», – обращается поэтесса ко всему православному славянскому миру. Она любит «мир и жизнь в миру», потому что мир Божий прекрасен и гармоничен, в земной любви утверждает верность, и венчанный супруг для нее единственный, данный судьбою мужчина. Это не значит, что в личных чувствах нет трагизма, неудовлетворенности, одиночества: «Я твоей измучена тоской – нет моей вины перед тобой».

Для поэзии Н. Карташовой характерна особая поэтика, основанная на цепи ассоциаций, связанных с библейским текстом, церковной традицией и тысячелетней национальной культурой. «К эпохе Пушкина мой голос клонится», – признается она. В то же время здесь ясно ощутимо музыкальное блоковское начало. Особенно пронзительны ее стихи о музыке Свиридова. Гармонию ее звуковых повторов можно сравнить с есенинской.

Марина Струкова в духе Православия трактует историю России как крестный путь на Голгофу: «Наша среда обитания, / наши святые места – / вдоль по проспекту Восстания / на перекресток Креста». «Родина требует жертвы, – подчеркивал А. Ф. Лосев. – Сама жизнь Родины – это и есть вечная жертва»[482]. Обращаясь к фольклорному приему отрицательного параллелизма, используя аллюзии, связанные с Некрасовым, и опровергая штампы коммунистического рая, М. Струкова утверждает Христову правду: «Не могучая песня бурана… / Не высокие зори во мгле… / То идет внеземная охрана / правду править на Русской земле». Как и Н. Карташова, она пытается опереться на христианство в утверждении не пассивного, созерцательного начала, а активной борьбы за идеалы, выступая против традиционного представления о терпении и всепрощении. В стихотворении «Вздымайся выше, красный прах…» она призывает взять в руки Бич Божий, считая, что: «сердец смиренье – вот порок людей покорных». «Мы должны отстоять то, что Богом дано», – заявляет поэтесса в стихотворении «Македония», сочувствуя судьбе братьев-славян. Цель России, считал Хомяков, быть не самым могучим, не самым богатым, а самым христианским государством. Многие современные поэты выражают любовь и заботу о славянах, сочувствуют многострадальной Сербии.

Об этом дума Виктора Лапшина, только развернута она в сторону национального возрождения: «Что ж, до архангельской трубы / Нам древние крушить обеты? / Осляби мы и Пересветы – / Или мамаевы рабы?». Александр Мосинцев в сборниках «Провинциальные мотивы», «Пора новолуния», «Арбузный мед» именем Христа пытается призвать к активным действиям против фарисейства: «Они к величию креста / Нахрапом прут – напропалую, / Чтоб все продать: и мать родную, / И милосердного Христа».

Ряду поэтов традиционная вера помогает обрести духовный покой и умиротворение. О Благой Вести пишет Юрий Могутин. Стихи Валерия Михайлова из подборки «Молитвенный дым» струятся «тонкой струйкой смиренных молитв», а Николай Палькин печатает цикл «С думой о Боге». При этом поэты подчеркивают духовное начало мира природы, изображая ее как чудо, явленное Творцом. Так, у Владимира Сорочкина в стихотворении «Звезды светятся в колодце…» молится Богу даже рыбка, «и Божья искра есть еще в запасе под пеплом жизни, что еще тепла». Станислав Золотцев в стихотворении «21 сентября» передает ощущение связи природы с Небом, ее одухотворенности: «В день Пресвятой Богородицы, / в праздник Ея Рождества / вдруг начала хороводиться / сказочным вихрем листва». У него звучит «колокол медной листвы». Церковно-религиозная картина мира накладывается на мир природы, например, в стихах М. Калинина:

Ранней весной, когда презабавно

Свищут монашики из скворешен,

Колоколами трезвонит славно

Солнечный храм – над землей подвешен.[483]

В целом можно говорить о возрождении в современной поэзии жанра молитвы. Поэты православной ориентации, обращаясь с молитвой о спасении страны, народа, веры, не могут не включить в свои стихи тему покаяния. «Прости, Господь, мои грехи, / Мои и всех заблудших», обращается «с молитвой к Небесам перед святой иконой» Н. Палькин. Пронзительны стихи-обращения к Богу у В. Шемшученко: «Услышь мя, Идущий ко мне по воде!», – но общий смысл ряда его стихов: «Потому что на мне вина». Свеча перед иконой становится сквозным образом-символом. «Гори, гори, моя свеча, Во здравие России» – подобные строки, с опорой на классику, характерны для многих, в них воплощается мысль, что поиск истины – это путь к Богу: «Истина – искра от Бога… / Истина – тропочка к Богу». «Излечит русская душа / народ от горечи и гнета / из православного ковша», – утверждает Владимир Скиф. Евгений Юшин, «вглядываясь в каждый Божий миг», делает заключение, что «мы с тобой, как эти лес и поле, / всего лишь мысли Бога и не боле». Сергей Хохлов пишет о милосердии и сострадании, а Валентин Голубев – о сохранении веры. В своих инвективах часто опирается на библейский текст, традиции древнерусской христианской литературы Мария Аввакумова: «С тем ли Иосиф сыночка выхаживал, / чтобы любая заезжая вражина / нас хоронила вот так?!», «Но оцени, Господь, мои попытки / луч света спеть, изобразить и свить…», «А останется – спасенное, Богу угодное семя».

Особое место занимает поэзия священнослужителей Владимира Нежданова, Дмитрия Дудко, протоиерея Андрея Логвинова, иеромонаха о. Романа. Здесь имеются в виду не церковные духовные стихи, а поэзия, направленная к широкому читателю, в которой тоже выражается боль за Родину, ощущение, что душу «один только видит Господь», а плоды человеческого труда воспринимаются как Божий дар. При этом утверждается несомненный приоритет духовной пищи: «Сколько света, сколько хлеба! / От сиянья благолеп, / Это Он, сошедший с неба, / Хлеб насущный, Божий Хлеб!». В природе Д. Дудко чувствует «дыханье Божьей красоты». Находясь на земле, он перекликается с Небом: «И я иду по земле, с небом уже аукаясь, и хочется вдруг мне услышать звуки оттуда, из рая». На страницах современной периодики буквально рассыпаны стихи-молитвы о спасении Отечества, русского народа и собственной души. Дудко обращается к высшим силам: «Пощади и друзей, и врагов, / Пощади и помилуй нас, грешных». «Мы все, / Как былинки / У стога, – / За пазухою / У Бога», – передает свое мироощущение Андрей Логвинов и передает картину наступившей весны глазами глубоко воцерковленного человека:

Весна красна? – Черна весна! –

Весна – прекрасная черница:

Ночами молится без сна,

А днем, как Марфа, суетится.

Что суть Великого поста

Есть чистота – докажет делом.

А в Пасху – вся у ног Христа

В цвету – в апостольнике белом!..[484]

Поэзию традиционной православной ориентации можно назвать духовным реализмом. По словам С. Булгакова, в религиозном переживании дано «непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей Божественной реальности»[485]. Для человека верующего инобытие, духовная ипостась бытия не менее, а более реальна, чем видимая физическая материя, природный и социальный миры. Поэтому мир у него «живой».

Поэтам, выросшим и воспитанным при коммунистическом режиме, трудно подчас принять православную веру во всей ее теологической глубине. Тем не менее многие из них жаждут истинной веры. Поэты, ориентированные на национальные традиции, для которых народность – не пустой звук, в большинстве случаев и в советское время не теряли внутренней связи с православной верой, что проявлялось в системе их нравственных ценностей. Это относится не только к творчеству В. Соколова, Н. Рубцова, Б. Примерова, А. Передреева, но и по большому счету к А. Твардовскому, М. Исаковскому, Я. Смелякову, Б. Ручьеву, Н. Рыленкову, В. Федорову. Не Христа ли любит тот, кто любит правду, утверждал Хомяков. Не открыты нити, связывающие Церковь с человечеством.

Хомяков, размышляя над тем, что Россия основана на началах иных и высших, чем Западная Европа, в силу того, что «вера, которую по Промыслу Божию мы предопределены были сохранить, несравненно выше латинства по своему характеру свободы и несравненно выше протестантства по своему характеру единства», вопрошал: «Если она одна вмещает в себе всю полноту истины, – неужели же эта вера, эти высокие начала могли сохраниться в народе в продолжении стольких веков, не оставляя никаких следов в его быте и внутреннем строе его мысли?»[486]. Такое предположение, с его точки зрения, противно здравому смыслу. Отражая национальный быт, воплощая национальный строй мыслей, русские поэты советского времени невольно касались их истока – православной веры.

У тех, кто дожил до времени бесцензурного воплощения своего внутреннего мира и свободного выражения онтологических проблем, – Н. Тряпкина, Г. Горбовского, С. Викулова, С. Куняева – христианская вера проявилась прямо. В духе Хомякова у них проявляется противопоставление русской национальной духовности Западу. Характерны строки из «Поэмы раздумий» Николая Палькина:

Не отвергая Божью милость,

И созидая, и круша,

И падала, и возносилась

Твоя славянская душа.

Самолюбивая Европа

В твоем народе, мир губя,

Веками видела холопа.

Но что Европа без тебя…[487]

Однозначен ответ на вопрос о необходимости возвращения к традиционной вере у Г. Горбовского: «О чем горланим? – “Власть плоха!”. / О чем молчим: – “Иссякла вера!”». Когда речь заходила о подвиге, Федор Сухов невольно вспоминал Бога: «Пою я твое Воскресение, о Господи, подвиг твой славный». Сергей Викулов в поэме «Посев и жатва», горюя о разрушенных национальных ценностях, их стержнем считает русскую деревню и Божью церковь: «И храмы с осанкою древней / (Кирпичная кладка вразлет), / И, к речке фасадом, деревня, / В которой никто не живет». Библейский цикл стихов создал и Николай Тряпкин.

Хомяков считал, что русский человек, в отличие от западного, всегда живо чувствует свои недостатки. В порыве национальной самокритики Тряпкин заявляет: «Окрестил меня Распутин, а породил меня монгол». Но, опираясь на Священное Писание, поэт, от имени Бога, проклинает гонителей Христа: «Израиль мой! Тебе уже не святы / Моих письмен горящие столбцы. / Да будешь ты испепелен стократы! / Да станут пылью все твои дворцы!».

Евангельские мотивы в сюжетных стихах замечательного поэта Николая Дмитриева придают им притчеобразный характер. Так, человеку кажется, что «в дни его разлада и терзаний, страха, боли, самых черных бед» следы Бога рядом с ним пропадают. Но это не так. На песке у реки жизни исчезают его собственные следы, ибо в трудную минуту Бог несет его, «как сына, на руках».

В эпоху безвременья не может не искать помощи у небесных сил В. Костров: «Как прожить без пристрастья и гнева – / Предсказать никому не берусь. / Укажи нам, Пречистая Дева, / Осенявшая милую Русь». По мнению Ст. Куняева, невозможно разобраться в непостижимо сложной жизни без обращения к заповедям и учению Христа: «Но ведь сказано, что “по плодам” / их поймете… Расставлены сети… / Что еще Он сказал? “Аз воздам…” / И последнее: “Будьте, как дети!”». «О вере буду петь. О вере. О вере, счастье и любви», – пишет замечательный лирик Василий Казанцев, и это вера в доброту и красоту, утверждение гармонии человека и его творца, поэта и тварного мира. По большому счету такая поэзия близка христианским идеалам.

Многие поэты, анализируя современное состояние мира, приходят к выводу, что дело не обошлось без вмешательства инфернальных сил. Так, у А. Мосинцева ощутимо явное присутствие в мире сатаны: «Мир ирреален. Мистика сплошная, / Где балом жизни правит Сатана». В том же духе передает свои ощущения С. Золотцев: «Словно представ перед вечностью – / страшен, унижен, велик – / город, отравленный нечистью». Впрочем, само по себе признание существования Антихриста в мире еще не дает основания говорить о духовном реализме писателя. «Чтобы верить в Антихриста, – справедливо утверждал В. П. Свенцицкий, – не нужно верить в Бога, бессмертие и даже в душу. Нужно просто иметь здравый смысл»[488].

Значительное место в стихах и поэмах Юрия Кузнецова занимают враждебные России силы, денационализированные, темные, сатанинские, человеконенавистнические. В последние годы от ощущения присутствия в мире сатаны поэт пришел к чувству Божьего промысла и явного наличия в мире Христа. При этом религиозное чувство, несущее в себе светлое, доброе, божественное начало неразрывно связано у Ю. Кузнецова с понятием «Святая Русь». Но патриотизм поэта не официально-утверждающий, а тот, о котором писал в свое время В. Соловьев: «Волей-неволей должны мы обратиться к патриотизму размышляющему и тревожному. Безотчетный и беззаботно-счастливый оптимизм патриотов ликующих, помимо их умственной и нравственной скудости, теряет под собой всякую фактическую почву на наших глазах»[489].

Поэтическая тетралогия Ю. Кузнецова о Христе «Детство Христа», «Юность Христа», «Путь Христа», «Сошествие в ад» без всякого сомнения – одно из самых значительных явлений русской литературы на стыке веков. Это итоговое поэтическое произведение русской литературы ХХ века. Автор блестяще воплотил свой замысел показать в образе Христа Бога и человека, больше того, духовный путь человека к осознанию себя Сыном Божьим во всей его силе и безмерной ответственности за судьбы человечества. Лиризм произведения проистекает из того, что поэт ощущал в себе неисчерпаемые творческие силы и передавал свое духовное родство с Христом. «Гениальность же художника, – подчеркивал Хомяков, – состоит только в яснейшем воображении задуманных идеалов, а гениальность критики – в яснейшем сознании отношения между произведением и первоначальною мыслию, которую оно назначено было выразить»[490]. Хотя поэма-цикл Кузнецова вызвала споры в критике, можно сказать, что поэт не отступил от духа Священного Писания в своей концепции Христа и истории человечества. Его творчество лежит в русле сложной ассоциативно-метафорической системы, и художник, опираясь на библейский текст, вправе домысливать, воображать, использовать апокрифы при создании своего произведения. У него, как и у других поэтов христианской ориентации, понятие о будущем связано с представлениями о жизни «вечной, нескончаемой». Поэтическая тетралогия Ю. Кузнецова о Христе – блестящий пример сочетания бессознательного и сознательного в художественном творчестве, как это понимал Хомяков. «Художественная воля задумывает, художественное воображение созидает, художественная критика сопровождает и одобряет творение», – подчеркивал философ[491]. Главное – это ощущение, что мы не оставлены высшими силами один на один с бедой. Так, Юрий Кузнецов в стихотворении «Новое солнце» пишет: «Матерь Божья над Русью витает, / На клубок наши слезы мотает, / Слезы мертвых и слезы живых». Таково и его видение Христа в урагане 12 июля 2001 года: «В разломе туч, над главами державы / Я увидал иконный лик Христа. / Я грешник, и всего одно мгновенье / Он на меня со строгостью взирал. / Белесой мглой заволоклось виденье, / И ураган Москву переорал».

Отвечая Чаадаеву, Хомяков подчеркивал: «Положение наше ограничено влиянием всех четырех частей света, и мы – ничто, как говорит сочинитель “Философического письма”, но мы – центр в человечестве европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия» (1, 450). Думается, что Ю. Кузнецов вступает в эту полемику своим поэтическим словом. Автор глубоко убежден в том, что Россия – это последняя надежда человечества. С ее уходом оно неизбежно деградирует и погибнет: «Я ухожу. С моим исчезновеньем / Мир рухнет в ад и станет привидением – / Вот что такое русское ничто!». В поэме «Дом» автор подчеркивал непостижимость национального пространства и времени, быта и бытия, чувства и мысли. Это и «русский вздох, что удалью зовется», и «свобода русской воли», и почти философская категория, которой определяет русский человек свою жизнь, – «ничего»:

Что в этом слове «ничего» —

Загадка или притча?

Сквозит Вселенной из него,

Но Русь к нему привычна.[492]

Кузнецов как бы конкретизирует и наполняет зримыми образами смысл тютчевского «умом Россию не понять», подчеркивая величие, сложность, противоречивость и загадочность национального мира.

Творчество Ю. Кузнецова, как и поэзию О. Фокиной, И. Ляпина, Б. Корнилова, Н. Карташовой и многих других современных авторов, можно отнести, по выражению С. Викулова, к поэзии духовного сопротивления. Русь для них, как об этом писал Хомяков, «всякой мерзости полна». И вновь хочется обратиться к словам А. С. Хомякова: «Немало людей, которым страшен суд самобытной мысли, все они насмешливо радуются бесплодности нашего протеста: но мне кажется, они ошибаются. Скорый успех невозможен в борьбе с полуторавековым обманом, с полуторавековыми привычками. <…> Пусть длится еще умственная борьба, пусть медленно зреют ее плоды, но шаг, сделанный вперед, как бы мал он ни был, не останется бесплодным. То, что разум приобрел, того он уже не утратит»[493]. По мысли Хомякова, мирные землепашцы-домостроители сначала завоевывались, порабощались. Во многих языках славянин был синонимом раба. Но когда славяне сплачивались – давали отпор своим врагам (1, 90). Вообще поэты-неофиты Православия стремятся не столько к соблюдению и утверждению церковного обряда, сколько к той разумной вере, о которой говорил Хомяков.

Стихи религиозной направленности можно встретить на страницах таких разных по ориентации журналов, как «Москва», «Наш современник», «Новый мир», «Знамя». Воплощение христианских идей, а тем более просто утверждение веры в Бога, далеко не однозначны. Так, у Моисея Цетлина Бог жестокий, ветхозаветный: «Рыдали женщины, укрыв своих детей. / Спасая жалкий скарб, толпа металась. / И горняя из пламени рука / то появлялась, то опять скрывалась».[494]

Не продуктивна попытка некоторых современных русских поэтов обратиться к язычеству, в поисках корней национальной духовности. «Какое-то глубокое отвращение от древнего своего язычества заметно в народах славянских, – подчеркивал Хомяков. – Казалось, что не проповедь истины искала славян, а славяне искали проповеди истины».[495]

У многих современных поэтов явно ощутимы духовный кризис, чувство безысходности. Потеря корней, ощущение себя вечным странником, скитальцем особенно трагично. Это оборотная сторона еще недавно столь гордо звучавшего понятия «гражданин мира». В поэзии Людмилы Абаевой явно ощутима безысходность земной жизни: «Я жизнь живу как будто на краю / и потому гнезда себе не вью, / что время злое все нещадно рушит, / удел земного – пепел и зола». «Но поведай мне, Бога ради, / Что мы в хаосе мировом?» – задает Сергей Надеев характерный для поэтов этого направления вопрос и не может найти ответ на него, ибо приходится признать, что без веры люди «безутешно обречены кротким сердцем плутать в тумане одиночества и вины». Близкие этому мысли и чувства есть в стихах Алексея Биргера, Ларисы Миллер, Ольги Кучкиной. Суть их позиции выражена в короткой фразе: «Вот карниз и тянет вниз».

Особо следует подчеркнуть кризис материалистического сознания, который заметен в современной поэзии. Духовная пустота приводит к потере ценностных ориентиров. «Без сомнения, материализм, так же как и чистый рационализм, есть учение, противное нравственности, у которой он отнимает всякую разумную основу», – совершенно справедливо подчеркивал Хомяков[496]. В поэзии Алексея Цветкова нет и речи о вечной жизни. Ее конечность абсолютна, «поскольку жизнь всегда имеет выход, и это смерть. А ей не возразить». Петру Войцеховскому Церковь представляется умирающей, выполнившей свою миссию: «И невнятные думы плывут / Над крестами забытых строений, / Где забытые люди живут». В свободном выборе между Богом и грехом многие современные поэты выбирают последнее.

Современное литературоведение преувеличенно большое внимание уделяет творчеству поэтов третьей волны эмиграции в сравнении с теми, кто, оставаясь вместе со своей родиной в условиях жесточайшей цензуры, воплощал подлинно народные чаяния. Цензурной правке подвергались произведения А. Твардовского, С. Наровчатова, Б. Ручьева, Н. Старшинова, С. Куняева, С. Викулова. Смешивать их позицию с официальной доктриной властей того времени так же преступно, как отождествлять защиту православной веры А. Хомяковым и И. Киреевским с концепцией официальной народности. Говоря о человеке, без крайней нужды бросающего свою родину и край отцовский, Хомяков подчеркивал:

Выходец или беглец, влачит он грустную и бесполезную жизнь среди народов ему чужих, мертвец среди жизни, которой он не причастен. <…> Не меньшему, если не большему, осуждению подлежит тот, кто, не оставляя пределов своего отечества и не расставаясь с землею, приобретенною или созданною трудами прежних поколений, расторгает все свои связи с жизнью народною: беглец, душою и сердцем, он влачит печальное свое существование среди жизни чужой.[497]

Из поэтов третьей волны эмиграции наиболее близок к духовной традиции А. Хомякова Ю. Кублановский. Для него взаимоотношения России и Европы – один из сквозных мотивов творчества:

Посыпли-ка солью на старые раны,

взгляни свысока на Париж.

Два века мы лезли в чужие карманы,

пока не нащупали шиш.

Чем горше вино – тем похмелие слаще.

Чем злей – тем смиреннее речь.

В готической полурастительной чаще

попробуй себя уберечь.[498]

Но по сути он только декларирует стремление к сохранению православных традиций, часто мысленно обращаясь к ветхозаветному Богу: «Бог наш – огнь, поядающий в бешеной стуже вьюг». Поэт широко использует образы и представления, связанные с католичеством (чистилище, стеариновая, а не восковая свеча, крестоносцы, грааль). Хомяков четко различал понятия религии и веры. У Ю. Кублановского религия есть, а веры не ощущается. Когда «погибает отечество, до воскресенья ли нам?» – задает поэт сакраментальный вопрос и, хотя пишет: «Мы связаны общею чашей и общей просфорой навек», – фактически утверждает «мысль о последнем прости» русского народа.

Поэзия современного постмодернизма, к которой можно отнести творчество и таких столпов и проповедников западной ментальности, как А. Вознесенский и И. Бродский, отражает настроения того слоя общества, которое, говоря словами Хомякова, «будучи оторвано от своего исторического корня, распалось на личности, обратилось в песок <…> стихия, живая и органическая, для него совершенно недоступна. Он от нее отрекся, отрекшись от всего ее быта»[499]. Что касается Андрея Вознесенского, то в декларации он выступает за добро, любовь, человека, а в образе несет деструктивную идею. Так, в поэме «Андрей Полисадов» автор заставляет вести спор о сути жизни между героем и Собором. Вроде бы борец за духовную свободу и консервативный Собор примиряются. Однако соборность эпического мира Вознесенского оказывается мнимой. Собор-храм является носителем духовной традиции, красоты, благолепия, гармонии, собор-собрание вырабатывает общее мнение, согласие, единство в интересах всех и каждого на основах христианской нравственности, но ничего этого в поэме нет. Церковь оказывается носительницей косности, а вместо единства людей навязывается «здоровый индивидуализм». Поэт говорит о соборности, но у него нет и грана уважения к чужим принципам и верованиям. Не случайно он включает в текст кощунственный монолог «Милый! Окрести меня, совершеннолетнюю!»: «Я разделась в церкви – на пари последнее», «Я вошла в алтарную…» и т. д.

Иосифу Бродскому Божественное чудо в принципе не нужно. Его лирический герой – сам для себя чудо, сам для себя «чистосердечный дар». Никто в современной поэзии так глубоко, как Бродский, не выразил разрушительных тенденций в отношении национальных миров и страстную тягу к ветхозаветному единству мира. В любви ему грезится «двуспинное чудовище», а дети для него – «лишь оправданье нашей наготы». Утверждая индивидуализм как принцип жизни, поэт бросает вызов природе, которая, с его точки зрения, «искренне ценит принцип массовости, тиража, страшась исключительности».

Особый вопрос о поиске веры – в творчестве современных постмодернистов Д. Пригова, К. Кедрова, А. Парщикова, И. Жданова, А. Еременко. Концепцию этого направления в искусстве выражает, например, А. Парщиков. По словам К. Кедрова, «из мировой свалки он воздвигает свой мир, как детишки делают домики из песка»[500]. Трехмерный видимый мир для поэта – свалка, абсурд. Он явно его отрицает. Здесь две ценности: человек и вселенная. Человек «выворачивается» в космос, космос – в человека. При всей сложности концепции мира современного ученого и поэта «метаметафориста» К. Кедрова можно заметить его настойчивое стремление вернуть и осовременить языческий миф, прочитать метафоры, аллегории и символы прошлого в свете современных научных представлений о космосе. Фактически это камень в основание новой религии будущего, которая должна уравнять и нивелировать все верования и национальные духовные ценности. Не случайно о. Серафим Роуз с тревогой писал, что строительство религии на основе современной науки – это очередной виток заблуждений человечества. Можно сказать, что постмодернистская поэзия в чем-то сходна с научной фантастикой, которая, «стремясь казаться научной и далекой от религиозности», на деле «является ведущим средством пропаганды „нового религиозного сознания“, к которому стремится сбежавшее от христианства человечество»[501].

Дух отрицания – предмет поклонения современных «концептуалистов». Искусство слова ими воспринимается как своеобразная игра. Художнику надо только придумать позабавнее ее правила. Характерны в этом отношении довольно остроумные «упражнения» Дмитрия Пригова. По мысли Хомякова, «забава вообще принадлежит не к области рассудка, а к области детской фантазии, данной человеку как тихий отдых сна для успокоения от строгой жизненной борьбы и заботы; и в ней простота цельного естественного быта и живость общинного предания берут резкое превосходство перед сухим и противохудожественным настроением стихии разносоставной и заключившей себя в условный формализм»[502]. Этим и отличаются юмор и шутка А. Твардовского, Н. Рубцова, Ю. Кузнецова, Н. Старшинова от ерничества так называемых иронистов и концептуалистов. Это отличие подобно тому, о котором говорит Хомяков как об отличии «хоровода, песни, и поэтической затейливости народных увеселений» от скоморошества и шутовства «привилегированных в быте дружинников», не имевших корней.

Надо помнить, что легкое, поверхностное отношение к жизни не свойственно традиции русской национальной культуры. В ней за смехом – слезы, за разрушением мнимых ценностей – ценности истинные, утверждающие подлинность и значимость гармонии и красоты. По словам В. Розанова, «народная стихия полна серьезности, полна содержательности. Народ пережил и ежеминутно переживает в себе, в частном быту своем, глубочайшие душевные драмы, он чутко наблюдателен, он упорно размышляет».[503]

У поэтов христианской религиозной ориентации понятие о будущем связано с представлениями о жизни «вечной, нескончаемой». Для нынешних авангардистов мир и время относительны. Будущее для них – это фикция (по принципу: движение – все, конечная цель – ничто). Отвергая «подозрение, что авангардизм прямо связан с бесовством нашей жизни, что от него веет демоническим холодом и развращенностью», М. Эпштейн предлагает свою логику рассуждений:

Но разве не вернее предположить, что именно реальность, пышущая здоровьем, чувственно округлая, полнотелая, скорее могла бы послужить демоническому искушению человечества, совратить его на земные пути и отвратить от небесных? И тут обнаруживается скандал современного консервативного сознания, совпавшего в каких-то точках с религиозной традицией… Они срослись с тем миром, для осуждения и разрушения которого явились на свет.[504]

Опровергнуть критика нетрудно. Для человека православного «мир не только творится, но и содержится словами Божьими, поэтому печать Божественной красоты и смысла неотъемлема от него»[505]. Важно другое. Эпштейн раскрывает тайное тайных ультрасовременного искусства: авангардизм есть эстетика конца. Прежде казалось, что авангардизм на Западе ниспровергает лживые буржуазно-мещанские идеалы, а у нас разрушает прокрустово ложе эстетики соцреализма. Но как не удается загнать термоядерную реакцию в замкнутое пространство больше чем на долю секунды, так и произведение искусства не может быть привязано к конкретно-историческому времени. Явления современной «новой» поэзии потрясают подчас яркостью своих образов, глобальностью конфликтов, искренностью отречения от традиционных духовных ценностей и оригинальностью форм, но в ней властвует разрушительный и всепобеждающий парадокс, и она впадает в великий грех гордыни.

Национально ориентированная поэзия ярко индивидуальна, оригинальна. «Стихии человеческие не вкрапляются друг в друга, – писал Хомяков, – не срастаются каким-нибудь механическим соприкосновением. Это начала огненные и творческие: это жизнь и дух» (1, 73). Поэты-почвенники широко используют в своем творчестве традиции народного творчества. Восхищаясь русским фольклором, Хомяков вопрошал: «У кого столько своей, родной, души?» (1, 455). Главным в общественной жизни Хомяков считал «долг, закон, правду, порядок» (1, 454). Те же социальные ценности утверждают в своем творчестве и поэты-почвенники. «Поэзия и религия – две стороны одной и той же монеты. И та, и другая требует от человека духовной работы. Но не во имя практической цели, как этика и эстетика, а во имя высшей, неизвестной им самим», – писал в свое время Н. С. Гумилев[506]. Неисчерпаемы возможности национальной культуры, укорененной в тысячелетнем пласте православной духовности.

С другой стороны, поэты либерально-демократической направленности всеми силами стремятся прорваться и приобщиться к западной культуре. Их принимают, приветствуют и поддерживают материально по политическим соображениям. Но надо помнить справедливую мысль А. С. Хомякова, что «русского, чуждающегося всего русского, англичанин не может признать себе равным. Действительно, англичане могут видеть себе братьев в людях, принадлежащих другому племени и другому народу, но никогда не признают своих братий в своих обезьянах»[507]. Говоря словами А. Хомякова, «настало для нас время понимать, что человек достигает своей нравственной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому. Таким образом, мы будем подвигаться смело и безошибочно, занимая случайные открытия Запада, но придавая им смысл более глубокий или открывая в них те человеческие начала, которые для Запада остались тайными»[508]. «Закон цельности» для Хомякова «остается неприкосновенным, несмотря на раздвоенность, нестройность и беспорядочность исторических стихий»[509]. Это непреложная истина, которая остается самой актуальной и необходимой для нашего времени.

П. М. Тамаев

«Жизнь духа и дух жизни» в поэзии А. С. Хомякова 1850-х годов

Формула А. С. Хомякова «жизнь духа и дух жизни»[510] (стихотворение «Киев») значима и знаменательна не только для понимания его лирики, но и для прояснения содержания, смыслов, образного строя, стиля русской поэзии середины ХIХ века. Начало ее коренится в апостольских посланиях: «Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа; потому что буква убивает, а дух животворит»; «Духа не угашайте» (2 Кор. 3, 6; 1 Фес. 5, 19). Е. Н. Лебедев считает, что проблема «дух – бездуховность», «вера – безверие»[511] составляет ядро философской лирики 1850-х годов. Семантика хомяковской стихотворной строки иерархически выверена: жизнь духа владычествует над миром и землей; это Дух созидающий, утверждающий и сохраняющий, Он сопутствует Слову и проявляет Его действие. Данный принцип уже заявлен и воплощен в программном стихотворении Хомякова «России» (1839), определяя его эмоциональный и художественный строй: «Твое все то, чем дух святится, / В чем сердцу слышен глас небес, / В чем жизнь грядущих дней таится, / Начало славы и чудес…» (111–112). Дух жизни, хотя и отнесен к пределу земному, однако составляет его высокие начала: воспоминание, былое, удел, любовь, жизнь души и сердца, сияние веры. Все это помогало поэту-мыслителю «проникать в сокровенный смысл явлений, схватывать их взаимную связь и их отношения к целому», – отмечал в своих воспоминаниях А. И. Кошелев[512]. Поэтические формулы-образы «дух жизни и жизни дух» станут сквозными в поэзии Хомякова 1840 – 50-х годов. Почти в каждом произведении они будут определять своеобразие лиризма, стиль, особенности стиха. Последнее проявляется в ключевых, ударных, смысловых рифмах: «Вы, сильные, склоните робкий слух; / Вы, мертвые и каменные груди, / Услыша песнь, примите жизни дух» («Видение», 1840). В стихотворении 1854 года «Ночь», в заключительной строфе, метафора – «Пусть зажжется дух твой пробужденный» – вызовет к жизни два сравнения, которые поддерживают высокий слог: «Пусть зажжется дух твой пробужденный / Так, как звезды на небе горят, / Как горит лампада пред иконой» (136). Таким образом, словно сбывались ожидания и надежды Н. В. Гоголя, определившего, по-видимому, по первым стихам 1840-х годов новое качество поэзии Хомякова: «Сделались поэтами даже те, которые не были рождены поэтами, которым готовилось поприще не менее высокое, судя по тем духовным силам, какие они показали даже в стихотворных своих опытах, как-то: Веневитинов <…> и Хомяков, слава Богу еще живущий для какого-то светлого будущего, покуда еще ему самому не разоблачившегося».[513]

После 1852 года (в этом году умерли жена Екатерина Михайловна и Николай Васильевич Гоголь) жизнь и творчество Алексея Степановича приобретает иное качество – духовно-историческое. В одном из писем этой поры он признается: «Я много в душе переменился. Детство и молодость ушли. Жизнь для меня в труде, а прочее все как будто во сне»[514]. Детство и молодость здесь понятия не столько физиологического состояния человека, сколько его умственно-духовного и творческого возраста: «<…> к детству не может, да и не должен, возвращаться человек. Его стремление должно быть – придти “в меру возраста, в мужа совершенна”» (III, 355). Последние создания Хомякова (стихотворения, письма-статьи, посмертные слова) явятся результатом напряженной внутренней работы. За год до своей кончины в письме-наставлении к И. С. Аксакову он выскажется: «Нам нужно все идти вглубь» (VIII, 373). По-видимому, Алексей Степанович чувствовал, что наступает та часть жизненного пути, которая характеризовалась народным словом-образом «седя на санех», поэтому в творениях своих он стремился освободиться от «личного произвола» и создавать «истинно-христианские художества» (III, 354). В октябре 1852 года появилось стихотворение «Воскресение Лазаря»; по признанию самого поэта, оно явилось откликом на мистическое свидание с умершей женой, «встреча» эта состоялась во сне. Одно из наиболее биографических произведений Хомякова приобрело особый вид парафразы на тему Нового Завета и слов Иоанна Златоуста. Связь с последними наиболее ощутима в первой части стихотворения и в заключительных гимнических строках. Как и в духовных творениях, Хомяков воспевает силу Слова Божьего, сокрушившего «плен могилы». Ораторские формулы (а именно они определяют стиль введения), наверное, можно было бы изобретать и изобретать, чтобы в какой-то мере приблизиться к постижению события-предтечи онтологического факта Нового Завета: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если умрет, оживет» (Ин. 11, 25), – но поэт даже здесь сдерживается. Воскресение Лазаря, эту умонепостигаемую метаморфозу, Хомяков проецирует на себя: «Молю, да слово силы грянет, / Да скажешь “встань” душе моей, / И мертвая из гроба встанет / И выйдет в свет твоих лучей!» (131). Следует обратить внимание на то, как Хомяков переключает регистры: событие вечной истории, мистерии он делает вполне личным. Осуществлено вроде бы незначительное изменение – Воскрешение Лазаря в Новом Завете и «Слово на воскрешение Лазарево у Иоанна Златоуста»; у Хомякова же акт победы жизни над смертью поименован как Воскресение Лазаря. Тем самым подчеркивается личностный момент: каждый способен обновить человеческое естество, спасти погибшего, а для этого необходимо «поспешить искренним и решительным покаянием возвратить сердцу чистоту, чистотою дар терпения»[515]. Если мертвый Лазарь «ожил и восстал» благодаря «Слову силы» Бога, то лирическому герою надо приложить много усилий, трудиться, страдать, молиться («молю, да слово силы грянет»), чтобы «ум, очищенный Чашею Христовою, соделался зрителем духовных видений: он начинает видеть всеобъемлющий, невидимый для плотских умов промысел Божий» (I, 548). Хомяков, подобно своим великим предшественникам (древнерусским книжникам) и современникам (писателям светским и духовным), намечает поэтический абрис своего жизненного пути, направление «внутренней работы духа», устремляет свой взор внутрь и делится открытиями и прозрениями, которые родились в сомнениях и борениях. Его младший единомышленник Ю. Ф. Самарин свидетельствует: «Он <…> не боялся <…> спускаться в самые глубочайшие глубины скепсиса, и выносил оттуда свою веру во всей ее цельности и ясной, свободной, какой-то детской простоте» (VIII, 273). Эта внутренняя работа нашла отражение в стихотворениях-завещаниях: «Вечерняя песнь» (1853), «Ночь» (1854), «Раскаявшейся России» (1854), «Как часто во мне пробуждалось…» (1856), «Труженик» (1858), «Подвиг есть и в сраженьи…» (1859), «Картина Иванова. Письмо редактору “Русской беседы”» (1858) (вместе с включенным в него стихотворением «Счастлива мысль, которой не светила…»), «Спи» (1859).

В поэтических раздумьях, медитациях 1850-х годов автор не только проповедует и призывает (исследователи единодушно отмечают императивный пафос стихотворений Хомякова этого времени). Их содержание не сводимо к декларациям славянофильских идей, в них нет желания обратить в свою веру колеблющихся и «ненаших». Как поздний Гоголь, объяснявший соотечественникам в письмах по поводу «Мертвых душ», что все последние его сочинения – история авторской собственной души, так и Хомяков сосредоточен на душевном деле, «душевной правде» (гоголевская формула). Он стремится показать, «в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света» (129).

Тема «личного обновления» в письмах и стихотворениях 1850-х годов становится доминирующей у Хомякова. В эту пору он возвращается к драме, в которой лирический герой несет бремя трагической борьбы на себе и в себе. Но столкновение, сшибка героя носит не внешний характер, а внутренний: стихотворения этого времени следует рассматривать как акты самопознания, здесь человек «борется за свое в себе и тем самым утверждает настоящую связь своей земной судьбы и своего горнего назначения»[516]. Процесс внутреннего знания, познания Хомяков будет демонстрировать в поэтических созданиях, письмах и, пожалуй, главное, что в них открывается – творческая природа человека.

В письме к Ю. Ф. Самарину он предлагает программу «трезвого смирения» и «обновленной чистоты» русского человека: «Вековая апатия <…> должна исчезнуть в один миг?! Привычки, устаревшие или, лучше сказать, уматоревшие и в то же время питаемые всем современным строем должны быть брошены разом! На всех язвах должно вдруг нарасти румяное тело?! Возможно ли?! Правда, пророк говорит: “Ты очистишь меня, и проказа моя ссыплется с членов моих, как мука, и плоть моя выйдет из-под нее румяна, как плоть новорожденного младенца”» (VIII, 295).

Поэтическим аналогом этого суждения стало стихотворение «Как часто во мне пробуждалась…» (1856). Постижение в себе «неданного», то есть субстанционального, составляет ядро этого сочинения. Лирическое «я» обнаруживает себя в том, что мыслит, что чувствует, что действует, – одним словом, Хомяков представляет подлинное знание о себе самом, которое не феноменальное, а субстанциональное. Жизнь человеческого духа выражена прежде всего в метафорах первых двух строф: «Как часто душа пробуждалась», «Просилася <…> сказаться словами она», «Рвалася вещать твою волю земле» (140). Третья, четвертая и пятая строфы представляют собой молитвенное обращение к Спасителю. Душевные порывы выражены в словах-возгласах, вопрошаниях. Единая форма начала стихотворной строки – «Молил тебя дать им пророка», «Молил тебя, в час полуночи», «Молил тебя с плачем и стоном» – нацелена на то, что поэт стремится проникнуть в вечные начала человеческой души. Это стихотворение вполне соотносимо с молитвою по содержанию и по форме.

«Молитва, – пишет Игнатий Брянчанинов, – излияние сердечных желаний, прошений, воздыханий падшего, убитого грехом человека перед Богом» (I, 138). В первых двух строфах Хомяков обозначает исходную ситуацию, онтологическую по своей природе: человек – «дольник греха», и поэтому ничто не должно заслонять этой мысли. Бытовые заботы подчас убаюкивают людей, и они впадают в привычную, повседневную дремоту. Игнатий Брянчанинов напоминает: «Когда восстанешь от сна – первая твоя мысль да будет о Боге» (I, 139).

Лирический герой хомяковского стихотворения намеренно пробуждает свое сердце, побуждает его к жизни, к плачу: «Молил тебя с плачем и стоном…». Это начало молитвенной речи, сердечного голоса, который увлекает ум, рождающий молитвенные помышления. Прежде он стремится исторгнуть из груди скопившиеся стенания: «Душа <…> просилася людям и братьям / Сказаться…», «Как часто, о Боже! рвалася…» (140).

Эмоционально-напряженные глаголы этих строф передают особое, не будничное состояние человека. Молитвенные плач и помышления рождают обращения к Богу и просьбы к Нему, что составляет содержание основной части стихотворения. Высокая тема и экспрессия обусловили весь поэтический строй произведения. Композиционно оно распадается на две части: в первой (строфы 1, 2) показано приуготовление сердца и ума к общению с абсолютом, а во второй (строфы 3, 4, 5) – молитвенные обращения и просьбы грешного человека к Богу.

Стилистика стихотворения соответствует высокому содержанию: метафорический строй первых двух строф поддерживается риторическими восклицаниями, анафорическими стихами в составе почти каждой строфы, что позволяет усиливать эмоциональное напряжение. Хомяков прекрасно понимал природу молитвы, знал, что она не направлена на выпрашивание земных благ: «грех переносить требования или услаждения жизни земной в молитву» (VIII, 353), – поэтому просьба человека должна соответствовать минуте скорби, а этот сердечно-духовный жест, проявление свободного выбора и побуждения обусловили высокую лексику стихотворения: «вещать волю», «безумцев, бродящих во мгле», «глаголами правды твоей», «во прахе простерт пред тобой».

Стихотворения-исповеди, стихотворения-покаяния, стихотворения-наставления Хомякова 1850-х годов имели широкий диапазон и отклик. В одном случае какое-то из них могло прозвучать на всю страну и вызвать негативную реакцию как у «наших», так и «ненаших». Неприятие, например, вызвало в стане тех и других стихотворение «Раскаявшейся России» (1854). Произведение это характеризовали как обличительное, с покаянными словами, обращенными к России, с разоблачением ее грехов. Исследователи считают его своеобразным рубежом в развитии славянофильских идей. Правда, при этом оговариваются, что стихотворения славянофилов на историческую тему были вполне лирическими, где объектом изображения выступали не события и идеи, но настроения, исторически сформировавшиеся симпатии и антипатии. Лирика истории преломлялась через мировоззрение поэтов-славянофилов, в ней выделялось идеологическое, головное начало, что, наверное, не совсем исчерпывает эмоциональный строй произведений Хомякова, Аксаковых, Тютчева. Н. В. Гоголь убеждал читателей в том, что главным «источником лиризма» является «соприкосновение с Богом». Другим предметом, вызывавшим лиризм «у наших поэтов», «близкий к библейскому», стала Россия. «При одном этом имени как-то вдруг просветляется взгляд у нашего поэта, раздвигается дальше его кругозор, все становится у него шире, и он сам как бы облекается величием, становясь превыше обыкновенного человека» (76). И Гоголь, и Хомяков убеждены в том, что просветленный взгляд родится не вдруг: он созидается духовным, эпическим трезвением.

Алексей Степанович свое поэтическое послание, обращение к России, начинает в духе личного покаяния, оно возникает в результате того, что человек чувствует: грех усилился в мире, но это в первую очередь его грех. В начальной строфе стихотворения «Раскаявшейся России» поэт сознает свою и общую греховность и раскаивается. Построена она как развернутая антитеза, в первой части которой следуют отрицательные однородные словесные конструкции: «Не в пьянстве похвальбе безумной, / Не в пьянстве гордости слепой, / Не в буйстве смеха, песни шумной, / Не с звоном чаши круговой…» (137).

Перечислительные отношения этих формул не исчерпывают смысла фрагмента. Здесь поэт использует кумулятивный принцип организации четверостишья, позволяющий выразить степень уязвленности своей и русского общества. С противительного союза начинается вторая половина первого восьмистишья – он резко меняет содержание и тон стихотворения. Здесь все подчинено мысли, которую святитель Игнатий Брянчанинов определял как «тщательное наблюдение за всеми делами, словами и помышлениями своими» (I, 172). Этим и обусловлен словесный ряд данной части текста: «Но в силе трезвенной смиренья / И обновленной чистоты / На дело грозного служенья / В кровавый бой предстанешь ты» (137).

Во второй строфе стихотворения «Раскаявшейся России» тема «личного обновления» только продолжена. По мысли автора, этот процесс очищения должен быть не сиюминутным, а постоянным; внутренняя работа, диалог с самим собой не может прерываться ни на минуту: «<…> как муж разумный, / Сурово совесть допросив, / С душою светлой, многодумной / Идет на божеский призыв, / Так, исцелив болезнь порока / Сознаньем, скорбью и стыдом, / Пред миром станешь ты высоко, / В сияньи новом и святом» (137). К тому же душевно-сердечное делание совершает не только отдельный человек, но и весь народ, остановка на этом пути гибельна, она приведет к духовному тупику, что уже случалось в истории с народом Израиля.

Эта мысль для Хомякова стала ведущей в последнее десятилетие. Наиболее развернутое выражение она получила в статье-письме «Картина Иванова»: «Он (Израиль) принадлежал Истине: ему стало казаться, что Истина принадлежит ему! Он был Божий: ему стало казаться, что Бог – его, и со дня на день росла эта гордость» (III, 351). Поэтическое предупреждение своим соотечественникам Алексей Степанович выскажет также в стихотворениях «По прочтении псалма» (1856), «Широка, необозрима, чудной радости полна…» (1858). В них, а также письмах этой поры идеал поэта сверен по Христу: «Один только Христос, не будучи дольником греха и подчинившись добровольно логике человеческих отношений в Божием миру, то есть страданию и смерти, осудил эту логику, сделав ее несправедливою к человеку вообще, которого Он в Себе представлял» (VIII, 359). Поэтому сверхлогика человека и его место среди братьев осуществляется «по закону Его общего строительства» (VIII, 359). Только любовь к Истине способна пробудить ближнего: «Ты вставай во мраке, спящий брат…» («Ночь», 1854); «Вставай же, раб ленивый Бога! / Господь велит: иди, иди!» («Труженик», 1858). Но это лишь начало многодневной и тяжелой работы: «Нет отдыха: вперед, вперед! / Взгляни на ниву; пашни много, / А дня не много впереди…» («Труженик», 1858). Подобно наперснику, персонажу высокой трагедии, поэт в стихотворениях-монологах остро чувствует гибельность происходящего, заблуждение, ошибку, вину братьев, участников вековечной борьбы. Этим объясняется дидактика его слов-партий, высокий слог, метафоричность и употребление исторических аналогий. В них зазвучали «те густые и крепкие струны» славянской природы, «от которых проходит тайный ужас и содрогание по всему составу человека» (86).

Было бы несправедливо говорить о том, что почти вся лирика Хомякова тенденциозна и что она связывала его поэтическую мысль. Диапазон русской артистической природы необычайно широк: от суровой трезвости до безотчетного чувства любви, которое рождает мягкие, нежные звуки и мелодии. Кроме «призывной» лирики, у поэта в эту пору появляются шедевры, в которых вновь напоминает о себе основной хомяковский провиденциальный сюжет. Речь в данном случае идет о стихотворениях 1859 года «Подвиг есть и в сраженьи…» и «Спи». Оба произведения биографические, они явились органическим продолжением переписки поэта со своими близкими, что подчеркивает их «домашний» характер. Стихотворение «Подвиг есть и в сраженьи…», – действительно, размышление по поводу письма к Е. С. Шеншиной, как считают комментаторы произведений Хомякова, но оно не рождено только конкретной ситуацией, какими-то жизненными обстоятельствами, которые лишь подтолкнули Хомякова к раздумьям. Письмо к женщине, потерявшей мужа, Хомяков начинает с сомнений, с незнания: «Вы у меня спрашиваете совета, дорогая Евгения Сергеевна, о том, что вам делать и чему посвятить жизнь свою, а я и не отвечал, и не умею отвечать, что делать в жизни? <…> Пусть ухо прислушивается к голосу Бога в сердце своем, а ответ будет». Другой вопрос касается душевно-сердечной области жизни человека – как ему преодолеть гнет горя? «Сами вы знаете, какое пережил я горе или, лучше сказать, в каком горе живу. Пережить горе настоящее нельзя, да и не дай Бог» (VIII, 414).

Стихотворение «Подвиг есть и в сраженьи…» представляет собой по существу монолог героя трагедии, мистерии. Произносится он в одиночестве, рядом нет персонажа-антагониста, скорее мыслится человек слабый, колеблющийся, пасующий перед роковыми обстоятельствами, которого нужно поддержать, ободрить словом. Диалогический характер монолога несомненен, особенно вступительные четыре строки. Вслед за Пушкиным («Пир во время чумы»: «Есть упоение в бою, / И бездны мрачной на краю, / И в разъяренном океане <…>/ Все, все, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья»)[517] и за Гоголем («Тарас Бульба»: состояние, которое переживает Андрий во время боя, – «что-то пиршественное зрелось ему в те минуты, когда разгорится у человека голова, в глазах все мелькает и мешается, летят головы, с громом падают на землю кони, а он несется как пьяный»)[518] Хомяков в свойственной ему антитетической манере утверждает иную, не рыцарскую героику, иной, не западный, не просветительский и не романтический героизм с самолюбованием, но личный нравственный идеал подвижничества. Это идеал не от мира сего: «Высший подвиг в терпеньи, / Любви и мольбе» (146).

Беды и утраты, пережитые Хомяковым, привели его к такому духовному состоянию, которое рождает речь, охватывающую «насквозь всю душу» (выражение Гоголя). Подвиг в терпении и мольбе, подвиг непротивления злу насилием продемонстрировали миру первые русские страстотерпцы Борис и Глеб в ХI веке. Спустя несколько столетий Хомяков стремится убедить своих соотечественников, в первую очередь дворян, что деяния их братьев – не единичный жизненный акт своего времени, а явление субстанциональное: «Аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе» (Мф. 16, 34).

Вторая часть стихотворения «Подвиг есть и в сраженьи…» представляет собой монолог, обращенный к воображаемому собеседнику. Он состоит из двух восьмистиший, ритмическое единство их определено комбинацией рифм, к тому же они обладают смысловой и интонационно-синтаксической завершенностью. Первая строфа по своей природе антитетична, она построена в виде сложноподчиненного предложения, его семантически зависимая часть состоит из цепи метафор, выражающих человеческие душевные язвы и недуги: «Если сердце заныло / Пред злобой людской, / Иль насилье схватило / Тебя цепью стальной; / Если скорби земные / Жалом в душу впились». Седьмой и восьмой стихи данной строфы звучат в иной, контрастной по отношению к начальным шести стихам тональности – жизнеутверждающей. Недугующая душа способна преодолеть болезни и исцелиться с помощью живой веры в Христа: «Вера – естественное свойство души человеческой, насажденное в ней милосердным Богом при сотворении» (I, 496). Вера неразрывно связана с делом. В этом состоит суть призывных заключительных строк первого восьмистишья: «С верой бодрой и смелой / Ты за подвиг берись» (146). В этой неразрывности веры и дела, дела и веры состоит смысл человеческого бытия и жизнь его духа. Именно они дают ему способность «хождения по водам»: «Есть у подвига крылья, / И взлетишь ты на них / Без труда и усилья / Выше мраков земных» (146). Смысловое, ритмическое, интонационно-синтаксическое единство второй строфы несомненно, но, в отличие от первой, где главенствует подчинительная связь ее частей, она сменяется сочинительной связью, смысл которой заключен в выражении целого, гармоничного, а не разлада.

Стихотворение Хомякова «Спи» (1859) можно рассматривать как заключительное слово его завещания. За несколько месяцев до кончины поэт признавался своим близким в предчувствии смерти. Это произведение завершало одно из писем к И. С. Аксакову. Часто стихи Хомякова являются органической частью основной темы его посланий. «Спи» можно и нужно воспринимать как вещь вполне биографическую: прошли детство, молодость… В письмах к И. С. Аксакову постоянно возникает мысль о некоем общем законе, точнее «законе Его общего строительства» (VIII, 359), которым определяется сущность человека, жизненный путь и понимание его назначения. Значит, не исключено, что стихотворение «Спи» можно воспринимать как медитацию на этот мотив.

В произведении отражены три основные стадии человеческой жизни: детство, молодость и старость. В связи с этим на память приходят стихи Пушкина «Телега жизни» и «Вновь я посетил…», в которых поэт размышляет о мудрости и универсальности надличностного «общего закона». Его действие сказывается в том, что на сцене мировой истории активным персонажем оказывается то одно, то другое поколение. Сюжеты и коллизии мировой мистерии движутся и развиваются беспрерывно, но в этой безличностной пьесе, по мысли Пушкина, человек должен исполнить свое назначение – не забыть, кто он и откуда.

Стихотворение «Спи», думается, не следует воспринимать лишь как хомяковский вариант пушкинских элегий, хотя, наверное, он держал их в уме. Произведение Алексея Степановича, как и многие другие его создания, вполне можно считать автобиографическим: в нем угадываются мотивы и поэтические строчки прежних стихотворений. Первая строфа написана в духе «отцовской» лирики: это воспоминания об умерших первенцах (предчувствие смерти, о котором Хомяков писал своим близким, конечно же, пробуждало в памяти и беззаботность его малюток, и их кончину). Вторая же строфа читается как вариация стихотворения «Труженик» (1859). Но, может быть, главное в данном случае – не стремление определить, с каким произведением Хомякова следует соотнести ту или иную строфу, строку элегии «Спи», а в чем-то другом.

Прежде в стихотворениях «Ночь», «Как часто во мне пробуждалась…» (1856) поэт пытался освободить свою душу «от ленивого сна», пробудить своих соотечественников к внутренней работе: «Ты вставай во мраке, спящий брат! / Пусть зажжется дух твой пробужденный / Так, как звезды на небе горят, / Как горит лампада пред иконой» (136). Теперь же рефреном звучит антоним лексеме «пробудись» – слово-призыв «Спи». Чем объяснить такую перемену? Может быть, разгадка заключена в особенностях жизни русского духа, которые современный поэт Юрий Кузнецов называл «русской дремотою»[519]. Эта дремота не позволяет просвещенному уму все подвергнуть сомнению, помогает защитить душу от разъедающей рефлексии.

В антропологии Хомякова особое место занимает мысль о целостности человека, в каждом возрасте которого есть то, что рождает и питает благодатный образ. В детстве таковыми центральными силами, формирующими человеческий облик, являются духовный инстинкт, детская улыбка, детское восприятие мира («Днем наигравшись, натешившись <…> Спишь, улыбаясь, малютка» (148)). Они помогают ребенку правильно ориентироваться: «На злое будьте младенцы», – заповедовал нам апостол Павел (1 Кор. 4, 20). Жизненный день (молодость и зрелость) нельзя прожить под знаком детской простоты, ибо «к детству не может и не должен возвращаться человек. Его стремление должно быть – придти “в меру возраста, в мужа совершенна”» (VIII, 355).

Как достигается эта духовная высота? В стихотворении «Спи» процесс внутреннего устроения «не прописан» так подробно, как это сделано в статье-письме «Картина Иванова». В поэтическом же произведении слово, метафора выскажут больше, чем многостраничный текст, в нем ярче явлено свое, хомяковское, которое читается в его реминисценциях («подвиг дневной» – не прямая, но узнаваемая цитата из стихотворения «Подвиг есть и в сраженьи…»). Более же всего собственно авторское проглядывает в формулах: «Что-нибудь начато, что-нибудь сделано». Казалось бы, нейтральные, этикетные словосочетания, но они выражают суть Алексея Степановича как русского человека. В близких, дорогих его сердцу людях он ценил прежде всего «младенческую чистоту», кротость и «преданность общему делу» (VIII, 300). Думается, эти черты были присущи и самому Хомякову: «Труженик, в горести, в радости, путь ты свершаешь земной; / Утром отмеренный, к вечеру кончен твой подвиг дневной; / Что-нибудь начато, что-нибудь сделано: куплен твой отдых ночной. Спи» (148). По-видимому, собственный духовный опыт поэта позволял предложить своим «детям» способ преодоления логики человеческих отношений: «Мера каждого безмерна, как грехов вообще, и в каждом она облегчается милостию Божией, по закону Его строительства» (VIII, 359). Следование в русле закона Христова человек осуществляет в бескорыстном труде для пользы других.

Заключительная строфа построена как развернутое сравнение: старость уподобляется потухающему небосклону. Такие картины чаще всего открывали романтические элегии, задавали основное настроение, во многом определяли образный строй, стиль, мелодику стиха. Здесь же все по-другому – нет романтических скорби и уныния по утраченным безвозвратно юности и жизни. Сближение человеческого возраста и природной поры угасания у Хомякова имеет иную, не романтическую семантику. В духовной литературе картины мироздания читаются как страницы книги природы: «Она открывается для последователей и учеников Евангелия, для любителей славы небесной» (I, 403), – поэтому финал стихотворения «Спи» не мрачен, наоборот, тон в нем задают первое и заключительные слова: «С светлым лицом», «первым сияньем твой озаряется сон» (148). Они в целом определяют умиротворяющее настроение как строфы, так и всего произведения.

К исполнению этой творческой задачи был устремлен Алексей Степанович, которого более занимала мысль, «чтобы отыскать в самом себе то, что действительно самому присуще, что лежит в сердце его сердца, <…> чтобы отыскать свою коренную любовь» (III, 358). Это один из основополагающих принципов русской школы, рождающий самобытность национально-индивидуальную. Он позволяет художнику «освободиться из этой прихотливой и беспутной смеси любовных влечений к явлениям мира и искусства». Процесс такого освобождения долгий и трудный. Только каждодневная духовная работа, внутреннее делание, постоянное выполнение душевного дела могут обнаружить под «полуторастолетним наслоением» нашу внутреннюю жизнь, которая «принята нами из семейного обычая, более же всего от храма Божия» (VIII, 358).

Д. А. Бадалян

А. С. Хомяков и московское художественное общество

Историки не раз подчеркивали, что творчество А. С. Хомякова «не может изучаться в отрыве от его жизни. <…> Совершенно необходимо знать его личность и его поступки для того, чтобы понять его учение». Так в 1930-е годы писал А. Гратьё, а уже в наше время как принципиальную позицию повторила эти слова Н. Н. Мазур.[520] Работы Хомякова в сфере художественной критики известны и отмечены исследователями. Однако при этом за пределами исследования остались существенные обстоятельства, предшествовавшие (и отчасти сопутствовавшие) становлению Хомякова как критика и теоретика искусства: его опыт собственного художественного творчества и деятельность в Московском художественном обществе.

Если факты творчества Хомякова-художника, иконописца, а по преданию и архитектора, хоть сколько-нибудь известны[521], то его общественная деятельность в художественной сфере оказалась забыта. Она не только остается не исследована, но до недавнего времени даже не была отмечена исследователями. Только некоторые посвященные Хомякову работы предельно кратко упоминают об участии его в учреждении Училища живописи и ваяния, впервые отмеченном В. Н. Лясковским[522]. Конкретные примеры активной деятельности Хомякова в жизни Московского художественного общества впервые оказались приведены лишь в вышедшей в 2005 году монографии С. С. Степановой «Московское училище живописи и ваяния. Годы становления»[523]. А между тем в 1830 – 40-е годы Хомяков приобрел редкий для своего времени опыт организаторской деятельности в сфере искусства и совершенно уникальный опыт организации художественных выставок.

Важно заметить, что еще с молодых лет Хомяков проявлял серьезный интерес к изобразительному искусству. В 1825–1826 годах он обучался в парижской Академии изящных искусств, а в 1827–1828 годах, будучи в Петербурге, часто посещал Императорский Эрмитаж, изучал хранящиеся в нем произведения и делал с них зарисовки[524]. Продолжал он заниматься живописью и в более поздние годы. По воспоминаниям В. И. Хитрово и кратким упоминаниям в переписке Хомякова можно понять, что начиная с февраля 1852 года он часто работал над портретами своей покойной жены Е. М. Хомяковой[525]. Наконец, исследователями еще ни разу не был отмечен совершенно необычный факт. В сентябре 1831 года, как сообщала надеждинская «Молва», Хомяков устроил в своем доме на Петровке выставку художественных произведений из стекла, выполненных английским мастером Финном[526]. Именно с таким опытом Хомяков начал свою деятельность в этом обществе.

Московское художественное общество (МХО), а также созданное при нем Училище живописи и ваяния (с 1865 года – Училище живописи, ваяния и зодчества) в течение нескольких десятилетий XIX века являлись основным художественным центром Москвы. Они прямым образом повлияли на создание в Москве самобытной художественной среды и формирование в изобразительном искусстве основ так называемого московского направления, которое имело ярко выраженный национальный характер. В 1840–50-е годы здесь получили образование такие мастера живописи, как В. Г. Перов, А. К. Саврасов, Н. В. Неврев, В. В. Пукирев, И. М. Прянишников и В. Е. Маковский.[527]

Официально МХО было учреждено в 1843 году. Но его история восходит к 1833 году, когда у кружка художников, сложившегося годом прежде и названного Натурным классом, появилось небольшое общество меценатов, и он преобразился в Художественный класс. Этот класс могли посещать до 65 учеников, причем 25 из них обучались совершенно бесплатно. Расходы на содержание класса покрывались за счет взносов 16 подписчиков, вносивших по 250 рублей (или более) в год с правом обучения двух учеников. Одним из таких подписчиков стал Хомяков. Известно, что с 1833 года по его направлению в Художественном классе обучался некий Борис Морозов.[528]

С. С. Степанова полагает, что в 1835 году, после того как один из трех директоров класса Ф. Я. Скарятин уехал в Италию, его должность занял Хомяков.[529] Однако Ю. Ф. Виппер, изучавший документы МХО в 1880-е годы, описывая переломные для общества события весны 1837 года, называет директорами класса только М. Ф. Орлова[530] и А. Д. Черткова. Хомяков же впервые упомянут им в рукописи «Истории Училища живописи, ваяния и зодчества в Москве» в апреле этого года в числе рядовых подписчиков класса.[531] Дело в том, что к 1837 году число подписчиков ощутимо уменьшилось, и к апрелю этого года (т. е. за несколько месяцев до окончания срока четырехлетней подписки) средства на его содержание иссякли. Встал вопрос о дальнейшем существовании класса. Оставшиеся подписчики уже было решили «прекратить временно действие общества и сим самым все должности по классу как-то директоров и помощников оных».[532] Для закрытия был создан «особый комитет» из трех человек: вместе с двумя прежними директорами в него избрали и Хомякова. Однако на следующем собрании 3 мая 1837 года члены общества постановили «открыть снова Класс на прежних основаниях, если соберется от 28 до 30 человек».[533] Вероятно, благодаря усилиям «особого комитета» собралось 39 подписчиков, готовых вносить средства в течение шести лет. А комитет, в который входил Хомяков, и в дальнейшем действовал как руководящий орган общества Художественного класса.

Примечательно, что в 1830-е годы среди москвичей, близких к Художественному классу, звучали речи о формировании «нашего национального вкуса к живописи» и раскрытии в искусстве «физиогномии русской с ее особенным выражением».[534] Иначе говоря, ставился вопрос о народности и национальном своеобразии искусства – та самая проблема, которую в 1840–50-е годы стал обсуждать в своих статьях Хомяков-критик.

Новый период испытаний для класса начался в 1842 году после смерти наиболее активного его деятеля Орлова. Переживающий за судьбу класса генерал-губернатор Москвы князь Д. В. Голицын просил гражданского губернатора И. Г. Сенявина принять на себя заботы о классе, а также пригласить для участия в его делах В. В. Суровщикова и А. С. Хомякова. На приглашение губернатора откликнулись оба, причем последний – с явной радостью. Хомяков в начале октября писал Сенявину: «От самого основания класса поставил я себе обязанность употреблять все старания свои для его поддержания. Считаю за награду участие в его делах теперь, когда наконец он может ожидать новых успехов от Ваших просвещенных и деятельных попечений. Я с ним видел плохие дни: надеюсь, что увижу и дни благие».[535] Таким образом, Хомяков вошел в Совет Художественного класса[536], который в течение года руководил его делами.

В 1842 году Совет Художественного класса в четвертый раз представил работы своих учеников на выставке в Императорской Академии художеств. Трое из них были награждены серебряными медалями, Академический совет назвал класс «первым и лучшим из всех заведений сего рода в России»[537]. Успехи класса становились все заметнее, и тем самым была заложена хорошая база для реформирования всего общества. К тому же в 1843 году подходил к концу шестилетний срок подписки на содержание класса. И само учебное заведение, и круг его меценатов нуждались в более определенном статусе.

Еще 3 декабря 1842 года было решено начать работу над будущим уставом обновленного общества. Появились проекты устава, подготовленные Хомяковым и архитектором М. Д. Быковским. Из рассказа Ю. Ф. Виппера можно предположить, что это были две созданных независимо одна от другой версии устава. Предпочли ли какую-нибудь из них как основу для дальнейшей работы – не ясно. Ю. Ф. Виппер указывает, что, обсудив оба проекта, члены Совета признали «некоторые пункты их подлежащими изменению, а другие дополнению», и в итоге выработали окончательный вариант устава МХО.[538]

Устав подтверждал ориентацию, выдвинутую еще десять лет назад первыми устроителями Художественного класса. Свою задачу МХО видело не только в подготовке профессиональных художников, для чего учреждалось Училище живописи и ваяния, но и в создании художественной среды – в «распространении художественных познаний и вкуса к изящному».[539]

Устав был направлен на культурное сближение сословий и поддержку молодых художников из низших слоев. В его проекте предполагалась возможность одинакового образования для учеников свободного, податного и крепостного состояний. Такое положение встретило сопротивление со стороны Совета Академии художеств и министра Императорского двора светлейшего князя П. М. Волконского, которым Общество было подотчетно. В итоге окончательный текст был дополнен условием, по которому принадлежавшие к податному и крепостному состоянию могли быть приняты в училище лишь при обязательстве их владельцев (или обществ), что в случае награждения академией или присвоения звания художника бывший ученик получит «увольнение из состояния», к которому принадлежал.

Возможности к получению крепостными художественного образования существовали в классе и в 1830-е годы. А уже к 1856 году 80 % из поступивших в училище составляли происходившие из податных сословий.[540]

Устав закрепил право МХО учреждать «постоянную выставку художественных произведений, дабы знакомить с ними публику, и для продажи в пользу художников и Училища».[541]

1 октября 1843 года устав МХО был утвержден императором Николаем I, и Общество получило право на финансовую поддержку правительства. По этому поводу 5 декабря 1843 года состоялось чрезвычайное собрание членов общества, число которых достигало 70 человек. Выступая перед ними, губернатор Сенявин признал, что за короткое время Художественный класс сумел оказать полезное влияние на развитие искусства «внутри России». Губернатор ориентировал деятельность класса на то, чтобы «внести в наше искусство народные стихии». Сенявин обратил внимание, что именно Москве надлежит проявить в этом свою особую роль. «Переняв через северную столицу, – говорил он, – сокровища западного художественного образования, Москва может быть назначена к тому, чтобы дать ему свой национальный характер».[542]

Вспомнив с благодарностью участие в делах общества двух его покойных директоров, Скарятина и Орлова, губернатор вслед за ними отметил Черткова и Хомякова, которых рвение, как он выразился, «никогда не ослабевало»[543]. В тот же день были избраны председатель Московского художественного общества князь Д. В. Голицын и девять членов Совета, занимавшихся делами общества. В их число вошел и Хомяков. Он стал одним из трех членов Совета, избранных на максимальный срок – на три года. 31 декабря при выборах восьми почетных членов МХО четвертым был назван Хомяков, как оказавший «важную пользу обществу ревностным содействием к процветанию класса».[544]

1843 год стал заметной вехой и в жизни Хомякова-критика – он выступил на страницах журнала «Москвитянин» со статьей «Письмо в Петербург о выставке». Это была первая опубликованная им работа, где непосредственно рассматривались проблемы, связанные с изобразительным искусством[545]. Рассказывая о московской промышленной выставке и подводя ее итоги, Хомяков прямо констатировал, что Москва далека от художественного движения и бедна художественными произведениями. Примеры откровенного подражания иным культурам и эпохам были осмыслены автором статьи как характерные для современного искусства в целом. В то же время Хомяков выразил ряд принципиальных суждений, позднее развитых в других его статьях об искусстве. В основе их идея: «Искусство истинное есть живой плод жизни, стремящейся выражать в неизменных формах идеалы, скрытые в ее вечных изменениях <…> чтобы человеку была доступна святыня искусства, надобно, чтобы он был одушевлен чувством любви верующей и не знающей сомнения».[546]

Как указывает С. С. Степанова, с конца 1842 года «Хомякову было поручено заведование делами “искусственной” (т. е. учебной) части»[547]. Однако через год ситуация изменилась. Распределение обязанностей в новом Совете МХО произошло 22 декабря 1843 года. На этом заседании почти все постоянные поручения членам Совета были поделены между ними по общему согласию, и только в отношении Хомякова и Быковского возникли, как можно догадаться из протокола, какие-то противоречия. Их обязанности были распределены «по большинству голосов». Судя по тому, что после голосования Быковский был назван первым, можно предположить, что он в этом споре победил, получив руководство «распорядительно-художественной частью», которой, вероятно, намеревался заняться Хомяков. В итоге Хомякову поручили «наблюдение за выставкою Училища»[548]. Позднее, в одном из протоколов заседаний Совета 1845 года, он будет назван «заведующим делами по выставке»[549]. Тем не менее его участие в жизни общества не ограничивалось лишь проблемами выставки.

Училище развивалось, все ощутимей стала потребность в новых предметах. К примеру, еще за десять лет до того среди насущных задач класса было названо введение курса анатомии, но осуществилось оно только в 1844 году, когда на проблему обратили внимание Быковский и Хомяков. Кстати в Императорской Академии художеств преподавание пластической анатомии приняло регулярный характер только спустя более семидесяти лет после ее основания, т. е. после 1830 года.[550]

Быковский и Хомяков подбирали педагогов и для ведения других дисциплин. Они стали инициаторами приглашения преподавать пейзажную живопись и правила перспективы К. И. Рабуса, замечательного педагога, будущего учителя А. К. Саврасова. Именно они, хорошо знавшие Рабуса в течение нескольких лет, а вовсе не Орлов (как указывают в некоторых работах[551]), который умер за два года до этого. По их же рекомендации для преподавания архитектуры и орнаментов был приглашен А. Т. Дурнов.[552]

Очевидно, что прямые обязанности Хомякова как члена Совета МХО уже не были связаны с учебным процессом. Но положение преподавания вызывало живой интерес, а вероятно, и беспокойство Хомякова, что заставляло его вмешиваться в эту сферу. Нельзя исключить, что дополнительной причиной к тому явилось стремление некоторых членов МХО с иных позиций влиять на организацию педагогического процесса. Возможно, таковым для Хомякова являлся и Быковский. Повод к такому предположению дают несколько фраз из переписки Ф. В. Чижова и Н. М. Языкова. 28 января 1844 года Чижов, живший в Италии вместе с известным живописцем Ивановым, писал в Москву, что на днях в Рим пришло письмо от Быковского, где он сообщал о вакансиях в училище для двух профессоров – живописи и скульптуры. В связи с этим Чижов и Иванов предостерегали насчет кандидатуры М. И. Скотти и настойчиво рекомендовали В. А. Серебрякова. На это Языков отвечал 25 февраля 1844 года, что «один из основателей» Художественного класса сказал ему, что «общество вовсе не поручало Б<ыковскому> выписывать художников из Рима, а поручило это Шевыреву, а Б<ыковский> де с боку припеку». Далее Языков сообщал, что тот же неназванный им человек интересовался, нельзя ли пригласить к ним Иванова.[553]

Этим неназванным лицом мог быть именно Хомяков. Ведь среди немногочисленных основателей училища он являлся для Языкова самым близким человеком. Родная сестра Языкова была замужем за Хомяковым, который к тому времени оказался весьма наслышан об Иванове, в том числе и от знакомого с художником члена Совета МХО С. П. Шевырева. Проявление интереса Хомякова к творчеству Иванова есть и в его критике.

Начав с «Письма в Петербург о выставке», Хомяков регулярно, каждый год, пишет статьи, в которых как центральные или в числе других вопросов рассматривает проблемы искусства. В 1844 году он публикует статью «Жизнь за царя», где отмечает бедность современной художественной критики и отсутствие в ней глубины мысли. Хомяков называет авторов литературных и музыкальных произведений, представивших «новые живые формы, полные духовного смысла», Н. В. Гоголя и М. Ф. Глинку. В живописи и зодчестве подобных имен он только ожидает, не связывая своих надежд ни с какими конкретными лицами.[554]

Однако намек на одного такого художника прозвучал уже в следующей статье «Письмо в Петербург», в которой Хомяков, критически относясь к подражательности современного ему русского искусства, отметил слух о некоем живущем в Европе русском художнике, «исполненном жара и любви», который «готовит нам новую школу»[555]. Сам автор прямо не высказывался, насколько справедливо это мнение и затруднялся определить те художественные формы, «в которые должно со временем вылиться богатство русской мысли и русского чувства»[556]. В другой своей статье «Мнение иностранцев о России» в 1845 году он тверже выразил надежду на «свободное художество», которому предстоит преодолеть раздвоенность русского сознания, соединив в себе «жизнь и знание». Наконец, в статье 1848 года Хомяков позволил себе более прозрачный намек[557]. Он связал с будущим русской живописи «имя, некогда блестевшее в ее летописях основанием иконописной школы»[558].

Художником, которого Хомяков подразумевал, был Иванов. Хомяков никогда не встречался с ним, но они имели много общих знакомых и немало слышали друг о друге. Живописец с глубоким интересом относился к деятельности общества, дарил ему свои работы, высказывал рекомендации по подбору педагогов, а в ответ на приглашение самому стать преподавателем выразил надежду быть полезным для МХО позднее, когда придет время вернуться ему на родину.

Деятельность общества тем временем продолжалась и расширялась. Устав 1843 года, помимо права на проведение выставок, закрепил за МХО возможность разыгрывать в лотерею представляемые на них произведения. Это было важно для пополнения бюджета училища и поддержки молодых художников. Однако после утверждения устава прошло полтора года, прежде чем в училище состоялась первая публичная выставка.

Организатором этой выставки явился именно Хомяков. Судя по протоколу заседания Совета от 19 февраля 1845 года, первоначально ее открытие планировалось на 14 марта. Совет поручил Хомякову: «Приготовить и распорядить к тому времени, при помощи гг. преподавателей, все нужное для выставки и равно составить объявление об оной для припечатания в “Ведомостях”, произвести раскупку картин, назначенных в лотерею, сделать форму лотерейных билетов и все сие сообщить Совету заблаговременно, дабы можно было троекратно припечатать в “Ведомостях” к назначенному времени объявление»[559]. Судя по всему, Хомяков выполнил все порученное ранее назначенного срока и выставка открылась не 14, а 5 марта. Она действовала в течение двух недель, и бесплатный доступ на выставку был разрешен всем сословиям.

Хомяков писал, что число посетителей выставки оказалось «довольно значительно»[560], а в Отчете МХО за тот год обращалось внимание на «беспрерывное стечение публики», которое «показало участие ее к трудам училища»[561]. Как отмечали Хомяков и другой член Совета Шевырев, с помощью выставки училище «познакомило столицу с своими учениками и их произведениями, что конечно усилило доверенность к себе и к своей деятельности»[562]. Публике в тот раз было представлено 196 произведений, из них 189 – работы учеников училища или художников, получивших в нем образование. Благодаря устроенной на выставке лотерее МХО получило в оборот около 1800 рублей серебром.

Опыт Хомякова был признан успешным, и в отчете Общества проведение выставки и лотереи отнесено к числу важнейших событий 1845 года[563]. Не удивительно, что устройство следующей художественной выставки с лотереей было опять поручено Хомякову, но на этот раз вместе с Шевыревым.

Интересно, что готовиться к будущей выставке Хомяков и Шевырев начали за полтора года до вернисажа, летом 1845 года. Свои предложения на этот счет они изложили перед Советом еще в июне и обратили внимание на то, что «Училище нуждается в хороших оригинальных картинах для копирования». Поставив вопрос, они тут же предложили и путь его решения: «Не может ли Совет от себя походатайствовать доступ к картинам, находящимся у князя Сергея Михайловича Голицына, в галерее [Н. С.] Мосолова и других?»[564]. Очевидно, именно так была решена эта проблема: известно, что по окончании выставки 1846–1847 годов Советом были куплены для училища четыре лучшие копии с картин, находившихся у князя С. М. Голицына.[565]

Эта выставка привлекла особое внимание московской публики. Она открылась 29 декабря 1846 года светским праздником с фуршетом, бальной музыкой и лотереей. Только в тот вечер было продано 232 билета по 1,5 руб. серебром и «многие из присутствующих поступили в действительные члены Московского художественного общества»[566]. Выставка, первоначально рассчитанная на две недели, продолжалась до 21 января. На ней было представлено 274 ученических произведения. По окончании выставки 24 живописные работы и 5 рисунков были переданы на выставку в Императорскую Академию художеств.

Выставка 1846–1847 годов, как и предыдущая, являлась одной из первых в Москве публичных художественных выставок. Кажется, это было последнее серьезное дело, проведенное Хомяковым в качестве члена Совета. Весной 1846 года в письме к другу и члену МХО Ю. Ф. Самарину у Хомякова вырвалось: «Скажите, подумайте, как взяться за искусство? Меня наша школа доводит до отчаяния, хотя идет она и не дурно для бестолковой публики»[567]. Вся полнота обстоятельств, стоявших за этими словами еще нуждается в исследовании. Однако некоторые предположения можно высказать. Отношения внутри МХО были не лишены противоречий, вызванных различием эстетических позиций и связанных с ними подходами к преподаванию. Вспомним хотя бы ситуацию с распределением обязанностей внутри Совета в 1843 году или с подбором преподавателей в 1844. Другие случаи серьезных, носящих принципиальный характер конфликтов внутри МХО приводит С. С. Степанова. Например, уход из училища преподавателя живописи Ф. С. Завьялова (за которого по-особому переживал Иванов) в результате споров, возникших с некоторыми членами Совета. Как указывает С. С. Степанова, Хомяков и Шевырев пытались тогда смягчить конфликт и отсрочить отставку талантливого художника и преподавателя[568]. Она отмечает также, что Н. А. Рамазанов, скульптор и деятельный член МХО уже в 1850–60-е годы не по-доброму иронизировал над Хомяковым, который «однажды предлагал живописцу такую тему: написать мужика, думающего о бессмертии души!».

Вероятно, это была тема «Старик, сидящий у моря и размышляющий о бессмертии души».[569]

Причины горького скепсиса Хомякова по отношению к деятельности МХО проясняются в его публицистике того времени. Летом 1846 года Хомяков работал над статьей «О возможности русской художественной школы», где подчеркивал мысль о том, что без любви, без идеала искусство превращается в ремесло. Он показывал в ней нелепое, лишенное оригинальности искусство, возникающее, когда «профессор может сказать ученику или богач своему подрядчику: “Напиши победу Александра Невского над шведами”, – и ученик или подрядчик напишет русого молодца в завитках, который бьет и рубит более или менее рыжих или русых молодцов. Он может сказать: “Напиши победу Пожарского над Литвою”, – и опять ученик или подрядчик напишет русого молодца в завитках, который бьет и рубит более или менее русых или черноволосых молодцов». «Но во всем этом нет и признака художества, ото всего этого веет могильным холодом, – заключал Хомяков. – Только в живом общении народа могут проясниться его любимые идеалы и выразиться в образах и формах им соответственных»[570]. Нетрудно предположить, что подобные отношения профессора и ученика Хомяков наблюдал в столь близком ему училище живописи и ваяния.

Эта статья появилась в «Московском ученом и литературном сборнике на 1847 год», увидевшем свет в марте того года. А 13 апреля, судя по «Журналу торжественного собрания Московского художественного общества», Хомяков при очередном переизбрании Совета МХО, вышел из него.[571]

Сказанные весной 1846 года слова о «бестолковой публике» нашли себе подтверждение в новых обстоятельствах, показавших отношение современников к инициативам МХО. Проявились они незадолго до выхода Хомякова из Совета общества. Еще при образовании Художественного класса в числе намеченных им задач были названы устройство библиотеки, публичного музея или галереи и мастерской «для дам». Полноценной библиотеки у училища при жизни Хомякова так и не появилось, а вот возможность к открытию галереи представилась в 1846–1847 годах, когда на продажу была выставлена обширная коллекция рисунков западноевропейских мастеров, происходившая из собрания екатерининского вельможи князя М. М. Голицына, а в последнее время принадлежавшая князю А. И. Долгорукову, скончавшемуся в 1840 году. Ее составляли графические работы Рафаэля, Перуджино, Микеланджело, Рубенса, Корреджо, Ван Дейка, Хольбейна и других выдающихся художников. Когда представилась возможность приобрести эту коллекцию для МХО, его члены попытались организовать сбор средств по подписке, но потерпели неудачу – вместо 300 необходимых для этого участников нашлось всего 18. Между тем создание галереи рисунков могло бы послужить великолепным средством для развития художников и «было бы как бы новым основанием училища»[572]. Ю. Ф. Виппер датирует попытку приобрести коллекцию 1846 годом.[573] Однако из публикаций в московских газетах видно, что эта история не завершилась и в начале 1847 года.

Другое намеченное МХО дело – открытие женской живописной мастерской. Ее правила были тщательно разработаны Советом общества еще в начале 1846 года, а на 3 марта 1847 года было назначено ее открытие[574]. Однако и это предприятие потерпело неудачу, так как не нашло отклик у тогдашней публики. Таким образом, к весне 1847 года у Хомякова было немало поводов ощутить, что возможности МХО ограничиваются не только и не столько его финансовыми средствами, но и довольно скромными художественными интересами современного общества.

Однако проблема органичного воспитания (именно воспитания, а не образования) художественного таланта не оставляла Хомякова-публициста. Он обращается к ней вновь осенью 1848 года. В статье «По поводу Гумбольдта» Хомяков не без сожаления описывает «благородные школы», которые, будучи основаны «просвещенной любовью к искусству», превращают обучение молодых людей в многолетний, самодостаточный процесс отработки техники – «бесконечное рисованье и лепление глазков, носиков, лиц, тел и групп» и усвоения «чужой, когда-то жившей мысли».[575]

Осуждая подобный путь обучения, Хомяков убеждает, что подлинное искусство доступно для русского художника «единственно во столько, во сколько он живет в полном согласии с жизненным и духовным бытом» своего народа. Потому воспитание и развитие художника, как пишет он, «состоят только в уяснении идеалов, уже лежащих бессознательно в его душе».[576]

После этого становится очевидно, что противоречие между взглядами, на которых основывалась принятая в училище практика, и тем, что исповедовал сам Хомяков, не могло не отразиться на его деятельности в обществе. Если в описанной им картине «бесконечного рисования и лепления» можно увидеть критику черт педагогической системы, принятой в Академии художеств, то спустя годы он был склонен отмечать в ней скорее достоинства, чем недостатки.

В статье «Об общественном воспитании в России», подготовленной в 1850 году, Хомяков рассуждал: «Обобщение делает человека хозяином его познаний; ранний специализм делает человека рабом вытверженных уроков. <…> Так, несчастный ученик ремесленно-художественной школы, век свой трудившийся над рисованием орнаментов, никогда не нарисует и не придумает того затейливого орнамента, который шутя накинет в одно мгновение рука академика, никогда не думавшего о сплетении виноградных и дубовых листьев»[577]. Здесь критика Хомякова приобретает более понятную цель, чем в статье 1848 года, хотя автор и сохраняет принципиальное неприятие рутины «бесконечного рисования и лепления».

Нельзя категорически утверждать, что в словах Хомякова о «ремесленно-художественных школах» отразились именно и только реалии Московского училища живописи и ваяния. Слишком резкими кажутся эти слова, да и училище это к тому времени претендовало на более серьезный статус. Однако нельзя исключать, что хомяковский скепсис, хотя бы отчасти, вызван различием между тем, как он сам мыслил художественное образование, и тем, как его организовывали в Училище.

Выйдя из Совета МХО, несколько отдалившись от его дел, Хомяков не порвал с обществом и до конца жизни оставался его членом[578]. Как отмечает С. С. Степанова, в 1855 году он вместе с Шевыревым предложил для программной работы тему «Русая коса» (по мотивам русской песни). Вспомнив предложенную Хомяковым тему «Старик, сидящий у моря и размышляющий о бессмертии души», можно заключить, что пусть не так активно, как прежде, но и в 1850-е годы Хомяков стремился влиять на ход обучения в училище.

Общаясь со многими художниками, Хомяков никогда не брался за перо с целью выразить свои представления о чьем-либо творчестве. А ведь только в стенах общества он встречался с К. П. Брюлловым (1836), П. А. Федотовым (1850), И. К. Айвазовским и Ф. И. Иорданом (1851).

Однако когда в 1858 году Иванов вернулся в Петербург со своей картиной «Явление Мессии» («Явление Христа народу»), Хомяков, едва оправившись от болезни, поехал туда только ради встречи с художником и его полотном. Он был необыкновенно рад этому знакомству. Уже на второй день Хомяков поделился с живописцем намерением написать статью о его шедевре[579]. Статья «Картина Иванова» вышла в свет в 3-м номере славянофильского журнала «Русская беседа» за 1858 год (уже после смерти Иванова) и явилась самой глубокой, обобщающей и едва ли не последней работой Хомякова в области художественной критики.

В 1859 году Хомяков приобрел у М. П. Боткина 14 живописных произведений Иванова[580]. Но это уже другая история, прямым образом не связанная с деятельностью автора в МХО.

Следует отметить, что после смерти А. С. Хомякова примеру его последовал старший сын Дмитрий[581]. Знаток искусства, коллекционер, меценат, член комитета по преобразованию Императорской Академии художеств, он в 1891 году стал членом Совета МХО, а в 1894 его почетным членом. Д. А. Хомяков подчеркивал, что относится к участию в делах МХО как к важной семейной традиции, связанной с памятью о его отце – одном из основателей общества.[582]

Вероятно, именно тесные отношения Хомякова с МХО дали повод к суждениям искусствоведов о влиянии славянофилов на деятельность МХО и его училища.[583] С. С. Степанова сомневается, что это влияние было последовательно и целенаправленно[584]. Добавим, что под таким влиянием стоит понимать воздействие не столько идей, сколько настроений, отражавших лишь общий пафос этих идей. Ведь далеко не все предложения Хомякова находили сочувствие среди членов общества. Но то влияние, которое все же проникало в среду МХО со стороны славянофильства, является заслугой Хомякова не только потому, что он был единственный из славянофилов, занимавший в Обществе ответственное положение[585], но и потому, что Хомяков – единственный из славянофилов, кто сформировал и выразил глубокие, концептуальные взгляды на проблемы изобразительного искусства.

Принятые сокращения

АГЭ – Архив Государственного Эрмитажа

ВА ГРМ – Ведомственный архив Государственного Русского музея

ОПИ ГИМ – Отдел письменных источников Государственного Исторического музея

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства

Е. О. Непоклонова

Мир как общение в поэзии А. С. Хомякова

На протяжении почти двухвековой истории изучения наследия А. С. Хомякова сложилась устойчивая традиция рассматривать его творчество как единое целое. Стало общепринятым выявление сквозных идей, проблем и мотивов, объединяющих богословие, публицистику, историософию и поэзию автора. Данная установка подкрепляется обычно ссылками на своеобразие личности Хомякова, ее особую внутреннюю цельность, удивлявшую еще современников и первых биографов.

Действительно, для Хомякова характерна оригинальная внутренняя спаянность всех сфер мыслительной, духовной деятельности, в результате чего он в богословии и историософии предстает поэтом, а в поэзии сохраняет религиозное вдохновение и глубину исторических обобщений, при этом откровенно признаваясь, что его поэзия «держится мыслью».

В любом своем сочинении он обнаруживает себя всецело, часто не считаясь с ограничениями и условностями, существующими в рамках конкретных дисциплин, областей творчества, литературных жанров, что неоднократно вызывало недоумения современников и обвинения в дилетантизме. Вместе с тем глубинные взаимосвязи между богословием, историософией, поэзией и другими сферами творчества А. С. Хомякова далеко не всегда существуют на уровне явно высказанных идей, концептуальных построений и поэтических деклараций. Не случайно попытки выявить сквозные идеи или понятия, объединяющие все творчество автора, зачастую приводили исследователей в тупик. Это относится прежде всего к исследованиям соборности как идеи, концепции, проходящей через все творчество А. С. Хомякова. Парадоксальным образом игнорируется тот факт, что понятие соборности принципиально не употребляется Хомяковым за пределами богословских сочинений, причем он предпочитает форму прилагательного – соборный (или кафолический). В связи с этим следует подчеркнуть, что внутренние связи различных сфер творчества Хомякова следует искать не столько на уровне вербально выраженных понятий, идей, теоретических построений, сколько на уровне тех мыслительных структур и личностных смыслов автора, которые организуют внутренний мир его произведений. Особенно актуальным такой подход представляется при рассмотрении соотношения богословия и поэзии Хомякова в контексте его учения о соборности.

Интерес к богословию, и прежде всего учению о соборности Церкви, появляется у Хомякова задолго до создания первых богословских сочинений; в беседах с друзьями, в спорах со своими идеологическими противниками он часто прибегал к богословской аргументации, апеллировал к учению Церкви, пытаясь подчеркнуть актуальность церковного предания при решении насущных вопросов современности. В культурной ситуации того времени, отличавшейся ростом индивидуалистического мироощущения, кризисом традиционализма, церковное учение о соборности казалось Хомякову особенно ценным.

Однако очень рано он осознает сложность, подчас невозможность выражения собственного церковного опыта на языке современной ему культуры. Культурно-языковая ситуация в России, начиная со времен петровских преобразований, отличалась активной экспансией светского языка в область церковной традиции. Это привело к тому, что большое количество богословских терминов, религиозных понятий приобретало новое содержание за пределами традиционной сферы их употребления, в результате чего многие слова, такие, например, как «благодать», «духовный», «святой», «воля», начинали употребляться в «новых контекстах, поэтических, философских, бытовых. В исследованиях В. М. Живова[586] и Б. А. Успенского[587] подробно рассмотрен этот непростой процесс вовлечения понятий, имевших долгое время исключительно богословское содержание, в новые контексты светского творчества в связи с опорой на новоевропейскую традицию конвенционального отношения к языковому знаку.

Хомякову, с ранних лет усвоившему дух и язык церковного предания и вместе с тем столь же органично ощущавшему себя в современной новоевропейской культуре, в определенной мере был очевиден внутренний конфликт, обозначившийся между этими формами духовного, культурного опыта. Он одним из первых осмыслил эту ситуацию конфликтности как проблему, подверг рефлексии характерный для того времени глубокий раскол культуры на «духовную» и «светскую». Однако такая рефлексия в некотором смысле опережала свое время, она еще не могла быть последовательна, всеобъемлюща, не случайно эта проблематика часто приобретала у Хомякова одно лишь социально-историческое измерение, в результате чего оппозиция «светское» – «церковное» накладывалась, часто сливаясь, на хорошо разработанную в те годы оппозицию «дворянское» – «народное». Таким образом, осознание проблем взаимодействия Предания и культуры вовсе не освобождало от зависимости от последней. Религиозно-философская, художественная, а также научная культура в том их своеобразии, которое характерно для первой четверти XIX вeкa, так или иначе предопределяли творческие искания и «направление мысли» не только современников Хомякова, но и его самого.

Для Хомякова эта зависимость предстает в первую очередь как проблема чужого сознания. Он прославился как непревзойденный полемист, однако неспособный переубедить противника, поскольку чаще всего смысл понятий, выражающих его заветные идеи, ускользал от собеседника, переключавшего их в иной культурный контекст. Тем не менее это не мешало Хомякову оставаться постоянно открытым даже к представителям самых чуждых для него убеждений, он сам внутренне нуждался в общении, поскольку именно в интенсивном, глубоко личностном общении видел возможность преодоления барьеров, разделивших церковную и светскую культурные традиции. Тема непонимания, неспособности пережить вместе с другими смысл самых дорогих сердцу «слов», «мыслей» очень рано появляется и в поэзии Хомякова, например, в стихотворении «Как часто во мне пробуждалась…»:

Молил Тебя с плачем и стоном,

Во прахе простерт пред Тобой,

Дать миру и уши, и сердце

Для слушанья речи святой!

Или в «Иностранке»:

При ней скажу я: Русь святая, —

И сердце в ней не задрожит…

То же в стихотворении «Кремлевская заутреня на Пасху»:

Хоть вспомним ли, что это слово – братья —

Всех слов земных дороже и святей?

С данной проблематикой связаны многие особенности стихотворений Хомякова, часто строящихся как поиск и воссоздание искомых, «заветных» слов, со строго заданным смысловым объемом (например, в стихотворении «Вечерняя песнь»), а также особая значимость звукового строя в его произведениях, неожиданные, удивляющие сочетания слов (например, «скажи им таинство свободы, сиянье веры им пролей»). Хомякова не удовлетворял пушкинский метод совмещения в слове различных, часто разнонаправленных, смысловых обертонов, «мерцания смыслов», как, например, в стихотворении «Отцы-пустынники». Он ожидает от поэзии «басовых нот»: прямого выражения национально-религиозных идей в рамках современного ему художественного мышления.

Таким образом, все творчество Хомякова – сложное, часто противоречивое взаимодействие этих двух пластов его культурного и духовного опыта, не всегда соотнесенных, соизмеренных, примиренных друг с другом. Не случайно свое учение о соборности он ограничивает рамками богословского исследования, понимая, что за пределами богословского контекста оно легко может быть подключено к иным культурным кодам. При этом иногда Хомяков даже использует мистификаторские приемы, выдавая, например, свое сочинение «Церковь одна» за древнюю греческую рукопись, тем самым акцентируя внимание на специфике традиции, в рамках которой создан текст и в рамках которой его следует воспринимать.

В своем исследовании соборности Церкви Хомяков весьма смел и оригинален, не связан какими-либо традиционными формулировками. Каждый раз его описание строится заново, возникает изнутри складывающейся ситуации общения с адресатом, полностью сориентировано на сoбeсeдникa и никoгдa не звучит как нейтральное, раз и навсегда выверенное определение, никому лично не принадлежащее.

Наиболее ярко это проявляется в «Письме к редактору “L’Union chrétienne” о значении слов “кафолический” и “соборный”. По поводу речи о. Гагарина, иезуита». В этом письме Хомяков подробно анализирует определения «кафолический» и «соборный», истолкование этих понятий о. Гагариным, сравнивая различные характерные для того времени исследовательские традиции. Так, он обращает внимание на то, что Гагарин как выразитель современной европейской научной традиции пытается вывести из греческого «catholicos» однозначный термин, исходя из аналогий сферы обыденного опыта, в результате чего получает понятие «всемирный», в смысле пространственной принадлежности всему миру, наподобие какого-либо учения или организации. В связи с этим его не может удовлетворить славянский перевод «соборный», поскольку он не дает однозначного соответствия указанному им значению, а значит, не может «выразить смысл слова “кафолический” в полном блеске».[588]

Гагаринское толкование богословского понятия Хомяков оценивает как в высшей степени «грубое», «рассудочное», на которое способны только «легкомысленнейшие из легкомысленных сынов века сего»[589]. Он стремится показать несостоятельность его исследовательской установки, подчеркивая, что речь должна идти «о чем-то несравненно высшем», чем все наши определения, «идущие от человеческой случайности».

Продемонстрировав читателю несостоятельность гагаринского метода анализа понятий из сферы церковного опыта, Хомяков обращается к переводческой практике свв. Кирилла и Мефодия (полагая, что именно они перевели «кафолический» словом «соборный»). Развивая свою мысль, он подчеркивает, что святители хорошо знали, что греческое слово «catholicos» можно перевести с помощью слов «всемирный» и «вселенский». Однако, основываясь на собственно церковном смысле греческого понятия, они на славянском языковом материале создают новый образ, способный быть в полной мере адекватным исходному. При этом они не опираются на какие-либо исторически сложившиеся значения славянского слова, а создают новый символ, преобразующий саму исходную этимологию слова. Переводческий прием, называемый ментализацией, характерен исключительно для кирилло-мефодиевской школы; его применение порождалось некоторой творческой дерзновенностью, сопряженной с глубокой укорененностью в церковной традиции. Славянский корень послужил только языковым материалом для создания символического выражения той же реальности, которая в греческом языке передана на основе выражения «cath olon». Таким образом, оба понятия на основе различных образов способны указать на одну и ту же реальность: некую особого рода целостность, увиденную как сообразность всех составляющих частей объединяющему их началу как Целому (кафоличность) или как процесс собирания всех частей в некое таинственное, целокупное единство (соборность). «Они остановились на слове “соборный”, – поясняет Хомяков, – “собор” выражает идею собрания, не обязательно соединенного в каком-либо месте, но существующего потенциально, без внешнего соединения. Это единство во множестве».[590]

Таким образом, Хомяков противопоставляет две традиции истолкования церковных понятий: выявление однозначных соответствий обыденному опыту (гагаринский подход) и восприятие понятия как символического выражения внутреннего опыта Церкви (кирилло-мефодиевская традиция). «Иначе мыслит Церковь, – возражает Хомяков о. Гагарину в финале письма, – она познает себя не по будущей всемирности, а по другим признакам. <…> Каковы бы ни были судьбы вещественных сил мира, каковы бы ни были движения духовных сил народов <…> присущее Церкви свойство кафоличности все-таки нисколько бы ни зависело от упомянутых условий; это свойство всегда было неизменным и таковым пребудет всегда»[591]. Понятия «кафолический», «соборный», по Хомякову, описывают внутреннее свойство Церкви, независимое от внешнего мира и его свойств: «Церковь кафолическая есть церковь “согласно всему”, или “согласно единству всех” <…> Церковь свободного единодушия, единодушия совершенного, Церковь, в которой нет больше народностей, нет ни греков, ни варваров, нет различий по состоянию, нет ни рабовладельцев, ни рабов».[592]

В силу такого восприятия церковных понятий Хомяков оставляет это описание незавершенным, не ограниченным набором каких-то конкретных признаков. Вместо этого намечаются некие опоры для размышления, указывающие на то, в каком направлении следует мыслить о соборном начале Церкви, чтобы не утерять его специфики. Такими ориентирами и являются ключевые слова: «согласно всему», «единство», «единодушие совершенное». Речь идет о некой уникальной реальности общения, в которой оказывается возможным преодоление всех «законов» человеческого разделения: национальных, социальных, культурных, а также автономности индивидуального существования, «личной отдельности», неустранимой при всех иных формах человеческого единства.

При исследовании понятий «кафолический» / «соборный» Хомякову одному из первых в ту эпоху открывается, что новоевропейские идеалы и нормы познания отнюдь не универсальны и не самодостаточны, что они имеют весьма ограниченную область применения и часто нуждаются в восполнении опытом иного рода, восходящим к церковной духовной и интеллектуальной традиции. Сопряжение, соотнесение этих двух исследовательских подходов явилось для него творческой задачей, определившей характер его богословских исследований.

Не менее значимой областью выражения своих заветных «чувств и дум» являлась для Хомякова поэзия, интерес к которой возникает у него столь же рано, как и к богословию. Несмотря на то, что поэзия Хомякова была известна современникам уже в 1820-е годы, а богословские сочинения – лишь в 1840 – 50-e, обе сферы его творчества постоянно были связаны друг с другом тончайшими нитями. В ранней лирике 1820 – 30-х годов Хомяков, как и другие поэты пушкинской поры, ищет свой путь, опираясь на традиции европейского романтизма, причем акцентирует в романтической традиции прежде всего религиозные мотивы, стремясь воплотить в них собственный духовный опыт. Особенно удачными в художественном отношении оказываются, однако, те ранние произведения, в которых он менее всего отступает от традиционных поэтических форм (например, стихотворения «Молодость», «Вдохновение», «Степи», «Элегия»). Когда же стремится проявить большую самостоятельность, нарушая жанрово-стилистические каноны, ему часто не удается сохранить внутреннюю целостность, семантическое единство своих произведений. Постепенно эстетическое чутье позволяет Хомякову осознать невозможность выражения своего мироощущения в рамках традиционных романтических концепций и соответствующей им поэтической семантики. Он обращается к поиску иных художественных принципов, стремясь преодолеть индивидуалистические тенденции романтизма, ввести в поэзию новую проблематику, найти органичное единство темы и стиля. Поэтому постепенно исчезают из его поэзии пантеистические мотивы, уходят на второй план романтическая элегия, любовная лирика как не соответствующие новым исканиям. Для Хомякова сохраняет актуальность лишь национально-патриотическая героика романтизма, на которую он опирается в последующем творчестве.

Эта новая проблематика поэзии Хомякова вырастает из художественных интересов первых десятилетий XIX века, проявившихся прежде всего в драматургии и связанных с попытками найти художественное решение проблемы национального характера, национальной идеологии. Не случайно практически все стихотворения Хомякова о России имеют ярко выраженное драматическое начало; это страстные монологи, словно выхваченные из потока драматического действия, вполне сообразные ему по своей экспрессивности. Хомяков продолжает также традиции «библейской» поэзии XVIII – начала XIX века с ее выраженными пророческими интенциями и библейскими аллюзиями; многие его стихотворения представляют собой литературную молитву, переложение псалмов, вариации на евангельские темы. Чем дальше, тем больше поэзия Хомякова приобретает исключительно религиозный характер.

В 1840 – 50-е годы поэзия Хомякова приобретает черты единого художественного мира, ее можно рассматривать как целостный текст, обладающий внутренним единством, каждое стихотворение в свернутом виде содержит в себе все признаки целого, укрупняя и развивая какой-либо его аспект. Хомяков тяготеет к такому типу художественного мышления, в котором не допускается состояние сомнения как принципиально субъективной установки сознания. Это проявляется прежде всего в строгой последовательности, логической стройности развертывания лирического сюжета его стихотворений, для которых не характерно никакое расслоение, усложнение авторской мысли, эмоции; лирическое движение мысли осуществляется не как развитие как таковое, т. е. становление, рождение нового, а скорее как фиксация заранее известных этапов ее раскрытия. По ходу развития лирического сюжета не возникает что-либо неожиданное, освещающее новым светом сказанное ранее, не может произойти совмещение нескольких точек зрения как в пределах одного стихотворения, так и в отношениях отдельных произведений между собой. Для Хомякова понятие развития часто оказывается связанным с представлением об ущербности, неполноте и поэтому не соотносимо с тем статусом поэтического творчества, который он пытается реализовать в поэзии. Лирическое повествование стремится явить себя как откровение ноуменальной сущности мира и в связи с этим приобретает форму пророческого высказывания.

Хомяков развивает идеи романтической эстетики, однако существенным образом переосмысляя их. Прежде всего с пророческой доминантой связан статус лирического героя, который предстает как носитель абсолютного знания, посредник между божественной и человеческой реальностью. В отличие от романтиков, у которых право на пророчество дает поэтический талант, у Хомякова пророчество есть дар общения, то утрачиваемый, то вновь обретаемый в напряженной открытости поэта Богу и миру, преодолении границ «личной отдельности».

С пророческой установкой связана и композиционная структура стихотворений. Так, практически в каждом стихотворении этого периода можно выделить следующие этапы.

1. Указание на Божественную любовь, явленную как творческий призыв к России, миру, славянским народам, и призвание к гармонизации мира путем ответного движения навстречу Богу, вхождения в реальность богообщения.

2. Констатация отсутствия такого состояния бытия в настоящем как отклонение от нормы, ущерб, неполнота, выраженные как «сон», «лень».

3. Указание путей к восстановлению гармонии, призывы к свершениям: духовным и конкретно-историческим.

4. Собственно пророчество о грядущем восстановлении гармоничного состояния бытия, единства Бога и мира, причем Россия призвана к осуществлению этой миссии. Такое грядущее состояние мира обозначено как «жизнь», «новая жизнь».

В каждом конкретном стихотворении любое из указанных звеньев может отсутствовать, но обязательно подразумевается, содержится в смысловой структуре других частей. Таковы все стихотворения о России, стихотворения философско-дидактического характера, строящиеся как пророчество о грядущем обретении «новой мысли», способной преобразить мир («Звезды», «Счастлива мысль, которой не светила…», «И. В. Киреевскому», «Ключ»), библейские стихотворения («По прочтении псалма», «Суд Божий», «Широка, необозрима…»), в некоторых пророческая тема стремится к осуществлению в процессе самого лирического высказывания. Это относится к тем сочинениям, в которых пророческая интенция соединяется с молитвенной, например, в переложении литургического песнопения «Свете Тихий» («Вечерняя песнь»): преображение происходит с самим лирическим героем по мере развертывания сюжета. Так же и в стихотворении «Не говорите: “То былое…”»: в финале пророчество-призыв к покаянию перерастает в открытое, незавершенное слово самого героя, сливающегося с адресатом в едином молитвенном слове, становящемся надличностным, всеобщим:

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил!

Характерной чертой хомяковского художественного мира является соотнесение указанных элементов композиционной структуры с определенными символическими мотивами. Так, настоящее в качестве переходного этапа, несовершенного состояния бытия всегда обозначается как «сон», «дремота», «лень» или их соединение – «ленивый сон» («Как часто во мне пробуждалась / Душа от ленивого сна… / За слепоту, за злодеянья, / За сон умов, за хлад сердец»).

На другом полюсе, там где располагается идеальное прошлое или чаемое будущее, оказывается «жизнь» («Дай мысли жизнь, дай жизни мир <…> Ты духа жизни допроси»), а также «пробуждение» сердца, ума, мысли, души, обретение тишины, мира, правды, смирения. Таким образом, настоящее предстает как неполнота, «сон» жизни, стихийное, неорганизованное бытие, в котором отсутствует главное условие подлинного бытия – общение. Ему противостоят прошлое и ожидаемое будущее, где возможно достижение полноты гармонии.

Этому соответствует и пространственная организация мира: гармоничное состояние бытия всегда связано с интенсивными пространственными перемещениями, прежде всего с нисхождением и восхождением как символическим выражением общения. В прошлом и до нынешнего состояния мира доминирует божественное нисхождение, в будущем ожидается ответное человеческое движение к Богу как устремление вверх («На небо голубое взглянет, / И небо все в себе вместит»). В философско-дидактических стихотворениях движение вверх осуществляется как мотив полета («Есть у подвига крылья, И взлетишь ты на них <…> Распусти ж свой парус белый, лебединое крыло»). При этом движение вверх осложнено движением вперед как выражение совмещения вечности и истории.

Пространственно-временная и сюжетная организация художественного мира Хомякова, семантика основных его категорий, равно как и статус лирического героя, свидетельствуют о том, что художественное сознание автора полностью концентрируется вокруг процесса богочеловеческих отношений, выраженных как общение, в котором залог подлинной жизни, осуществляемой как свобода и любовь. Общение предстает как смысловой центр поэзии. Так, не только особенности художественного мира, но и практически все мотивы, прежде всего пробуждения души/духа, сердца, ума, мысли или освещения/согревания земли солнцем, созерцание солнца, неба, звезд, мотивы дождя, произрастания, возделывания земли, семантически связаны с темой общения.

В поэзии Хомякова обнаруживается попытка художественного решения проблемы соборности, мир предстает как призванный к полноте богообщения, к постоянной устремленности ответить на Божественный призыв.

С этим связано и доминирование в поэзии Хомякова глаголов: «призвал на брань святую», «скажите: мы люди свободны», «скажи им таинство свободы», «ты сказал нам», «чтоб мир оглашал он далеко», «не говорите: “То былое…”», «гордись, – тебе льстецы сказали», «ты духа жизни допроси», «в песне сольем голоса», «молитесь, кайтесь», «плача и рыдая». Достаточно частотными словами оказываются у Хомякова «мысль», «думы», «суд», «речь», «глас/голос», «плач», «стон», «песни», «слова», «писанья» или невербальные выражения общения: «во прахе простерт пред Тобой», «с душой коленопреклоненной, с главой, лежащею в пыли, молись», «обняв любовию своей», «сиянье веры им пролей».

В художественном мире Хомякова все пронизано знаками общения, оно предстает не только синонимом подлинной жизни, но и ее главным условием, онтологическим основанием, открывающим подлинный образ человеческого бытия, основанного на божественной любви и свободе, принятии в свое сердце всего мира. В этом смысле сама история со всеми ее конкретными свершениями предстает как история общения мира с Богом.

Как и в богословии Хомякова, это общение не есть некое собственное свойство человеческого бытия, это дар божественной любви, мир лишь отзывается на него и по мере усвоения «живет». В свою очередь усвоение этого общения позволяет преодолеть законы земного бытия, что проявляется в устойчивом мотиве бесконечности, а также в отсутствии значимости границ и оформленности пространства в художественном мире поэта. Эта особенность творчества неоднократно отмечалась исследователями, в частности Ю. М. Лотманом, противопоставившим хомяковский и тютчевский художественные миры. Однако Ю. М. Лотман, как и другие исследователи, ограничивался констатацией этой особенности как факта поэтики, никак не объясняя ее художественной мотивированности в творчестве Хомякова. На самом деле именно преодоление ограничений, прежде всего природных, земных, «вещественных», является одной из определяющих черт хомяковского художественного мира. Так, само богообщение оказывается у поэта чудесным преодолением границ, разделяющих божественную и человеческую реальности. Соответственно и человек, вступая в это общение, обретает способность преодолевать ограничения собственной природы, свою отделенность от других, пространственно-временные ограничения, получает доступ не только к Богу, но и ко всякому иному сознанию (народам, братьям, миру), к прошлому и будущему, к творчеству, молитве, покаянию.

Изображение преодоления природных, естественных границ, связанное с обретением полноты общения, проходит через всю поэзию Хомякова. С этой семантикой связана аллегория водоема, изливающего воды за собственные пределы, в раннем стихотворении «Ключ»:

И вepю я: тот час настанет,

Река свой край перебежит,

На небо голубое взглянет

И небо все в себя вместит.

Смотрите, как широко воды

Зеленым долом разлились,

Как к брегу чуждые народы

С духовной жаждой собрались!

С этой же семантикой связаны и образы внезапного прорыва растения из-под земли, или «впивание очами» в звездное небо, открывающее «бесконечность небес», или преодоления водных преград.

Не случайно у Хомякова все неизмеримо, неисчислимо («Звезды-мысли, тьмы за тьмами, всходят, всходят без числа»), необозримо («Широка, необозрима, шла народная толпа»), бесконечно («Бесконечный свод небесный с лучезарной красотой»). Эта бесконечность – свойство не эмпирической реальности, а человеческого духа, который эту реальность воспринимает, духа, устремленного к богообщению и в результате преодолевающего законы природной необходимости.

Так, Россия, например, освобождается от «стихийного» образа бытия, разрушает «силу роковую слепых, стихийных, буйных сил», т. е. начинает существовать по законам свободы, определяясь в своих свершениях исключительно тайной общения с Богом. В связи с этим одним из сопутствующих эпитетов России становится святость: «Тебя призвал на брань святую», «Твое все то, чем дух святится», «Но крепок ясный мир святыни», «При ней скажу я: “Русь святая”», «И осиян весь мир лучами / Любви, святыни, тишины», «Пред миром станешь ты высоко / В сиянье новом и святом».

Будучи семантически связанной с божественным призванием, избранием, святость приобретает у А. С. Хомякова традиционный религиозный смысл освобождения, изъятия из подчиненности естественным законам земного бытия и полное предание себя Богу, пребывание в реальности богообщения.

Таким образом, художественный мир А. С. Хомякова оказывается внутренне сообразным его глубочайшим религиозным интуициям, прежде всего переживанию соборности как полноты согласия со Христом и с единством всех во Христе. Это религиозная поэзия, в которой религиозно-философский план не подчиняется конкретно-историческому, а, наоборот, втягивает его в себя, подчиняя своим законам. Пророческое переживание мира оказывается переживанием истории как непрерывного общения Бога и мира, которое невозможно отменить как духовную реальность. Пророчество у Хомякова связано не столько с предречением грядущих событий, сколько с обнаружением некоей неизменно существующей полноты бытия как общения, которая может реализоваться в истории благодаря ответному движению человеческой воли. Главным оказывается событие встречи, самоопределение человека перед Богом, каждый раз заново определяющим ход мировой истории. История, таким образом, полностью ставится под знак божественного присутствия, общения, отвечать на которое и означает жить и творить в истории.

В результате в мире не остается ничего, оставленного само на себя, вне божественного присутствия как общения, которым все освящается: философское познание («И. В. Киреевскому», «Счастлива мысль, которой не светила…»), царская власть («Народом полон Кремль великий…»), поэтическое творчество («Поле мертвыми костями…»), освободительная война («Тебя призвал на брань святую…», «Раскаявшейся России»), просветительская деятельность («Труженик»), созерцание природы («Вечерняя песнь»), человеческие отношения («Кремлевская заутреня на Пасxy»). Все проявления человеческой жизни оказываются соизмерены с богообщением, открытым ко всему многообразию проявлений бытия.

А. В. Моторин

Метафоры словесной пищи и словесного оружия в творчестве А. С. Хомякова

Хомяков верил, что Бог христианский, Бог истинный, в Лице Сына является Словом (Ин. 1, 1–5) и что в Лице Отца Бог словом создал все мироздание: «И сказал Бог: “Да будет <…>”» (Быт. 1, 1–31). В таком восприятии бытие мира словесно по сути и человек, будучи венцом творения, оказывается существом словесным, предназначенным постигать и возделывать целостную природу мира именно словесно, являясь в этом делании творцом, художником, по подобию Бога-Творца.

В словесном даре человека, в языке Хомяков видел связующее и основное звено между миром духовным, бесплотным (хотя в сотворенности уже небестелесным[593]) и миром оплотненным, воплощенным в веществе. Уже в ранних философских набросках Хомяков, опираясь на Канта, умозаключает: «Что такое вещество? Мысль общая в отношении частной, чужая, внешняя», – и набрасывает схему взаимообратимого «перехода пространства в мысль»[594], где под «мыслью», как и всегда впоследствии, подразумевает духовное содержание слова. Затем это суждение он развивает, в частности, в «Семирамиде»: «<…> переход от мира вещественного к миру мысли: это язык».[595]

Таким образом, в творческом сознании Хомякова особое значение обретают художественные средства словесного выражения, в частности такое, быть может, самое мощное среди них, как метафора. Как человек верующий, Хомяков, несомненно, понимал, что всякая метафора, если воспользоваться счастливым выражением Дж. Вико, «оказывается маленьким мифом»[596]. Всякая метафора, отражая и открывая незаметные обычному взгляду таинственные связи между жизненными сущностями, как в малой капле, отражает целостность всего сущего и является зерном определенной линии повествования о мироздании, а соответственно и определенной линии воздействия на мир. В таком понимании метафора перестает быть художественной условностью и восстанавливает свою первозданную силу.

При своем внимании к истории человечества, развивавшейся от первобытной монотеистической праведности через языческие блуждания до чудесного возрождения единой веры в единого Бога у христиан, и при своем внимании к истории основных народных языков Хомяков в собственном творчестве с особенной тщательностью подбирал, использовал и развивал древние метафоры, которые пронизывают всю толщу человеческой культуры и являются связующими нитями между допотопно-первобытной и христианской праведностью.

К числу таких излюбленных Хомяковым древних образов, ставших сквозными в его творчестве, относятся метафоры словесной пищи и словесного оружия. Эти метафоры отражают важные особенности художественно-мировоззренческого становления Хомякова. Они прослеживаются не только в стихотворных, поэтических произведениях писателя, но и в прозе – богословской, философской, историософской, исторической, критической, очерковой. «Выше и полезнее» любых качеств и достоинств ученого Хомяков считал «чувство поэта и художника. Ученость может обмануть, остроумие склоняет к парадоксам: чувство художника есть внутреннее чутье истины человеческой, которое ни обмануть, ни обмануться не может» («Семирамида»)[597]. Казалось бы, нехудожественная проза Хомякова насыщена яркими метафорами, и если он в 1850 году уничижительно назвал себя «прозатором»[598] в поэзии (с чем можно и не соглашаться), то в прозе его вполне можно назвать поэтом (во всяком случае к такому качеству своего прозаического творчества он, несомненно, стремился).

Метафоры словесной пищи и оружия образуют по сути двуединство. Пища, подобно оружию, входит в человека, а войдя, может послужить ко здравию и развитию и, таким образом, стать, уподобляясь оружию, неким оберегающим изнутри щитом. В ином случае, будучи отравленной или вообще ядовитой, пища превращается в язвящее ядовитое жало, подобное разящему губительному клинку (ядовитая пища всегда использовалась в качестве тайного, коварного и очень действенного оружия). Человек, изготавливающий и передающий пищу другому, оказывается в положении воина, действующего неким особым оружием. Слово же с глубоких доисторических времен, отраженных в памяти многих языков, сближалось и с пищей (особенно с утоляющей жажду влагой, с медом), и с оружием (особенно с мечом).[599] Однако применительно к творческой судьбе Хомякова особенно важно помнить о самом близком этому писателю христианском предании о словесной пище и словесном оружии. Христос говорит апостолам: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10, 34). Говорит Он апостолам и о необходимости взять с собой меч после того, как Он покинет их: «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лк. 22, 36). Очевидно, здесь имеется в виду меч в переносном значении словесного оружия, поэтому когда апостолы «сказали: Господи! вот, здесь два меча. Он сказал им: довольно» (Лк. 22, 38) – с явной иронией. Поэтому же, когда в Гефсиманском саду апостол Петр ударил мечом первосвященнического раба, «говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26, 52). Метафору словесного меча раскрыл апостол Павел: «<…> И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие» (Еф. 6, 17). Хомяков в своем переводе Послания к ефесянам на современный русский язык предлагает несколько иное, нежели в синодальном переводе, словоупотребление, отличая «Глагол» Божий от «слова» человеческого: «И шлем спасения примите и меч духовный, который есть Глагол Божий, / всяким молением и прошением моляся во всякое время духом и на сие самое бодрствуя во всякой неутомимости и прошении за всех святых, / и за меня, да дастся мне слово, и отверзу уста мои с дерзновением, сказывая тайну благовестия <…>»[600] (Еф. 6, 17– 19). Уже отсюда видно, что писатель не только знал эту евангельскую метафору, но и вдумчиво проникал в ее глубинную сущность.

Точно так же писатель хорошо знал и часто использовал в своем творчестве евангельскую метафору Христа-Слова как «хлеба» жизни.

Эти метафоры, усвоенные Хомяковым, очевидно, уже в раннем детстве через чтение Евангелия, православные молитвы и весь строй богослужения, становятся чрезвычайно производительными в его творчестве, многообразно развиваются, разветвляются и служат выражению существеннейших сторон его художественного мировоззрения.

В лирике поэта, как и подобает этому роду словесного творчества, метафоры словесной пищи и оружия служат выражению и выяснению отношений неповторимой личности человека-творца и Бога-Творца всего сущего, а также прояснению межличностных отношений людей. В прозе Хомякова, которую можно считать его эпосом, данные метафоры затрагивают по преимуществу сложные взаимоотношения соборных личностей разных народов. Порою в поэзии Хомякова лиризм сочетается с эпическим повествовательным размахом, и тогда метафоры словесной пищи и оружия также начинают служить выяснению международных отношений (в особенности при описании войн).

В поэзии метафора словесного оружия намечается уже в самом раннем «Послании к Веневитиновым» (1821): само это послание и оказывается таковым оружием, обращенным против турок в помощь грекам:

О други! как мой дух пылает бранной славой,

Я сердцем и душой среди войны кровавой,

Свирепых варваров непримиримый враг,

Я мыслью с греками, сражаюсь в их рядах…[601]

Стихотворение «В альбом сестре» (1826) являет стремление словесного и сверхсловесного, мистического осмысления бытия. Позже именно это соприкосновение со словом как средоточием и носителем таинственной сущности бытия (а не бессловесное слияние с мирозданием) Хомяков настойчиво будет представлять сладостным вкушением. Уже здесь косвенно представляется образ «мольбы смиренной» как самого действенного оружия в духовной битве посреди «бедствий земных», однако напрямую этот образ у поэта будет дан лишь спустя много лет в стихотворении «Подвиг есть и в сраженьи…» (1859): «высший подвиг» – «в мольбе» (146). В конце жизни Хомяков подтвердил догадку своей юности. Есть в позднем стихотворении еще одна образная перекличка с юношеским: «бедствия земные» в 1826 году – и «скорби земные» в 1859, причем поздний образ опять же прояснен обозначением бранного начала в земной жизни, да еще и усилен пересечением метафор ядовитой пищи и язвящего оружия: «скорби земные – Жалом в душу впились» (146). Отмечено также, что в земной жизни распространено «насилье» с его «цепью стальной», а подвиг молитвы способен разбить эту цепь. Как обычно, у Хомякова молитвенный подвиг творится не гордо, не магически, а мистически, в смирении перед Богом (так, например, и в послании «России» 1854 года). В стихотворении «Подвиг есть и в сраженьи…» дан символический образ словесного вдохновения – крылатого Пегаса как боевого коня (в иных стихотворениях у Хомякова этот образ прописан более четко):

Есть у подвига крылья,

И взлетишь ты на них (146).

В «Поэте» (1827) «луч небесный» (73) словесного Божьего дара осознается и как меч, проникающий под «покров телесный», и как животворящая пища, причастие Христово (причастие божественного Слова). «Язык», воскрешающий «творенье мертвое», способен воспринимать слова, вкушать их как сладостую пищу и одновременно воспроизводить и производить их. Здесь слышится перекличка с «Пророком» Пушкина.

В стихотворении «Сон» (1828) уже совершенно ясно раскрыто двуединство словесной сладости и стреляющей пронзительности:

Я видел сон, что будто я певец,

И под перстом моим дышали струны

И звуки их гремели как перуны,

Стрелой вонзались во глубину сердец.

И как в степи глухой живые воды,

Так песнь моя ласкала жадный слух; <…>

Гремела песнь и сладкий глас звучал (84).

И язвящая сила слова, и питающая сладость его дарованы поэту Богом. Поэт верит, что «в певце на все Свое творенье / Всевышний положил венец» (84).

В «Просьбе» (1828) развивается древняя метафора жизни как словесного самовыражения, битвы и пира-вкушения. Боевой конь – крылатый Пегас поэта, поэт – воин, вооруженный мечом слова, и он же – словесная стрела. Впервые появляется образ неких (в составе данной развернутой метафоры – словесно-мысленных) паразитов, проникающих и разлагающих изнутри, пожирающих души, утратившие боевой дух сопротивления. Такие души становятся «добычей гнили и червей» (80). Сходным образом в «Из Саади (На кусок янтаря)» (1830) предложено сравнение губительного проникновения гнилых, греховных мыслей (а значит, и слов) в душу; дана и метафора словесного молитвенного сопротивления этому проникновению.

В «Клинке» (1829) есть обратная метафора: само человеческое оружие, воплощенное в металле, словесно, оно говорит «булата звонким призывом» (87). Так и в «Просьбе»: поэт жаждет «Услышать пушки глас, зовущий нас к боям» (80).

В стихотворении «Два часа» (1830 или 1831) «сладкозвучная волна» «песнопений» (91), вдохновляемых свыше (еще от условного Феба), является одновременно и животворящей пищей, и оружием, разрешающим от уз немоты «окованный язык»..

Метафора питающей сладости слова весьма распространена у Хомякова. В «Думах» (1831) «сладки речи слух ласкали» (95). Когда усладительность прямо не обозначена, она все же подразумевается. Так, в «Ключе» (1835) подается сравнение лесного ключа с метафорическим ключом русской духовности, к водам которого «народы / С духовной жаждой собрались» (104).

С середины 1830-х, с «Ключа», Хомяков начинает преимущественно по-христиански осмыслять словесный дар как пищу и оружие (по-прежнему в их двуединстве).

В «Киеве» (1839) «сладко песни раздалися» – песни молитвенные (112), а подхватывает их «полк молящихся детей» (113), то есть опять развернута двуединая метафора. «Чуждый глас» (114) Запада тоже явлен в образах пира и битвы, меча. Но «сладок глас отца родного» (114), который и питает, и действует одновременно как меч, помогающий разорвать западные словесные «коварства сети» (114). В «Широка, необозрима…» (1858) во время входа Господнего в Иерусалим простые верующие «Узнают шаги Владыки, / Слышат сладкий зов Отца» (143) – своего Бога.

«Сильна молящихся рука» в послании «России» (1839), ибо они «Глагол Творца» прияли (во вдохновении свыше и в причастии Таинств).

В «Еще об нем» (1841) отвергается гордое богоборчество Запада, воплощенное в словесном и воинском насилии и чается возрождение православной силы слова, являющейся одновременно и хлебом духовным:

Скажите, не утро ль с Востока встает?

Не новая ль жатва над прахом растет?

Скажите!.. Мир жадно и трепетно ждет

Властительной мысли и слова!.. (120).

Наконец, уже совсем без обиняков указывается в стихотворении «Давид» (1844) библейский источник метафоры словесного оружия (в рассуждении о правде Божьей): «Ее оружье – Божье слово, / А Божье слово – Божий гром» (123).

В послании «И. В. Киреевскому» (1848) поэт надеется получить от Киреевского словесно выраженную «Пищу алчущим сердцам!» (127).

«Кремлевская заутреня на Пасху» (1850) помогает духовно закосневающим людям понять, что «глас» пасхального «святого торжества» – это воинственная «Победы песнь, песнь конченного плена» (130).

Стихотворение «Воскрешение Лазаря» (1853) представляет Божие «слово силы» как сокрушающий зло смерти и охраняющий, воскрешающий добро луч-меч (131).

«Битва» и «молитва» прямо рифмуются (64) в «Ночи» (1855).

В «Поле мертвыми костями…» (1859) слово ветхозаветного пророка оказывается недостаточно сильным оружием против смерти (вопреки содержанию 37 главы книги пророка Иезекииля):

Ты, пророк, могучим словом

Поле мертвое воздвиг;

И оделись плотью кости,

И восстал собор велик.

Но неполно возрожденье,

Жизнь проснулась не сполна;

Всех оков земного тленья

Не осилила она <…> (146).

Согласно библейскому повествованию, пророк Иезекииль не собственною волею, но по воле Бога и силою ниспосланного от Бога духа воскресил мертвых, правда воскресил в видении, прообразующем воскрешение мертвых после Второго Пришествия Христова. Хомякову в этом стихотворении важно было провозгласить, что только само Слово Божие – воскрешающая пища бессмертия, живая вода, противодействующая мертвящему оружию смертных. Только по вдохновению свыше и, таким образом, по причастию к Божьему Слову поэт наделяется питающим и животворящим словесным даром.

В «Помнишь, по стезе нагорной…» (1859) развивается образ охватывающего мир «бранного спора», в котором должна воскреснуть истинная православная вера с помощью «гласа ее пророка», передающего волю Самого Бога, и питающий глас этот, уподобляясь «лучу с Востока», напоминает одновременно и некий меч, способный «проникнуть в дух людей» (148) в случае их сопротивления.

Сходное развитие метафор словесного оружия и словесной пищи наблюдается в прозе Хомякова, но уже с более раздумчивым и обстоятельным описанием особенностей международного духовного и языкового общения. Внимание писателя сосредоточивается прежде всего на истории славян, на их месте в мировом развитии.

Смиренно-бережное славянское отношение к иным народам, чисто православное по духу, созвучное евангельскому пророчеству Христа о исторической и сверхисторической, вечной жизни всех самобытных народов (Мф. 25, 31–46) отмечается в «Семирамиде». По Хомякову, учеными Запада

сила ассимиляции приписана славянам весьма произвольно: нигде не укажут нам ясного примера ославянения неславянского племени, а все поморье Балтики и земли между Эльбою и Одером представляют нам явление совершенно противное. Чуваши, черемисы, карелы и прочие, окруженные русскими, подвластные русским, подсудные русским, до сих пор сохраняют свою национальность почти в неизменной чистоте. Где же славянская зараза?[602]

С одной стороны, Хомяков видит в земледельцах-славянах способность сохранять свою самобытность, духовную чистоту, усваивая чужое, пользуясь им и тем обогащаясь, с другой, признает, что в таком восприятии духовной пищи извне, как и вообще в питании, должна быть мера, препятствующая возникновению губительного смешения, которое ведет к разрушению духовно целостного организма. Даже яд в малых дозах бывает лекарством, а доброкачественная пища, принимаемая сверх меры, становится ядом.

Но самая способность сочувствовать всем видам человеческого развития, принимать впечатления внешние и сживаться с жизнью иноплеменников лишает земледельца упорного характера личности, неизменно сохраняющей свои первоначальные черты. Борьба их против стихии менее уступчивой и менее гибкой кончается почти всегда уступкою врожденных коренных стихий. Тот, кто охотно говорит на языке чужом, охотно забывает свой собственный язык. Тот, кто принял язык чужой, принял в себя волшебную силу чужой мысли, воплотившейся в звуки: но отдал душу свою под вечную опеку; он заковал ее в невидимую, но не расторгаемую цепь; он схоронил всю свою старую жизнь, нравственную, умственную и бытовую.[603]

Так «переродилось» и постепенно исчезло, растворившись в других народах, славянство в центре Европы: «Они переродились потому, что таков их характер плебейский, труженический, чисто человеческий, готовый ко всякому развитию, способный воспринимать всякую форму, но не охваченный еще резкою чертою личности неизменной».[604]

В прозе к этому убеждению Хомяков приходит постепенно, начиная делать особенное ударение на опасности для славян чрезмерных попыток усвоения германской (и вообще западной, включая романскую) духовно-языковой пищи. Славянам, по Хомякову, необходима духовная бдительность и самозащита.

Обоснование этих опасений развертывается со второй половины 1840-х годов в статьях. Например, в «Письме в Петербург» (1845) любое творение человека рассматривается как подобный слову знак, несущий в себе духовно питающее (либо отравляющее) содержание: «Всякое творение человека или народа передается другому человеку или другому народу не как простое механическое орудие, но как оболочка мысли, как мысль, вызывающая новую деятельность на пользу или вред, на добро или зло. И часто самый здоровый организм не скоро перерабатывает свои новые умственные приобретения»[605]. В «Мнении русских об иностранцах» (1846) уточняется природа духовно-чужеродного воздействия, в ходе которого по видимости подходящая пища превращается в неорганическое оружие или даже в яд, поражающий живой организм: «<…> в жизни умственной народа произойдет, конечно, кратковременное, но болезненное и крайне бессмысленное движение, подобное тому жизненному расстройству, которым сопровождается введение начал неорганических, даже отчасти и безвредных, в органическое тело»[606]

В итоговой статье «К сербам. Послание из Москвы» (1860), обращаясь по сути и к русским, Хомяков предупреждает против бездумных, по лени душевной совершаемых заимствований иностранных слов:

В таком приливе иноземных звуков <…> заключается прямой и страшный вред, которого последствия трудно исчислить. Начало его есть умственная лень и пренебрежение к своему собственному языку: последствия же его – оскудение самого языка, т. е. самой мысли народной, которая с языком нераздельна, гибельная примесь жизни чужой и часто разрушение самых священных начал народного быта. Дайте какой бы то ни было власти название иноземное, и все внутренние отношения ее к подвластным изменятся и получат иной характер, который не скоро исправится. Назовите святую веру религией, и вы обезобразите само Православие. Так важно, так многозначительно слово человеческое, Богом данная ему сила и печать его разумного величия.[607]

Духовно чужеродные слова, питая душу, становятся разлагающим ядом.

В понимании Хомякова, православная вера помогает славянам сохранить самобытность. Народы-земледельцы, в отличие от завоевателей, относятся к слову прежде всего как к пище духовной и в христианскую эпоху основывают такое отношение на евангельском учении о Христе-Слове как Хлебе Небесном, дарующем жизнь вечную. Из рассуждений Хомякова можно вывести, что христианство освятило и укрепило развитое у земледельцев-славян смиренное и любовное отношение к другим духовно-языковым культурам: опираясь на благодатную Божию помощь свыше, славяне свободно, смело и смиренно воспринимают чуждые народные начала и даже по видимости исчезая в них частично, тут же воскресают к новой, еще более яркой самобытной жизни.

У народов-завоевателей, по Хомякову, преобладает отношение к слову как оружию вторжения и подавления чужого духа. Однако они лишены при этом благодатной питающей поддержки Бога и сотворенных Богом иных народов. В своей гордой самозамкнутости они обречены на нравственный упадок и постепенное истощение сил:

Народ порабощенный впитывает в себя много злых начал: душа падает под тяжестью оков, связывающих тело, и не может уже развивать мысли истинно человеческой. Но господство – еще худший наставник, чем рабство, и глубокий разврат победителей мстит за несчастие побежденных. <…> Зараза нравственной порчи тем сильнее, чем теснее злое начало соединено с жизнью лиц, составляющих общество, и поэтому подчиненность целого племени другому племени менее гибельна, чем раздел покоренных, отданных в полную власть завоевателям. В первом случае рабство и господство представляются каждому отдельному лицу как понятия отвлеченные, связанные с общим государственным устройством; во втором – они входят в самый быт людей, присутствуют при каждом шаге в развитии умственном и физическом, отравляют каждое чувство от младенчества до старости и не оставляют человеку ни одного убежища, где бы он смог сохранить святыню внутреннего чувства от оскверняющего прикосновения факта, противного человеческой природе («Семирамида»).[608]

Непричастность славян таким делам – свидетельство их тайного превосходства и силы всепобеждающей, впитавшей в себя все могущество светлой, «иранской» ветви человечества:

Таково значение Ирана, и если которая-нибудь из его семей, долее всех хранившая предания семейного быта и потому самому позднее всех проявившаяся в деятельности исторической, чище всех (кроме одной, замкнувшей себя в касту) сохранившая наследство слова и тем самым свидетельствующая о сохранении духовного начала, если эта семья восстала внезапно в изумительном величии, сокрушая все преграды, обнимая владениями своими неизмеримые пространства, возрастая со дня на день в могуществе и власти, наука не должна признать этого величия за неправедную игру слепого случая, не должна роптать на судьбу или завистливо клеветать на возвеличенную общину. Тайна ее торжеств заключается в ее слове. Сила внешняя есть плод силы внутренней; пространство владений и вещественное могущество суть проявления могучего мысленного начала, и в многолюдстве племени (математическом превосходстве над другими) живет свидетельство о духе братства, общения и любви.[609]

Метафоры словесного оружия и словесной пищи уже с прямым отнесением их к евангельским источникам также довольно часто встречаются в богословских трудах Хомякова: «Область государства – земля и вещество; его оружие – меч вещественный. Единственная область Церкви – душа; единственный меч, которым она может пользоваться, который и врагами ее может быть с некоторым успехом против нее обращаем, есть слово» (По поводу брошюры г-на Лоранси. 1853).[610]

В сочинении «По поводу одного окружного послания парижского архиепископа» (1855) дается пищевая метафора, основанная на евангельском описании Евхаристии: «<…> Он преломляет хлеб и предлагает им вино, говоря, что это Его тело и Его кровь. И Церковь, в смиренной радости, принимая новую пасху, завет своего Спасителя, не сомневалась никогда в действительности этого, Им установленного, телесного общения. <…> Таким образом, Церковь, радостная и признательная, знает, что Спаситель ее даровал ей не только общение Духа, но и общение проявления, и человек, раб плоти, вещественным действием повторяет себе вещество, которым облекается Христос силою действия духовного»[611]. К этим словам дается примечание с важным разъяснением: «См. в православной службе тропарь IX пасхального канона, произносимый иереем после причащения: “О, пасха велия и священнейшая Христе; о мудросте и Слове Божие и сило! Подавай нам истее Тебе причащатися в невечернем дни царствия Твоего”».[612]

Хомякова недаром называли «рыцарем Церкви», имея в виду его отношение к слову как оружию и средству защиты. Однако недаром его считали и верным сыном Церкви, питавшимся с младенчества и до конца земного пути словесным учением чистого Православия.

Л. И. Сараскина

А. С. Хомяков среди «не наших»: стилистика и символика интеллектуального поединка

После романа Ф. М. Достоевского «Бесы» и его центральной политической главы «У наших» отношение к такой партийной категории, как «наши» – «не наши» перестало быть стилистически нейтральным. Местоимение «наши» прекратило свое бытие в качестве знака принадлежности к кому-то или чему-то и родилось заново как иронический символ для обозначения узкой политической группы, а то и как карикатура на партийное единомыслие и партийную принадлежность. От этой иронии уже невозможно отрешиться: именно «наши» Достоевского навсегда отпечатались в сознании русского культурного читателя.

Между тем за два десятилетия до «Бесов» «наши» и «не наши» прошумели в другом прославленном сочинении. Собственно говоря, именно оно имело все права считаться первоисточником, тогда как в «Бесах» термин был пародийно использован, скомпрометирован и уценен. Разумеется, речь идет о «Былом и думах», части четвертой, главе XXIX «Наши» и главе XXX «Не наши» (употребление этого термина и в тех же целях Белинским или Языковым осталось по большому счету почти незамеченным). Именно у Герцена возникает то противопоставление «наших» (то есть либералов-западников, к которым относился и мемуарист) – «не нашим», противникам, славянской партии, в центре которой изображен А. С. Хомяков. В этих главах сосредоточен весь арсенал Герцена-полемиста, политического пропагандиста и лидера своей партии.

О несомненном влиянии «Былого и дум», как и вообще мощной фигуры Герцена на Достоевского, написано немало интересных и глубоких работ[613]. Фигура Герцена вообще всегда чрезвычайно волновала Достоевского.

То был продукт нашего барства, gentilhomme russe et citoyen du monde[614] прежде всего, тип, явившийся только в России и который нигде, кроме России, не мог явиться. Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции; нет, он так уж и родился эмигрантом. <…> Герцену как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический. Отделясь от народа, они естественно потеряли и Бога. <…> Он отрекся от основ прежнего общества, отрицал семейство и был, кажется, хорошим отцом и мужем. Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность. Он заводил революции и подстрекал к ним других и в то же время любил комфорт и семейный покой. Это был художник, мыслитель, блестящий писатель, чрезвычайно начитанный человек, остроумец, удивительный собеседник (говорил он даже лучше, чем писал) и великолепный рефлектёр,

– писал Достоевский в 1873 году, сразу после окончания «Бесов»[615]. «Наши помещики продавали своих крепостных крестьян и ехали в Париж издавать социальные журналы», – писал Достоевский пять лет спустя (25, 22)[616].

Наверное, можно утверждать, что «наши» из «Бесов» генетически связаны с «нашими» из «Былого и дум» гораздо больше, чем это кажется на первый взгляд и чем это подтверждено исследованиями (в частности, линия Грановский – С. Т. Верховенский). Но в данном случае представляется важным сделать другой акцент: герценовское описание «наших», их «невинного» либерализма, их занятий, образа мыслей и образа жизни, политического и общественного поведения перестает казаться документальным первоисточником и видится как яркая иллюстрация к жизни кружка С. Т. Верховенского. Пародийный эффект тем сильнее, что «Былое и думы» – вещь мемуарная, с рассказом от первого лица. Будто именно Герцен как участник кружка Верховенского-старшего защищает других кружковцев от злобных критиков, которые не способны понять прелесть кружкового общения собратов-либералов.

Наш небольшой кружок собирался часто то у того, то у другого, всего чаще у меня. Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслями, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и узнанное, споры обобщали взгляд, и выработанное каждым делалось достоянием всех. Ни в одной области ведения, ни в одной литературе, ни в одном искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь из нас и не было бы тотчас сообщено всем (112).

Это Герцен пишет о собраниях у себя.

Мы собирались у него раза по два в неделю; бывало там весело, особенно когда он не жалел шампанского. Вино забиралось в лавке того же [купца] Андреева. Расплачивалась по счету Варвара Петровна каждые полгода, и день расплаты почти всегда бывал днем холерины (10, 26).

А это уже Хроникер рассказывает о сборищах у Степана Трофимовича; разница была лишь в том, кто оплачивал счета.

Будто предвидя насмешку над деятельностью, протекавшей в форме длительного и обильного застолья, Герцен на всякий случай отмахивается от оппонентов:

Вот этот характер наших сходок не понимали тупые педанты и тяжелые школяры. Они видели мясо и бутылки, но ничего другого не видали. Пир идет к полноте жизни, люди воздержные бывают обыкновенно сухие, эгоистические люди. Мы не были монахи, мы жили во все стороны и, сидя за столом, побольше развились и сделали не меньше, чем эти постные труженики, копающиеся на заднем дворе науки (112).

Будто отвечая на упрек, Достоевский спешит успокоить Герцена: он-де все понимает, он не тупой педант и не тяжелый школяр.

Одно время в городе передавали о нас, что кружок наш рассадник вольнодумства, разврата и безбожия; да и всегда крепился этот слух. А между тем у нас была одна самая невинная, милая, вполне русская веселенькая либеральная болтовня. “Высший либерализм” и “высший либерал”, то есть либерал без всякой цели, возможны только в одной России. Степану Трофимовичу, как и всякому остроумному человеку, необходим был слушатель, и кроме того необходимо было сознание о том, что он исполняет высший долг пропаганды идей. А наконец, надобно же было с кем-нибудь выпить шампанского и обменяться за вином известного сорта веселенькими мыслями о России и “русском духе”, о Боге вообще и о “русском Боге” в особенности; повторить в сотый раз всем известные и всеми натверженные русские скандалезные анекдотцы. Не прочь мы были и от городских сплетен, при чем доходили иногда до строгих высоконравственных приговоров. Впадали и в общечеловеческое, строго рассуждали о будущей судьбе Европы и человечества <…>, были совершенно уверены, что весь этот тысячелетний вопрос, в наш век гуманности и железных дорог, одно только плевое дело. Но ведь “высший русский либерализм” иначе и не относится к делу (10, 30).

То, о чем с такой самоиронией говорит Степан Трофимович («Мы, как торопливые люди, слишком поспешили с нашими мужичками <…> мы надевали венки на вшивые головы» (10, 31)), у Герцена выглядит серьезно и пафосно, однако вызывает иронию, на которую он совсем не рассчитывал: «он (Галахов, член кружка “наших”. – Л. С.) с строптивой нетерпеливостью хотел вынудить истину и… всюду бросался» (114). «Высший долг пропаганды» совершает с мемуарами злую шутку: задуманные как партийная похвала, тексты Герцена прочитываются совсем не так, как на это рассчитывал автор, и выглядят как автопародия. Сарказм, с которым изложено жизнеописание Степана Трофимовича, передается мемуарам Герцена, помимо его воли и замысла; кажется, будто поверх одного текста написан новый текст, органически сросшийся с прежним. И «наши» – сам Герцен, Грановский, Боткин, Редкин, Галахов – из собственных гостиных попадают в гостиную Степана Трофимовича Верховенского, почти ничего не теряя в идеях, разве что в качестве угощения.

Поразительный эффект вызывает в свете «Бесов» раздел о Грановском («На могиле друга») – прототип на фоне героя выглядит пародийно, будто читаешь черновик к жизнеописанию многочтимого Степана Трофимовича и будто это жизнеописание – подлинный сюжет, а страницы из «Былого и дум» – его поздний (или параллельный) иронический пересказ.

Фон, на котором появляются «не наши», равно как и принцип сопоставления и противопоставления, заслуживает пристального внимания. Итак, с одной стороны, «наши»: люди трапезы, застолья и пиров, люди мяса и бутылки, живущие во все стороны, которые между блюдами касаются всех вопросов, люди развитые и бывалые, много читавшие и видевшие. «Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не встречал потом нигде, ни на высших вершинах политического мира, ни на последних маковках литературного и артистического. А я много ездил, везде жил и со всеми жил; революцией меня прибило к тем краям развития, далее которых ничего нет, и я по совести должен повторить то же самое» (110)[617]. И коль скоро «не наши» не относятся к этому «краю развития», к ним применяется совершенно иная технология описания.

Тон сочувствия, искренней грусти и ностальгии, которым проникнуто описание «наших», зримо меняется – на резкий, придирчивый, партийно-несправедливый. С «не нашими» вообще не принято церемониться. Два полюса жизни существуют для автора: с одной стороны, старая вымирающая Москва, старики – дом отца Герцена, с другой – молодая мыслящая Москва, где обитает он сам. «Что прозябало и жило» между этими двумя мирами, «я не знал и не хотел знать. Промежуточная среда эта, настоящая николаевская Русь, была бесцветна и пошла…» (152).

Глава «Не наши» – это энциклопедия (и одновременно классический образец) партийной публицистики либерального толка. В ней собран и продемонстрирован в действии весь арсенал средств и методов компрометации, дискредитации политического противника, с двойными стандартами в характеристиках, с коварством намеков, с виртуозной игрой на измельчание и опрокидывание оппонента. Так, если в публичной печати по острому вопросу высказывается «наш», то его выступление – это всегда подвиг партийца и победа всей партии. Если это делает противная сторона, поступок называется доносом и полицейской мерой.

В связи с полемическим стихотворением Н. М. Языкова Герцен, например, пишет: «Умирающей рукой некогда любимый поэт, сделавшийся святошей от болезни и славянофилом по родству, хотел стегнуть нас; по несчастью: он для этого избрал… полицейскую нагайку» (167). (В. А. Кошелев остроумно замечает: «А ежели встать на другую сторону “ворот”, то как отнестись, например, к “хрестоматийному” же письму Белинского к Гоголю, “справедливость” и “нравственная позиция” которых столь многократно воспеты? Оно ведь тоже написано “умирающей рукой”. И тоже – не комплиментами наполнено»[618].)

По Герцену, тот, кто находится вне центрального спора времени (Европа, просвещение, революция – Православие, самодержавие, народность), просто обыкновенный пошляк. Кто оказался на другой стороне осознанно – тот подлый цинический льстец, поклонник полицейского кнута, раболепствующий перед властью, жандармствующий во Христе. Потому не названы, например, лица в Москве и Петербурге, кто не принял или оспорил знаменитое философическое письмо П. Я. Чаадаева. И это вовсе не «охранители и мракобесы», толпой стоявшие у трона, палачи свободы, но люди несомненных культурных и нравственных достоинств – Н. М. Языков, Денис Давыдов, князь П. А. Вяземский, А. И. Тургенев, В. А. Жуковский, В. Ф. Одоевский, семья Карамзиных.

Философическое письмо Чаадаева было воспринято лучшими из его современников как отрицание той России, которую, по словам Вяземского, с подлинника списал Карамзин. Нечего и говорить о Пушкине – он, друг Чаадаева, решительно оспорил центральный тезис об исторической ничтожности русских. «Мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода. <…> Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось» – таков был «отрицательный патриотизм» Чаадаева[619]. «Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал» – таков был патриотический пушкинский пафос[620]. Слово против слова.

Так что император Николай I и граф А. Х. Бенкендорф были далеко не самыми резкими критиками скандальной чаадаевской публикации. Но рукой Герцена водит не историческая справедливость мемуариста, а партийность политического публициста.

Всякий, кто, как Пушкин, смеет говорить о патриотизме, в лучшем случае пошляк. По отношению к Пушкину, правда, Герцен прибегает к безотказному «эзоповскому» методу. Он пишет, например, о «пошлом загоскинском патриотизме», который в том числе хвастает штыками и пространством от льдов Торнео до гор Тавриды». Намекая на пушкинское «Клеветникам России»[621], Герцен будто по недоразумению приписывает узнаваемое стихотворение Закоскину, которого можно шельмовать без оглядки.

В этом смысле портрет А. С. Хомякова, главного героя среди герценовских «не наших», представляет собой поистине шедевр изощренной партийной пропаганды. Поначалу кажется, что уж Хомяков-то нарисован объективно, любящей памятью (вспомним, как заканчивает Герцен главу «Не наши»: «сердце бьется одно»). Действительно, Хомяков – это Илья Муромец, богатырь Православия и славянизма, умный, сильный и даже опасный противник. Как будто ему выказано полное уважение и почтение. Но верный себе партийный пропагандист Герцен, наступая на горло мастерству мемуарного изложения, одергивает себя и смешивает краски в нужной политической пропорции: ложка меда – ложка дегтя.

Конечно, Хомяков – Илья Муромец и даже Горгиас, древнегреческий философ-софист: Герцен готов повторить это вместе с профессором Московского университета по кафедре права Ф. Л. Морошкиным, которого почему-то при этом называет «полуповрежденным» (156). Конечно, ум Хомякова сильный, подвижный, богатый, но неразборчивый в средствах. Конечно, Хомяков – боец без устали и отдыха, он бил и колол, нападал и преследовал, осыпал цитатами, но «горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь». Следует понимать, что ничего другого он и не сделал. Но ведь если он спорил по главному вопросу, значит, все же, по Герцену, не был пошляком всю свою жизнь? Не этим же занимался и сам Герцен? «Рефлексия, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему и сейчас же, пожалуй, и насмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени», – писал о Герцене Достоевский (21, 9).

Хомяков под пером Герцена, «необыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией, он, как средневековые рыцари, карауливший Богородицу, спал вооруженным» (157). При этом, в глазах Герцена, этот рыцарь в своем рыцарском служении был беспощадным, жестоким и неблагородным. Он пугал своих совопросников, заводил в лес, откуда без молитвы не выйти, пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой. Он хорошо знал свою силу, но играл ею; забрасывал словами, запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над собственными верованиями и убеждениями, оставляя его в сомнении, есть ли у него у самого что-нибудь заветное.

Итак, Хомяков «мастерски ловил и мучил на диалектической жаровне остановившихся на полдороге, пугал робких, приводил в отчаяние дилетантов и при всем этом смеялся, как казалось, от души» (157). Оказывается, Илья Муромец – не богатырь вовсе, а «закалившийся старый бретер диалектики», который «больше сбивал, чем убеждал»; даже восточные азиатские черты лица выражают что-то затаенное и лукавое.

Шаг за шагом пропорции в изготовлении красок для портрета Хомякова (ложка меда – ложка дегтя) меняются: капля похвалы окружается черпаками брани. Хомяков во всякое время дня и ночи готов на запутаннейший спор и употребляет для торжества своего славянского воззрения все на свете. Но это «все на свете» оказывается всего-навсего казуистикой византийских богословов и тонкостями изворотливого логиста, а возражения его, «часто мнимые», «ослепляют и сбивают с толку» (157).

«Я не думаю, чтоб кто-нибудь из славян сделал больше для распространения их воззрения, чем Хомяков. Вся его жизнь, человека очень богатого и не служившего, была отдана пропаганде», – пишет Герцен (158). Но в следующем абзаце сам уничтожает добрый смысл сказанного: оказывается, Хомяков «беспрерывной суетой споров и хлопотливо-праздной полемикой» всего лишь «заглушал то же чувство пустоты, которое, с своей стороны, заглушало все светлое в его товарищах и ближайших друзьях» (159). Для сравнения напомню мнение Достоевского: «Разумеется, Герцен должен был стать социалистом, и именно как русский барич, то есть безо всякой нужды и цели, а из одного только “логического течения идей” и от сердечной пустоты на родине» (21, 9).

Герцен куда жестче говорит о товарищах Хомякова, чем Достоевский о нем самом: Герцен видит их неизменно людьми сломленными, заеденными николаевским временем, живыми мертвецами, печальными тенями на рубеже народного воскресения, они настолько преждевременно состарились, что уже не скидывали савана (159). Ведь если нет желания пить запоем, сечь мужиков или играть в карты, остается броситься, как в прорубь, в «отчаянное Православие, в неистовый славянизм» (162).

Чувство пустоты, которое, по мнению Герцена, питало полемический дар Хомякова, подвигло его «поехать гулять по Европе». И вот насмешливая картинка европейского путешествия, совершенного «во время сонного и скучного царствования Карла Х» (то ли дело путешествие Герцена по Европе, объятой пожаром революции!). «Докончив в Париже свою забытую трагедию “Ермак” и потолковавши со всякими чехами и далматами на обратном пути, он воротился. Все скучно! По счастию, открылась турецкая война, он пошел в полк, без нужды, без цели и отправился в Турцию. Война кончилась, и кончилась другая забытая трагедия – “Дмитрий Самозванец”. Опять скука! В этой скуке, в этой тоске, при этой страшной обстановке и страшной пустоте мелькнула какая-то новая мысль; едва высказанная, она была осмеяна; тем яростнее бросился на отстаивание ее Хомяков, тем глубже взошла она в плоть и кровь Киреевских» (162).

Итак, пустота и скука – вот что, по Герцену, кроется за могучей, но бесполезной силой этого нового Ильи Муромца. Ни слова не скажет Герцен ни о богословских трудах Хомякова, ни о его стихах, ни даже о его деятельности по крестьянской реформе. Он запомнит всего один «пустой» спор, ибо разве что от скуки можно защищать такую мысль, как возможность разума дойти до истины. Этот диалог Герцен приводит как доказательство своей победы над Хомяковым. «Если разум оставить на самого себя, то, бродя в пустоте и строя категорию за категорией, он (разум. – Л С.) может обличить свои законы, но никогда не дойдет ни до понятия о духе, ни до понятия о бессмертии», – так формулирует Герцен позицию Хомякова (157).

Несомненно одно: если этот спор – лишь провокация для умов робких и слабых; если инициатором спора движет не уверенность в неколебимости религиозного чувства, не твердая убежденность в неопровержимости вероисповедной истины[622], а лишь пустота и скука; если он, споря, всего только испытывает свою артистическую силу, ловит в свои сети и издевательски мучает жертву, поджаривая ее на жаровне иезуитской диалектики, – тогда это не Хомяков, признанный вождь славянофилов, а схема, набросок русского барина, с беспредельной, но бесполезной силой героя, который уже есть в мире и в России, но который еще не написан Достоевским. Тогда это тот самый герой, кто потерял различие между добром и злом, тот, кто (как Герцен) записался в граждане кантона Ури, ибо в России ничем не связан[623] и может проповедовать что угодно и кому угодно из праздности, доводя собеседников до исступленного безумия.

Герцен, преследуя политические цели, предельно исказил образ Хомякова, вынув из него духовную, религиозную составляющую[624]. Достоевский, судивший о Хомякове по иным источникам[625], не поверил оценкам Герцена, но увидел общую тенденцию «Былого и дум», прочитанных ранее и перечитанных как раз накануне работы над «Бесами». «Апокалипсис» – так назовет Достоевский ту самую описанную в мемуарах тему спора. «Сообразите, что значит зверь, как не мир, оставивший веру; ум, оставшийся на себя одного, отвергший, на основании науки, возможность непосредственного сношения с Богом, возможность откровения и чуда появления Бога на земле», – запишет он в черновике к роману (11, 186). В этом месте черновиков Ставрогин говорит Шатову: «Да ведь это всё старое, славянофильское» (11, 186). А Шатов объясняет разницу в подходах. «Славянофилы – барская затея, икона (Киреевский). Никогда они не могут верить непосредственно. Славянофил думает выехать только свойствами русского народа, но без Православия не выедешь, никакие свойства ничего не сделают, если мир потеряет веру» (Там же). То есть Шатов говорит Ставрогину о славянофилах, видя их как бы в зеркале мемуаров Герцена.

Но ведь именно так спорят о вере «не наши» в сознании Герцена – там они действительно не имеют за душой ничего заветного. Оттого и недоумевает Герцен, как же на таком вздоре «Хомяков бил наголову людей, остановившихся между религией и наукой. Как они ни бились в формах гегелевской методы, какие ни делали построения, Хомяков шел с ними шаг в шаг, и под конец дул на карточный дом логических формул или подставлял ногу и заставлял их падать в “материализм”, от которого они стыдливо отрекались, или в “атеизм”, которого они просто боялись. Хомяков торжествовал!» (157).

Но вот в спор вступает сам Герцен, который изучил полемические уловки Хомякова и сам норовит загнать его в ловушку. «Докажите, что не наука ваша истиннее, и я приму ее также откровенно и безбоязненно, к чему бы она меня ни привела, хоть к Иверской», – предлагает он (158), что буквально значит: докажите мне, что есть Бог истинный, и я в него поверю.

«Для этого надобно веру», – резонно отвечает Хомяков, подобно тому, как Ставрогин скажет Шатову: «Для того, чтобы сделать соус из зайца, надо зайца, чтобы веровать в Бога, надо Бога» (10, 200). Страдающий от несовершенства своей веры Шатов, как известно, обещает, что он будет веровать. Герцен, довольный своим неколебимым атеизмом, с чувством превосходства говорит совсем другое: «Но, Алексей Степанович, вы знаете: “На нет и суда нет”» (158). И полагает, разумеется, что победа в споре осталась за ним.

Приведу комментарий Бердяева:

Слишком известно мнение Герцена о Хомякове, высказанное в «Былом и думах». Для многих эта характеристика Герцена является единственным источником суждений о Хомякове. Но Герцен так же не понимал Хомякова, как не понимал Чаадаева и Печерина; то был неведомый ему мир. Он был поражен необыкновенными дарованиями Хомякова, воспринимал его как непобедимого спорщика и диалектика, но сущность Хомякова была для него так же закрыта, как и сущность всех людей религиозного духа. Поэтому Герцен заподозривает искренность Хомякова, глубину его убеждений, как это всегда любят делать неверующие относительно верующих. Из Чаадаева Герцен сделал либерала, их Хомякова – диалектика, прикрывающего спорами внутреннюю пустоту. Но Герцен не может быть компетентным свидетелем и оценщиком религиозной полосы русской жизни и мысли.[626]

Кажется, это и так и не совсем так. Ведь мог же Герцен увидеть в Хомякове верного рыцаря Православия, стерегущего Храм Богородицы, и почти не надсмеяться над этим обстоятельством (кажется, только над этим в Хомякове и не посмеялся Герцен). Ведь не смеялся же он над мистицизмом архитектора Витберга, над религиозной экзальтацией молодой Натальи Захаровой, будущей своей жены, а, напротив, описал их состояние в самых сочувственных тонах.

Не столько материалистическая, сколько политическая тенденция диктует Герцену его «Былое и думы»: в николаевской России не может состояться личность, даже самая неординарная, самая одаренная: все угнетено и по определению будет задавлено. Герцен много страниц посвятил доказательству «видового болезненного надлома по всем суставам» (595, 605) людей николаевского времени и привел в доказательство множество судеб. «Страшный грех лежит на николаевском царствовании – в нравственном умерщвлении плода, в этом душевредительстве детей… Что не погибло, вышло больное сумасшедшее…» (605–606). Как будто люди были болезненны, нравственно ущемлены в одно только николаевское царствование и выздоравливали вместе с воцарением другого государя или вместе со сменой политического строя.

В боевых схватках, которые происходили в кружках сороковых годов, Хомяков оставался непобедимым. Коренная идея Хомякова, общая у него со всеми славянофилами, была та, что источником всякого богословствования и всякого философствования должна быть целостная жизнь духа, жизнь органическая, что все должно быть подчинено религиозному центру жизни. Эта идея является источником славянофильской философии и всей русской философии,

– напишет Бердяев[627].

Герцен примеряет к своим оппонентам-современникам совершенно иные оценочные критерии. Признать у Хомякова наличие высокой жизненной цели значило признать за ним правоту его устремлений и его дела. Признать состоятельность Хомякова как мыслителя, пусть даже противоположного толка, констатировать завершенность его судьбы в высшем смысле значило признать его исключением из общего правила. Это совершенно нарушило бы общую композицию той политической картины и партийной схемы, которые нарисовал Герцен[628]. Потому Хомяков под пером Герцена выступает как виртуозный спорщик, артист своего дела, для которого полемика – это арена, подмостки, искусство для искусства. В предвзятом описании партийный публицист в Герцене взял верх и над историческим писателем, и над талантливым художником, «поэтом по преимуществу»[629].

Сомнительный принцип двойных стандартов, с которым Герцен подошел к политически неблизким современникам (таким как Хомяков), давал другим его современникам (таким как Достоевский) особые основания увидеть в фигурах, политически близких Герцену, огромный потенциал сатиры[630].

Роман «Бесы» стал в этом смысле своего рода политическим реваншем (вспомним знаменитую «плеть для нигилистов и западников»[631]) и убедительной художественной сатисфакцией – за искажение и сокрытие правды о рождении и созревании русской мысли.

По традиции все разговоры о Герцене и славянофилах непременно заканчиваются примирительной цитатой из «Былого и дум»: «Мы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинакая» (171). Мне бы все же хотелось, не нарушая традиции, сказать в конце, что вся последующая история проявляла лишь трагические различия в этой любви.

В. А. Кошелев

О пейзажной лирике А. С. Хомякова

На первый взгляд кажется, что разговор о пейзажной лирике Хомякова – это разговор «о том, чего нет».

Стоит пересмотреть сборник его лирических стихотворений, чтобы убедиться, что лишь в единичных поэтических опусах можно отыскать отдельные пейзажные элементы: «Изола Белла», «Степи», «Зима». Эти стихотворения принадлежат к раннему, «дославянофильскому» периоду поэтического творчества Хомякова; вообще же поэт как будто предпочитал обходиться вовсе без поэтического описания (и тем более – переживания) пейзажа, успешно заменяя его стихией поэтического призыва, тем, что он сам называл «басовыми нотами»: «Не презирай клинка стального…», «Не верь, не слушай, не гордись!..», «Вставайте! оковы распались!..», «Рази мечом – то Божий меч!». Это обилие «басовых нот», в сущности, и явилось основой для утверждений, что Хомяков никакой не лирик по складу своего характера: «Хомяков – человек с сильным характером, с огромным самообладанием. <…> По стихам Хомякова нельзя так разгадать интимные стороны его существа, как по стихам Вл. Соловьева. В своих стихах он воинствен, точно из пушек стреляет, он горд и скрытен».[632]

То, что истинное призвание Хомякова – лирическая поэзия, было высказано публике именно на основе его пейзажных стихов, вошедших в состав большой и драматически «неуклюжей» трагедии «Ермак» (1825–1826). Премьера («устная публикация») этой драмы состоялась вечером 13 октября 1826 года в Москве, в доме Веневитиновых, где автор прочел ее в кругу друзей, московских «любомудров», и в присутствии Пушкина. Накануне, вечером 12 октября, Пушкин, недавно вернувшийся из ссылки, там же читал свою новую драму «Борис Годунов». «На другой день, – вспоминает М. П. Погодин, – было назначено чтение “Ермака”, только что конченного и привезенного А. Хомяковым из Парижа. Ни Хомякову читать, ни нам слушать не хотелось, но этого требовал Пушкин. Хомяков чтением приносил жертву. “Ермак”, разумеется, не мог произвести никакого действия после “Бориса Годунова”, и только некоторые лирические места вызывали хвалу. Мы почти не слыхали его. Всякий думал свое».[633]

На этой премьере хомяковская трагедия потерпела неудачу. Она, вероятно, удостоилась и критической оценки Пушкина: судя по его последующим высказываниям о «Ермаке» – не очень лицеприятным: «“Ермак” А. С. Хомякова есть более произвед(ение) лирическое, чем драм(атическое). Успехом своим оно обязано прекрасным стихам, коими оно писано» («Наброски предисловия к “Борису Годунову”», 1830). Или: «Идеализированный “Ермак”, лирическое произведение пылкого юношеского вдохновения, не есть произведение драматическое. В нем всё чуждо нашим нравам и духу, всё, даже самая очаровательная прелесть поэзии» («О народной драме и драме “Марфа Посадница”», 1830)[634]. Изначальная «не драматичность» хомяковского создания противопоставлялась «драматическому» существу пушкинского «Бориса Годунова» Не случайно один из участников этих «сдвоенных» чтений И. В. Киреевский в статье «Несколько слов о Пушкине», написанной во многом под впечатлением от личного общения с поэтом, сделал неожиданное заявление: «Пушкин рожден для драматического рода».[635]

Хомяков не был «рожден для драматического рода», но литературная судьба представила очередной «вираж», определивший его как «драматического» автора. В 1827 году «Ермак» прошел театральную цензуру, и 27 августа 1829 года в Петербургском Малом театре состоялась премьера спектакля с В. А. Каратыгиным («русским Тальма») в главной роли. Спектакль имел успех и продержался на этой сцене несколько лет. Уже первые критики подметили характерную особенность: в драме Хомякова, при всей «несообразности» и растянутости действия, просматривался недюжинный лирический поэт.

Автор большой критической статьи о «Ермаке» Ксенофонт Полевой, придирчиво вычленив все драматические недостатки и фактически «разбив» всю драматическую «организацию» неудавшейся трагедии, в финале своих рассуждений неожиданно заявил: «Все, что говорили мы до сих пор, доказывает только то, что г-н Хомяков не трагик, что он не знает своего истинного признания. Но, прочитав его трагедию, всякий убедится, что как лирик он не много имеет себе соперников во всех поэтах русских». То есть оказывалось, что поэт Хомяков, в отличие от поэта Пушкина, рожден «для лирического рода»…

То и дело Кс. Полевой призывает: «Забудьте, что следующие стихи говорит Ермак, и наслаждайтесь красотою картин и гармониею звуков», – то есть предпочитает относиться к драматическому созданию как к собственно лирическому, идущему от автора. Всего же более в этом отношении его привлекает в «Ермаке» сцена из 3-го явления IV действия:

Молодой казак

Как весело во мне биется сердце. <…>

Быть может, оттого, что утро красно,

Что ветер дует так свежо. Смотри,

Как вдалеке волнистыми грядами

Ложится утренний туман;

Как всходит солнце, неба великан,

Увенчанный бессмертными огнями;

Вокруг него, как раболепный двор,

Седые облака стадятся

И от лучей его златятся.

Но он, увы! мой ослепляет взор. <…>

Земля прекрасна. Светлою росою,

Как сетью сребряной, покрылися поля;

Но там, под твердью голубою,

Всё, всё прекрасней, чем земля.

Там жаворонка песнь так сладко раздается,

Играя с ветрами, к нему, к царю светил,

Орел так весело несется.

Ах! тщетно вслед за ним душа кипит и рвется:

У смертных нет его могущих крыл.

Приведя ее, критик предается воспоминаниям: «Признаюсь, именно эти стихи я люблю пристрастно: с ними соединено для меня трогательное воспоминание!.. В одно прелестное утро, в кругу искреннем, незабвенный Веневитинов читал их, под открытым небом, глядя на восходящее солнце, доверчиво предаваясь надежде и не предчувствуя, что через несколько месяцев он уже не будет видеть красот природы, не будет озлащать их своим высоким одушевлением!.. Может быть, это нескромность; но я не стыжусь ее!..».[636]

В данном случае Кс. Полевой вспоминает, как в октябре 1826 года Д. В. Веневитинов провел вечер на квартире у него и брата – об этом же он позднее вспомнит в своих «Записках…»[637]. Критическая оценка «прекрасных стихов» внутри слабого драматического текста подкрепляется воспоминанием о недавно умершем поэте и, таким образом, приобретает дополнительную «весомость». Речь идет о трогательном пейзаже раннего утра, соотнесенном с «голосом» внеположного автору персонажа – Молодого казака. А то обстоятельство, что этому Молодому казаку, в соответствии с сюжетом пьесы, тоже осталась недолгая жизнь (его вскоре погубят враги Ермака), усиливает лирическое переживание.

В этой перспективе открывается одна существеннейшая черта лирики Хомякова вообще. Поэт как будто стесняется прямо открыть собственные лирические чувства: для них ему всегда необходимо другое, внеположное я, какое возникает при драматическом осмыслении мира. И позднее он будет «прятать» это свое «я», представляя, например, в своей «Идиллии» библейскую притчу о Навуходоносоре, превращенном в овечку, в виде «псалма», который распевают четыре персонажа из Книги пророка Даниила.

Э. Л. Радлов, автор тонкой статьи о лирике Хомякова, отмечает показательное обстоятельство, связанное с восприятием поэтом времен года: «Из всех времен года наиболее благоприятствует поэтическому вдохновению зима, так как она наименее сковывает дух и не связывает его земными наслаждениями: “Зимою в груди моей теплее кровь бежит, и взор души светлей. Мечта проснулася, и чудные видения рисует предо мной игра воображения”. “Зимним вьюгам и морозам рады заяц и поэт”»[638]. Но почему зима?

Зима – извечное русское явление природы, не существующее ни в пределах «классического» Запада, ни в пределах «классического» Востока. В статье «О возможности русской художественной школы» Хомяков указывает, что «за границей почти нет зимы»[639]. Именно в облике такого явления, любовь к которому определяет «русскую душу», она присутствует в стихотворении Фета, открывающем цикл «Снега» (1842):

Я русской, я люблю молчанье дали мразной,

Под пологом снегов, как смерть однообразной…

Леса под шапками иль в инее седом,

Да речку звонкую под темносиним льдом…

Можно ли полюбить этот «седой», «однообразный», «мразный», «молчаливый» и скованный льдом и снегами мир? Можно – по единственной причине: «я русской: я люблю». То же ощущение в хомяковском стихотворении «Зима» (1830). Та же грустная природа, тот же сумрак, то же расставание с «разгульными забавами» осени:

Вотще, исполненный невольного томленья,

Чтоб разогнать тоску и скуку заточенья,

Гляжу в замерзшее и тусклое окно:

Вокруг всё холодно, и мертво, и темно!

Вдали шумит метель, и на земле печальной

Раскинут белый снег как саван погребальный…

Но тут при всей близости мотивов с установками фетовского стихотворения уход в иную, тоже «зимнюю» данность, идущую от Державина. Зима – время «отдыха», «покоя» человека и природы, поэт в эту пору становится «Анакреоном у печки» и живет воспоминаниями о теплых днях, друзьях и иных краях:

Вокруг всё холодно, но что ж? В груди моей

Теплее кровь бежит, и взор души светлей.

Мечта проснулася, и чудные виденья

Рисует предо мной игра воображенья…

В этих «чудных виденьях» являются и «скалы Швейцарии», и «роскошь Франции», и «Италия, страна чудес», и Балканы («Марицы светлый ток»), и Турция («Эдырне горделивый»), и память о «давно увядших» друзьях и родных. Все вмещает в себя зима, и тем, может быть, она особенно значима и привлекательна. Б. Я. Бухштаб определял «зимний мир» лирики Ф. И. Тютчева как выражение «темы жизни замороженной и таящейся лишь в глубине»[640]. Для Хомякова, в сущности, эта «глубинная» жизнь и становится основной, достойной поэтического описания.

Хомякова-поэта в тех стихах, которые даны от лирического я, волнуют те состояния природы, которые применительно к лирике Тютчева определяются как «мертвый мир». Любимое время года – зима. Излюбленный пейзаж – ночной или вечерний:

Как я люблю под темным кровом ночи

Прохладным воздухом дышать

И с тихим вдохновеньем очи

К лазури неба подымать!

Там звезды яркие катятся

Вокруг невидимых осей;

Они текут, они стремятся, —

Река негаснущих огней.

О, стражи сонного эфира —

Средь черных и угрюмых туч

Залог спокойствия и мира!

Как мне приятен ваш дрожащий луч!

Это – Ермак. А вот – антураж драматических размышлений Димитрия Самозванца:

Как дремлет всё, и лентой голубою

Бежит река, спокойна, без зыбей,

И тонкий пар не тронется над ней,

И шума нет. Лишь слышно, что порою

Над городом широкий всходит гул,

Как сонного чудовища дыханье

Или волны полнощное роптанье,

Когда с зарей усталый ветр заснул.

Образ ночи – прежде всего «ночи в звездах» – обыкновенный романтический символ таинственного, глубинного познания, восходящий к шеллингианскому представлению о борьбе света с мраком, с «хаотическим движением первоначальной природы» как основе истории мира и жизни человеческой души. Но такое же ощущение волнует и вполне зрелого, далеко ушедшего от шеллингианских представлений Хомякова в его позднем стихотворении «Звезды» (1856):

Ночи вечные лампады,

Невидимы в блеске дня,

Стройно ходят там громады

Негасимого огня.

Но впивайся в них очами —

И увидишь, что вдали

За ближайшими звездами

Тьмами звезды в ночь ушли.

Вновь вглядись – и тьмы за тьмами

Утомят твой робкий взгляд:

Все звездами, все огнями

Бездны синие горят…

И в стихотворении «Ночь» (1854):

Спала ночь с померкшей вышины.

В небе сумрак, над землею тени,

И под кровом темной тишины

Ходит сонм обманчивых видений…

В обоих случаях сигналы «ночи» получают дополнительный смысл: в первом – ночное видение мира позволяет глубже проникнуть в откровения Евангелия («Ты вглядись душой в писанья / Галилейских рыбаков»); во втором – ночь подобна обману, с которым надо бороться («Ты вставай во мраке, спящий брат! / Разорви ночных обманов сети!»). В обоих случаях «ночной мир» предполагает некую императивность. Но значимыми оказываются именно сигналы ночи, а не какие-то иные.

Этими «ночными» сигналами, всегда приобретающими дополнительную семантическую нагрузку в контексте каждого конкретного стихотворения, наполнены множественные «не пейзажные» поэтические опусы Хомякова. Вот в юношеском «Послании к другу» (1822) является «в небесах полнощная заря» с ее «дрожащим блеском» – единственное указание на время описания. А описание южного «красавца острова» в стихотворении «Изола Белла» (1826) завершается указанием на «девственную» поэтическую мечту, таящуюся именно в мире ночи, «где сон ее лелеют пери».

Сигналы ночного мира возникают и в знаменитом гимне «Молодость» (1827): «Звезды в синей тверди / Мчатся за звездами», – и в строках, оплакивающих умершего друга: «И, как недремлющие очи, / Зажгутся звезды в синей мгле…» («Элегия на смерть В. К.», 1827), – и в стихах о поэтическом призвании: «Все звезды в новый путь стремились, / Рассеяв вековую мглу…» («Поэт», 1827). В этих ранних текстах ночь определяется таким ее показателем, как звезды, из атмосферы философской трагедийности (как у Тютчева) поэт переводит «ночные образы» в иную плоскость, сопрягая ночь с человеческим настроением покоя, умиротворенности, отрешенности от суеты, или – напротив – с настроением уверенного движения вперед, импульс которому дают та же ночь и звезды.

Это антиномичное приятие мира, однако, в 1830–1840-е годы уходит из хомяковской поэзии: ночь очень рано становится показателем исключительно тишины, покоя, счастья. Те ночные «данности», которые разворачиваются в его стихах, соотносятся уже не с горящими во тьме звездами, а с успокоенным, «блаженным» состоянием поэта,

Когда восстанет в тьме ночной

Вся роскошь дивная созданья

Перед задумчивой душой;

Когда в груди его сберется

Мир целый образов и снов…

(«Два часа», 1831)

С этим мотивом связывается уже лишь представление о непременном отдыхе и связанных с ним раздумьях уставшего от «дневного» бытия человека: «Пора мне мирным сном сомкнуть / Глаза, усталые от бденья» («На сон грядущий», 1831); «Молчите, пламенные думы! / Засните вновь на краткий срок!» («Думы», 1831); «Лампада поздняя горела / Пред сонной лению моей» (1837); «Бывало в глубокий полуночный час, / Малютки, приду любоваться на вас» («К детям», 1839); «Как темнота широко воцарилась! / Как замер шум денного бытия!» («Видение», 1840); «Беззвездная полночь дышала прохладой» (1847); «Братья, оставим работу денную» («Вечерняя песнь», 1853); «Жаль мне вас, людей бессонных: / Уж не лучше ли заснуть?» (1853); «Хочу всей грудью, грудью жадной / Вдохнуть вечернюю струю» («Труженик», 1858); «И в объятья кроткой ночи / Передаст покой земли» («Помнишь, по стезе нагорной…», 1859). Именно потому Хомяков-поэт оказывается удален от собственно «пейзажной» лирики, что «ночной» пейзаж, размытый и неясный, оказывается для него ближе, ибо приближает его к тому идеальному состоянию, когда воображение заменяет реальный пейзаж чем-то «мыслительным»: восходящим то ли к собственной «житейской борьбе», то ли к каким-то данностям людской борьбы и людского противостояния. В 1835 году он в одном номере «Московского наблюдателя» печатает два стихотворения, открывающиеся «ночными» сигналами:

Когда вечерняя спускается роса,

И дремлет дольний мир, и ветр прохладой дует,

И синим сумраком одеты небеса,

И землю сонную луч месяца целует, —

Мне страшно вспоминать житейскую борьбу,

И грустно быть одним, и сердце сердца просит…

(«Элегия»)

О, грустно, грустно мне! Ложится тьма густая

На дальнем Западе, стране святых чудес:

Светила прежние бледнеют, догорая,

И звезды лучшие срываются с небес.

А как прекрасен был тот Запад величавый!..

(«Мечта»)

Стихотворения кажутся несоотносимыми. Первое – образец интимной, элегической лирики: песнь «моему уединенью». Второе – ранний призыв Хомякова, подхваченный русскими славянофилами: стихотворение, которое, по выражению К. Аксакова, «вовсе не стихотворно в том смысле, что содержание и значение его далеко перешагивает узкие рамки стихотворения и вообще стихотворного периода»[641]. Но для самого Хомякова в обеих «вечерних песнях» нет принципиальной разницы, как нет ее в элегической констатации «Когда в час утренний проснувшийся Восток» и в императивном геополитическом призыве «Проснися, дремлющий Восток!». И то, и другое – показатели сходных душевных «пейзажей», только один опрокинут на внутренний мир поэта, а другой – на мир внеположных этому миру общественных данностей, которые нужно как-то изменять. И тот, и другой «вечерние» пейзажи одинаково условны и «мыслительны». И та, и другая стоящие за ними мысли одинаково важны для поэта.

Вот последнее «ночное» создание Хомякова – стихотворение «Спи!» (1859):

Днем наигравшись, натешившись, к ночи забылся ты сном,

Спишь, улыбаясь, малютка: весеннего утра лучом

Жизнь молодая, играя, блестит в сновиденьи твоем.

Спи!..

По жанру оно – проповедь, причем с простейшим толкованием самых естественных вещей, воспевающая самые незамысловатые и самые «вечные» радости человеческой жизни: отдых, покой, сон. Эти радости прямо ориентированы на три разных возраста: детство («малютка»), зрелость («труженик») и старость («старец»). Не случайно и то, что «радостью» в этой проповеди предстает и «день замогильный»: в христианской идеологии «замогильная» жизнь воспринимается как продолжение земного бытия, земной «ночи», как естественное завершение спокойствия земного «сна». Это пейзаж, ориентированный на «духовную лирику», что придает поэтической проповеди особенную торжественность и значительность.

Уже давно подмечено, что Хомяков организовывал свои зрелые стихотворения, отталкиваясь от жанра стихотворной «притчи»[642]. В «притчах» же, как правило, не бывает развернутого пейзажа: в лучшем случае дается лишь некий «антураж», указание на место и время условного повествования:

По жестким глыбам сорной нивы

С утра, до истощенья сил,

Довольно, пахарь терпеливый,

Я плуг тяжелый свой водил…

Такое же указание присутствует в евангельских притчах: «Вышел сеятель сеять семя свое» (Лк. 8: 5). А поскольку временем действия в таких «притчах» редко является ночь, то и пейзаж в них отнюдь не «ночной». Но и «день» как житейская данность в том же хомяковском «Труженике» оказывается обременительной обузой:

Стереть бы пот дневного зноя!

Стряхнуть бы груз дневных забот!..

«Ночь» остается для Хомякова неким идеалом: «ночной», «внутренний» человек не только может отдохнуть от «дневных забот», но и остаться наедине с самим собою.

Сам же Хомяков наедине с собой представал совсем иным, чем на людях. Ю. Ф. Самарин вспоминал, как он навестил Хомякова в 1852 году, после смерти жены. «Днем он работал, читал, говорил, занимался своими делами, отдавался каждому, кому до него было дело. Но когда наступала ночь и вокруг него все улегалось и умолкало, начиналась для него другая пора. Тут подымались воспоминания о прежних светлых и счастливых годах его жизни, воскресал перед ним образ его покойной жены, и только в эти минуты полного уединения давал он волю сдержанной тоске». Далее воспоминание конкретизируется: «К нему съехалось несколько человек гостей, так что все комнаты были заняты, и он перенес мою постель к себе. После ужина, после долгих разговоров, оживленных его неистощимою веселостию, мы улеглись, потушили свечи, и я заснул. Далеко за полночь я проснулся от какого-то говора в комнате. Утренняя заря едва-едва освещала ее. Не шевелясь и не подавая голоса, я начал всматриваться и вслушиваться. Он стоял на коленах перед походной своей иконой, руки были сложены крестом на подушке стула, голова покоилась на руках. До слуха моего доходили сдержанные рыдания. Это продолжалось до утра. Разумеется, я притворился спящим. На другой день он вышел к нам веселый, бодрый, с обычным добродушным своим смехом. От человека, всюду его сопровождавшего, я слышал, что это повторялось почти каждую ночь».[643]

Последние стихи Хомякова исполнены «ночной» тревоги, муки и молитвы. Они действительно «не пейзажны» по всем основным внешним признакам. А их «внутренний», «ночной» пейзаж может быть осмыслен или тем, кто углубленно вникнет в личность поэта, или тем, кто, как критик Ксенофонт Полевой, внезапно соотнесет их содержание с каким-либо эпизодом собственного духовного опыта.

С. Ю. Николаева

Поэзия А. С. Хомякова в контексте литературных связей

Поэтическое наследие А. С. Хомякова невелико по объему, но недооценено с точки зрения литературных (интертекстуальных) связей и влияния на литературный процесс. В статье Б. Ф. Егорова в томе «Библиотеки поэта» были отмечены такие связи, но, думается, далеко не все: упомянуты имена Жуковского (в связи с неоднозначной метафоричностью некоторых поэтических образов), Блока и Вл. Соловьева (в связи с темой приближающихся мировых катаклизмов), Тютчева (в связи с трактовкой «философской трагедийности ночи»), Лермонтова, Некрасова и Тютчева (в связи с темой родины), Раевского, Кюхельбекера, Рылеева и Пушкина (в связи с темой новгородской вольницы и образом легендарного Вадима Новгородского), Пушкина (в связи с антитезой «закон—воля», которая восходит к пушкинским «Цыганам» и развивается вплоть до Льва Толстого).[644]

Этот круг литературных параллелей может и должен быть расширен. В некоторых случаях речь может идти о параллелях генетических, в некоторых – о типологических, но все они представляются в равной степени значимыми для корректного современного прочтения поэтического наследия Хомякова.

Предлагая свои наблюдения, мы располагаем их в основном в соответствии с хронологическим принципом: от древнерусских аллюзий и реминисценций у Хомякова к аллюзиям и реминисценциям из произведений Хомякова в творчестве писателей и поэтов Нового времени.

Прежде всего обратим внимание на хомяковскую концепцию поэта и творчества, которая, несомненно, испытала на себе влияние древнерусского культурного наследия, преимущественно «Слова о полку Игореве». В частности, имя Бояна прямо упоминается в стихотворении «Ода» (1830):

Орлы славянские взлетают…

<…>

Их тверд союз, горят перуны,

Закон их властен над землей,

И будущих Боянов струны

Поют согласье и покой!..[645]

Упоминание о «перунах» поддерживает очевидность литературных параллелей со «Словом о полку Игореве». Образ Бояна мотивирован тем, что в стихотворении Хомякова речь идет о вражде славянских племен, которую необходимо преодолеть, равно как и в «Слове о полку Игореве» речь шла о княжеских междоусобицах, с которыми необходимо покончить. Конечно, Боян в древнерусском «Слове» – это оппонент автора-повествователя и с точки зрения идеологии, и с точки зрения эстетики. Хомяков метонимически (через посредство образа Бояна) представляет самого автора «Слова», который не прославляет князей, но «поет согласье и покой». Аллюзией на «Слово» являются и следующие строки:

Да будут прокляты преданья,

Веков исчезнуших обман,

И повесть мщенья и страданья,

Вина неисцелимых ран (90).

«Слово о полку Игореве» – это и есть печальное «преданье» о княжеских винах, «трудная» повесть «мщенья и страданья».

Итак, хомяковский Боян – это певец и рассказчик «трудных повестей». Вместе с тем в нем есть, так сказать, аутентичные черты Бояна из древнерусского «Слова», а именно: широкий полет творческой мысли и воображения. Он способен «растекаться мыслию по древу, серым волком по земли, шизым орлом под облакы». Развернутой реализацией этих метафор представляется «Желание» (1827):

Хотел бы я разлиться в мире,

Хотел бы с солнцем в небе течь,

Звездою в сумрачном эфире

Ночной светильник свой зажечь.

Хотел бы зыбию стеклянной

Играть в бездонной глубине

Или лучом зари румяной

Скользить по плещущей волне.

Хотел бы с тучами скитаться,

Туманом виться вкруг холмов

Иль буйным ветром разыграться

В седых изгибах облаков;

Жить ласточкой под небесами,

К цветам ласкаться мотыльком

Или над дикими скалами

Носиться дерзостным орлом.

Как сладко было бы в природе

То жизнь и радость разливать,

То в громах, вихрях, непогоде

Пространство неба обтекать! (72)

Данное произведение лишь на первый взгляд может показаться воплощением пантеистического мировосприятия, но на самом деле выражает творческую программу, особую эстетику универсализма, всеохватности, особого рода «украшенности» стиля, «извития словес», когда «стройные песнопенья» подобны «сладкозвучной волне», когда в каждой строчке поэта отражается красота мира Божьего.

Любопытным дополнением к хомяковской концепции поэта может служить стихотворение «По прочтении псалма» (1856), которое завершается словами, вообще отсутствующими в псалме-первоисточнике:

<…> Есть дар бесценный,

Дар, нужный Богу твоему:

Ты с ним явись, и, примиренный,

Я все дары твои приму.

Мне нужно сердце чище злата

И воля крепкая в труде,

Мне нужен брат, любящий брата,

Нужна мне правда на суде (139–140).

В этом стихотворении противопоставляется служение Богу, предпринимаемое народом Израиля, т. е. религия, принявшая некие искусственные, этикетные, установленные внешние формы (они описываются в первой части текста произведения), и вера в Бога, основанная на любви; искусство, поддержанное ученостью, и искусство «безыскусное», но религиозно-нравственное. Смысловая аналогия есть у протопопа Аввакума, ссылающегося в свою очередь на апостола Павла:

<…> и аще что реченно просто, и вы, Господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обыкъ речи красить, понеже не словес красныхъ Богъ слушает, но делъ наших хощет. И Павелъ пишетъ: «Аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любви же не имам – ничто же естъ». Вотъ, что много рассуждать: ни латинъским языком, ни греческимъ, ни еврейским, ниже иными коими ищет от нас говоры Господь, но любви с прочими добродетельми хощет, того ради и я не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русскаго.[646]

Те функции языка (государственные, богословские, научные), которые принадлежали благодаря мировой традиции греческому, латинскому, еврейскому, с успехом может выполнять язык русский. Такова позиция Аввакума, который осмыслял свой «природной» язык как синтез «московской редакции церковнославянского языка, разновидностей русского литературного языка и живой народной речи».[647]

Любовь к Богу и миру из категории духовно-нравственной превращается у Хомякова в эстетическую, способствует формированию творческой программы поэта. С древнерусской топикой и стилистикой связана у Хомякова и тема родной земли, тема Руси. «Русская песня» (1830-е?) представляет собой стилизацию народного стиха, былины и содержит в себе важнейшие мотивы, складывающиеся в целостный мотивный комплекс, в целостный образ Русской земли, заставляющий вспомнить «Слово о погибели Русской земли»:

О светло светлая и украсно украшена, земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами, крутыми холми, высокыми дубравоми, чистыми польми, дивными зверьми, различными птицами, бещислеными городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля Русская, о правоверьная вера християньская![648]

Древнерусский автор перечисляет богатства Руси, дает характеристику ее геополитического пространства и, наконец, делает итоговое заключение о роли христианства в жизни Русского государства. Пожалуй, можно говорить даже о тождестве Руси и православной веры, которое осознается автором этого произведения вполне отчетливо.

Очень важно, что все вышеприведенные мотивы из «Слова о погибели…» повторяются в «Русской песне» Хомякова:

Гой красна земля Володимира!

Много сел в тебе, городов больших,

Много люду в тебе православного!

В сини горы ты упираешься,

Синим морем ты омываешься…

<…>

По земле ходит слово Божие…

<…>

А господних слуг да молельщиков,

Что травы в степях, что песку в морях (105).

Данная параллель тем более знаменательна, что, как известно, рукопись «Слова о погибели…» была опубликована Хрисанфом Лопаревым лишь в 1890-е годы. Мог ли текст памятника быть известен Хомякову по какой-либо не дошедшей до нас рукописи, или же поэт, хорошо знавший древнерусский литературный пласт, просто угадал общую тональность, уловил самый стиль подобных описаний – это вопрос, требующий дальнейших разысканий и, вполне возможно, не имеющий перспективы быть разрешенным. В данном случае важно подчеркнуть, что древнерусский культурный слой довольно органично вошел в творческое сознание и наследие Хомякова, причем в своих лучших, вершинных образцах.

Второй аспект, на который хотелось бы обратить внимание, – это воплощение в поэзии Хомякова темы (и топоса русской культуры) «русский Бог». Как известно, этот топос появился и присутствовал еще в древнерусских воинских повестях (например, в «Сказании о Мамаевом побоище»), в поэзии XVIII века, особенно ярко у Николая Львова; затем в поэзии XIX века вплоть до иронического переосмысления в одноименном стихотворении П. А. Вяземского. Можно сказать, что во всех этих случаях речь шла об историческом пути России, о ее судьбе, о русской ментальности, о русском духе, и все варианты данной формулы восходили к реплике, якобы произнесенной Мамаем: «Велик русский Бог!».[649]

Хомяков по-своему примыкает к обозначенной традиции. В его стихах не встречается дословно выражение «русский Бог», но есть целая парадигма его вариантов и воссозданы все контексты, в которых оно могло употребляться.

Один из вариантов – характеристика русского богатыря в стихотворении «Вадим» (1828). Выступая «спасителем славян», он сопоставляется с «Богом брани», потому что «русский Бог» проявлял себя прежде всего на поле битвы:

Не столь ужасен брани Бог,

Когда мрачнее черной ночи

Несется в вихре он меж небом и землей,

Одетый ужасом, сопутствуем враждой! (78)

Еще один вариант «русского Бога» появляется в стихотворении «На перенесение Наполеонова праха» (конец 1840-х), где поражение Наполеона и победа России объясняются так:

И не меч, не штык трехгранный,

А в венце полнощных звезд —

Усмиритель бури бранной —

Наша сила, русский крест! (119)

Как видим, задолго до Льва Толстого было понято и высказано, что исход сражения решает не количество пушек и солдат, не место, на котором стоят войска, а дух народа и войска, что «нет величия там, где нет простоты, добра и правды». В тексте Хомякова это звучит так:

Нет могущества, ни силы,

Нет величья под луной!

Кроме «русского креста» и славянского «Бога брани», у Хомякова появляется еще и «парус русский». Все три словесные формулы связаны с военной проблематикой, но в первом случае речь ведется о защите от внешнего врага, во втором – от врагов вообще (в том числе от внутренних), а в третьем говорится о единении всех славянских народов вокруг «русского корабля» и «русского паруса». Хомяков весьма активно участвует в разработке важнейшей топики русской культуры.

Прочтение поэзии Хомякова в аспекте литературных связей позволяет установить соответствия с теми художниками слова, которые, казалось бы, были далеки от славянофильского направления и от поэтического мира Хомякова, но все-таки обнаруживают с ним любопытные точки соприкосновения.

Стихотворение «Степи» (1828) содержит не только пейзаж, выдержанный в духе Православия (хотя он там, несомненно, присутствует), не только противопоставление «закона» цивилизации «воле» степей, но еще и концепцию русского характера:

Ах! я хотел бы быть в степях

Один с ружьем неотразимым,

С гнедым конем неутомимым

И с серым псом при стременах (76).

Б. Ф. Егоров полагает, что это стихотворение повлияло на Л. Н. Толстого (ср. слова Феди Протасова), но корректнее, по-видимому, считать, что данное влияние было опосредовано А. П. Чеховым с его знаменитым высказыванием: «Россия – громадная равнина, по которой носится лихой человек»[650]. Чехов имел в виду сложность русской истории, обусловленную географией и национальной психологией. Свое понимание проблемы он изложил в одном из писем к Д. В. Григоровичу от 5 февраля 1888 года:

Вся энергия художника должна быть обращена на две силы: человек и природа. С одной стороны, физическая слабость, нервность, ранняя половая зрелость, страстная жажда жизни и правды, мечты о широкой, как степь, деятельности, беспокойный анализ, бедность знаний рядом с широким полетом мысли; с другой – необъятная равнина, суровый климат, серый, суровый народ со своей тяжелой, холодной историей, татарщина… славянская апатия… Русская жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается… Простора так много, что маленькому человечку нет сил ориентироваться (П 2, 190).

Художественная реализация данной темы была осуществлена Чеховым в повести «Степь» (1888), одноименной со стихотворением Хомякова, где есть герой, словно бы заимствованный у поэта-славянофила и представленный более конкретно. Этот герой занимает совершенно особое место в системе персонажей «Степи», возвышаясь и над отцом Христофором, и над Кузьмичовым, и над возчиками, и над Егорушкой, так как воплощает собой силу, вольность и власть над людьми и природой, даже над самой степью:

Кто же, наконец, этот таинственный, неуловимый Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? <…> Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах» и что его всегда ищут (С 7, 43–44).

Судя по этому фрагменту, Чехов описывает личность неординарную и неоднозначную, в которой совмещаются и черты, обусловленные влиянием цивилизации (власть денег), и черты, являющиеся следствием неизбывной, генетически закрепленной в русском человеке «степной вольницы».

В дальнейшем Чехов развивает и детализирует эту антитезу, лежащую в основе характера героя. В реальности оказывается, что «таинственный» Варламов выглядит весьма обыденно и прозаично – это «малорослый серый человечек, обутый в большие сапоги, сидящий на некрасивой лошаденке», у него «простое, русское, загорелое лицо», он «не упустит дела», на таких людях «земля держится», но главное в нем – это его независимость: «Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью» (С 7, 79–80).

В повести «Степь» (1888) с ее глубинными подтекстами, рассчитанными на читателей с изощренной памятью и «сильно искусившихся на грамоте», была воплощена концепция сложности, многообразия и единства мира, в котором живет человек. По словам Чехова, в этом произведении он раскрыл дорогие сердцу образы и картины, решившись «выступить оригинально»: «Есть много таких мест, которые не поймутся ни критикою, ни публикой; той и другой они покажутся пустяшными, не заслуживающими внимания, но я заранее радуюсь, что эти-то самые места поймут и оценят два-три литературных гастронома, а этого с меня достаточно» (П 2, 178). «Степной» замысел вынашивался долго, он не поддается однозначной расшифровке и становится яснее лишь на фоне исторических разысканий писателя, в широкой перспективе его литературных интересов той поры. Чехов отталкивался от традиций русской литературы, в том числе от поэзии Хомякова, и в то же время – не без влияния последнего – обращал свой взгляд художника в глубины русской истории и культуры.

В «Степи» имеется загадочная фраза. В разговоре о пользе книжного учения отец Христофор говорит, как бы вспоминая: «Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению» (С 7, 21). Слова о «существе» представляют собой терминологически точное определение субстанции – «общее место» всех трактатов и руководств по логике, философии, риторике и диалектике еще со времен Аристотеля. «Из философии и риторики кое-что еще помню», – замечает отец Христофор. Из какого источника взята эта фраза? Восходит ли она вообще к какому-либо конкретному источнику? Оказалось, что отец Христофор, вслед за Чеховым, «знает» это определение по книге Петра Могилы «Собрание краткия науки об артикулах веры» (М., 1649)[651], а также по «Изборнику Святослава» 1073 года.

Чехов реалистичен и документален в построении образа: отец Христофор когда-то готовился стать «ученейшим мужем», «светильником церкви», хотел «в Киев ехать, науки продолжать»; ведя беседу о пользе книжного учения, он постоянно ссылается на Нестора-летописца, апостола Павла, на одного из трех первосвятителей – Василия Великого (Кесарийского) и, наконец, на Петра Могилу – основателя Киевской духовной академии, слушателем которой отец Христофор так и не стал. Чехов редко делает «глухие» отсылки, он почти всегда дает знак, сигнал, указание на источник. В данном случае таким знаком послужило имя Петра Могилы.

Выявление древнерусских источников повести подтверждает существование связи между «степным» замыслом Чехова и «детством» русской литературы – древнерусскими темами, мотивами, образами. В пейзажах «Степи» при внимательном чтении обнаруживается ряд ключевых слов, общее поэтическое значение которых больше суммы их отдельных значений: «судьба», «счастье», «иго», «терпение», «поединок», «засада», «ненависть», «боль», «болезнь», «тоска», «скука жизни», «грусть и жалоба», «плач», «тревога и досада». Дополнительный поэтический смысл обусловлен «эффектом системы», поэтому психологическая, эмоциональная, идейно-образная целостность этого ряда выявляется только на основе системного подхода.

Отмеченная последовательность мотивов и образов не оформлена писателем в однородное синтаксическое единство, каждый из ее членов трансформирован, как бы растворен в повествовании, в связях с другими формами образности. Тем не менее она восстанавливается относительно легко, и не только потому, что в ней воплощена важнейшая для Чехова тема «тяжелой, холодной» русской истории с ее «татарщиной, чиновничеством, бедностью», поэтическая тема «судьбы человеческой, судьбы народной». Целостность и глубокая содержательность художественного мира «Степи» подтверждается яркими историко-литературными аналогиями: подобные тематические ряды часты в памятниках древнерусской литературы. Это своеобразные формулы, перечисляющие бедствия родной земли. Как показывает сопоставительный анализ, они являются «общим местом». Приведем пример: «И бяше видети тогда в граде плач и рыдание, и вопль мног, слезы неисчетенныа, крик неутолимый, стонание многое, оханье сетованное, печаль горкаа, скорбь неутишимаа, беда нестерпимаа, нужа ужаснаа, горесть смертнаа, страх, трепет, ужас, дряхлование, изчезновение, попрание, безчестие, поругание, посмеание врагов, укор, студ, срамота, поношение, уничижение» («Повесть о нашествии Тохтамыша»)[652]. Система ключевых образов «Степи» генетически восходит к подобным формулам древнерусских авторов и выполняет едва ли не главную функцию: необъятные степные пространства становятся для читателя пространствами историческими.[653]

Путешествие по степи – первый опыт Егорушки в деле постижения сложности мира и поисков своего места в нем. Среди всей совокупности древнерусских источников, сформировавших литературный пласт в «Степи», наибольшее значение для понимания авторского замысла имеет, конечно, философская цитата о «существе». Она имеет прямое отношение к концепции образа главного героя повести. Единое, целостное существо – таким вышел Егорушка из-под материнской опеки. Столкнувшись с испытаниями, которые приготовила ему судьба, сможет ли он сохранить свою цельность и самобытность и вместе с тем не замкнуться в самом себе, установить связь с миром?

Чехов нашел новые на фоне русского романа XIX века формы для изображения человека, наделив его память историческими преданиями, введя в подтекст образов быль, былину, быличку, сказку, миф – древнейшие из всех исторических преданий и создав, по его словам, «степную энциклопедию». Прозрачность и ясность подтекста поддерживалась особой системой знаков. Мифические, былинные, легендарные имена и слова помогали ориентироваться в художественном мире «Степи»: Христофор, Моисей, Соломон, Георгий Победоносец; Илья Муромец и Соловей Разбойник; летописец Нестор, Василий Великий, киевский митрополит Петр Могила, «человек на всю Европу» Ломоносов – все эти имена значили многое для внимательного читателя. Разговор же о великой пользе книжного учения, в котором прозвучала философская мысль о «существе», велся на Руси испокон веку, еще автором «Повести временных лет».

Путешествие Егорушки по степи складывалось из целого ряда картин древней жизни родной земли, из воспоминаний о ее прошлом, которое нет-нет, да и отзовется в настоящем – и тогда в непроницаемой ночной мгле почудится незнаемая страна, гроза и степные псы напомнят о грозах былых сражений, происходивших на бескрайних степных просторах, а засыхающая от зноя трава пробудит смутное ощущение тревоги, предчувствие трудного пути, трудной судьбы.

Прошлое родины, которое созидает нравственное существо человека, вступающего в большую и неведомую жизнь, – так следует понимать историческую концепцию «Степи», так воплощено в ней временное триединство (прошлого, настоящего и будущего) и метафизическая связь личности с универсумом.

Русская вольница, которая сформировалась в древности и которая дает о себе знать в новое время, подчас вступая в противоречия с законами современной цивилизации, глубокий исторический подтекст – вот что объединяет философско-историческую повесть Чехова «Степь» и философскую поэзию Хомякова. Л. Толстой устами Феди Протасова, по сути дела, эту связь подчеркнул, обозначил: «Это степь, это X век, это не свобода, а воля».

И еще один пример из творчества Чехова. Рассказ «Черный монах» (1893) давно интригует литературоведов своей таинственностью, неоднозначностью, загадочностью. Во множестве работ делаются попытки обнаружить истоки образа монаха, объяснить видение магистра Коврина научно-медицинскими познаниями или же философскими увлечениями писателя. Не углубляясь в детальный анализ чеховского текста, вспомним, что главная коллизия чеховского рассказа – противоборство индивидуализма, книжной премудрости, гениальности и зла, с одной стороны, и добра, тихой веры и упования владельцев сада на Божью волю, с другой, – также предугадана в поэзии Хомякова. «Видения», воссозданные Хомяковым, могут быть для лирического героя как благими прозрениями, так и мрачными, бесовскими наваждениями. В «Видении» (1840) лирический герой беседует с Богом:

Как темнота широко воцарилась!

Как замер шум денного бытия!

<…>

Ты здесь, ты здесь, владыка песнопений,

Прекрасный царь моей младой мечты!

Небесный друг, мой благодатный гений,

Опять, опять ко мне явился ты!

<…>

По-прежнему эфирным дуновеньем,

Небесный брат, коснись главы моей;

Всю грудь мою наполни вдохновеньем;

Земную мглу от глаз моих отвей! (116–117)

В чеховском рассказе явление черного монаха Коврину происходит в похожей обстановке и тоже поначалу выглядит как проявление благодати:

Ни человеческого жилья, ни живой души вдали, и кажется, что тропинка, если пойти по ней, приведет в то самое неизвестное загадочное место, куда только что опустилось солнце и где так широко и величаво пламенеет вечерняя заря… Монах в черной одежде, с седой головой и черными бровями, скрестив на груди руки, пронесся мимо (С 8, 234).

Речь монаха, обращенная к магистру Коврину, отчетливо соотносится с хомяковским «Видением» и воспринимается как ответ на призыв лирического героя Хомякова:

Ты один из немногих, которые по справедливости называются избранниками Божиими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно… Вы воплощаете собой благословение Божие, которое почило на людях (С 8, 241–242).

Так Чехов показывает сам механизм прельщения человеческой души бесовским соблазном под видом благодати.

У Хомякова в стихотворении «Широка, необозрима…» (1858) раскрывается внутреннее состояние человека, обольщенного злыми, бесовскими силами, порабощенного мировым злом и неверием и ожидающего пришествия не Бога, но самого дьявола:

Но в своем неверьи твердый,

Неисцельно ослеплен,

Все, как прежде, книжник гордый,

Говорит: «Да где же он?

И зачем в борьбе смятенной

Исторического дня

Он проходит так смиренно,

Так незримо для меня,

А нейдет, как буря злая,

Весь одеян черной мглой,

Пламенея и сверкая

Над трепещущей землей?» (142–143).

В рассказе «Черный монах» магистр Коврин видит нечто подобное – такое же мрачное видение:

Едва он вспомнил легенду и нарисовал в своем воображении то темное привидение, которое видел на ржаном поле, как из-за сосны, как раз напротив, вышел неслышно, без малейшего шороха, человек среднего роста с непокрытою седою головой, весь в темном и босой, похожий на нищего, и на его бледном, точно мертвом лице резко выделялись черные брови» (С 8, 241);

На горизонте, точно вихрь или смерч, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Контуры у него были неясны, но в первое же мгновение можно было понять, что он не стоял на месте, а двигался с страшною быстротой, двигался именно сюда… Босые ноги его не касались земли… (С 8, 234).

Эта «оптическая несообразность», казалось бы, безобидная, подчиняет душу, разрушает личность человека и даже окружающий его мир: погибает прекрасный сад, умирают те, кто его растил и лелеял, расстается с бренной оболочкой и сам «гений» – магистр Коврин. Художественной задачей Чехова становится показать эволюцию героя от одного полюса, положительного, духовно-религиозного, к другому, отрицательному, к полюсу индивидуализма, бездуховности и безнравственности, продемонстрировав губительность безверия и чрезмерного увлечения книжной фарисейской премудростью. Безусловно, в художественном мире Хомякова в данном случае предваряются чеховские открытия, они содержатся в этом мире в форме зародыша, малого зерна, из которого Чехов «выращивает» собственную концепцию трагически напряженного духовного поиска своего современника.

Далеко не исчерпав вопрос о литературных связях поэзии Хомякова, можно сказать, что основные ее темы (творчество, Русская земля, русский бог, Русь-степь, индивидуальный духовный опыт и поиск современного человека) делают стихотворное наследие Хомякова весьма заметной и влиятельной органической частью в составе русской литературы. Это наследие невелико по объему, неброско по жанрово-стилевым находкам, но замечательно по богатству высказанных мыслей, которые доминировали в истории русской литературы на всем ее протяжении.

М. А. Можарова

Л. Н. Толстой и А. С. Хомяков в литературных спорах 1850-х годов

Начало литературной деятельности Л. Н. Толстого пришлось на время бурных споров о судьбе России, назначении литературы, роли писателя в жизни общества. Познакомившись с московским кружком славянофилов, севастопольский офицер и начинающий писатель стал участником их бесед и споров. В доме Аксаковых 21 мая 1856 года Толстой впервые встретился с А. С. Хомяковым и записал в дневнике: «Остроумный человек»[654]. В 1906 году Толстой вспоминал: «Он был блестящий, общительный человек <…> он позвал меня к себе <…> вероятно, чтобы узнать взгляды молодого литератора. Милое впечатление осталось»[655]. Хомякову было тогда 52 года, Толстому – 28 лет. Поздние воспоминания Толстого о 1850-х годах несут на себе печать почти ностальгической грусти и умиления. «Мое время»[656] – так называл он эти годы. Но в дневнике 1858 года есть и другая запись о встрече с Хомяковым: «Хомяков вилял передо мной весьма слабо. Зашел к нему. Старая кокетка!» (48, 5). О чем спорили в тот день два мыслителя, неизвестно. Очевидно лишь (и краткие дневниковые записи Толстого это подтверждают), что атмосфера спора сопровождала почти каждую его встречу как со славянофилами, так и с западниками.

В день знакомства с Хомяковым Толстой вступил сразу в два спора: «Спорил с Константином о сельском чтении, которое он считает невозможным. Вечером у Горчаковых с Сергеем Дмитриевичем спорил о совершенно противном; С. Д. уверял, что самый развратный класс крестьяне. Разумеется, я из Западника сделался жестоким Славянофилом» (47, 74). Позиция К. Аксакова основывалась на уважении к крестьянину, на подлинной заботе о его нравственной чистоте. Категоричное же неприятие им изданий для народа объяснялось убеждением в исключительно подражательном характере русского просвещения, «полтораста лет не знающего самостоятельной деятельности». Аксаков не мог согласиться с тем, что «просвещение наше вздумало просвещать простой народ и для этого выдает народные книги»[657]. Казавшееся столь очевидным К. С. Аксакову положение вызывало, однако, многочисленные и не менее категоричные возражения. В том же 1859 году, когда К. C. Аксаков высказал эту мысль в статье «Народное чтение», В. Ф. Одоевский в письме к Хомякову не удержался от замечания, что К. С. Аксаков «не понимает ни русского народа, ни его потребностей, ни телесных, ни духовных».[658]

Спор, в который вступил Толстой, имел давнюю историю. Возражая К. С. Аксакову в 1856 году, Толстой занял такую же позицию, какую в 1845 занял В. Ф. Одоевский, огорченный и удивленный, по его выражению, «выходкой против народных чтений» со стороны Хомякова, считавшего все издание «Сельского чтения» «крайне оскорбительным явлением и выражением глубокого, ничем не заслуженного и <…> непозволительного презрения к просвещаемому». Одоевский, печатавший свои произведения и в «Сельском чтении», и в «Библиотеке для воспитания», противопоставлял этому мнению свою позицию, заключавшуюся в просветительской работе, а не в «отстранении», не «в кулачном бою ни за что ни про что, а так, оттого, что не по-нашему»[659]. И. В. Киреевский в том же 1845 году в заметке о повести Ф. Н. Глинки «Лука да Марья», высоко оценив «мастерский язык» этой маленькой книжки, писанной для народа, утверждал, что «неизбежная необходимость времени требует уже и от простого народа принятия новой образованности». Написать книгу для народа, по его мнению, «есть уже само по себе не только дело доброе, но еще из самых благодетельных. <…> Ибо народ наш нуждается в здоровой умственной пище; за неимением ее при новой, беспрестанно более распространяющейся грамотности может он обратиться к самой вредной, самой пустой, самой невежественной литературе и, по несчастью, уже начинает обращаться к ней. <…> Вот почему мы думаем, что писатель, способный противустать этому разрушению народных понятий, может быть одним из самых благодетельных деятелей нашего времени»[660]. Эти строки удивительно соотносятся с дневниковой записью еще неизвестного в литературе двадцатитрехлетнего Толстого: «<…> народ, в среде которого есть лица, жаждущие просвещения, не имеет литературы и не будет иметь до тех пор, пока не начнут писать для народа» (46, 70).

Через полвека после опубликования заметки Киреевского его биограф В. Н. Лясковский отметил, что в ней Киреевский высказал «в высшей степени верный взгляд на значение и задачи книг для народного чтения», что «и теперь <…> трудно сказать что-нибудь более веское и разумное, чем эти немногие строки; тогда же они должны были показаться чем-то неслыханным и вряд ли даже нашли сочувствие во многих читателях»[661]. Действительно, многое во взглядах Киреевского не принималось не только читателями, но и близкими ему членами московского кружка. Например, о программном сочинении И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» И. С. Аксаков писал И. С. Тургеневу: «Знайте, что ни Константин, ни я, ни Хомяков не подписались бы под этой статьей»[662]. И. С. Аксаков определил и особое положение И. В. Киреевского среди славянофилов: «Как ни высоко ценил Хомяков его философские труды, между ними не было той крепкой связи единомыслия, какая установилась <…> между Хомяковым, Самариным и К. С. Аксаковым»[663]. Сам Киреевский однажды вынужден был признаться: «Славянофильский образ мыслей я разделяю только отчасти, а другую часть его считаю дальше от себя, чем самые эксцентрические мнения Грановского»[664]. Об этих расхождениях необходимо упомянуть, так как взгляды Киреевского, прежде всего литературные и педагогические, были близки Толстому.

В 1844 году решалась судьба «Москвитянина». Согласившись стать его редактором, И. В. Киреевский сразу же пригласил к сотрудничеству в журнале Т. Н. Грановского, желая, как он писал В. Ф. Одоевскому, сделать «Москвитянин» «журналом хорошим, чистым, благородным, сочувствующим всему, что у нас есть благородного, чистого и хорошего»[665]. Но планам этим не суждено было в полной мере осуществиться: «Москвитянин», как и первый журнал И. В. Киреевского «Европеец», вскоре был закрыт. Одоевского поразило равнодушное отношение к этому Хомякова: «“Москвитянин” умер, и ты говоришь об этом так хладнокровно <…> ты радуешься, что не будешь говорить с публикой, что ты заедешь к гуннам, антам и венедам и к другим историческим призракам! – для меня это горе и горькое горе! <…> для меня неужели радость писать для народа; возиться с детьми и писать для них “Азбуки”? И мне бы веселее было удариться хоть, например, в алхимию – что за сахар? не чета твоим антам и гуннам! Да мало ли забав у меня? а контрапункт, а ботаника, а математика, к которой вот уже два года так и тянет меня – но увы! – я пишу для народа и для детей потому, что никто другой не пишет, а посему необходимо писать для тех и для других. <…> Если вы, господа, знаете всю подноготную русского человека, зачем вы не пишете для него, для чего нас своим письмом не учите <…>». В этом же письме Одоевский, признавшись, что «Москвитянину» он многим обязан, заметил: «Странная моя судьба, для вас я западный прогрессист, для Петербурга – отъявленный старовер-мистик; это меня радует, ибо служит признаком, что я именно на том узком пути, который один ведет к истине».[666]

Собственному пути к истине остался верен и Толстой, занимавший в любом споре независимую, самобытную позицию, нередко соединявшую и примирявшую крайности воззрений спорящих сторон. Не разделяя, подобно Киреевскому и Одоевскому, в полной мере ни славянофильских, ни западнических воззрений, Толстой позже избрал для себя именно такую форму просветительской деятельности, как писание народных рассказов и «Азбуки». В 1860 году он утверждал: «нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем» (60, 325). Но спор о пользе или вреде грамотности для народа не потерял значения для Толстого и в пору его занятий школой: «Над спорами, полезна ли грамота или нет, не следует смеяться. Это очень серьезный и грустный спор, и я прямо беру сторону отрицательную. Грамота, процесс чтения и писания, вреден» (60, 329). Толстовский вывод совершенно согласуется с тем, что составляло убеждение Хомякова: «Знание не есть еще истинное просвещение <…> многие люди, лишенные по обстоятельствам жизни знания научного, но глубоко проникнутые нравственным светом, ближе к полному просвещению, чем многознающие, но лишенные силы жизни духовной».[667]

Совпадение точек зрения Одоевского, Киреевского и Толстого в вопросе о книгах для народа во многом было обусловлено и их собственной многолетней педагогической практикой. Говоря же о расхождениях Толстого и Хомякова во мнении о том, какой может быть конкретная деятельность на ниве народного просвещения, необходимо помнить об их совершенном единодушии в главном – в уважении к традиционным формам русской жизни, насущным потребностям народа, в стремлении уберечь просвещаемого от пагубных влияний.

В 1858 году в статье «Об общественном воспитании в России» Хомяков писал: «Правило, что воспитание в России должно быть согласно с бытом семейным и общинным, указывает более на то, чего избегать должно, чем на то, что должно делать». Он был уверен, что «можно и должно устранять» всё то, что враждебно принадлежащим народу жизненным началам, но «развивать самые начала почти невозможно». Деятельность, относящаяся к народному образованию, по его мнению, должна быть по преимуществу действием «отрицательным», «действие положительное» представлялось Хомякову сомнительным.[668]

Своеобразным ключевым понятием стало отрицание и в литературно-эстетических построениях Хомякова. В «Речи по случаю возобновления публичных заседаний Общества любителей российской словесности» Хомяков говорил, что художник «становится постоянно поневоле, так же как и вся мысль общества, в чисто отрицательное отношение к русской жизни». Любовь к России, по убеждению Хомякова и братьев Аксаковых, могла выразиться только «характером отрицания»[669]. У больного подражательностью русского общества и словесность не могла иметь никакого общественного значения. Даже Пушкин, по мнению Хомякова, «не развил в себе высших духовных стремлений, и если они попадаются у него, то разбросанно, более как вздохи временного ропота на себя, чем слова сознательного достоинства»[670]. Это было сказано в 1859 году и вполне соответствовало тому, что писал Хомяков в 1845: «<…> никогда, до нашего времени, не было ни одного поэта (в стихах или прозе), который бы во всей целости своих творений выступил как человек вполне русский, как человек вполне свободный от примеси чужой».[671]

Иначе оценивал пушкинское творчество Киреевский, в первой своей статье (1828) указавший на то, что даже в ранний период творчества Пушкина нельзя назвать «простым подражателем», и позже (в 1845 году) заметивший, что «литература наша могла иметь полный смысл до конца жизни Пушкина и не имеет теперь никакого определенного значения»[672]. Для Киреевского «период поэзии русско-пушкинской» не был связан с подражательностью. Не без участия Киреевского, никогда не изменявшего своих взглядов на творчество Пушкина, сложный и долгий путь Толстого к пониманию и признанию Пушкина закончился не просто радостным открытием, а настоящим прозрением – он стал для него в 1850-е годы и источником вдохновения, и духовной опорой. Опасение, что Пушкин «забудется и не будет более перечитываться» (5, 271), было основным в размышлениях Толстого о судьбе современной литературы.

Общественно-историческая основа, положенная в основание литературно-эстетических воззрений, приводила славянофилов «к путанице конкретных оценок русских писателей-современников»[673]. Касалось это не только Пушкина, который, по словам И. С. Аксакова, томился чувством «отрешенности от народа, сознанием своей беспочвенности, недостатком полной жизненной реальности положительных идеалов»[674]. Гоголь, «высший всех своих предшественников»[675], тоже «не договорил своего слова»[676]. Славянофилы жили ожиданием нового дарования, пытаясь обрести его, например, в писательнице Н. С. Соханской (Кохановской). В письме к ней И. С. Аксаков восклицал: «Вы наше давно искомое и желанное»[677]. Хомяков, видевший в Кохановской «новый блестящий талант в повествовательном роде», на заседании Общества любителей российской словесности в 1860 году говорил: «Никогда, может быть, со времени нашего бессмертного Гоголя, не видали мы такой светлой фантазии, такого глубокого чувства, такой художественной истины в вымысле, как в произведениях, подписанных именем г-жи Кохановской».[678]

Толстовская же оценка произведений писательницы была невысокой: «<...> увы! нет чувства меры, и не художник» (60, 291). С самим Толстым славянофилы, в отличие от Киреевского, не связывали в это время своих литературных надежд[679]. Вообще вся послепетровская литература, «так мало выражающая сущность русского духа»[680], представлялась им ненародною. «Таланты, разумеется, у нас есть, – писал К. С. Аксаков в “Обозрении современной литературы” (1857), – но “общего хода” литературы, которая есть “собрание чужих форм, разных отголосков, и только”, “не изменяют и таланты”».[681]

Толстой в 1895 году упомянул о своем согласии со славянофилами в оценке периода «литературного хищничества, когда паразиты отбились от народа»[682], но и тогда он отделил этот период от пушкинской и послепушкинской эпох. А свою вступительную речь в Обществе любителей российской словесности, произнесенную 4 февраля 1859 года, Толстой завершил прямым полемическим обращением к славянофилам: «<…> словесность наша вообще не есть, как еще думают многие, перенесенная с чужой почвы детская забава <…> она стоит на своих прочных основах <…> сказала и еще имеет сказать многое и есть серьезное сознание серьезного народа» (5, 272–283).

Тезис о подражательности, став краеугольным камнем в историко-литературных построениях славянофилов, логично приводил к признанию особого значения обличительной литературы, названной Хомяковым явлением «необходимым и отрадным». Обращаясь к Толстому, назвавшему себя «односторонним любителем изящной словесности», Хомяков напомнил о вечной истине: «Художник <…> всегда человек своего времени»[683]. Но для Толстого верность «чистому искусству»[684] не означала ухода от действительности. «Поэтом действительности» для него, как и для Киреевского, был именно Пушкин, характер творчества которого отличала «соответственность с своим временем»[685]. Гармония правды и красоты была самым важным для Толстого. В своей речи он выразил это так: «Литература народа есть полное, всестороннее сознание его, в котором одинаково должны отразиться как народная любовь к добру и правде, так и народное созерцание красоты в известную эпоху развития» (5, 272). Нарушение этой гармонии, предпочтение чего-то одного означало для Толстого разрушение художественности. Именно это и происходило на его глазах, когда «политическая и в особенности изобличительная литература <…> поглотила все внимание публики и лишила художественную литературу всего ее значения» (5, 271).

Хомяков, видевший в обличительной литературе «законное явление словесной жизни народа», говорил также о неизбежном слиянии «в одно гармоническое целое» разнообразных отраслей человеческого слова, но при этом делал акцент на особом значении переживаемой «минуты», когда обличение делается «священным долгом для литератора»[686]. Этого не мог принять Толстой, которому обличительная литература представлялась «политическим грязным потоком» (60, 248). Быть обличителем означало для него быть «возмущенным, желчным, злым», каковым он быть не желал, ибо только «человек любящий» может «сделать добро и ясно видеть вещи» (60, 75)[687]. Повесть «Альберт», вполне «пушкинская» по замыслу и воплощению, была последним произведением, отданным Толстым Некрасову. В 1858 году сотрудничество Толстого в «Современнике» прекратилось, с 1859 года журнал стал называться не только литературным, но и политическим. К этому же времени относится дневниковая запись Толстого: «Политическое исключает художественное, ибо первое, чтобы доказать, должно быть односторонне» (48, 10). И в этом замечании слышится возражение славянофилам. В «Обозрении современной литературы» К. С. Аксаков утверждал, что «есть эпохи в жизни народной, когда при всяком, даже поэтическом, произведении является вопрос: что этим доказывается? <…> Такова наша эпоха».[688]

Толстой же отказывался признавать какое-то особенное значение «теперешнего времени»: «Я живу в вечности, и потому рассматривать все я должен с точки зрения вечности. И в этом сущность всякого дела, всякого искусства. Поэт только потому поэт, что он пишет в вечности»[689]. Завершив работу над «Казаками», он отметил в дневнике: «Эпический род мне становится один естественен» (48, 48). Стремление передать спокойное, бесстрастное, гармоническое видение мира ощущается и в рассказе «Три смерти», заключительная часть которого – смерть дерева – не была понята читателями[690]. «Дерево умирает спокойно, честно и красиво. Красиво, – потому что не лжет, не ломается, не боится, не жалеет. – Вот моя мысль», – объяснял Толстой (60, 266). Эпическое спокойствие присутствует и в описании смерти мужика, и в равнодушии окружавших его людей. Во всем рассказе нет обличительства, понимаемого в духе времени.

И все же Хомяков не был неправ, когда, обращаясь к Толстому, говорил: «Вы были, и вы будете невольно обличителем»[691]. Это видимое противоречие снимается при внимательном рассмотрении того, какой смысл вкладывал Хомяков в понятие «обличение». Испытывая, по его собственным словам, «всегдашнее глубокое отвращение от всякого политического вопроса»[692], Хомяков видел в обличительной литературе не «произведение прихоти или раздражения каких-нибудь отдельных лиц», а «публичную исповедь общества». Обращаясь к Толстому, он говорил о «постоянном требовании самообличения», свойственном природе человека и природе общества, о том, что «есть истинная, высокая красота» в «покаянии, восстановляющем правду и стремящем человека или общество к нравственному совершенству», о том, что обличительная словесность иногда может быть «целительницею общественных язв». Для Хомякова, всегда и во всем являвшего себя прежде всего православным христианином, невозможен был взгляд на обличение как на «орудие для страстей злых»[693], обличаться мог только грех.

Хомяков-богослов и Хомяков-художник неразделимы. Мысль о целительном действии покаяния, приводящем к нравственному совершенству, самая главная в системе его исторических, философских и литературно-эстетических взглядов. В поэтическом обращении Хомякова к России (1854) есть такие строки:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

<…> Скорей омой

Себя водою покаянья <…>

Молись молитвою смиренной,

И раны совести растленной

Елеем плача исцели!

Это «постоянное требование самообличения» было отличительной чертой толстовского художественного творчества, никогда не имевшего ничего общего с политически тенденциозным обличительством. Написанный в 1857 году рассказ «Люцерн» завершается (отсутствовавшей в ранней редакции) авторской отповедью самому себе. Толстой обличает себя в гордости, приведшей к тому, что он сделался судьей богатых обитателей гостиницы и бедного музыканта. Он видит в своем «маленьком, пошленьком негодованьице» проявление неведомой для него «премудрости Того, Кто позволил и велел существовать всем этим противоречиям» (5, 26). Самообличение восстанавливает нарушенную гармонию. Глазами смиренного христианина смотрит Толстой на происшедшее с ним в отеле Швейцергоф. В тот день, когда произошло описанное в рассказе событие, Толстой записал в дневнике: «Чего хочется, страстно желается? не знаю, только не благ мира сего. – И не верить в бессмертие души!» (47, 141). Вспомнив одну из встреч с Хомяковым, Толстой сказал: «Я тяготился тогда очень, что не верю, мне хотелось верить, особенно с славянофилами тяготился этим, я ждал от него приведения меня к вере».[694]

Искания духовной и творческой гармонии были трудными. Итогом их в 1850-е годы стало признание «гармонического колебания» в разрешении противоречий «единственным справедливым жизненным чувством». На заданный самому себе вопрос: «Неужели такой закон природы, что полезное противоречит прекрасному, цивилизация поэзии?» (5, 199, 198), – Толстой не находил ответа. Задумав еще в самом начале своего творческого пути написание книги с названием «Что нужно для блага России и очерк русских нравов» (1846), Толстой на рубеже 1860-х годов стал школьным учителем, ибо прогресс в России, по его убеждению, должен исходить из народного образования. Так год вступления в Общество любителей российской словесности оказался для него и годом ухода из литературы. Возвращение в нее стало новым этапом, в котором темы славянофилов по-прежнему оставались темами жизни Толстого.

С. Чертков

Деоника в поэзии А. С. Хомякова

Научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших Господу.

Кол. 3, 16

I

Теория литературного рода предстает ныне областью проблематической. Исток противоречивых формулировок кроется в понимании категории бытия. Пока ей приписывается предикат абсолюта, сознание остается вмятым в наличную плоскость, а «обман призраков погрязший в чувственности разум принимает за истину»[695]. Только с признанием сущего как трансцендентной и высшей ипостаси и после соотнесения с ним непосредственно реального мир обретает должный объем. Бытие нам дано, к сущему мы призваны. Человек стоит на развилке: сверни влево – и жизнь потеряет одно измерение, ты будешь намертво раздавлен стенами материи. А правый путь – труд духовного возрастания, постижения предвечного замысла и приведения бытия в соответствие с ним. Мы созидаем себя, поскольку наделены «творческой способностью осуществлять надлежащее» (преп. Максим Исповедник) – не механическим мастерством «отражения» или обезьяньим артистизмом «подражания», но талантом преображения, лишившись которого, стали бы безвольными, как зеркала.

Таковы предпосылки возникновения деоники как представления идеальной реальности в искусстве и выражения авторской веры – «уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» (Евр. 11, 1).

Литературе тесно в рамках установившегося деления по родам. Простейший пример – популярные песни «Интернационал» и «Священная война». Попробуйте соотнести их с членами «универсальной» триады – кроме комичных натяжек, вряд ли что-то получится. Художественное творчество не может быть с достаточной точностью описано в системе трех координат. Необходимо еще одно измерение. И оно существует.

Деоника (греч. δέον – должное, необходимое, надлежащее[696]) – наряду с лирикой, эпосом и драмой, четвертый основной род художественной литературы, высшая умопостигаемая реальность, норма, к которой необходимо стремиться, идеальный образ, преображенное естество.

Анализ сочинений 50 русских поэтов XVIII—XX веков выявил более 1000 вещей, в разной мере относящихся к данному роду[697]. И известен человечеству он был с древнейших времен, начиная с «Поучения Птахотепа». Духом назидания было проникнуто любое письменное творчество. Диоген Лаэрций среди семи видов речи указывает приказание, просьбу и призыв. Платон устами Сократа возвещает, что прекрасное стихотворение должно выполнять и насущные жизненные функции: быть молитвой, воззванием, наставлением. По Аристотелю, поэт подражает «тому, как было и есть; или тому, как говорится и кажется; или тому, как должно быть». Для Горация одна из целей поэзии – наставлять и поучать. Кант высшим ее проявлением считал способность изображать идеал. Все это не что иное, как де-оника в своем многообразии. Именно по ее направленности и силе следует судить о месте писателя в духовной иерархии, именно она выявляет систему ценностей автора, ибо человек есть то, что он желает. «Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет» (Лк. 12, 34).

Природа эпоса – бесконечное становление; деоника есть нечто ставшее, предельная точка развития. Эпическое повествование отражает исторический процесс; деоника рисует его конечную цель. Деонический вектор однозначно задает будущее, как правило, превышающее всякую надежду, или неизбежное, или желанное. Это «воспринимаемый образ сверхъестественной реальности» (Б. Успенский). Но неправомерно отождествлять деонику с фантастикой (возможное и должное слабо коррелируют), что явно видно на примерах православной иконы или в ином ракурсе «Государства» Платона. Утопия как жанр, безусловно, входит в деоническую сферу, но целиком ее не заполняет. Обманчиво и внешнее сходство с идиллией, ведь «картинки быта – не символы бытия» (С. Аверинцев). Да, наглядно воплощенная красота деонична.., если смертельные противоречия не искусственно затушеваны, а творчески преодолены. Безмятежность замершего существования прямо противоположна чувству тяжелейшего пути до представленной цели. Деоника всегда подразумевает переворот. «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего» (Рим. 12, 2). Она рождается из признания недостатка в прошедшем и неполноты в современном, стремится охватить все бытие, предполагает осознанный акт изменения существа, подспудно готовя нас к нему, никогда не обещает легкой добычи. Но это и не голый протест – довлеющим оказывается мир преображенный. Как только появляется даже скупая удовлетворенность действительностью, наслаждение или непринужденное ликование, т. е. происходит растворение в созерцании конкретно-чувственных форм, – на сцену выступает лирика.[698]

Разумеется, любые границы есть плод нашего умозрения, авторского метода, проведение их само по себе акт творческий[699]. Синтез в рамках одного произведения искусства различных способов претворения мысли уже говорит о достоинстве. Но познание чистых форм объективно полезно, как и вполне плодотворно в литературе смешение родов (и жанров), в чем убеждают и стихи А. С. Хомякова.

Особенности его зрелой поэзии – непоколебимая однозначность, уверенность, непременно возвышенный пафос, а также ясная мысль и предельно четкая идея. Заметим, что эти определения характеризуют и всяческую деонику, в отличие от лирики, которой свойственны пестрота, мимолетность, зыбкость и беспредельное кружение. Лирика, взятая сама по себе, есть только эмоция, ведь она основывается на впечатлении, чувственном ощущении, находя сладость в их непрестанной смене – в самом течении бытия. В лирической проекции детали преувеличенно масштабируются, а каждое субъективное впечатление самоценно. Любому иному повествованию имманентна формальная самоустраненность личности автора. «Слова, которые говорю Я вам, говорю не от себя; Отец, пребывающий во Мне, он творит дела» (Ин. 14, 10). Хомяков обличает различия первоначал как «я и от меня» и «я, но не от меня». Личный момент остается, но в качестве снятого. Только с XVIII века субъективность получает неслыханные права, а самовыражение делается суверенным явлением культуры. Древнерусские «писатели “самоустраняются” из своих сочинений, потому что боятся “самосмышления”, боятся впасть в гордыню, первый из семи грехов смертных[700]. Они страшатся личной точки зрения. Их цель – выразить общее, земское, соборное мнение»[701]. «Художник <…> растворяет свою личность в воссоздаваемом <…> полотне. Даже когда его субъективность проступает, она не похожа на лиризм. Оценки <…> выносятся не от своего имени, а от лица традиции, обычая, веры, народа. Поэт отдает свой голос чему-то бесконечно более значительному, чем он сам»[702]. Деонический поэт упивается «не ничтожными событиями собственной жизни <…> он вещает правду и суд промысла <…> мещет перуны в сопостатов, блажит праведника, клянет изверга»[703]. Вот и вся разница!

Деоника, в сравнении с лирикой, есть «более глубокая форма духовного самосознания» (А. Ф. Лосев). Она всегда диалектична и претендует на то, чтобы стать всеобщим правилом. Ее задача – преодолеть видимые противоречия жизни, справиться с изменчивым потоком переживаний, доведя их до логического предела, превратить в долг и моральную обязанность. Только долг способен обуздать страсти. Только деонике по силам раскрыть содержание и цель личности и всего мироздания.

Бытует множество определений, с разным эмоциональным знаком выражающих отношение критиков к искомому предмету[704]. Не было пока только имени… Симулякр «дидактическая литература» указывает ныне глухую провинцию в непомерной лирической империи. Противостояние пользы и наслаждения разрешилось гегемонией последнего. Причина грехопадения литературы – примат души над духом. Но простодушие древних не ведало в поэзии ничего, кроме воспевания, а дидактичность мыслилась присущей всей литературе (и не только ей!), хотя дьявольский подлог уже ощущался – его констатирует Платон: искусство уклоняется от выражения истины, познания первооснов и воплощения нравственных образов. И все же еще два века назад Байрон почитал за высший род (!) поэзию высоконравственную (дидактическую), имеющую своим предметом просвещение и улучшение человека.

Действительно, дидактика – органическая часть деоники, они соотносятся как поучение и представление. Наоборот, публицистика (как размышление на заданную тему или полемика) далеко не всегда приводит к однозначному надлежащему. В предельном значении деоника предстает как мудрость, и величайший ее образец – Библия. Русское поэтическое поле пока не рождало урожая добротнее, чем под плугом А. С. Хомякова. «Ценить и благодарить следует глубоко православного поэта <…> за то, что мощным голосом своим нарушил царственный покой самодовлеющего неверия, подорвал надменно величественный и дерзко самозванный престиж его, поколебал хотя отчасти гнетущий плен вавилонский»[705]. Если бы глагол «урожденного поэта, провидца»[706] был услышан (а скорее, востребован!) наравне с пушкинским, он принес бы столько же практической пользы, сколько вреда причинило русской культуре творчество поэтического антипода Хомякова. Но это уже чистая деоника.

II

Соблюдая хронологический принцип, уместно рассмотреть 15 произведений Хомякова, последовательно выявляя особенности композиции и сущность мысли. Структурный анализ позволит установить, в какой форме оная бытийствует, и наметить первичную типологию.

1. «Ода» (1830). Имеет три части: вполне эпическая первая завершается требованием, вторая состоит из проклятий, а третья рисует будущий век. Из неприятия действительности через ее отрицание возникает иное бытие. Его устроение, по мнению автора, совершенно: деяния, нарушающие моральные нормы, подвергнуты остракизму; торжествуют принципы, без обсуждения почитаемые высшими. Два деонических пласта: нечто существующее необходимо преодолеть, и тогда установится верный ход вещей, каковой и описан. Картина несколько абстрактна и метафорична, в отличие от конкретности символики позднего периода. Но несомненно, что «Ода» как цельная вещь не может быть приписана ни к одному известному роду литературы, несмотря на наличие их отдельных атрибутов.

2. «Вдохновение» (1831). Зачин – чистый призыв. Далее следует констатация закона мироздания, долженствующего осуществиться независимо от желания человека, условно сводящаяся к импликации «если.., то...». Целиком стих есть императив («поступай так, ибо…») и звучит как предупреждение, предостережение.

3. «Орёл» (1832). Иное построение, сочетающее методы 1, 2. Побуждение к выполнению моральных обязанностей с целью вернуть падшее бытие к истинному порядку. Причем одно деоническое деяние, поданное как максима, служит условием другого, на которое автор уповает.

4. «Ключ» (1835). Первая часть – лирическое описание действительности (хотя и умозримой), но затем создается перспектива, русло ширится и устье сливается с небом. Поэт воспаряет над плоскостью текущего дня, и взору открывается будущность. Ее восприятие не менее лирично, но это есть чаяние («верю, что так будет»).

5. «Остров» (1836). Та же схема, но с одним разительным отличием. Можно назвать вторую часть антиутопией, но куда вернее слово «приговор». Налицо и разница с 2: благополучный исход не подразумевается. Заключительное четверостишие, постулирующее упование автора, не относится к объекту приговора, хотя весь стих и воспринимается как предостережение.

6. «России» (1839). Похожая 2-частная композиция, снова развертывается полотно реального бытия. Но уже в первую часть вводится предостережение и наглядные примеры неизбежной кары за преступление завета; во второй дается предначертание должного пути, взывание переходит в наказ следовать ему, за что и грядет достойная награда.

7. «На перенесение Наполеонова праха» (1840). Пример органического сочетания деоники с эпосом. Причем первая предстает как наказ, а объяснением его верности служит упование («Пусть…») на действенность совершенного.

8. «Не говорите: “То былое…”» (1844). Снова пример деонического эпоса. В построении отметим, как начальная апофатическая деоника переходит в требование.

9. «Воскресение Лазаря» (1852). Звучит молитва, и если она будет услышана, должно произойти желаемое автором (ср. с 2).

10. «Ночь» (1854). Пламенный призыв совершить некие поступки, насущно необходимые для всякого человека. Типичное побуждение к исполнению долга.

11. «России» (1854). В I—II пятистишиях дается представление о долге, V– VI – призыв к выполнению условий его воплощения, а в VII указаны конкретные пути исполнения.

12. «Раскаявшейся России» (1854). Упование на совершение желаемого (ср. с 9) плюс призыв исполнить оное. Впервые возникает мотив благословения.

13. «Счастлива мысль, которой не светила…» (1858). Так должно поступать, дабы получить искомое.

14. «Труженик» (1858). Полемика. Стандартно лирической первой части противостоит призыв исполнить долг перед Богом, а разрешается коллизия смирением и крепкой верой следовать завету.

15. «Подвиг есть и в сраженьи…» (1859). Аналогично 2, 13.

Итак, деоника обнаруживает себя в следующих типах[707]:

I. Констатация законов, максима (2, 13, 15).

II. Представление о долге (5, 10, 11).

III. Апофатика (8).

IV. Призыв (11, 14). Многообразию действий соответствуют модусы:

а) молитва, просьба (2, 5, 9);

б) побуждение, увещевание (3, 10);

в) приказ, требование (1, 5, 8);

г) предупреждение, предостережение (2, 5, 6);

д) проклятие, благословение (1, 12);

е) наказ (6, 7);

ж) запрет, завет.

V. Предначертание (указание) пути (6, 11).

VI. Стимул, в том числе примеры награды или кары (6, 13).

VII. Чаяние, упование (3, 4, 5, 7, 12).

VIII. Образ будущего века (1, 4, 5, 13).

Авторским методом построения стиха чаще всего является путь от ущербного бытия к абсолюту упования, от картинок текущих событий к символам горнего мира. Эпический и лирический потоки вливаются в деоническое море и растворяются в нем. Как правило, двух-, трехчастную структуру организует развернутая метафора; антагонизм видимого и надлежащего подчеркнут сменой форм повествования. Так создается конфликтность, напряженность ситуации, «поэзия уже не погружает в приятное подобие сна <…> она окликает душу, как резкий сигнал к пробуждению»[708]. А эпическая манера, к которой Хомяков тяготеет, сглаживает откровенную моралистичность.

III

Перейдем к сущности деоники Хомякова и рассмотрим авторское идеальное мироустройство, путешествуя по преображенной ойкумене.

В центре ее, превыше всех и в славе (6, 8, 12), по милости Божьей (8) стоит Россия – прощенная после слезного покаяния за бывшие грехи (8, 11, 12), преодолевшая гордыню, смиренная и молящаяся, полная жертвенной любви (3, 6, 8, 12) и дарящая верой (5, 6). Исполнив волю Бога, свое предназначение (13) и моральную обязанность (3), она кроваво сокрушила внешнее зло (6, 7, 11, 12), преодолела внутренний раздор (1), помогла младшим братьям (1, 3) и теперь является охранительницей (6) союза (1) любви (3, 6), властвующего над землей (1, 5). В единстве с Богом и святыми (4) она духовно окормляет (3) не только семью освобожденных ею от рабства славянских народов (3, 6, 11, 12), но и весь мир (4), делясь с ним богатством мыслей (4, 12). А над могилой сокрушенных (5, 6, 11) гордецов-противников высится крест (7).

В деонической стране Хомякова день начинается с молитвы: народ, воспламеняясь духом (10), коленопреклоненно (10, 11) молится в храме за себя и всех падших и обремененных (7, 10). Здесь же пребывает и автор, воскресший по глаголу Христову и славящий Господа (9). Затем человек творящий, художник в самом широком смысле, непрестанно борясь с ленью (2, 14) как главным врагом творчества, отринув соблазн мирского наслаждения (2) и дремотного покоя (14), достойно принимает дар небес (2), дабы слиться с ними (1, 2, 3, 4, 6, 13, 15)[709]. До поздней тьмы (14) он терпеливо (15) свершает свыше назначенный удел, в поту трудясь на Господней ниве, борясь с косностью и злом (14, 15) силою мысли и слова (2, 4, 5, 9, 13). Ночная (10) молитва укрепляет дух, и снова – день, и снова – труд.

Для полноты картины перечислим устраненное Хомяковым из высшей реальности (апофатическая деоника). Кроме уже указанного, с негодованием изгнаны: вражда и сраженья одноплеменников (но только их!) (1, 8); насилье в отношении семьи славян (3, 4); бешеные страсти (4, 8); лукавство, гордыня и славолюбие (5, 6, 7, 8, 12); власть государства над Церковью (5); клевета, двоедушие и разврат (8); неправый суд, лесть и ложь (11); слепая и низкая (!) злоба (7, 11, 14, 15).

Деонический мир Хомякова насквозь диалектичен. Главная пружина и движущая сила его становления – антитеза гордыни и смирения, но не рабского (2, 3, 5, 8, 11, 15), а подлинного (5, 6, 8, 11, 12, 14). Ей соответствует противопоставление славы мирской (5, 6, 7) и Божьей (5, 6, 9, 12)[710]. Это есть «чистейшая исповедь Православия»[711]. Но присутствует и еще одна дихотомия: долга государства и личности. Образное воплощение получают жестко разграниченные К. Аксаковым понятия «государство» и «земля»[712]. Здесь обнажается нерв всей истории человечества, ведь задачи сторон прямо противоположны: сохранение власти (причем любой ценой) и смирение как путь ко спасению. Соответственно, и цели находятся в разных измерениях (сугубо земном и запредельно небесном), и методы их достижения отличаются (убивать/подавлять и трудиться/жертвовать). В идеальном мире Хомякова, откликаясь на Божеский призыв, субъекты должны действовать по-разному, да и сам он звучит то просительно (в форме предложения) (5, 6, 11, 12), то требовательно (приказа) (9, 10, 14). Напрашивается параллель с известной дефиницией: кушитство – иранство, культурами завоевательной (1, 5, 6, 11, 12) и земледельческой (2, 13, 14). Но в отличие от учения блаженного Августина (к трактату которого «О граде Божьем» и восходит сия оппозиция), здесь обе предстают выразителями Божьей воли, хотя путь личностный все же почитается за высший подвиг (15). Нам явлено «оригинальной красоты общество, соединяющее патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства».[713]

Поэзия Хомякова – не только органичное продолжение славянофильской историософии, но и синтез, завершение «глубоко обдуманной <…> нравственно-богословской системы»[714], преодоление мнимого конфликта свободы и необходимости, нечто «третье, долженствующее возникнуть из взаимной борьбы двух враждующих начал»[715]. На то она и деоника, чтобы претворять боль в радость!

Вы бы хотели жить в таком мире?

Завершат мое оглашение два императива, полностью воплощенные Хомяковым. Его современник и единомышленник В. Гюго призывал: «Подобно светочу, должен [поэт] шествовать впереди народов, указывая им путь. Он должен вернуть их к великим принципам порядка, морали и чести. <…> Истинный поэт никогда не будет эхом никакого другого слова, кроме слова Божия»[716]. А святитель Иоанн Кронштадтский заповедовал: «Люди образованные <…> сочинители и писатели <…> должны служить к славе Божией и пользам народа… на началах Православной Церкви»[717]. «Не должно ни у кого и спрашивать, нужно ли распространять Славу Божию пишущею рукою. <…> Это мы обязаны делать по мере сил своих и возможности. Таланты надо употреблять в дело. Коли будешь задумываться об этом простом деле, то диавол, пожалуй, внушит тебе нелепость, что надо иметь только внутреннее делание».[718]

Трагично, что до конца этот подвиг не осилил никто из русских поэтов, кроме Хомякова.

Г. В. Косяков

Метафизика бессмертной души в лирике А. С. Хомякова

А. С. Хомякова давно признали самобытным русским философом-славянофилом и общественным деятелем. Однако до сих пор его лирика не изучена должным образом, хотя в его поэзии осмыслялись как актуальные для эпохи вопросы, так и вечные метафизические и религиозные проблемы. В лирике Хомякова отразились ключевые стили и направления: одическая традиция XVIII века, черты русской элегической школы, поэтические искания любомудров, образность ориентальной поэзии, гражданственный пафос лирики декабристов, «метафизическая поэзия» Ф. И. Тютчева и М. Ю. Лермонтова.

В русской эстетике начала XIX века метафизическая идея бессмертия, соотносимая с пророческим даром поэта, становилась основой для целостного постижения универсума, в котором имманентное и трансцендентное стремятся к единству. Романтические принципы самовыражения души, модель восхождения к абсолюту закономерно приводили к прояснению религиозного смысла бытия. В работе Ф. В. Шеллинга «Об отношении реального и идеального в природе», повлиявшей на развитие европейского романтизма в целом и любомудров в частности, высказывается мысль о «вечном единстве бесконечного и конечного»[719]. Для Шеллинга явление материального, ограниченного мира выражает на субстанциональном уровне «внутренние движущие силы универсума»[720]. Именно «сила творения» воплощает «вечное понятие» в живой организм, наполняет его метафизическим смыслом. Искусство в понимании романтиков помогает прозреть в явлении сущее, абсолютный идеал.

Уже в ранней лирике Хомякова акцентирована гносеологическая идея целостного и отстраненного познания ограниченного земного мира человеческим сознанием благодаря постижению им собственной бессмертной сущности:

И на печали, на желанья

Глядишь, как юный серафим…

(«В альбом сестре», 1826)[721]

В этом послании осознание бессмертия создает грусть, которая в понимании русских романтиков, например В. А. Жуковского, выражает сущность христианского миросозерцания[722], позволяет испытать целостное переживание в единстве молитвы, чувства и мысли. Духовный мир человека по своей глубине и непостижимости сопоставляется с макрокосмом. Образной доминантой, соотнесенной с бессмертием, выступает звездное небо, которое в лирике Хомякова связано с идеей величия Творца:

И хоры звезд, как празднество ночное,

Свои пути свершают над землей.

(«Видение», 1840).[723]

В элегиях Хомякова, как и в произведениях Тютчева, Лермонтова, «песня» звезд знаменует хвалу Творцу, универсальную духовную и бессмертную жизнь, противопоставленную хаосу, смерти и небытию. На смысловом уровне очевидна преемственность платонизму, а также немецкой метафизике конца XVIII – начала XIX века, в которой звездное небо воспринималось в качестве «сияющей книги бессмертия»[724]. Поэт обращается к традициям православной культуры, где звезда – сакральный символ Богородицы и Христа, который есть «звезда светлая и утренняя» (Отк. 22, 16). На русскую романтическую поэзию в осмыслении метафизики бессмертной души повлияла и русская поэзия XVIII века, прежде всего духовные оды М. В. Ломоносова.

В лирике Хомякова лицезрение красоты и величия мира (ночного звездного неба, степи, моря) порождало живое ощущение бессмертия, внутренней свободы, полноты мироощущения и покоя. В стихотворениях Хомякова («Вдохновение», 1831; «Элегия», 1835) сакральная символика звезды сближается с образом росы: роса, как и заря, знаменует просветление земного мира небесным, становится земным свидетельством рая, Царствия Божиего.

Метафизика бессмертия в лирике Хомякова находит образное выражение в форме связанных между собой духовных устремлений.

В стихотворении «Молодость» (1827) выражено пантеистическое слияние с миром, обретение гармонии:

Я хочу природу,

Как любовник страстный,

Радостно обнять.[725]

В поэзии Хомякова возникают образные аллюзии и реминисценции с трагедией И.-В. Гёте «Фауст», в которой постижение героем бессмертия души происходит в результате осознания величия мира в момент заката. У Хомякова, как и у Гёте, свет выступает формой проявления Творца в мироздании, синтеза имманентного и трансцендентного:

Иль солнце льет лучи, как пламенный поток,

На ясный мир небес, на суету земную…

(«Элегия», 1835).[726]

Ощущение «фаустовского» мгновения, вбирающего в себя полноту вечности, становится формой максимального жизнеутверждения человека в мироздании.

Лирический пейзаж произведений Хомякова часто становится аллегорическим и символическим, как в «Послании к другу» (1822), где величие земного мира отображает идеал естественного человека Ж.-Ж. Руссо, раскрывает гармонию космоса, сакральным центром которого выступает дуб как мировое древо, вводит библейский контекст и подтекст (образы пустыни, льва). В финале послания выражена идея обретения покоя в полноте Бога:

Мы будем течь к морям, к кончине,

Без шума, без валов седых.[727]

Как и в лирике Тютчева, в творчестве Хомякова раскрывается христианское отношение человека к природе как символическому выражению горнего мира, родовых основ жизни. Акт поэтического вдохновения Хомяков выражает как максимальную творческую активность души, не подвластной ограниченностям жизни, смерти:

Но что в груди певца таится,

Того не в силах ты отнять.

(«На новый 1828 год»).[728]

Для Хомякова вдохновение – это богоподобный дар создавать, творить, воплощать. Поэт утверждает провиденциальное его начало, целостный характер приобщения к истине и идеалу: оно соединяет познание и самопознание, озарение и рефлексию.

В элегии «Сон» (1828) творчество соотнесено с познанием земного и горнего миров, с молитвенным горением. Эпитет «пречудный» акцентирует внимание на духовной активности, таинстве богоподобного поэтического творчества. Элегия раскрывает, как и философская притча В. Одоевского «Смерть и Жизнь», драматический процесс вечного обновления жизни: духовная активность – смерть – воскресение. Идея возрождения и вечного пребывания активной души в полноте жизни подчеркнута в произведении Хомякова кольцевой композицией и экспрессивным рядом глаголов: «гремели», «вонзалися».

В элегиях «Два часа» и «Вдохновение» (1831) раскрывается представление о поэтическом озарении, сопоставимом с пророческим экстазом. Философский зачин элегии «Два часа» – «Есть» – вносит пафос утверждения диалогичности поэтического творчества, отражающего взаимодействие имманентного и трансцендентного, влияние божественного Логоса на душу поэта. Поэтическое творчество, соотнесенное с огнем и волной («огненной струей», «сладкозвучная волна»), – это мгновенное вдохновение, сошествие божественной силы. В лирике Хомякова с поэтическим вдохновением соотнесен эпитет «сладкий», знаменующий идею гармонии и «рай сладости». Здесь раскрывается триада: томление души – преображение – покой, – отражающая на личностном уровне концепцию исторического процесса, сформулированную любомудрами. Вторая часть элегии антитетична первой, ибо в ней раскрыто томление души, не находящее себе позитивного разрешения из-за отсутствия «божественного света», соединяющего в себе музыку и Логос.

Пророческий характер вдохновения подчеркивается церковнославянской образностью («зенница», «терн», «молния», «распахнутся небеса»). В лирике Хомякова частотна персонификация творческой, духовной силы в образах гения, ангела-хранителя.

В стихотворении «Надпись на картине (ангел спасает две души от сатаны)» (1848) в рамках трехчастной композиции раскрывается диалектика воплощения – земной жизни – возвращения на небесную родину. Поэт намечает две возможности жизнетворчества человека: активное приобщение к земному миру и отстранение от него, сохранение «юного чела». После физической смерти «образ» души продолжает сохранять индивидуальные черты, единство субстанционального и земного.

В лирике Хомякова («Элегия на смерть В. К. К<иреевского>», 1827; «На сон грядущий», 1831) смерть воспринимается как освобождение духовной субстанции, как родовой удел, – отсюда идея приятия кончины. Поэт подчеркивал, что в бессмертной душе человека, как и в истории, ведут борьбу молодость и старость, воскресение и смерть. Аналогом воскресения на уровне внутреннего духовного мира выступает конструктивное воспоминание.

Осмысляя метафизику бессмертия, Хомяков указывает на особые его формы в истории, в памяти народа: в оде «Бессмертие вождя» (1823) момент гибели героя за родину становится максимальной формой его жизнетворчества, победой над смертью. В стихотворении «Желание покоя» (1825) бессмертие также соотнесено с образным рядом памяти о старине, славе.

Хомяков раскрывает представление о генетической форме бессмертия в стихотворении «К детям» (1839). Крестное знаменье и молитва выражают охранительное начало, оформляющее связи между душами, которые оказываются сильнее смерти. Тема отеческой любви возводится к ее абсолютной форме – благодати Бога к человеку.

Ощущение бессмертия на уровне лирического переживания в поэзии Хомякова становится одной из ключевых метафизических идей, проясняющих онтологический статус человека, в котором бессмертная духовная жизнь познает себя через конечную и индивидуальную форму. При этом продолжаются традиции Православия, немецкой классической философии, любомудров. Идея бессмертия выступает в качестве мировоззренческой доминанты в гносеологии, онтологии, эстетике, этике и историософии Хомякова, нацеленной на обретение искомого идеала полноты бытия, единства имманентного и трансцендентного миров.

И. Б. Ничипоров

«Я прижму природу к трепетному сердцу…»: пейзаж в духовной лирике А. С. Хомякова

В поэзии Хомякова, занимающей одно из ключевых мест в его творческом и научном наследии, постижение природного бытия становится важнейшим путем самопознания лирического «я», открытия им мира в целостности его онтологических, культурно-философских и социально-исторических оснований.

Пейзаж органично входит у Хомякова в сферу его психологической, интимной поэзии, отражая тончайшие нюансы лирического переживания. В такой ипостаси предстают образы природы в стихотворении «Молодость» (1827), построенном как романтическое по духу дерзостно-восторженное воззвание лирического героя к природной – небесной и земной – беспредельности: «Небо, дай мне длани / Мощного титана!»[729]. Сугубо личностное оказывается здесь в органичном взаимопроникновении со вселенским. В порыве религиозно-мистического озарения герой ощущает свою равновеликость природному мирозданию, что на уровне поэтики художественного пространства отражается в переосмыслении реальных пропорций картины мира:

Я схвачу природу

В пламенных объятьях;

Я прижму природу

К трепетному сердцу…

Мощь жизнепорождающей стихии природы, причастной своим «вечным бореньем» и «пламенной жизнью» вечности, становится вместилищем страстных сил бурлящей юности. Мотив неустанно движущейся жизни создает здесь необычную для поэтической традиции динамическую перспективу видения земного и особенно небесного бытия, где «звезды в синей тверди / Мчатся за звездами…». Динамика микро– и макрокосма запечатлена здесь в энергии стиховой ткани: в подвижном ритме коротких строк, яркой цветовой гамме, а также в звуковой инструментовке – с явным преобладанием открытых напевных гласных и сонорных согласных:

Небо, дай мне длани

Мощного титана:

Я хочу природу,

Как любовник страстный,

Радостно обнять.

Жажда наполнить душу живительными ритмами бытия Божьего природного мира подчас обуславливает в стихотворениях Хомякова тенденцию к стиранию субъектно-объектных граней в отношениях личности и мироздания. Так, в стихотворении «Желание» (1827) императив духовной целостности предопределяет то, что развитие лирического переживания сопряжено с устремленностью героя к «перевоплощению», участному «вживанию» в многообразные лики природы – от небесных светил до «стеклянной зыби» земных вод. В сопоставлении со стихотворением «Молодость» здесь дано большее разнообразие проявлений природы, которые могут выражаться в движениях как страстных, бурных, так и в плавно скользящих, умиротворенных, что на лексическом уровне стихотворения передается богатством семантического потенциала глагольных форм: «разлиться в мире», «с солнцем в небе течь», «скользить по плещущей волне», «буйным ветром разыграться», «пространство неба обтекать»…

В более позднем «Ноктюрне» (1841), органично вписывающемся в традицию медитативной лирики, развитую в творчестве Жуковского, Тютчева, постигается глубинная диалектика «роптанья» и мудрого покоя природы, которая, проецируясь на законы душевной жизни, художественно раскрывает единство земного и небесного, человеческого и природно-космического. В системе характерных для романтизма образов и ассоциаций – «неба как моря», «бездны небесной и бездны морской», тишины, «далекого берега» – прорисовываются грани сокровенного общения лирического «я» с дремлющим ночным космосом. Венцом этого общения становится обретение душой детской чистоты и открытости горнему миру, что привносит в нее духовное трезвение и сосредоточенность, способность приблизиться к незамутненному преломлению божественной первозданности: «Вечное небо гляделось бы в ней / Со всеми звездами».

Созвучен тютчевской лирике поэтический интерес Хомякова к изображению переходных состояний природы, ассоциирующихся с антиномиями душевного мира. На подобных параллелях строится в его лирике ряд пейзажно-психологических элегий. В поэтической миниатюре «Заря» (1825) аллегорическая пейзажная зарисовка этого явления, промыслительно «поставленного Богом» в качестве «вечной границы <…> меж нощию и днем», переходит в прямое обращение к одушевленной природе, содержащее религиозно-философское прозрение неизбывной в своем трагизме двойственности человеческой сущности:

Заря! Тебе подобны мы —

Смешенье пламени и хлада,

Смешение небес и ада,

Слияние лучей и тьмы.

В «Элегии» (1835) композиция и система пейзажных мотивов, примечательная, в частности, оригинально найденным образом-олицетворением («И землю сонную луч месяца целует»), запечатлели психологический параллелизм предрассветной природы и переливов душевных переживаний, в которых ночные тревоги и смятение, порожденные удаленностью от Бога света, превозмогаются силами света и открытием новых горизонтов духовного самоосмысления:

Готовая к борьбе и крепкая как сталь,

Душа бежит любви, бессильного желанья,

И одинокая, любя свои страданья,

Питает гордую безгласную печаль.

Пейзажные образы обретают в поэтическом творчестве Хомякова религиозно-философскую значимость, представая как средоточие и выражение молитвенных импульсов лирического «я».

Пейзаж-молитва рисуется в стихотворении «Поэт» (1827), образный ряд которого построен на соприкосновении вселенского, звездного простора, преисполненного Божественным славословием («Все звезды жизнью веселились / И пели Божию хвалу»), и человеческого существования, чающего преодоления своей конечности. В планетарной, насыщенной философскими раздумьями пространственной перспективе приоткрывается глубина религиозного осмысления трагедийной отторгнутости земного греховного мира от божественного всеединства:

Одна, печально измеряя

Никем не знанные лета,

Земля катилася немая,

Небес веселых сирота…

Кульминацией стихотворения становится настоянное на сокровенном богообщении творческое озарение души художника, способной, слагая «Богу гимн» и впитывая в себя тайну Его небесного бытия, превозмочь сиротскую отчужденность земного от горнего: «И дал земле Он голос стройный, / Творенью мертвому язык».

Достигаемый силой художнической интуиции прорыв к созерцанию природы в ее первозданной, послушной божественной воле, «как в первый день творенья», целостности живописуется в стихотворении «Степи» (1828), а стихотворения «Видение» (1840), «Ночь» (1854), «Звезды» (1856) объединены изображением ночной космической беспредельности. «Хоры звезд», подобных «лампаде пред иконой», «горящие… бездны синие» образуют сферу таинственного соприкосновения лирического «я» с Творцом, с гармонизирующими его внутреннее устроение ангельскими силами. Сквозными становятся здесь формы прямого обращения к душе как собственной, так и «спящего брата» – участника эстетического переживания – с призывом к духовному трезвению:

И полный сил, торжественный и мирный,

Я восстаю над бездной бытия…

Проснись, тимпан! проснися, голос лирный!

В моей душе проснися, песнь моя!

Образ ночи имеет в данном контексте и аксиологическую окрашенность, воплощая не только природную бесконечность, но и греховную помраченность внутреннего мира, запутавшегося в «сетях ночных обманов» и жаждущего преображения «сердца дремлющей мглы».

Высветление вселенского в индивидуальном осуществляется в стихотворениях Хомякова через углубление в природу как в сокровенный текст Божьего послания человеку, запечатленный в «мыслях» звездного мира. В стихотворении «Звезды» значима в этом плане «книжная» метафорика. В пространстве «горнего мира», пройдя путь внутреннего очищения, герой прозревает письмена евангельского свидетельства о Христе:

Ты вглядись душой в писанья

Галилейских рыбаков —

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Бесконечный свод небесный…

А в стихотворении «По прочтении псалма» (1856) композиционный центр образует обращенный к человеку Божий глас, который возвещает истинный смысл как «бесконечности небес», «утробы скал», так и земной человеческой стези: «Мне нужен брат, любящий брата, / Нужна мне правда на суде».

Аксиологически весомая динамика философского пейзажа прочерчивается в «Вечерней песни» (1853), этом поэтическом молении героя о прозрении своего пути, нераздельного и неслиянного с путями пребывающего в неустанном движении «солнца святого» и горней Вселенной в целом: «Господи, путь наш меж камней и терний, / Путь наш во мраке…Ты, свет невечерний, / Нас осияй!..». В стихотворении же «Старость» (1827) в подвижном образе мира, «воспрявшего из колыбели», звезд, «стройно полетевших в небесной синей высоте», обозревается разомкнутая в вечность панорама вселенской истории, внутренне имманентная исканиям «утомившейся в обманах» души:

Придет ли час, когда желанья

В ее замолкнут глубине

И океан существованья

Заснет в безбрежной тишине?

Пейзажные образы в лирике Хомякова выводят и на осмысление духовно-нравственных и эстетических аспектов художественного творчества, его почвенной сердцевины, поэтически переданной в стихотворении «Две песни» (1831):

<…> то песнь родного края

Протяжная, унылая, простая,

Тоски и слез и горестей полна…

По принципу притчевого параллелизма построено стихотворение «Жаворонок, орел и поэт» (1833), где «надоблачный размах крыл» небесных птиц являет искомую духовную высоту художника в отношении постигаемого им мироздания. Во «Вдохновении» (1828) образная ассоциация поэта с растущим «средь Аравии песчаной» древом, которое источает «росу благоуханья», когда «рука пришельца <…> его глубокой раной просечет», служит утверждением подлинного творчества как жертвенного подвига, ведущего к катарсическому просветлению сердца творца. А в стихотворении «Труженик» (1858) элегические картины крестьянского труда, образ преодолевающего утомление и соблазняющие мечты о «дубравах» и «звонком ручье» пахаря подготавливают взволнованный лирический монолог поэта, молитвенно обращенный к Богу и заключающий осознание императива труднического, самозабвенного отношения к Божьему миру и ко внемлющим художественному слову людским душам:

Не брошу плуга, раб ленивый,

Не отойду я от него,

Покуда не прорежу нивы,

Господь, для сева Твоего.

Образ природного космоса становится у Хомякова и ядром гражданско-патриотической лирики, являя свою бытийную укорененность в глубинах национального духа.

Стихотворение «Ключ» (1835) построено на развернутом метафорическом уподоблении и рисует Россию в образе «тихого, светлого», потаенного до определенного исторического рубежа животворящего ключа, которому велением Высшего Промысла суждено, как верит поэт, переродиться в полноводную реку, утоляющую «духовную жажду» многих «чуждых народов». Активное присутствие лирического «я» проявляется здесь в его проникновенном обращении к стихии родной земли как прообразу скрытых от «людских страстей» «кристальных глубин» души, которые он стремится сберечь от внешних бурь. Величие и просветляющая сила патриотического чувства выражаются здесь в одическом стиле, мажорной цветовой гамме, выдержанной в серебряно-лазурных и солнечных тонах:

И солнце яркими огнями

С лазурной светит вышины,

И осиян весь мир лучами

Любви, святыни, тишины.

Раздумья о значительности будущей исторической миссии России как центра православного славянства наполняют пейзажные образы в стихотворениях «Мечта» (1835), «Киев» (1839). В первом из них циклические законы бытия природы, проявляющиеся, в частности, в движении небесного светила, ассоциируются с ритмами истории и интуициями о духовном кризисе западноевропейской цивилизации: «Ложится тьма густая / На дальнем Западе, стране святых чудес». Именно в христианской культуре «дремлющего Востока» поэт усматривает залог торжества «пламенного светила» веры, просвещающего «мертвенный покров» механистичной цивилизации. Культурно-исторический и даже политический смысл обретает целостная пейзажная картина в стихотворении «Киев» (1839). Мощь этого национального природно-культурного единства подчеркивается изображением беспредельности географического пространства – от «Киева над Днепром» до «старого Пскова» и «верха Алтая», от «Ладоги холодной» до «Камы многоводной»… Осмысление судеб западных земель Украины («Братцы, где ж сыны Волыни? / Галич, где твои сны?») сквозь призму притчи о блудном сыне привносит в поэтическое раздумье о «святом лоне» Отчизны напряженно-драматические ноты:

Пробудися, Киев, снова!

Падших чад своих зови!

Сладок глас отца родного,

Зов моленья и любви…

Таким образом, природный мир в поэзии Хомякова явился средоточием сокровенных граней лирического переживания, интуиций об исторических судьбах России на перекрестии Востока и Запада. В многообразии земных и небесных пейзажей, в художественном взаимопроникновении конечного и беспредельного поэт-мыслитель провидел пути божественного преображения тварного естества, его приобщения к вечности. Природное бытие, запечатленное в синтезе элегически-напевных и одических, ораторских интонаций, образует у Хомякова и сферу таинственного богообщения, и пространство, где развертывается масштаб ищущей религиозно-нравственной, культурно-исторической мысли лирического «я».

С. В. Шешунова

«Светлое воскресенье» А. С. Хомякова и пасха в русской литературе XIX—XX веков

И наше исповедание —

Одно и без изменения:

Пасхальное ликование,

Прощение, воскрешение.

Ю. Иваск

В 1844 году А. С. Хомяков переложил «Рождественскую песнь в прозе» («A Christmas Carol in Prose») Ч. Диккенса, созданную всего годом раньше, в повесть «Светлое Христово Воскресенье». В. А. Кошелев, установивший в 1991 году авторство Хомякова, показал, что это переложение не было простым заимствованием: оно отвечало внутренним потребностям русской литературы, которая как раз в ту эпоху искала пути для художественного воплощения особенностей православной культуры. Здесь Хомяков первым выразил то, что Гоголь через год теоретически оформил в своем «Светлом Воскресенье».[730]

Впоследствии эти потребности были реализованы русскими писателями уже в оригинальных, незаимствованных сюжетах, где прощение во имя Христа, возрождение героя, просветление его жизни приурочено ко времени пасхального цикла праздников – от Великого поста до Троицы и Духова дня. И. А. Есаулов и В. Н. Захаров рассмотрели с этой точки зрения ряд классических произведений – рассказы И. А. Бунина и А. П. Чехова, романы Б. Л. Пастернака и М. Е. Салтыкова-Щедрина, но в первую очередь – Ф. М. Достоевского[731]. Этот ряд можно было бы продолжить, включив в круг рассмотрения сочинения авторов второго и третьего ряда как XIX (например, «В лесах» П. И. Мельникова-Печерского), так и ХХ века («Пароль» И. И. Савина, «Побежденные» И. Н. Римской-Корсаковой). Если В. Н. Захаров предпочитает говорить о пасхальном рассказе как особом жанре, то И. А. Есаулов поставил вопрос об особом пасхальном архетипе православной соборной культуры, определяющем своеобразие русской литературы независимо от жанровых ограничений.[732]

Не вдаваясь в обсуждение этих теоретических проблем, вернемся к повести «Светлое Христово Воскресенье» и отметим одну ее особенность. Еще В. А. Кошелев указал, что текст у Хомякова в два раза короче, чем у Диккенса[733]. Однако в последнем абзаце все наоборот. Финал Диккенса краток. Это лаконичные, энергичные фразы: «<…> and it was always said of him, that he knew how to keep Christmas well, if any man alive possessed the knowledge. May that be truly said of us, and all of us! And so, as Tiny Tim observed, God Bless Us, Every One!». Перевод Т. Озерской несколько длинее: «<…> и про него шла молва, что никто не умеет так чтить и справлять святки, как он. Ах, если бы и про нас могли сказать то же самое! Про всех нас! А теперь нам остается только повторить за малюткой Тимом: да осенит нас всех Господь Бог своею милостью!»[734]. А вот текст Хомякова:

Но про него <…> все говорили, что никто не умел быть так весел и счастлив в Светлое Воскресенье, как он, что никто не умел так хорошо праздновать его, с таким любящим вниманьем и так много делать добра и помогать своему ближнему <…> с той любовью и кротостью христианина, которая требует, чтобы не ведала наша левая, что подает правая…

Дай-то Бог, чтобы и про каждого из нас мог всякий тоже сказать, что сумеем и мы сделать из каждого Божьего дня Светлое Воскресенье каждому последнему из наших страждущих братий – когда нас только ни призовет к нему его строгая нужда… Помните, дал же когда-то такое обещанье в своем добродетельном порыве Скруг своему Духу будущего и, как слышно, по мере сил и возможности, сдержал слово. Да обещает то же и каждый из нас тому душевному ангелу-хранителю, которого он избрал для своего будущего! И да благословит нас на такой подвиг всей жизни. Господь наш, всех нас и каждого, большого и малого, – как то, помните, раз сказал маленький Степа.[735]

У Хомякова финал вдвое длиннее, чем у Диккенса. На фоне той краткости, которая свойственна его переложению, это, конечно, особенно значимо. Условием той пасхальной радости, которую читатель может испытать в реальности, оказывается «подвиг всей жизни» – тот самый, который, как напишет Хомяков в стихотворении 1859 года, свершается «в терпеньи, / Любви и мольбе». Поэтому трудно согласиться со словами В. А. Кошелева о том, что превращение Скруга «явно утопично, но Хомяков и не настаивает на нем <…>. Просто эта утопия и эта мечта – часть того праздника Светлого Воскресения, который, в отличие от веселого английского Рождества, наполнен наивысшим смыслом»[736]. Во-первых, мечта, а тем более утопия, – понятия, плохо совместимые с православной верой, сердцем которой является Пасха. Во-вторых, превращение старого скряги у Хомякова, как и у Диккенса, не утопично, а сказочно. Указание же на подвиг (чего в английской повести нет) решительно проводит в финале границу между сказкой и действительностью.

Воскресения нет без смерти, и преображение души покупается ценой страданий. Именно так оно приходит к героям не только Достоевского, но и писателя совершенно иного склада – Ивана Шмелева. Говоря о Пасхе в его творчестве, упоминают обычно «Лето Господне», где церковные праздники пережиты чистым сердцем маленького ребенка. Благодаря этой чистоте радость рождается сама собой. Но есть у Шмелева целый ряд произведений, где пасхальное просветление покупается именно ценой подвига.

В рассказе «Перстень» (1932–1935) экстравагантная красавица-богачка именно в Светлый День, день Воскресения Христова в раскаянии разрывает свою тайную связь с повествователем – известным актером. Во время пасхальной заутрени в Кремле она последний раз видится с любовником и просит ее забыть. Захваченный страстью актер закрыт для переживания праздника: «Крестный ход, огни, ракеты, горит Иван Великий, все ликуют… пылает сердце – Кремль, Россия. А я – как “демон мрачный и мятежный” взираю, только. Все для меня погасло, нет огней. <…> Миг счастья, только миг. В звоне-гуле взглянули на меня… <…> Кругом – восторги, ликованье, братство… “Христос Воскресе!”. – “Воистину Воскресе!”. А я – как умер»[737]. Эта антитеза пасхального звона и духовного состояния человека напоминает строки хомяковской «Кремлевской заутрени на Пасху» (1850):

И мощный звон промчался над землею,

И воздух весь, гудя, затрепетал.

Певучие, серебряные громы

Сказали весть святого торжества;

И слыша глас, ее душе знакомый,

Подвиглася великая Москва.

Все тот же он: ни нашего волненья,

Ни мелочно-торжественных забот

Не знает он, и, вестник искупленья,

Он с высоты нам песнь одну поет, —

Победы песнь, песнь конченного плена.

Мы слушаем; но как внимаем мы?[738]

Для героини «Перстня» пасхальный звон кремлевских колоколов действительно возвещает о конце ее плена – освобождении от страсти. Стремясь искупить грех, она жертвует свои деньги на приюты, уходит на фронт сестрой милосердия и умирает, заразившись там тифом. Актер после революции бедствует, голодает, но хранит перстень, подаренный ему в Кремле в час прощания. «Я ждал: вот Светлый День настанет. И он настал… в голоде, в аду, во мраке» (208). Что же становится для рассказчика этим Светлым Днем, подлинной Пасхой? Как и его любимая, он, говоря словами того же стихотворения Хомякова, открывает «объятья / Для страждущих, для меньшей братьи всей»[739]. Когда «кругом от голода валились», он обменял перстень – последнее, что у него было, – на муку, собрал окрестных детей и накормил их. «И легче стало. Будто очищался, отмывался… ото всего. Воспоминанья сожраны, я –  н о в ы й: ни “жизни мышьей беготни”, ни… лжи» (208).

В рассказе «Свет вечный» (1937) повествователя-маловера поражает строгое поведение крестьянской семьи в Страстную пятницу. Через двенадцать лет, уже при советской власти, те же крестьяне, защищавшие свой храм от поругания, спокойно идут на расстрел: «Смоем грех. Это, барин, уже за  в с ё  расплата» (224). В глазах крестьянского парня, которого он в ту давнюю пятницу соблазнил своей колбасой, рассказчик видит «сознание <…> не вины, как прежде, а жертвы, искупления <…>. Увидал глаза – и понял:  э т о  –  у м е р е т ь   н е   м о ж е т.  Свет его глаз,  с в е т   в е ч н ы й,  проник в меня и озарил потемки» (224). В рассказе почти с таким же названием – «Свет» (1943) – герой, процветающий парижанин Антонов, чудом остается жив во время бомбардировки. Его спасает и счастливое стечение обстоятельств (осмысляемое как милость Божия), и доброта его нищего соотечественника, однорукого капитана. Приходя в себя в его подвале, Антонов слышит пение: «… и сущим во гробех живот даровав».

« – Это вы пели, господин капитан? – Я. Пою иногда, молитвы. Тяжело… рядом ведь “сущие во гробех”… – мотнул капитан за стены, – и Пасха скоро… вот и запелось.

“Сущие во гробех!..” – прошептал Антонов и перекрестился, в страхе» (249).

Герой ужасается и участи своих друзей, погребенных за стеной под обломками, и собственному вчерашнему прошлому. Устыдиться себя его побуждает спокойная доброта капитана, вся жизнь которого есть страдание и подвиг. Как и хомяковский Скруг, герой этого рассказа готов отринуть свою самодовольную черствость и начать новую жизнь.

Кульминация романа Шмелева «Няня из Москвы» (1933) приходится на день Вознесения Господня, которым завершается празднование победы Христа над смертью. Чтобы узнать содержание письма, от которого зависит судьба ее воспитанницы Кати, старая, больная и неграмотная няня Дарья Степановна едет из Нью-Йорка в Париж. Но тяжела ей не столько эта дорога, сколько необходимость просить письмо у католической монахини, сестры Беатрисы. Несколько лет назад Катя уже обращалась с такой просьбой, но сестра Беатриса предстала перед ней «живым камнем» (147), поскольку письмо содержит признание ее родной сестры (Катиной соперницы в любви) в самоубийстве. Няня боится, что сестра Беатриса посмеется над ней: «Я уж как сумашедчая тогда стала, не ела – не пила, ночей не спала… на страсти какие еду! <…> на страшный суд словно бы иду» (176). Но во время тяжелого разговора взгляды женщин сходятся на висящем в келье распятии; после этого обе иначе смотрят друг на друга – с пониманием, с состраданием. Как неоднократно повторяет Дарья Степановна, это Господь их обеих «наставил», «навел» нужные мысли, подсказал нужные слова (183, 185, 190); отсюда сюжет устремляется к счастливой развязке. О том, что это произошло именно в день Вознесения, говорится трижды: перед поездкой Дарьи Степановны к сестре Беатрисе (180), в начале их разговора (182) и после его окончания: «<…> ну, самое Вознесение на небеса!» (186). В этой связи уместно напомнить кондак праздника: «Еже о нас исполнив смотрение, и яже на земли соединив небесным, вознеслся еси во славе, Христе Боже наш, никакоже отлучаяся, но пребывая неотступный, и вопия любящим Тя: Аз есмь с вами и никтоже на вы». Роман Шмелева воплощает эти слова в сюжете.

Примерно через 40 лет после появления повести Хомякова – первого образца жанра – пасхальный рассказ стал массовым явлением газетно-журнальной беллетристики. В. Н. Захаров справедливо указывает, что немало таких рассказов, приуроченных к Пасхе и опубликованных в пасхальных номерах, по своему содержанию пасхальными отнюдь не были; исследователь ссылается на рассказ М. Горького «На плотах» (1895)[740]. Антипасхальным можно назвать и рассказ А. Н. Куприна «Пасхальные яйца» (1911). Как и в сюжете, который Хомяков взял у Диккенса, здесь есть богатый, черствый старик-дядя (угрюмый холостяк) и бедный племянник, который хочет поздравить дядю со Светлым Воскресением. Но на этом сходство и кончается. Подросток покупает в цветочном магазине яйцо, на котором, по обещанию продавца, к Пасхе вырастет кресс-салат. Но когда в Светлое Воскресенье герой дарит яйцо, на нем неожиданно обнаруживается надпись «Я был лысым». К ужасу рассказчика, дядюшка срывает с себя парик, обнажая лысину, и кричит: «Мерзавец, проклинаю тебя и лишаю наследства отныне и во веки веков, аминь! Вон!..»[741]. Так в самый день Воскресения Христова герой рассказа, по его собственным словам, «через одно пасхальное яичко <…> лишился наследства, родни и поддержки»[742]. Дядя воспринимает как издевательство над собой подношение племянника, а тот – всю свою судьбу, которая вечно выставляет его смешным неудачником: «Приходится смириться, закрыть глаза, не дышать, спрятаться куда-нибудь в угол, накрыться с головой одеялом и терпеливо ждать смерти»[743]. Не больше пасхальности и в рассказе Тэффи «За стеной» (1910), где квартирная хозяйка разговляется вдвоем со своей жиличкой. Нелепы, уродливы и несчастны обе старухи, нелепа их ссора, которой кончается вздорный застольный разговор, нелеп даже кулич: «Кривой, с наплывшей сверху коркой, облепленный миндалинами, он был похож на старый гнилой мухомор, разбухший от осеннего дождя»[744]. В финале рассказа через открытую форточку доносится живой ветер, запах весны и пасхальный благовест – «отзвук далекой чужой радости»[745]. Но изображенных женщин радость Воскресения не касается даже на миг. Празднование Пасхи, как и в ряде других рассказов, оказывается формальной данью обычаю.

В начале ХХ века образ Пасхи претерпел в журналистике и литературе и другие изменения. У Хомякова и его последователей этот праздник неразрывно связан с обновлением соборного чувства, с обостренным ощущением другого человека как ближнего, как брата во Христе. В «Кремлевской заутрене на Пасху» поэт, как подчеркивал В. А. Кошелев, принципиально отказывается от лирического «я»; авторское «мы» становится знаком соборности сознания, а «весть святого торжества» неотделима от идеи братства всех людей[746]. Но идея братства обернулась в начале ХХ века революционной демагогией, и та «песнь конченного плена», о которой говорилось в стихотворении Хомякова, стала звучать как «Марсельеза». В оппозиционной прессе тема Пасхи превратилась в радикально-политическую: «мученичество и воскресение Иисуса Христа было исключительно удобно использовать в качестве аналогии страданиям народов России и их упованиям на будущее»[747]. Эта тема подробно рассмотрена в работе Х. Барана «Пасха 1917 г.: Ахматова и другие в русских газетах»[748]. Не касаясь материала, приведенного американским исследователем, обратимся к его преломлению в эпопее А. И. Солженицына «Красное Колесо». П. Е. Спиваковский выделил в ней сквозной мотив псевдопасхи, связанный с другими символическими мотивами повествования – солнечного затмения и гуннов[749]. Добавим к этим наблюдениям, что в эпопее несколько раз упоминается мнимо-пасхальный звон, возвестивший о победе революции. По ощущению одного из персонажей, философа Варсонофьева, этот звон «на третьей неделе Поста <…> был как охальник среди порядочных людей, как пьяный среди трезвых. <…> Это были удары – как если бы татары залезли на русские колокольни и ну бы дергать» (VII, 46)[750]. В другой главе Ксенья слушает тот же «громовой колокольный звон, как пасхальный», и чувствует, «что это неуместно и даже обидно: как же так, на великий пост?». А «многие прохожие <…> восхищались, как это замечательно придумано: отметить колокольным звоном праздник обновления России. Некоторые шли смеялись, а другие крестились по привычке. Правда, слышали, что этот звон – подменный какой-то» (VII, 230). Показательно, что Ксенья про себя определяет псевдопасхальный звон так же, как и Варсонофьев: «пьяный» (VII, 231). Этот звон – символ духовного опьянения и ослепления народной души, символ свершившейся глобальной духовной подмены. «Из проповеди священника в те дни: “Мальчики и девочки с пальмами и цветами встречали Христа Спасителя – вот как сейчас гимназисты и гимназисточки встречают Великую Русскую Революцию”» (VIII, 117). Подобное переосмысление календаря предстает как результат глобального искушения, которому поддается Россия. Не соборному братству во Христе открывает путь эта псевдопасха, а его страшной карикатуре – советскому коллективизму.

Подлинная Пасха при этом отодвигается на задворки национальной жизни и дискредитируется. «Тема этой незамеченной, упущенной Пасхи проходит у Солженицына по “апрельским” страницам», – справедливо замечает И. Б. Роднянская.[751] «Уже ворчали ответственные люди и газеты, что слишком много времени потеряно после революции, теперь еще эта Пасха не вовремя, сбивает темп, необходимый повсюду, и “Речь” призывала сограждан самим сокращать себе неуместный сейчас праздник» (IX, 19). И вот уже делегаты царскосельского гарнизона обращаются к рабочим судостроительного завода с требованием «напряженной работы на оборону. “И заклинаем товарищей не губить родины празднованием Пасхи! Не услышите – найдем средства заставить!”. Рабочие отвечали: охотно пойдут навстречу желаниям солдат» (IX, 85). Люди даже не замечают абсурдности предположения, что Пасха Господня может быть «не вовремя», что ее празднование может погубить родину – страну, которая еще числится христианской. Отказ от Пасхи показан в «Красном Колесе» как следствие отказа от самоограничения, от подвига, от Креста[752]. Здесь – истоки пути к тому страшному состоянию России, которое показано в раннем рассказе Солженицына «Пасхальный крестный ход».

Беллетристический опыт Хомякова оказался провозвестником не только жанра пасхального рассказа, но и одной из важнейших тем русского романа. Если в XIX веке тема Пасхи связана главным образом с помрачением и просветлением души героя, то в ХХ она нередко соотносится с судьбой всей России.

Н. Н. Михайлюкова

Экзистенциальные теологемы в поэзии А. С. Хомякова (теологема «Страшного суда»)

«Главная отличительная черта святоотеческого богословия, – заметил прот Г. Флоровский, – его “экзистенциальный” характер. <…> Святые отцы богословствовали, как говорит святитель Григорий Богослов, по-апостольски, а не по-аристотелевски».[753]

Разъясняя это положение, Г. Флоровский подчеркивает, что экзистенциальные корни святоотеческого богословия в его нерасторжимой связи с жизнью во Христе, в твердом исповедании веры, ибо богословствование, оторванное от жизни веры, вырождается в пустое многословие и тщетное умствование.

Экзистенциальный характер богословствования позволяет осветить догматы светом живого религиозного опыта, подвести под них опытную нравственную и психологическую основу, выразить их языком образных сравнений и общечеловеческих ассоциаций. Но особенно эффективен путь экзистенциального «видения веры» в решении тех богословских вопросов, которые в силу их глубочайшего таинства не поддаются рационально-догматическому обоснованию и определению. К ним относится, например, ряд эсхатологических вопросов, связанных с «последними вещами бытия» (Г. Флоровский).

Говорить о «последних вещах бытия», к каковым относятся темы «конца света», «Второго Пришествия», «Всеобщего воскресения», «Страшного Суда», можно, по словам Г. Флоровского, лишь образами и притчами, которые не поддаются точной расшифровке и не должны пониматься буквально. В этом отношении правильнее было бы говорить не о теологии и тем более не о догматике «последних вещей», а о своего рода «теологемах», под которыми следует понимать образы, основанные на художественно-поэтическом «видении мира», рожденные живым опытом сопереживания (сострадания, сорадования) Христу. Такого рода теологемы есть в поэзии Хомякова. Здесь следовало бы дать религиозно-философский анализ одного из «богословских» стихотворений Хомякова «Суд Божий» (22 марта 1854), предварительно приведя полный его текст:

Глас божий: «Сбирайтесь на праведный суд,

Сбирайтесь к Востоку, народы!»

И, слепо свершая назначенный труд,

Народы земными путями текут,

Спешат через бурные воды.

Спешат и, кровавый предчувствуя спор,

Смятенья, волнения полны,

Сбираются, грозный, гремящий собор,

На Черное море, на синий Босфор:

И ропщут, и пенятся волны.

Чреваты громами, крылаты огнем,

Несутся суда… и над ними:

Двуглавый орел с одноглавым орлом,

И скачущий лев с однорогим конем,

И флаг под звездами ночными.

Глас божий: «Сбирайтесь из дальних сторон!

Великое время приспело

Для тризны кровавой, больших похорон:

Мой суд совершится, мой час положен,

В сраженье бросайтеся смело.

За веру безверную, лесть и разврат,

За гордость Царьграда слепую

Отману Я дал сокрушительный млат,

Громовые стрелы и острый булат,

И силу коварную, злую.

Грозою для мира был страшный боец,

Был карой Восточному краю:

Но слышу Я стоны смиренных сердец,

И ломаю престол, и срываю венец,

И бич вековой сокрушаю».

Народы собрались из дальних сторон:

Волнуются берег и море;

Безумной борьбою весь мир потрясен,

И стон над землею, и на море стон,

И плач, и кровавое горе.

Твой суд совершится в огне и крови:

Свершат его слепо народы…

О боже, прости их! и всех призови!

Исполни их веры и братской любви,

Согрей их дыханьем свободы!

Прежде чем охарактеризовать своеобразный эсхатологический дух этого стихотворения, необходимо хотя бы в общих чертах воспроизвести богословско-догматические контуры идеи Страшного Суда, как она представлена в Священном Писании и Предании.

«Страшный Суд есть тайна, превосходящая всякие знания и понимание; не следует пытаться – да и невозможно – объяснить ее рационально. Но это тайна нашего бытия: мы не можем понять ее разумом, но и не можем от нее уйти», – пишет Г. Фроловский[754].

Цель и смысл Страшного Суда – спасение человека. Однако вопрос заключается в том, является ли это спасение всеобщим искуплением, независимо от желания и воли человека (апокатастасис – всеобщее восстановление первоначальной невинности и безгрешности), либо спасение предполагает свободное обращение человека к Богу, его умоперемену, раскаяние и исцеление воли. Святоотеческая мысль развивала именно второй вариант спасения, связывая идею Страшного Суда с дихотомией доброй и злой воли, праведников и грешников, ада и рая. Что же касается теологемы «Страшного Суда» у Хомякова, то здесь мы находим мотивы того и другого подхода.

Прежде всего необходимо заметить, что религиозные образы, встречаемые в стихотворении Хомякова, во многом навеяны ветхозаветными пророческими книгами: Исайи, Иеремии, Иезекииля, Даниила.

Так, у Исайи заимствован образ «огня и меча». «Господь с огнем и мечом Своим произведет суд над всякою плотью» (Ис. 66, 16).

У пророка Иеремии проскальзывает мысль о том, что Суд Божий есть суд не только личностей, но и народов, «ибо у Господа состязание с народами» (Иер. 25, 31). Правда, здесь же говорится, что Господь «будет судиться со всякой плотью».

Теологема Страшного Суда у Хомякова более соответствует ветхозаветной традиции, чем новозаветной. Новозаветный Суд есть не столько приговор Божий, сколько откровение «тайных сердец человеческих». Верующий в Иисуса Христа «не судится, а неверующий уже осужден» (Ин. 3, 18). Конечный же Суд есть проявление того, что происходит в тайне сердец.

Если обратиться к религиозно-философскому смыслу теологем «Страшного Суда» у Хомякова, то сразу же обращает на себя внимание тот факт, что Хомяков говорит не о личном спасении, не об исцелении индивидуальной воли, а о спасении народов. Бог судит здесь не личности, а народы. В соответствии с духом своего соборного богословия Хомяков говорит не об индивидуальных грехах, а о соборном грехе и соборной вине.

Здесь соборность, но как бы со знаком минус: соборный грех и соборная вина. Рискнем сделать одно предположение. В той мере, в какой Хомяков отрицает индивидуальное совершенство как вершину обожения и спасения, он отвергает и значимость индивидуального греха, индивидуализацию злой воли как основу и материал для Божьего Суда. Только соборный грех и соборная вина подвержены Божьему Суду. Согласно теологеме Хомякова, Бог будет судить не личность, а народы.

В чем же, по Хомякову, состоит соборный грех и соборная вина? В приведенном стихотворении речь идет прежде всего о «безверной вере, лести и разврате».

Но у каждого народа, как и у отдельной личности, есть еще и свои родовые грехи. Это, например, «слепая гордость Царьграда». Для нас, однако, существенно знание родовых грехов и соборной вины России.

Для этого обратимся к стихотворению Хомякова, которое называется «России» и написано на следующий день после «Суда Божьего», 23 марта 1854 года. Это знаменитое стихотворение, вызвавшее бурю негодования петербургских властей, становится абсолютно прозрачным и глубоко патриотичным с учетом теологемы Страшного Суда и идеи соборной вины. «Нужно ли Вам сказать, – писал Хомяков, – что в Петербурге все мои знакомые с этими стихами, крепко испуганы, да ведь надобно же кому-нибудь сказать правду»[755]. Приводим текст данного стихотворения.

Тебя призвал на брань святую,

Тебя Господь наш полюбил,

Тебе дал силу роковую,

Да сокрушишь ты волю злую

Слепых, безумных, буйных сил.

Вставай, страна моя родная,

За братьев! Бог тебя зовет

Чрез волны гневного Дуная,

Туда, где, землю огибая,

Шумят струи Эгейских вод.

Но помни: быть орудьем Бога

Земным созданьям тяжело.

Своих рабов Он судит Строго,

А на тебя, увы! как много

Грехов ужасных налегло!

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,

Ты избрана! Скорей омой

Себя водою покаянья,

Да гром двойного наказанья

Не грянет над твоей главой!

С душой коленопреклоненной,

С главой, лежащею в пыли.

Молись молитвою смиренной

И раны совести растленной

Елеем плача исцели!

И встань потом, верна призванью,

И бросься в пыл кровавых сеч!

Борись за братьев крепкой бранью,

Держи стяг Божий крепкой дланью,

Рази мечом – то Божий меч!

Хомяков конкретно указывает на соборную вину и соборный грех России. Поскольку спасти, по Хомякову можно только отдельный народ, но не отдельную личность, то необходимы всенародное покаяние и всенародная умоперемена, а для этого прежде всего нужно публично заявить об этих грехах. Несмотря на столь яростное обличение в соборных грехах, Хомяков выступает перед Богом ходатаем за всеобщее прощение и обращение к Богу. Для поэта нет злых и добрых народов: все должны быть прощены и объединены узами братской любви и свободы. Таков своеобразный (соборный) апокастасис Хомякова.

И. Г. Рябий

Стихотворение А. С. Хомякова «остров» (к вопросу о диалоге А. С. Хомякова с А. С. Пушкиным)

Стихотворение «Остров» впервые было опубликовано под заглавием «Альбион» в 1836 году в «Московских новостях», а в 1843 году – в «Маяке». Через год Хомяков меняет название стихотворения. В 1844 году уже в новом издании оно получает название, которое переходит в другие издания, закрепившись за ним окончательно.

Под островом, как правило, подразумевается Англия. Б. Ф. Егоров доказал это не только ссылками на взгляды писателя, но и анализом поэтической системы Хомякова. Давая характеристику второму периоду его творчества, он писал, что такие черты, как ясность, структурность, связаны с однозначностью и четкостью славянофильской концепции мира[756]. При этом автор статьи указал, каким образом двучленные стихотворения, которые часто используются Хомяковым, постепенно освобождаются от зыбкости, приобретают однозначность[757]. Однако сам факт переименования стихотворения представляется любопытным и позволяет усомниться в традиционной трактовке этого сочинения.

Первоначальная строка хомяковского стихотворения – «Остров пышный, остров чудный» – относит нас к небольшому стихотворению Пушкина 1828 года, посвященному А. А. Олениной при отъезде из Петербурга:

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит —

Всё же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.[758]

Такое совпадение первых строк в стихотворениях двух поэтов (ритмическое – четырехстопный хорей, стилевое – использование анафоры, даже буквальное повторение эпитета «пышный») дают основание предположить, что Хомяков не просто оттолкнулся от Пушкина. Вероятно, этим он намекал на какие-то конкретные разногласия, которые возникали в результате постоянной полемики между ними.

Хотя у Пушкина стихотворение посвящено Петербургу, а у Хомякова – Англии, аналогий и параллелей, скрывающих постоянный диалог между двумя современниками, можно обнаружить немало.

Первая, лежащая на поверхности, аналогия – сопоставление Петербурга – символа России – и Англии – государства, которое Хомяков считал наиболее близким России по мироощущению, сохранению национальных традиций, в том числе патриархальных.

В обоих стихотворениях используется прием контраста. У Пушкина Петербург пышный и бедный одновременно, во второй строке и далее этот принцип повторяется и варьируется: «Дух неволи, стройный вид», – что подчеркивает разлад внутреннего и внешнего, характерный для города. Даже небо над ним имеет какой-то искусственный цвет – зелено-бледный. Из четвертой строки становится ясно, что форма возобладала, поглотила содержание, в результате: «Скука, холод и гранит». Однако Пушкин заканчивает стихотворение примиряюще, так как грубая и бездушная материя одушевляется человеческим состраданием: «Все же жаль мне вас немножко».

У Хомякова стихотворение делится на две части. Первая – похвала острову:

Ты краса подлунной всей,

Лучший камень изумрудный

В голубом венце морей!..[759]

Даже океан, который окружает «остров чудный» со всех сторон, и тот укрощен:

Но смиренен, но покорен,

Он любуется тобой;

Для тебя он укрощает

Свой неистовый набег

И, ласкаясь, обнимает

Твой белеющийся брег.

Угроза океана отступает, потому внимание автора переключается на конкретизацию «пышности» острова. Обилие его таково, что внезапно границы расширяются, – возникает образ благодатной земли, ничем не ограниченной в своих возможностях:

Как кипят твои народы,

Как цветут твои поля!

Как державно над волною

Ходит твой широкий флаг!

Как кроваво над землею

Меч горит в твоих руках;

Как светло венец науки

Блещет над твоей главой;

Как высоки песен звуки,

Миру брошенных тобой!

Земля, о которой говорит Хомяков, производит впечатление большого материка. Возможно, первоначальное заглавие и было снято с той целью, чтобы каким-то образом намекнуть на Россию? Но мог ли Хомяков говорить об огромной России как об острове? Ведь представление об острове всегда связано с замкнутым пространством, с отъединенностью от всего мира, с независимостью и одновременно с неполнотой. Например, в хорошо известной Хомякову «Сказке о царе Салтане» Пушкина, которая была опубликована в 1832 году, поэт изобразил православное государство – город-утопию, в котором есть все: неиссякаемое богатство, создаваемое чудесной белочкой, неодолимая мощь, заключенная в силе тридцати трех богатырей, да еще с дядькой Черномором, красота и премудрость, олицетворяемые женой Гвидона сказочной Царевной Лебедью. Не хватало островитянам только отцовской любви. Кстати, в сказке Пушкина остров также называется «чудным». Царь Салтан говорит гостям: «Коль жив я буду, / Чудный остров навещу, / У Гвидона погощу». Только соединение членов семьи, а символически – материка с островом, дает радостный сказочный конец.

Если иметь в виду, что стихотворение Хомякова адресовано только Англии, в изображении которой сказалось двойственное к ней отношение автора, в частности его неприятие буржуазного ее развития, предсказание конца этого государства будет понятно:

Но за то, что ты лукава,

Но за то, что ты горда,

Что тебе мирская слава

Выше Божьего суда;

Но за то, что Церковь Божью

Святотатственной рукой

Приковала ты к подножью

Власти суетной, земной:

Для тебя, морей царица,

День придет, и близок он!

Интересно, что предостережения Хомякова не замедлили исполниться. Так, Алексей Веневитинов, давний друг Хомякова, житель Санкт-Петербурга, получает датированное 10 января 1837 года письмо, в котором адресат просит разузнать, по каким ценам делаются поставки зерна с целью оказания помощи Англии. «И теперь хочу тебе дать поручение пустое или полезное, – пишет Хомяков, – это я узнаю из твоего ответа. Я слышу здесь про разные покупки хлеба для прокормления голодных островитян. Очень желал бы я в этом участвовать, потому что вещественное наше богатство должно питать умственные способности Запада»[760]. Пушкин также довольно часто противопоставляет Россию – Западу. В его статье «Путешествие из Москвы в Петербург» (декабрь 1833 – апрель 1834) сравниваются не только старая и новая столицы, но и две цивилизации – православная и западноевропейская. В частности автор затрагивает положение английских рабочих:

Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника, но посмотрите, что делается там при изобретении новой машины, избавляющей вдруг от каторжной работы тысяч пять или шесть народу и лишающей их последнего средства к пропитанию… У нас нет ничего подобного…[761]

О славянофильском представлении Хомякова, мыслящего гармонию лишь внутри России, окруженной со всех сторон враждебными неправославными народами, говорит и Егоров[762]. В этом смысле Россия также окажется островом.

В первой части стихотворения Хомякова намечается противопоставление, которое затем будет развернуто: земля и океан противоположны друг другу, как хаос – разрушительная и безумная стихия и космос – разумно-устроенный мир:

Грозный страж твоей свободы,

Сокрушитель чуждых сил,

Вкруг тебя широко воды

Океан с бедой разлил;

Он бездонен и просторен,

И враждует он с землей…

Благоденствие острова эфемерно, в любой момент грозная стихия может уничтожить островок цивилизации и культуры. На это прямо указывают строки «Вкруг тебя широки воды / Океан с бедой разлил». Россия, так же как Англия, окружена, как океаном, недружественными народами, которые боятся ее меча, кроваво горящего над землей. Несмотря на то, что «далекие державы» ждут от великой державы «уставов», как веление судьбы, она не является неуязвимой. Она все-таки остров. Ее отличие от остальных стран, ее «блеск славы», роскошь обеспечиваются не мечом, не «блеском золота», но чем-то иным, что дает и меч, и «венец науки», и «блеск золота».

Причина благоденствия острова раскрывается во второй части стихотворения. Здесь противопоставление между островом и океаном становится структурным принципом, необходимым, чтобы подчеркнуть мысль: благосостояние любого народа – от Бога. Отступление от Бога, непослушание грозит гибелью. Так тема острова включает в себя библейский мотив.

Если в «Сказке о царе Салтане» Пушкина сын ищет и находит своего отца и они встречаются, то в стихотворении Хомякова Отцу изменяют. И слова, относящиеся к Англии, вполне могут быть отнесены к России.[763]

В приведенном фрагменте Хомяков называет, по крайней мере, три греха, которые государство, исповедующее Христа, имеет перед Богом: это гордыня, тщеславие и измена Отцу Небесному – сотворение кумиров. А разве о России нельзя было сказать, что бывали времена, когда она была «лукава», «горда» и что ей «мирская слава / Выше Божьего суда»?

Как бы высоко не ставил религиозность русского народа Хомяков, каких надежд бы не возлагал на свое отечество, в целом идеал славянофилов был помещен все-таки не в будущем, а в прошедшем, в допетровской Руси. Ущербность современного ему русского государства уже была заложена в реформах Петра Великого.

Хомяков, как и другие славянофилы, считал Петра I виновным в притеснении нашей Церкви, несмотря на то, что через два года в статье «О старом и новом» он выскажется о царе-реформаторе довольно мягко:

<…> его не должно считать основателем аристократии в России, потому что безусловная продажа поместий, обращенных Михаилом Федоровичем и Алексеем Михайловичем в отчины, уже положила законное начало дворянству; так же как не должно его обвинять в порабощении церкви, потому что независимость ее была уже уничтожена переселением внутрь государства престола патриаршего, который мог быть свободным в Царьграде, но не мог уже быть свободным в Москве.[764]

Названные грехи как бы копились в историческом бытии русского государства, и это выражалось в постепенном отпадении от Бога, начиная со спора иосифлян с нестяжателями. По мнению Хомякова, Петр был завершителем того процесса, который помог России окончательно «Церковь Божью святотатственной рукой» приковать «к подножью власти суетной земной».

Был ли А. С. Хомяков знаком с поэмой Пушкина «Медный всадник», где царь называется то «кумиром на бронзовом коне», то «всадником медным», который «Россию поднял на дыбы»? В начале 1830-х годов во время посещений будущим славянофилом Петербурга между ним и Пушкиным велись постоянные разговоры о путях развития России и о Петре I. В записках А. О. Смирновой-Россет есть, например, такая запись:

Хомяков приехал из Москвы нарочно для того, чтобы проповедовать против реформ Петра Великого. Раздался общий взрыв смеха[765]. Пушкин тоже среди смеющихся – известно, он почитал Петра I, однако также известно, что мнение о Петре I у него неоднократно менялось. В другой записи Смирновой-Россет читаем: «Хомяков стал нападать на Петра, и мнения разделились. Вяземский, Полетика, Дашков и Блудов были за Петра. Остальные относились с неодобрением к некоторым из его мер. Хомяков критиковал все. Поднялся перекрестный огонь фраз, слов, так что в конце концов невозможно было понять что-нибудь…

<…> Пушкин сказал:

– Во всяком случае, один Петр понял то, что нужно было России в ту эпоху. Он подумал о ее будущем и о политической роли, которую она призвана сыграть в истории».[766]

Автор записок не включает Пушкина в апологеты Петра I. Во фрагменте ничего нет об отношении Петра I к Церкви, однако здесь констатируется Пушкиным его революционность. Но именно этому свойству «ломать чего-нибудь» в «Медном всаднике» будет придан оттенок богоборчества. И. В. Немировский, доказывая, что в поэме Пушкина библейская тема присутствует, хотя только на концептуальном уровне, приводит интересное наблюдение: «Само основание Петербурга, сопровождавшееся дерзким обузданием моря, соотнесено с основанием Вавилона и попыткой покорить другую “божию стихию” – небо, построив знаменитую башню. В “Отрывках из писем, мыслях и замечаниях” (1827) Пушкин отмечает, что в лице легендарного строителя вавилонской башни и основателя Вавилона Нимвроде он (Байрон. – И. Н.) изобразил Петра Великого»[767]. Тем самым отчетливо обозначен мотив города, обреченного за отступничество от Бога на наказание.

В стихотворении Хомякова нет темы богоборчества, зато присутствует библейский мотив наказания за богоотступничество, относящее к пророчеству Иеремии (51, 42), грозящему Вавилону гибелью от вод. Здесь голос Хомякова приобретает пророческие ноты:

День придет, и близок он!

Блеск твой, злато, багряница,

Все пройдет, минет как сон.

Гром в руках твоих остынет,

Перестанет меч сверкать,

И сынов твоих покинет

Мысли ясной благодать.

И забыв твой Флаг державный,

Вновь свободна и грозна,

Заиграет своенравно

Моря шумная волна!

Но не в образе поэта-пророка тут дело. Эта часть стихотворения строится через со– и противопоставление с той, в которой прославлялся остров чудный. Все блага, которыми одарено было государство, от Бога, в Его власти давать или отнимать, отсюда и тема острова – неполноты бытия в его материальном осуществлении. Образ острова у Хомякова напоминает образ пустого домика на пустынном месте и перекликается с окончанием печальной стихотворной повести Пушкина «Медный всадник».

Однако у Хомякова угроза гибели острова не равна гибели религии:

И другой стране смиренной,

Полной веры и чудес,

Бог отдаст судьбу вселенной,

Гром земли и глас небес…

Если рассматривать прямой смысл первоначального названия стихотворения, то Хомяков под «страной смиренной» имел в виду Россию – страну, исповедующую правую веру, которая должна сыскать особую любовь Бога. Но в этом есть и явное противоречие: Бог давно уже отдал «судьбу вселенной» России, еще с того момента, как пал Константинополь и Москва стала третьим Римом. Здесь раскрывается своеобразие славянофильского мессианизма, отмеченного в исследовательской литературе и проявлявшегося в «требовательности к себе и своей стране».[768]

Если же в «Острове» видеть параллель с русским государством, то неизбежно все должно возвратиться к Петру I и его детищу Петербургу, символу Нового времени. Город, располагавшийся отчасти на островах, оказывался метафорой отъединенности, обособленности, индивидуализма, не приемлемых для философа, разработавшего учение о Церкви. По мнению В. В. Зеньковского, принцип соборности, открытый Хомяковым, помогал «преодолеть индивидуализм и в гносеологии, и в морали, и в творчестве»[769].

В салонных беседах, в образах и сюжетах художественных произведений 1830-х годов осуществлялся диалог по поводу русской истории и особого национального пути, своеобразным эквивалентом которых был град Петра Великого. Активными участниками этого диалога были Пушкин и Хомяков, их полемика не только способствовала поискам исторической истины, но и влияла на творческий процесс. Так, например, если Пушкин в разговорах с Хомяковым постоянно подчеркивал устремленность Петра в будущее России, то в поэме «Медный всадник» он далеко не прямолинеен. Вопрос к кумиру на бронзовом коне: «Куда ты скачешь, гордый конь? / И где опустишь ты копыта?» – предполагает несколько ответов.

Хомяков, в отличие от своего оппонента, куда решительнее выступает против западного пути. В первой половине 1840-х годов он пишет статью «Церковь одна»[770], ясно давая понять, насколько увлеченность просвещением «отлучила» русскую интеллигенцию от духовных истоков – Православия: «Ты веришь в Бога, но и бесы веруют»[771]. Хомяков считает, что распространение истинной православной Церкви неизбежно: «Когда исчезнут ложные учения, не нужно будет и имя православное, ибо ложного христианства не будет»[772]. Правда, в переписке с В. Пальмером он высказывал сомнения по поводу того, смогут ли смириться целые народы: «Запад никогда не решится признать, что Божественная истина столько лет хранилась отсталым и презренным Востоком»[773]. Относясь с большим вниманием к мнению Пальмера о единстве веры англиканства и православной Церкви, Хомяков пытается доказать единственность и истинность православной Церкви, но вместе с тем в третьем письме вынужден признать, что восточная Церковь является лишь одной из поместных Церквей. Эта мысль Хомякова была уязвимой.

Именно в свете подобных раздумий и внутренних колебаний, «Альбион», переименованный в «Остров», можно рассматривать как стихотворение-пророчество, адресованное не только Англии, тем более что обобщенные образы этого произведения дают возможность для его многозначного истолкования. В этом сочинении можно услышать отголоски диалога Хомякова с его оппонентами и единомышленниками, в том числе и с А. С. Пушкиным.

А. А. Замостьянов

Из истории поэтической героики А. С. Хомякова

В истории русской героической поэзии наследие Алексея Степановича Хомякова занимает почетное место. Наследие поэтической героики Хомякова невелико по объему, но оно привлекает внимание не только как художественное воплощение идеологии основоположника целого направления в русской богословской мысли и историософии. С конца 1830-х годов на стыке традиций духовной и светской поэзии сложился стиль А. С. Хомякова, к тому времени целиком посвятившего свою лиру теме предназначения России, теме подвига. Для современного читателя наследие Хомякова – богослова, философа, историка – заслонило Хомякова-поэта. Поэзия Хомякова никогда не привлекала массового читателя, в литературных кругах стихотворения Хомякова не получают должного читательского внимания. Да и сам Алексей Степанович в зрелые годы относился к собственной поэзии с изрядной долей пренебрежения. К великому сожалению, даже вершины хомяковской поэзии не оказывали сильного влияния на позднейших поэтов. И все-таки Хомяков-поэт нашел благодарных читателей и среди современников, и, по выражению Боратынского, «в потомстве». Имена таких тонких ценителей поэзии Хомякова, как К. С. Аксаков и И. А. Ильин, говорят сами за себя. Взгляды этих вдумчивых читателей на поэзию Хомякова не раз помогут и нам. В поэзии Хомякова их привлекало в первую очередь патетическое воплощение русской идеи.

Литературная героика – значительный, важнейший пласт такого замечательного общекультурного явления, как культ героев. Проблема культурологического изучения героики была заявлена Томасом Карлейлем в работе «Герои, культ героев и героическое в истории». Этот ученый, исследовавший влияние человеческого духа на ход истории, писал:

С какой бы стороны ни подходить к великим людям, общение с ними всегда приносит большую пользу. Даже поверхностно занимаясь ими, мы всегда что-нибудь от них заимствуем. Великий человек есть живой источник света, быть вблизи которого – особое наслаждение… Он естественное светило, получающее свой свет как дар свыше. Это широко разливающийся поток света, источник прирожденной и оригинальной интуиции, мужества и героического благородства, в сиянии коих душа чувствует себя особенно хорошо.[774]

Томаса Карлейля интересовал феномен героев как нравственных ориентиров истории. Интересовала его и воспитательная, просветительская роль героических культов. Но, кроме этих важных аспектов изучения героики, касающихся этики и историософии, важен и аспект историко-литературный. Ведь именно литература была средой возникновения и утверждения культа героев и именно ее история представляет огромный материал для исследования героики. Заметим, что и проблематика, интересовавшая Карлейля (а также и многих мыслителей XVII—ХVIII веков, чье творчество особенно важно для осмысления русской героики интересующего нас периода), – воспитательная и просветительская роль героики, ее нравственная основа – будут интересовать нас в ходе исследования как один из важнейших пластов русской поэтической героики, определивших развитие нашей литературы и ее образов.

Зарождение новой русской литературы совпало с возникновением российской государственности – империи Петра Великого и его преемников. В последнее десятилетие классическим в определении культурных процессов, переживаемых Россией в петровскую эпоху, становится тезис Н. А. Бердяева, многократно варьировавшийся им в различных произведениях: «В Московском царстве очень слаба и не выражена была культура мысли. Московское царство было почти безмысленным и бессловесным, но в нем было достигнуто значительное оформление стихии, был выраженный пластический стиль, которого лишена была Россия петровская, Россия пробудившейся мысли и слова. Россия мыслящая, создавшая великую литературу, искавшая социальной правды, была разорванной и бесстильной, не имела органического единства»[775]. Признавая культурологическую зоркость Н. А. Бердяева, выдвинем предположение, что элементом, крепившим органическое единство пореформенной культуры, была именно литературная героика. Итак, появление новой литературы в России было связано с существенными изменениями в государственном строе. Этот многозначительный исторический факт стал и историко-литературным, определяющим судьбы отечественной культуры. Перед литературой огромной многонациональной страны, испытавшей различные культурные влияния, вставали масштабные задачи, главными из которых были выработка подходящей государственной идеологии, раскрытие образа современной эпохи и современного человека, а также просветительские задачи, которые литература взяла на себя. Восемнадцатый век остается в истории русской литературы почти исключительно веком поэзии. И потому полнее всего вышеприведенные задачи были определены и осмыслены в поэтических произведениях В. К. Тредиаковского, A. Д. Кантемира, М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова, Г. P. Державина, а также Е. И. Кострова, A. H. Радищева, С. С. Боброва. Сами поэты не раз определяли высшие цели своего творчества, одной из которых было воспевание героев, русских героев, повторивших, в художественном воплощении стихотворцев, подвиги своих легендарных античных предшественников, античных героев, зеркально отразивших своих русских последователей. Наиболее важным в этой идеологической цепочке был культ императоров России, из них выделялся культ основателя империи – Петра, а также гениев-самородков русской земли, из которых наиболее интересен феномен Александра Ва сильевича Суворова и как непосредственного участника литературного процесса своего времени, и как литературного героя.

Русские поэты, начиная с М. В. Ломоносова, понимали свое предназначение как служение государству, как подвиг, сравнимый с подвигами военными. По мнению М. В. Ломоносова, литература способна решать государственные задачи, утверждать могущество империи:

Коль полезно человеческому обществу в словесных науках упражнение, о том свидетельствуют древние и нынешние просвещенные народы. Умолчав о толь многих известных примерах, представим одну Францию, о которой по справедливости сомневаться можно, могуществом ли больше привлекла к своему почитанию другие государства или науками, особливо словесными, очистив и украсив свой язык трудолюбием искусных писателей. Военную силу ее чувствуют больше соседние народы, употребление языка не токмо по всей Европе простирается и господствует.[776]

Так понимал М. В. Ломоносов литературу, тесно связанную с функциями государства и его героев, ее просветительскую роль, – а героические образы являются одним из наиболее верных художественных инструментов для решения просветительских задач. А. С. Хомяков был стойким сторонником этой максимы.

Русская литература (как и культура в целом) связана с историей страны, ее народа, государственности – и эту связь невозможно игнорировать в исследовании, посвященном русской героической поэзии. В. В. Кожинов писал: «Русская мысль, начиная со “Слова о Законе и Благодати” митрополита Киевского Илариона и до последних сочинений М. М. Бахтина и А. Ф. Лосева – то есть за девять с половиной столетий – созвала ценности, которые выдержат сравнение с достижениями любой духовной культуры мира. При этом необходимо сознавать, что духовное творчество не рождается на пустом месте: его порождает бытие страны во всей его целостности»[777]. Именно в связи со «всей целостностью бытия страны» следует изучать и русскую героическую поэзию 1730–1810-х годов. Ведь литературная героика является одним из наиболее выразительных отражений национального характера, исторических представлений о разных проявлениях бытия, свойственных той или иной культуре на определенном этапе развития.

Черты героического эпоса, присущие русской поэзии XVIII века, были замечены еще Н. М. Карамзиным, отметившим объединение в ней традиций легендарного Бояна и автора «Слова о полку Игореве» с «отзвуком и отражением чужеземных поэзии и словесности»: «Есть у нас эпические поэмы, обладающие красотами Гомера, Виргилия, Taссa»[778]. Произведения, которые имел в виду Н. М. Карамзин, – не только поэмы, но и оды, послания, эпистолы, надписи – стали первым художественным впечатлением Хомякова-читателя.

Русский классицизм с его могучей поэтической героикой был литературой, которая вскормила А. С. Хомякова. Разговор о героических образах необходимо начинать со старофранцузской поэмы об Александре Македонском, александрийский стих которой стал каноническим для французского классицизма. Русские герои повлияли на отечественную классицистическую поэзию не менее, чем Александр Великий на французскую и мировую. Классицизм как стиль искусства и литературы был тесно связан с государственной идеологией, с укладом абсолютной монархии и его героями, которых прославляли в стихах, парадных портретах и монументах, в музыкальных гимнах. Исследователь европейского (главным образом, французского) классицизма пишет:

Культура абсолютизма создала тип человека, который умеет себя сдерживать, у которого порядок в крови. Правда, это еще не есть человечность, восстающая против бесчеловечности. Но в этой человечности, в такте и человеческой деликатности героев Расина – огромное внутреннее достоинство его искусства. Это есть та степень шлифовки <…> когда она становится не внешней, а внутренним инстинктом, проникает в сердце человека, делается его второй натурой, когда общественное входит в кровь и плоть…[779]

В этой идеологии чувствуется декларированный и первыми русскими классицистами (В. К. Тредиаковским, А. Д. Кантемиром, М. В. Ломоносовым[780]) принцип обращения к античности как к материалу, сохраняющему эстетическую и идейную продуктивность.

А. С. Хомякова называли стоиком. Для русских поэтов XVIII—XIX веков понятие «стоик» означало многое; стоиком оказывается Петр Великий в поэме М. В. Ломоносова, «стоиком» напрямую называют своего любимого героя А. В. Суворова Г. Р. Державин и А. С. Шишков. А. Ф. Лосев пишет:

Важно отметить, что стоики тоже были поклонниками и почитателями древнего героизма. Но в то время как мифологические Геракл и Ахилл были героями по самой своей природе, так что героизм был для них всего только естественным проявлением их природы, в то же самое время стоики вовсе не считали человека героем по природе, а этот героизм нужно было еще воспитать, и достигнуть его можно было только в результате неимоверных субъективных усилий.[781]

Далее ученый трактует понимание произведения искусства стоиками как творческий акт, тождественный воспитанию в себе героического начала.

Эстетика поэзии, воспевающей героические образы, базируется на понимании принципа пользы как одной из категорий, важных для литературы. Этот принцип был основополагающим для русской поэзии XVIII века, он активно применялся и в веке XX, в особенности в советской литературе 1930–1960-х; не случайно некоторые исследователи называют социалистический реализм неоклассицизмом или сталинским классицизмом, сопоставляя его и с архитектурой 1930–50-х, в которой преобладал принцип «освоения классического наследия». Хомяков, в отличие от предшественников, решительно отошел от утилитарного понимания задач искусства.

Характерные черты русского героя, в которых воплотились важные для нашего исследования народные представления об идеале, обобщил И. А. Ильин в исследовании «О русской идее»:

О доброте, ласковости и гостеприимстве, а также и о свободолюбии русских свидетельствуют единогласно древние источники, и византийские, и арабские. Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песня есть прямое излияние сердечного чувства во всех его видоизменениях. Русский танец есть импровизация, проистекающая от переполненного чувства. Первые исторические русские князья суть герои сердца и совести (Владимир, Ярослав, Мономах). Первый русский святой (Феодосий) есть явление сущей доброты. Духом сердечного и совестного созерцания проникнуты русские летописи и наставительные сочинения. Этот дух живет в русской поэзии и литературе, в русской живописи и в русской музыке.[782]

Следует отметить, что в этих тезисах И. A. Ильин охарактеризовал одно крыло российской героики, российского представления об идеале. Есть и другая традиция, неразрывно связанная с первой, – традиция, в которой первостепенное значение имеют такие черты, как трудолюбие, толерантность, аккуратность, дисциплинированность.

Фундамент хомяковской героики – это русский фольклор, а в первую очередь — киевский былинный цикл. Центральный образ русского героического эпоса – Илья Муромец – связан взаимно направленными линиями со святым Илией Муромским, с его образом в житийной литературе. Кстати, в народном эпосе мотив святости Ильи Муромца связан с ходячим сюжетом «гибели богов», выразившимся в русской былине о том, как перевелись богатыри на Руси: богатыри уходят, окаменевают, оставляют русскую землю — и это связывается с православной символикой.

Образ Ильи демократичен; крестьянское происхождение героя подчеркивает обобщенно-народный смысл такого феномена, как Илья Муромец. Не случайно этот былинный богатырь воспринимался как символ русского патриотизма. Знаменателен тезис А. С. Хомякова, говорившего о былине «Илья Муромец и Козарин»:

Спокойное величие древнего эпоса дышит во всем рассказе, и лицо Ильи Муромца выражается, может быть, полнее, чем во всех других, уже известных, сказках. Сила непобедимая, всегда покорная разуму и долгу, сила благодетельная, полная веры в помощь Божию, чуждая страстей и – неразрывными узами связанная с тою землею, из которой возникла. Да и не ее ли, не эту ли землю Русскую олицетворило в нем бессознательное вдохновение народных певцов? И у нее на груди, как богатырь козарский у Ильи, сидел татарин и литвин и новый завоеватель всей Европы; но «не так у святых отцов писано, не так у апостолов удумано»[783], чтобы ей погибнуть в бою!..[784]

Обращаем внимание на противоречивую, но глубоко логичную формулировку Хомякова: богатырь покорен разуму, долгу и вере. На этих трех качествах (каждое из них затрагивает особенный комплекс чувств) и базируется «богатырство» Ильи.

Илья Муромец – единственный из богатырей, чьи подвиги прослеживаются в целом цикле былин, выстраивающихся в своеобразное эпическое «житие», – представлен как старец; былины о молодости Ильи отсутствуют. В русском героическом эпосе XVIII века старцем предстает Суворов, богатырь нового времени.

Прослеживая историю зарождения русской поэтической героики XVIII века, мы замечаем связь с традициями европейского просвещения и древнерусской литературы, с реалиями политической истории России и мира, с развитием эстетической идеологии. Важность этого пласта истории русской словесности подтверждается развитием традиций в позднейшей литературе и их влиянием на формирование российской культуры XVIII—XX веков. Культурообразующая роль героики проявлялась на разных этапах истории нашей культуры. Об этом писал А. C. Хомяков, осмысляя оперу М. И. Глинки «Жизнь за царя», представившую глубокие героические образы Ивана Сусанина и царя Михаила Федоровича. Хомяков подчеркивает, что в общепринятом смысле Сусанин – не герой, но его роль – истинно героическая. И эта литературно-музыкальная героика признается важнейшим событием общественной жизни. Хомяков пишет:

Сусанин не герой: он простой крестьянин, глава семьи, член братской общины; но на него пал жребий великого дела, и он дело великое исполнит. В нем выражается не личная сила, но та глубокая, несокрушимая сила здорового общества, которая не высказывается мгновенными вспышками или порывами каждого отдельного лица на личные подвиги, но движет и оживляет все великое общественное тело, передается каждому отдельному члену и делает его способным на всякий подвиг терпения или борьбы.[785]

«Подвиг терпения или борьбы» – очень важный для Хомякова образ и одно из точнейших поэтических определений героического начала («Высший подвиг – в терпеньи…»), принадлежащее, конечно, не только своей эпохе.

Современного исследователя интересуют зрелый и поздний Хомяков, его стихотворения, написанные с конца 1830-х годов. К. С. Аксаков высоко ставил и раннюю поэзию Хомякова, считая поэта уже в 1830-е годы «далеко опередившим это стихотворное время»[786]. В «Письмах о современной литературе» Аксаков утверждал:

Один Хомяков понимал ложность Западной дороги, которою шли мы, понимал самостоятельность нравственной задачи для Русской земли; один он сознавал в себе и тогда, может быть, еще не вполне отчетливо, то, что теперь определенно и ясно в нем выступило, и высказывал это в своих стихотворениях. <…> В самых первых, молодых его произведениях («Иностранка», «Клинок» и пр.), в его первой трагедии «Ермак» еще является одна неопределенная любовь или, лучше, стремление к своей земле, – но скоро разумение прояснило природное чувство, и оно проникнулось истиной. С той поры любовь к родной земле, выражающаяся в стихах, есть в то же время понимание, не слепая, но ясно взирающая любовь.

Можно добавить – это была любовь, способная на беспощадный анализ, на горькое раскаяние.

В середине 1830-х годов Хомяков пишет стихотворение «К Западу». Взаимное проникновение и борение культур, мир исторических закономерностей – все это смолоду занимало поэта. Уже в 1830-е годы он разочарованно вздыхает: «А как прекрасен был тот Запад величавый!» – и призывает: «Проснися, дремлющий Восток!».

Позднейшее, написанное за несколько месяцев до кончины, стихотворение 1859 года справедливо воспринимается всеми ценителями творчества Хомякова как завещание. Знаменательно, что темой стихотворения является, по существу, размышление над сутью героики, героического начала:

Есть у подвига крылья,

И взлетишь ты на них

Без труда, без усилья

Выше мраков земных,

Выше крыши темницы,

Выше злобы слепой,

Выше воплей и криков

Гордой черни людской.

Стремление к высоте – вот истинный героизм по Хомякову. Поэт провозглашает подвиг сутью, смыслом жизни, что вполне в русле эпической традиции. В русской героической поэзии, начиная с ее фольклорных истоков и с традиций древнерусской литературы, никогда с такой ясностью не был провозглашен мотив духовного героизма. Этот мотив остается хомяковским направлением в истории русской героической поэзии. Разумеется, индивидуальный стиль Алексея Степановича Хомякова формировался под влиянием русской и зарубежной поэзии. Школой героики стали для Хомякова читательские впечатления от античных образцов, от поэзии Гаврилы Романовича Державина и старших современников, поэтов пушкинской плеяды. В 1826 году А. С. Хомяков обращается к образу одного из значимых героев русской поэзии того времени – легендарного Ермака. Ермаку посвящали свои поэмы и думы Петр Ершов и Кондратий Рылеев, его не раз упоминали в торжественных одах рядом с именами Петра Великого и Владимира Святого. Героический образ покорителя Сибири привлекал поэтов. Трагедия «Ермак» была написана Хомяковым одновременно с пушкинским «Борисом Годуновым», а через шесть лет Хомяков завершает трагедию «Дмитрий Самозванец», развивая историческую тему Сумарокова и Пушкина… Но лучшие, наиболее своеобразные поэтические произведения были написаны Хомяковым в позднейший период. Парадокс, но свой голос в поэзии Хомяков обрел, когда перестал считать поэзию своим главным назначением.

Центральная тема поэтической героики Хомякова – судьба России. Тема, ставшая определяющей для многообразного творчества поэта, философа, публициста. Обращение к теме России подтверждает важность поэтического творчества в наследии Хомякова: стихами он выражает сокровенные свои мысли, самые яркие озарения и болезненные сомнения:

В твоей груди, моя Россия,

Есть также тихий, светлый ключ;

Он также воды льет живые,

Сокрыт, безвестен и могуч.

Не возмутят людские страсти

Его кристальной глубины,

Как прежде, холод чуждой власти

Не заковал его волны.

Если в истории русской литературы XIX века наиболее тонкими ценителями поэзии Хомякова можно назвать К. С. и И. С. Аксаковых, то в XX веке родственной душой великого славянофила, несомненно, был И. А. Ильин. Глубокий анализ поэтического творчества Хомякова он дает в статье-лекции «Россия в русской поэзии», по духу напоминающей гоголевские статьи о поэзии «Выбранных мест из переписки с друзьями» – «Об Одиссее, переводимой Жуковским», «О лиризме наших поэтов», «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность». Философ XX века пропустил через сердце историософскую поэзию Хомякова. Ильина особенно интересуют те стихотворения Хомякова, в которых проявился благородный максимализм авторской позиции – несомненно, это героический максимализм, свойственный непобедимым и обреченным эпическим героям. И для Хомякова, и для Ильина центральным героическим образом становится образ Родины. Философ комментирует стихи поэта: «Нет, поистине, ни один народ не судил себя так откровенно, так строго, так покаянно; не ставил себя лицом к лицу – с христианской совестью; не требовал от себя такого очищения и покаяния. И не только требовал, а осуществлял его; и этим держал свое бытие и свой быт»[787]. Стихи, привлекшие внимание И. А. Ильина, и впрямь трактуют героическую миссию России в неожиданном ключе высоких противоречий. Великий патриот обращается к своей стране со словами, полными боли и сострадания:

Но помни, быть орудьем Бога

Земным созданьям тяжело,

А на тебя, увы! как много

Грехов ужасных налегло!

Хомяков даже настолько остро чувствует природу греха, что его плач над Россией кажется гиперболическим, хотя каждый трагический образ здесь вырастает из вечно злободневных реалий:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена,

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

Пожалуй, таких тяжелых обвинений Россия не слыхала ни от П. Я. Чаадаева, ни от П. А. Вяземского, ни от И. С. Тургенева, ни от других язвительных критиков российских пороков. На первый взгляд, славянофил Хомяков приближается к самым дерзновенным тезисам А. И. Герцена.

Героика борения с грехом – истинно хомяковская поэтическая героика. И для Г. Р. Державина, и для А. С. Пушкина историческое прошлое России – это былинная, легендарная старина, овеянная славой. Конечно, тема греховности пронизывает и «Песнь о Вещем Олеге», и «Бориса Годунова», а Державин не раз в стихах указывал на пороки недавнего прошлого (времена Анны Иоанновны, противопоставленные в «Фелице» славному царствованию Екатерины Великой). Величественный образ Петра у Пушкина противоречив и многозначен, великого императора поэт судит с высоты христианской этики. И все-таки и для Пушкина, и для Державина, и для Лермонтова историческое прошлое России было непредставимо без элементов романтизации. Хомяков настолько взыскателен, что отказ от идеализации прошлого выходит страстным и трагическим:

Молитесь, кайтесь, к небу длани!

За все грехи былых времен,

За ваши каинские брани

Еще с младенческих пелен;

За слезы страшной той годины,

Когда, враждой упоены,

Вы звали чуждые дружины

На гибель русской стороны.

За рабство вековому плену,

За робость пред мечом Литвы,

За Новгород, его измену,

За двоедушие Москвы…

Хомяков с хирургической честностью раскрывает раны российской истории, чтобы они вечно кровоточили. Его поэтические тезисы напоминают расхожую публицистику авторов, и в XIX, и в XX веке призывавших ко всенародному покаянию за исторические грехи. Но у этих аналогичных призывов разная природа. У Хомякова в подтексте нет надежды на политические реформы, на приобщение к западным цивилизационным ценностям. Природа всенародного покаяния у Хомякова иная. Поэт отождествляет личный духовный опыт с судьбой России. Раскаяние в грехах Отечества для него личное раскаяние, духовная работа во спасение души. Из этой идеологии рождались лучшие образцы молитвенной героики в истории русской поэзии. В стихотворении 1854 года «Раскаявшейся России» Хомяков снова пытается разрешить противоречие – любить ли Россию вместе со всеми ее пороками или пророческим даром приближать страну к высокому идеалу. Хомяков, в отличие от иных патриотов, отказывается поэтизировать грехи и грешки России, они не вызывают у поэта сентиментальных чувств. Его Святая Русь выше кабацкого ухарства:

Не в пьянстве похвальбы безумной,

Не в пьянстве гордости слепой,

Не в буйстве смеха, песни шумной,

Не с звоном чаши круговой;

Но в силе трезвенной смиренья

И обновленной чистоты

На дело грозного служенья

В кровавый бой предстанешь ты.

Гимнический пафос этого стихотворения приобретает особый, хомяковский, дух благодаря смелому перечислению противоречий, если угодно, пороков, вопреки которым спасается Россия. До Хомякова никто в русской поэзии не приближался к таким сложным, зияющим вопросам.

По И. А. Ильину, «Вера в Бога давала русскому народу живую совесть, мудрое терпение, тихое трудолюбие, умение прощать и повиноваться, веру в царя, храбрость, преданность, любовь к Родине и способность освещать и освящать лучами этой веры весь свой жизненный уклад – и быт, и труд, и природу, и самую смерть…»[788]. К этому выводу философ приходит, обратившись к поэтической патриотике Хомякова.

Ильин ставит хомяковские лиро-эпические образцы в один ряд с образцами русской обличительной гражданской поэзии – от державинского «Вельможи» и лермонтовского «На смерть поэта» до творчества Н. А. Некрасова. И в этой поэзии мы находим тоску по «духовному очищению» (И. А. Ильин), но для Хомякова этот мотив является центральным, стилеобразующим.

Торжественный, проникнутый высоким дидактизмом, стихотворный строй Хомякова стилистически связан с наследием русской одической поэзии XVIII века. В отличие от своих предшественников, Хомяков отказывается от сложных аллегорических образов, от прихотливого словообразования и замысловатых строфических конструкций, свойственных и Державину, и Петрову, и Боброву. Хомяков стремится к ясности в выражении мыслей и эмоций. Мысль для него куда важнее изобретательной стихотворной техники. Подобно Державину, Кострову и Петрову, которые поэтическим словом поднимали полки во времена русско-турецких и наполеоновских войн, Хомяков вдохновляет на правый бой во имя славянского и православного братства:

Вставай, страна моя родная,

За братьев! Бог тебя зовет

Чрез волны гневного Дуная,

Туда, где, землю огибая,

Шумят струи Эгейских вод.

Схожие геополитические эмоции были свойственны и авторам героических од XVIII века, но Хомяков насыщает пышную топонимику сложным идейным содержанием. Призыв Хомякова-поэта, в отличие от его предшественников далекого от властной элиты, не был связан с политической конъюнктурой, с правительственными планами. В оде князю Г. А. Потемкину 1778 года Василий Петров воспевает освобождение христианских народов на южных рубежах Российской империи:

Не совершается ль пророчествие мира?

Херсонски жители, единой веры чада

Не все ль, оставя Юг, на Север к нам грядёте?

… Молдавец, армянин, индеянин иль еллин,

Иль чёрный эфиоп, под коим кто бы небом

На свет не произшёл, мать всем Екатерина.

И Ломоносов, и Державин, и Рубан, и Костров в одах, посвященных завоевательным походам и освободительным войнам, в которых участвовала Россия, прибегают к экскурсам в историю, нередко и в древнюю историю. Иногда, как в петровской оде Потемкину, поэты говорили и о христианском единстве. Только поводом, толчком для подобных рассуждений всегда была свершившаяся военная победа или возникновение соответствующего государственного стратегического плана. Идея братства единоверцев близка и Хомякову, который предпочитает не иллюстрировать стихами уже свершившиеся деяния. Хомяков не чужд пророческого пафоса, упоминания же действующих монархов в его стихах излишни и потому крайне редки. А. С. Хомяков – свободный философ, а не государственный поэт. Свое предназначение он видит не в придворной жизни и не в службе. Быть православным мыслителем и православным поэтом в бурный XIX век, справедливо названный веком революций, – это одинокая и героическая участь, осознанно избранная Хомяковым. Отношение поэта к политической власти было куда сложнее господствовавших в 1840-е годы уваровских построений. Подвиг самодержца воспринимался Хомяковым в сложном соотношении с идеями греха, раскаяния и искупления. Конечно, мысли Хомякова, авторитетные в узком кругу единомышленников, казались парадоксальными, они не были в почете ни у официальных идеологов, ни в либеральных кругах. Эти обстоятельства отразились на трансформации образа автора в его одических стихах. Отсутствие претензий на трибуну государственного поэта для Хомякова закономерно, хотя и удивительно в контексте традиции XVIII века. Отношение к природе государственной власти прослеживается не только в сочинениях Алексея Степановича, но и в исследованиях его сына Дмитрия Алексеевича Хомякова. Статьи Д. А. Хомякова, объединенные в трилогию «Православие, Самодержавие, Народность»[789], являются ценнейшим комментарием ко всей русской героической поэзии XVIII—XIX веков, хотя их автор и не уделяет первостепенного внимания поэзии. Но Д. А. Хомякову удалось в простой и лаконичной форме дать обзор многолетнего идеологического движения, раскрыть политический и нравственный смысл самодержавия. Не договорившись о терминах, определенных Д. А. Хомяковым, не исследовав идейных основ, представленных в его трилогии, невозможно приступить к исследованию самого идеологизированного направления русской поэзии – героики. Следует подчеркнуть, что философское и поэтическое наследие Алексея Степановича Хомякова оказало сильнейшее влияние на идеологию и исследовательский почерк Д. А. Хомякова. Так уж сложилась литературная судьба А. С. Хомякова, что его поэзия всегда будет восприниматься в едином контексте с философскими работами самого Алексея Степановича, его единомышленников и последователей, включая Д. А. Хомякова. Стихи показывают высокий градус эмоциональной правды, присущей историософским сочинениям поэта.

Россия А. С. Хомякова – это поле боя, на котором сходятся миры и идеи. В традициях русской поэтической героики XVIII века поэт провозглашает и выражает высокую мистическую идею, за которую готов биться. Для него меньшее значение имеют реальные современные сражения, которые (в особенности турецкие войны) можно было бы трактовать в близком поэту смысле. Упоминания Дуная и Эгейских вод, которые звучат в поэзии Хомякова, все-таки являются исключением из правил. Поэт также избегает упоминаний современных политических деятелей и военачальников – как в прямой, так и в аллегорической форме. В то же время в подтексте поэзии Хомякова не только знание славной русской военной истории, но и личностное восприятие грозы 1812 года, озарившей детские годы поэта. Пожалуй, вне контекста 1812–1815 годов и идеи великой российской победы феномен хомяковской философии православного миссионерства был бы невозможен. Высокое предназначение России, воспетое Хомяковым, ярко проявилось именно в период наполеоновских войн, а позже в дипломатии и военных походах времен Священного Союза.

Патриотизм Хомякова-поэта – взыскательный и страстный. Многие строки из его историософской героики излучают пророческую силу – подобно «Панмонголизму» В. C. Соловьева, «Возмездию» и «Скифам» А. А. Блока. Патетическая интонация, присущая этим произведениям, восходит к традициям Хомякова. Взгляд поэта на героическое начало, на жертвенность, на подвиг остался в пространстве русской поэзии, он помогал и помогает поэтам новейших времен. Из всех подвигов больше всего поэта интересовал подвиг духовный, хомяковская строка «Есть у подвига крылья» может быть эпиграфом ко всей русской поэтической героике.

Ж. Л. Суркова

А. С. Хомяков в «Анне Карениной»

«Лев Толстой и Хомяков» – тема не новая, но лишь приоткрытая. Исследователи писали преимущественно о влиянии идей славянофилов на духовные поиски Л. Н. Толстого[790]. Представляется любопытным показать переклички не только на уровне философских обобщений, но и явно ощутимые художественные созвучия автора «Анны Карениной» и Хомякова-поэта.

В романе «Анна Каренина» имя Хомякова встречается лишь однажды – в авторском описании религиозных поисков Левина, обратившегося и к его богословским трудам. На страницах черновых вариантов романа Хомяков упоминается четыре раза: при ироническом определении круга, к которому принадлежит Каренин «высший Петербургский Православно-Хомяковсково-добродетельно-придворно-Жуковско-христианский» (20: 371)[791] и в рассуждениях Левина о Церкви в «восьмой и последней» части романа.

Важно показать интересную, не отмеченную еще исследователями художественную параллель: обращение к динамике небесной и космической сфер (тверди небесной и звезд) как метафоре движения мыслей и пути к обнажению духовных ресурсов человеческого сердца.

Известно, что поэтический сборник Хомякова был в Яснополянской библиотеке, а его «Звезды» – одно из любимых стихотворений автора «Анны Карениной». Толстой как художник нередко изображал процесс мышления своих героев через символическое описание неба: формы и цвета облаков, скорости их движения, трансформации фигур, которые они им напоминают (вспомним хотя бы хрестоматийно известный аустерлицкий эпизод, в котором раненый Болконский с горечью отмечает суетность жизни земли по сравнению с покоем небес).

В «Анне Карениной» Толстой вновь использовал этот характерный прием. Так, для Левина раковина, которую причудливо образовали облака, «олицетворяла <…> весь ход мыслей и чувств» (18: 293). В отличие от равнодушного неба Аустерлица, «левинское» небо «поголубело и просияло и с той же нежностью, но и с тою же недосягаемостью отвечало на его вопрошающий взгляд» (18: 293). Читатель присутствует при диалоге небесной и земной сфер: на разрешение сомнений толстовского героя метафорически откликается просиявший и благосклонный взгляд небес.

В «Ноктюрне» А. С. Хомякова есть описание, сходное, на первый взгляд, лишь по ситуации: лирический герой созерцает небо.[792]

Взглянул я на небо – там твердь ясна:

Высоко, высоко восходит она

Над бездной;

Там звёзды живые катятся в огне,

И детское чувство проснулось во мне,

И думал я: лучше нам в той вышине

Надзвездной…[793] (122).

Современный исследователь В. П. Океанский отмечает, что «хомяковское описание неба как тверди отнюдь не характерно для специфики мировосприятия XIX века и приближается к библейскому гнозису: “И создал Бог твердь… И назвал Бог твердь небом”»[794].

В романе «Анна Каренина» есть подобное восприятие неба как твердого голубого свода. «Лежа на спине, он (Лeвин. – Ж. С.) смотрел теперь на высокое, безоблачное небо. “Разве я не знаю, что это – бесконечное пространство, и что оно не круглый свод? Но как бы я ни щурился и ни напрягал зрение, я не могу видеть его не круглым и не ограниченным, и, несмотря на свое знание о бесконечном пространстве, я несомненно прав, когда вижу твердый голубой свод, я более прав, чем когда я напрягаюсь видеть дальше его”» (19: 381–382).

Это сближение образов оказывается, однако, лишь ощутимой поэтической параллелью, линии которой в разных смысловых полях. Для лирического героя Хомякова твердь небес является местом знакомым, где уже был и куда возможно возвратиться, то есть постоянно присутствующей неустранимой реальностью, на что явно указывает сама форма прилагательного «лучше» – сравнительная степень, лишенная временных характеристик.

Для Левина же низведение недосягаемого бесконечного пространства до круглого и ограниченного твердого свода является необходимым этапом мыслительного процесса, призванного упростить и сократить путь к искомым неизвестным – вере и божеству. Подобное самовольное уплощение смыслов совершенно дисгармонично после той полноты таинственного общения, когда Левину открылось его Небо. Вот почему дальнейшее развитие этой метафоры было бы не только художественно неоправданно, но и невозможно – в романе открывается новая реальность – космическая, где олицетворением развития мыслей героя становится не метаморфоза облаков, как раньше, а динамика движения небесных тел. После грозы в Колке мы уже не видим небесного свода, ибо тогда «вдруг все вспыхнуло, загорелась вся земля, и как бы над головой треснул свод небес» (19: 393). Появляются «две звезды», «знакомый <…> треугольник звезд и проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением» (19: 397–398). Именно звезды напоминают Левину о собственных думах. Отвлекаясь от житейских забот и глядя на звезды, он восстанавливает логику рассуждении и развивает мысль дальше. Напряженная пульсация дум Левина сопровождается динамической картиной исчезающих и вновь появляющихся звезд: «при каждой вспышке молнии не только Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах» (19: 398). В этом метафорическом описании поиск ответов рождает новые вопрошания, логика рассуждений неизбежно корректируется чувствами и почти физическим ощущением непостижимости предмета раздумий. Читатель наблюдает «мерцание смыслов», круговое движение идей или, как продолжил бы А. С. Хомяков:

Звезды мысли, тьмы за тьмами

Всходят, всходят без числа,

И зажжется их огнями

Сердца дремлющая тьма (139).

Для автора «Семирамиды» звезды – «ночи вечные лампады». В его космосе «звезды на небе горят, как горит лампада пред иконой» (136). Икона хоть и освещена лампадой, но и освящает ее. «Синие бездны» не бесконечны, и звездам тоже положен предел: они озаряют твердь небесную (ту надзвездную вышину, где лучше). От нее же и принимают они «негасимый огонь», которым зажжется «сердца дремлющая мгла».

За этой астральной метафорикой брезжит символика Церкви – мира как Божьего Храма, в котором звезды поют «Божию хвалу»:

Все звезды в новый путь стремились,

Рассеяв вековую мглу,

Все звезды жизнью веселились

И пели Божию хвалу (73).

(«Поэт»)

В романе «Анна Каренина» рассуждения Левина об отношении к Божеству людей разных конфессий (то есть вопрос о надконфессинальном единстве Церкви) сопровождаются астрономическими сравнениями, начинающими развиваться еще в черновых вариантах эпилога: «Смотрит в окно на звезды. – Астрономия, прямое восхождение не мешает» (20: 10). Размышления Левина о Церкви были актуализированы, как уже указывалось, чтением богословских трудов Хомякова. «Левин прочел второй том сочинений Хомякова и <…> был поражен в них учением о Церкви. <…> Но <…> он разочаровался и в хомяковском учении о Церкви, и это здание рассыпалось таким же прахом, как и философские постройки» (19: 373). Однако звезды, так же как и небесный свод, становятся не символическим раскрытием жизненных начал, как у Хомякова, а лишь инструментом для мыслительных операций. «Разве я не знаю, что звезды не ходят? – спросил он себя, глядя на изменившую уже свое положение к высшей ветке березы яркую планету. – Но я, глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я прав, говоря, что звезды ходят» (19: 398). Налицо упрощение модели мира, отбрасывание его неантропоморфных черт, примитивизация бытия в угоду сиюминутным рационалистическим построениям, выполняющим терапевтическую функцию душевного успокоения.

Выявление, казалось бы, незначительной художественной параллели приводит к существенным выводам: у лирического героя Хомякова и толстовского Левина – разные картины мира. Для первого надзвездная вышина (твердь небес, где лучше) – метафизическая реальность, символическое раскрытие высшего истока жизни и ее цели. Для Левина же твердый свод небес – метафора, средство редукции «ненужных» смыслов. Такое небо безблагодатно: это уже не опора, а преграда, мир герметизируется, в нем уже нет «вышины надзвездной». Поэтому человек остается один на один с собственным сердцем, беззащитный против логики разума. Это приводит к катастрофической подмене: вместо полноты божественного присутствия остаются «законы добра», происходит онтологизация нравственности.

В результате торжествует человеческий произвол, моделирующий мир и космос, в центре и основании коих уже не Бог с его Откровением и Церковью, а мыслящее существо, человек, который (подобно Шопенгауэру, писавшему в самом начале своего капитального труда, что «мир есть мое представление») прихотливо заявляет: «Жизнь моя <…> имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!» (19: 382). Видимо, слишком поспешно толстовский герой оставил чтение трудов А. С. Хомякова: «звездное небо над головой» могло раскрыться для него и совсем иначе.

А. Н. Кузина

А. С. Хомяков и В. Г. Распутин: диалог о России через столетия

Славянофилы утверждали особый путь исторического развития России, ее исключительную роль по отношению к Востоку и Западу, ратовали за необходимость сохранения национальных патриархальных традиций; хранителем исконных начал русской жизни они видели простой народ; предсказывали будущее единение славянских народов.

В. Г. Распутин, так же как и А. С. Хомяков, вырос и сформировался в патриархальной русской деревне, где даже и в советское время сохранились и православие, и общинные традиции. Хотя А. С. Хомяков не прямой предшественник В. Г. Распутина, сознающего себя писателем национальных убеждений вслед за Ф. М. Достоевским, Л. Н. Толстым, С. А. Есениным, но многие идеи А. С. Хомякова близки современному автору. Оба писателя имеют дело с одной и той же Россией. То, что увидел А. С. Хомяков в народном характере, видит и В. Г. Распутин. Раздумья о России, о ее будущем, о русском народе и его судьбе объединяют А. С. Хомякова и В. Г. Распутина.

A. С. Хомяков видел Россию православной, свободной, объединенной христианской любовью, духовно мощной и непобедимой. Он проникся духом народной жизни, ее историей, указал свойства русского народа, осмыслил потребности и цель, к которой он должен стремиться. В своих историософских построениях он отводил главную роль народу – носителю религиозных, нравственных и социальных начал. Идеал общественной жизни А. С. Хомяков находил в жизни Киевской и Московской Руси, хотя и негативные черты в старой Руси не ускользнули от его внимания. Он писал: в старые годы «земля русская шла вперед, развивая все силы свои, нравственные, умственные и вещественные. Ее хранили и укрепляли два начала, чуждые остальному миру: власть правительства, дружного с народом, и свобода церкви, чистой и просвещенной… Это-то лучшие инстинкты души русской, образованной и облагороженной христианством, …произвели все хорошее, чем мы можем гордиться»[795]. Главным достижением старой Руси, по мнению А. С. Хомякова, является крестьянская община: «Человек достигает своей нравственной цели только в обществе, где силы каждого принадлежат всем и силы всех каждому»[796]. Разбирая оперу Глинки «Жизнь за царя», он пишет: «Государства нет, но семья и община остались – они спасли Россию. Они воссоздали государство».[797]

B. Г. Распутин считает наиболее удачной формой совместной жизни именно общину и видит в этом залог национального возрождения, в этом он близок А. С. Хомякову: «И деревня наша, если бы не издергивали ее реформами, деревня наша и колхозами стояла бы крепко. Ибо шла к тому, чтобы превратить навязанное в естественное, “коллектив” в “мир”, приказной порядок пусть в нерешительное, но все-таки народовластие». Отмечает современный писатель «какой-то общий ток – …дать образование детям глубинки… чтобы национальное направлялось национальным».[798]

Наиболее органичным правлением для России А. С. Хомяков представлял патриархальную монархию. Анализируя оперу Ф. И. Глинки «Жизнь за царя», «как явление вполне русское и созданное из конца в конец духом жизни и истории русской», писатель представляет свое видение государства: «народная сила освободила Москву великим ополчением; народный голос выбрал царя Земским собором; великая община снова сомкнулась в государство»[799]. Община – Земство – монархия составляют, таким образом, общий организм. «Голос русской земли не может быть услышан и узнан по арифметическому счету голосов; это голос соборный, органический, а не механический»[800], – как считает исследовательница Т. И. Благова. По ее мнению, это объясняет неприятие славянофилами республиканской формы правления.

Рассуждая о современном обществе, В. Г. Распутин перекликается с А. С. Хомяковым: «Народная воля не результат голосования, а энергическое и соединенное действие в защиту своих интересов и ценностей…».[801]

Хомяков видел и отрицательные стороны России: славянское племя пробуждает «дремлющие стихии в других народах», а само остается без «славы и памятников», нет у него достаточной целеустремленности. Он высказывает предположение, что это от широты славянского духа. И в самой отсталости России видит Хомяков преимущества: «Мы – центр человечества европейского полушария, море, в которое стекаются все понятия… можно жить мудро чужими опытами»[802]. Но есть в России сила, которая позволит выполнить ей мессианскую роль в отношении других народов: «Многочисленнейшее изо всех племен человеческих (я говорю по языку), кроме китайского, должно было иметь огромное влияние на всю жизнь человечества».[803]

Именно община хранит высшие духовные качества народа, которые позволят России сказать свое слово в мировой истории: «Грядущее покажет, кому представлено стать впереди всеобщего движения; но если есть какая-нибудь истина в братстве человеческом, если чувство правды и добра не призрак, а сила живая и неумирающая – зародыш будущей жизни мировой – не германец, аристократ и завоеватель, а славянин, труженик и разночинец, призывается к плодотворному подвигу и великому служению»[804]. Община воплощает принцип соборности в общественном устройстве. А. С. Хомяков несколько раз обращался к определению соборности: «Соборность – это свободное единство основ церкви в деле совместного понимания ими правды и совместного отыскания ими пути к спасению, единство, основанное на единодушной любви к христианской и божественной праведности»[805]. Соборность выражает идею собирания не только в смысле соединения многих в каком-либо месте, но и в более общем смысле как «идею единства во множестве»: «Церковь кафолическая есть церковь “согласно всему” или церковь “согласно единству всех”. Церковь свободного единодушия, единодушия совершенного, церковь, в которой нет больше ни греков, ни варваров, нет различий по состоянию, нет ни рабовладельцев, ни рабов»[806]. Вне соборного единения человек не способен освободиться от грехов и достичь духовной цельности. Именно православие сохранило соборность. Только принципы православия могут дать миру пример человеческого общежития на основах любви, братства и цельности внутреннего мира человека. Этим объясняется возникновение у А. С. Хомякова идеи об особой миссии России. Мессианский мотив патетически звучит в стихотворении «Раскаявшейся России»: «Над миром станешь ты высоко, / В сияньи новом и святом! / Иди! Тебя зовут народы! / И, совершив свой бранный пир, / Даруй им дар Святой свободы, / Дай мысли жизнь, дай жизни мир! / Иди! Светла твоя дорога!».[807]

Распутину родственны идеи соборности Хомякова: «Русский народ в отличие от других (не всех, но многих), составляющих сумму, составлял организм, сращенность».[808]

Но если у Хомякова идея православной соборности должна была служить делу объединения народов, то у Распутина «сращенность» народа, подразумевающая духовное единство, должна послужить духовному, национальному возрождению России. Писатель оценивает современное состояние России как кризисное: «Последняя революция, либерально-криминальная, самая подлейшая из всех, какие знал мир, столкнула Россию в такую пропасть, что народ еще долго не сможет подсчитать свои жертвы. В сущности, это было жертвоприношение народа <…> Не выдержав позора и бесчестия, <…> ушла она (Россия. – А. К.) в укрытие, где не достанут ее грязные руки». Но теперь это время уже позади: «<…> и разъяснять не надо, и народ берет свое место»[809]. В этой ситуации возрастает роль писателя: «Наступила пора для русского писателя вновь стать эхом народным и небывавшее выразить с небывалой силой <…>»[810]. Он считает, что теперь для России главное – вернуть русскому имени достоинство и гордость. Вернуть же достоинство и авторитет русскому человеку вне национального его облика нельзя. Слово писателя – способ вернуться из забытья и дурмана в круг национальной жизни, к вере отцов и отпереть застывшую душу. В этом своем предназначении ощущает B. Г. Распутин Божию помощь: «А Господь был на нашей (“деревенщиков”. – А. К.) стороне. Он вручил нам инструмент точного слышания и воспроизведения». «Подземная Русь» не спит, она спасала себя терпением, и, быть может, готовит себя к прорыву»[811]. Распутин ссылается на авторитет русского поэта-предшественника: «А сколько раз проверялись на прочность знаменитые слова Хомякова по поводу нашей будто бы слабости: “Подвиг есть и в сраженье, / Подвиг есть и в борьбе; / Высший подвиг в терпенье, / Любви и мольбе”»[812]. Писатель уверен, что Россия не просит о помощи, она говорит: «Поймите меня, у меня достанет сил и подняться, и выпрямиться, но вы дадите мне эту силу своей любовью. Вы должны осознать меня как Родину, поместить в свои сердца – и увидите, как преобразятся ваши сердца».[813]

Мессианская идея для В. Г. Распутина столь же актуальна, как и для А. С. Хомякова. Для писателя сибирский национальный характер и сама Сибирь – спасители мировой цивилизации: «<…> опершись на Сибирь да еще на некоторые, пока заповедные районы, человечество могло бы начать новую жизнь»[814]. Поскольку характер сибиряка зарождался «<…> в недрах земли и истории», это дало ему нравственную стойкость, позволило «<…> не поддаваться переворотчикам родной земли и совести»[815]. Само слово «Сибирь», вернее, понятие, которое оно обозначает, «<…> звучит вроде набатного колокола, возвещая что-то неопределенно могучее и предстоящее»[816]. Распутин подчеркивает уникальность Сибири «как благословенного края, пока еще не разоренного человеком окончательно и имеющим пока “заповедные районы”. Здесь „<…> человечество могло бы начать новую жизнь, благодаря россиянину, который мог бы считать, что он выполнил немалую часть своего очистительного назначения на Земле“.[817]

Тема Родины в творчестве обоих художников реализуется через актуализацию темы познания. Исследовательница творчества А. С. Хомякова Е. О. Непоклонова отмечает как основную черту мировоззрения писателя пророчество: «Пророческое переживание мира, усваивающее ему эсхатологическое измерение, является основополагающим для художественного сознания Хомякова и обнаруживается на самых различных уровнях организации произведений».[818]

В творчестве В. Г. Распутина всегда проявлялось стремление быть проповедником, в поздних произведениях оно стало определяющим. Перед нами художник, осознающий Волю Божию, напоминающий о ней другим людям: «У нас литература была шире искусства, являлась выражением народной судьбы, она существовала не для развлечения читателя, а для его собирания в духовное национальное тело».[819]

А. С. Хомяков стремился к тому, чтобы быть голосом «общины». В стихотворениях «Ключ», «Остров», «Орел» представлен голос всеведущий, он предсказывает пути России и мира, которые ему известны. Он возвещает будущее, карает врагов: «Тебя призвал на брань святую, / Тебя Господь наш полюбил, / Тебе дал силу роковую, / Да сокрушишь ты волю злую / Слепых, безумных, буйных сил. / Вставай, страна моя родная, / За братьев! Бог тебя зовет / Чрез волны гневного Дуная, / Туда, где, землю огибая, / Шумят струи Эгейских вод»[820] («России», 1854).

В рассказе В. Г. Распутина «В непогоду» пугающие проявления природы вызывают в памяти автора-повествователя Судный день: «Это нас уже требуют к ответу», заставляют задуматься об их причине: «Как много ненужного мы завоевали, и как мало надо было охранить! Горе нам, прогневившим Бога!»[821]. Эти слова напоминают скорбный зов: предсмертный плач-восклицание пророков, который они обращали к отдельному человеку или ко всему народу: «Горе тебе! Горе всем!»[822]. Это означало, что люди, народы, города, страны, к которым они обращались, обречены на гибель, так как покинули путь Господень (Ис. 5, 8–24; Авв. 2, 6–19; С.з. Иисуса: Лк. 6, 24–26;). Автор-повествователь называет грехи современного мира: «безрадостное проживание дня», приводящее к страху и смятению в душе; праздность и разврат. И «бешеные» проявления природы, «жуткие стенания» – «плач наших родных, сошедших с земли, о нашей участи», их предупреждение и предостережение потомкам: «…скоро некому будет этому ужасаться, мы последние»[823]. Повествователь выступает в роли проповедника, которому было дано Откровение. О ценности Божьего мира стремится сообщить он современникам, предостеречь их от богоотступничества.

Тема духовного единения является главной в пророческих произведениях Хомякова («Россия», «Счастлива мысль, которой не святила…», «Мы род избранный, говорили…»). Близкие переживания запечатлены в рассказах Распутина («Век живи, век люби», «Что передать вороне», «Наташа», «Видение», «В непогоду», «Байкал предо мною…»), хотя А. С. Хомяков – не единственный ориентир для него в художественном отношении.

Обретение Истины о мире, о предназначении человека, душевного равновесия, гармонии бытия оба писателя ощущают как процесс восхождения к Богу, символическое общение с ним (Хомяков) и реальный контакт и реальное проявление знаков Провидения (Распутин). Божественное начало обнаруживается Хомяковым в самом человеке как источник жизни. Распутин ощущает Божественное начало в земной природе, в мироздании. Но и в себе герои Распутина открывают «благодатность», «нечеловечески сильное и огромное чувство», способное вместить в себя «все сияние и все движения мира, всю его необъяснимую красоту и страсть» («Век живи, век люби»), «вечность» («Что передать вороне?»). Тема познания сопровождается у художников мотивами пробуждения души, земли, ума, согревания солнцем земли (Хомяков); созерцанием неба, звезд, полета ввысь, в небеса; мотивами дождя, контакта с «невидимым и всесильным», ледохода, мотивами града Китежа (Распутин). Тема познания связана у писателей с пространственным перемещением: герой обычно совершает некое восхождение, парит над землей.

Связь с Провидением для Хомякова предстает не только явлением «подлинной жизни», но и открывает основной принцип жизнеустройства – воплощение божественной свободы и любви в тварном мире. Общение расширяет представление человека о бытии, приближает человека к миру трансцендентальному. Появляется мотив бесконечности бытия, «божеского призыва».

У Хомякова общение с высшими силами происходит, когда воспринимающий объект смиренно ждет Откровения: «В молчаньи сердца сокровенна, / Глагол творца прияла ты, – / Тебе он дал свое призванье / Тебе он светлый дал удел: / Хранить для мира достоянье / Высоких жертв и чистых дел; / Хранить племен святое братство, / Любви живительный сосуд, / И веры пламенной богатство, / И правду, и бескровный суд»[824] («России», 1839).

У Распутина истина не называема, она остается на уровне интуиции, подсознания, реализуется через слияние с «общим чувствилищем», как правило, на лоне природы. Провидение находит свои контакты с человеком, ведет с ним диалог. Так, в рассказе «Век живи, век люби» герой, оставшись один на один с тайгой, чувствует: «Вдруг тьма единым широким вздохом вздохнула печально. <…> Дважды на Саню дохнуло звучанием исполински-глубокой, затаенной тоски, и почудилось ему, <…> словно что-то вошло в него и что-то из него вышло, чтобы, поменявшись местами, сообщаться затем без помехи»[825]. Новое знание, однако, внерационально: что открывается героям провиденциальными силами, остается тайной. Герои только приближаются к загадкам бытия, не доступным разуму: «Его возможно лишь чувствовать, угадывать, внимать, а неизъяснимость вызванных им чувств лишь подтверждает его огромную неизъяснимость».[826] Распутин разделяет точку зрения Хомякова, высказанную в «Семирамиде», об ограниченности научного познания: «Еще важнее самих поверий и преданий, но, к несчастью, неуловим для исследователя, самый дух жизни целой семьи человеческой. Его можно чувствовать, угадывать, глубоко сознавать: но нельзя заключить в определения…».[827] Возможность диалога с Провидением, открытие Божественного начала в тварном мире, обретенная радость бытия, гармонии с миром и самим собой, надежда – и есть Истина, итог познания.

Таким образом, знание и для Хомякова, и для Распутина включает в себя веру, которая является основой гармонии всех способностей человека, вера обеспечивает знание о мире и о высшем предназначении человека. У Хомякова общение с высшим разумом открывает «удел» России: хранить любовь, братство, веру, правду. Герои Распутина открывают любовь в себе и в окружающем мире, обретают веру, понимание своего высшего предназначения, но в чем оно, им только предстоит познать. Таким образом, по Хомякову, любовь и свобода и братство как принципы мироздания существуют объективно. Предназначение России – сохранить их и сделать достоянием всего мира. По Распутину, эти принципы открываются людям, и их следует воплощать в человеческих отношениях. Картина мира, созданная Хомяковым и воспринимаемая им как существующая в реальности, в XXI веке ощущается Распутиным как утраченная, но как возможная и необходимая.

Размышления современного художника о России, ее судьбе, предназначении, ее народе, не только лежат в русле идей славянофильства, но и возрождают их философию, продолжают традиции в новых исторических условиях. Идеи общинности, веры как основы мировоззрения, необходимости сохранения самобытности России, духа соборности ощущаются как современные и актуализируются писателями «деревенского» направления литературы второй половины XX века. В. Г. Распутин наиболее последовательно это ощущает.

Р. П. Ляшева

Славянофильство и евразийство в современной прозе – реализация прогноза А. С. Хомякова

«Он из Германии туманной / Привез учености плоды: / Вольнолюбивые мечты, / Дух пылкий и довольно странный, / Всегда восторженную речь / И кудри черные до плеч». Прототипом Ленского мог бы послужить для Пушкина Иван Киреевский, равно как и его друг Алексей Хомяков или Дмитрий Веневитинов, да хоть и Федор Тютчев. Ведь Германия в ту пору, по мнению нашего современника В. Кожинова, была властительницей дум Европы. В монографии Н. Бердяева «Алексей Степанович Хомяков»[828] истоком славянофильства прямо назван немецкий романтизм. Наш современник А. Дугин пошел дальше и назвал Шеллинга и его команду «европейским евразийством»[829]. У Бердяева осмысливается не только творчество основоположника славянофильства, а в целом история русской мысли в том виде, как она виделась накануне революции 1917 года, то есть перед тектоническим обрушением империи и смешением всех идеологических пластов. Не хватает в монографии одного – признания Хомякова первым евразийцем, но не приходится упрекать Бердяева, поскольку евразийство оформилось в 20-е годы XX века, книга же была опубликована издательством «Путь» в 1912 году.

А вот Лев Гумилев, назвавший себя последним евразийцем[830], мог бы прогноз Хомякова знать; однако ни он, ни классики евразийства Н. Трубецкой, Г. Вернадский, П. Савицкий о Хомякове, как своем предтече, не упоминают. Историософский труд А. Хомякова «Семирамида» обойден их вниманием. На самом деле, идеи ранних славянофилов – «зачаточное евразийство», по словам А. Дугина, – просвечивают в статьях русских эмигрантов в Праге.

I

Столетие назад опроверг Бердяев характеристику Герцена о Хомякове: «..Спорил из артистической потребности спорить… глубоких убеждений у него не было… закалившийся старый бретер диалектики…».[831]

«Из Чаадаева Герцен сделал либерала, из Хомякова – диалектика, прикрывающего спорами внутреннюю пустоту, – взял на себя роль третийского судьи Бердяев. – Но Герцен не может быть компентентным свидетелем и оценщиком религиозной полосы русской жизни и мысли. Любовь к свободе была одним из корней существа Хомякова».[832]

Сегодня акценты несколько сместились. На слуху остается прежняя терминология: «западнически-славянофильский “дискурс”»[833], но к ней прибавилась новая, поскольку славянофильство вкупе с евразийством, подобно орлу на российском гербе, смотрит теперь на Восток и на Запад. Странно лишь, что нынешние славянофилы и евразийцы друг друга не замечают, хотя в 20-е годы минувшего века евразийцев, обосновавшихся в Чехии, именовали славянофилами. Отчужденность между «наследниками» объясняется разницей между старшими и младшими славянофилами XIX века. В чем она заключается?

А вот в чем. Славянофилы в мировом потоке романтизма, по словам Бердяева, «сумели занять место своеобразное и оригинально выразить дух России и призвание России»[834]. Романтизм после рeнeссaнса нахлынул как новая волна секуляризации культуры; это был всплеск интереса к дохристианской, языческой древности народов. Плотину прорвало, свежие идеи хлынули в философию, историософию, эстетику, поэзию и музыку. Шеллинг обосновал философию тождества и равноценности природы и духа. Такой же апофеоз природной стихии выразился в «Семирамиде» Алексея Хомякова. Он описал всемирную историю от первоначального свободного расселения племен по пустынной земле до их смешения в результате дальнейших завоеваний и миграции на третьем этапе: «…Наступление времени беспрестанных брожений и новых органических явлений в жизни народов»[835]. В соответствии с философией тождества Шеллинга автор «Семирамиды» параллельно с физическим – природным – процессом прослеживает духовную – религиозную – жизнь народов. Все религии древности Хомяков разделяет на кушитский тип с преобладанием природной стихии (необходимость) и иранский, в котором царит духовность (свобода).

Мыслитель, словно играя, с легкостью обобщает огромный исторический материал, высказывая попутно прогнозы на будущее. Один прогноз, например, реализовался в учении В. И. Вернадского и был словно ему конкретно предназначен: «Никто еще, кажется, не попал на весьма простую мысль приложить к истории человечества ход геологический. Вглядитесь в наслоение племен, в их разрывы, в их вкрапления друг в друге, скопление или органическое сращение, и, вероятно, вы разрешите неожиданно большую часть исторических загадок»[836]. Учение Вернадского о ноосфере построено именно по такому – геологическому – принципу.

Другой прогноз Хомякова предсказывает евразийство: «…Важность географии для истории еще не оценена вполне… знание современного мира есть лучшая основа для знания минувшего»[837]. Отдельные места «Семирамиды» написаны будто рукой Льва Гумилева. Такое, например: «Так в самобытной Элладе еще выдаются черты составных ее стихий и в то же время сливаются в новый общий и оригинальный строй… Жизненная сила свободна в своих проявлениях».[838]

Л. Гумилев назовет всплеск «жизненной силы» пассионарным толчком. Евразийство, таким образом, – законорожденное дитя славянофильства.

Иное дело, разгул природных сил в славянофильстве прекратился раньше, чем Хомяков дописал «Семирамиду»; после 1852 года он оставил незавершенным историософский труд и сосредоточился на философских и богословских проблемах. Подобная ситуация, кстати, сказалась и на эволюции немецкого романтизма. Поздний Шеллинг сосредоточился на создании философии откровения, Фридрих Шлегель перешел из лютеранства в католичество и стал, как говорится, «одним из теоретиков политической реставрации».[839]

Здесь сходство между немецким романтизмом и славянофильством заканчивается, начинается различие. В Германии идеи романтизма развивали уже иначе и люди нового поколения: Фридрих Ницше, Освальд Шпенглер и другие. В России после ранней смерти А. С. Хомякова (1860) и И. В. Киреевского (1856) теорию развивали младшие славянофилы, точно следуя духу и букве старших, то есть как религиозную (православную) доктрину.

Современная ситуация в русской критике характеризуется разобщенностью славянофильства (К. Кокшенева, А. Шорохов и другие) и евразийства (Л. Гумилев, А. Дугин и другие), потому что «наследники» апеллируют к разным этапам развития доктрины – начальному (ранний Хомяков) и завершающему (Страхов). Однако в современной русской прозе две ветви, выросшие из единого корня русской мысли, переплетаются.

II

В дни проведения V Международной ярмарки интеллектуальной литературы «Non fction» в ЦДХ на Крымском валу «Народное радио» (28.11.2003) организовало передачу в прямом эфире о Льве Гумилеве. Телефон в студии, наверное, раскалился от звонков жаждавших получить в подарок книгу знаменитого евразийца, когда они ринулись отвечать на вопросы викторины. Месяцем раньше в Малом зале ЦДЛ проходил вечер, посвященный славянофилу Николаю Страхову. Заседание вела литературный критик Капитолина Кокшенева. В своем выступлении, а также в появившейся вскоре статье «Чего не делать?»[840] она противопоставила «разрушительной “сверхсиле”» современного нигилизма идеи консерваторов. Что ж, все возвращается на круги своя. Можно порадоваться возрождению того направления русской мысли, которое долго пребывало в тени. Исторический маятник качнулся в другую сторону, в сторону позитива. Живейшая дискуссия в ЦДЛ показала, что идеи славянофилов не превратились в музейные экспонаты; страсти вокруг них разгорелись нешуточные.

Вот что примечательно. Кандидат географических наук и главный редактор издательства «Айрис-пресс» Елена Гончарова, проводившая передачу на «Народном радио», одной из особенностей теории этногенеза Гумилева назвала стыковку естественных и гуманитарных наук, что и прогнозировал А. Хомяков. Президент Русского географического общества Сергей Лавров объяснил оригинальность концепции развития этносов природными закономерностями, а не идеологическими схемами марксизма.[841]

Кандидат искусствоведческих наук Капитолина Кокшенева отнюдь не сторонник марксистских догм, но влияние естественных наук на гуманитарные ей не по нраву, потому что в XIX веке против подобного увлечения боролся публицист и философ Николай Страхов; романтическая волна секуляризации культуры ко времени Страхова уже схлынула.

Надо же, споры закипели по новой, хотя на дворе XXI век. Можно подумать, ХХ-й не оставил следа. Нет, естественно, «наследил» по полной программе. В России XX век прошел под эгидой именно гуманитарной теории, только не славянофильской, а марксистской. Так что новый всплеск интереса к естественнонаучной трактовке экзистенциальных проблем – реакция на худосочный рационализм.

Спор о приоритете духовного или природного начал не миновал немецких романтиков и русских славянофилов, он периодически дает о себе знать в истории культуры, то затихая, то вновь разгораясь. Сейчас в этой точке славянофильство и евразийство толкаются локтями.

III

Народолюбие – стержень концепции славянофильства, соборность – главный термин в их учении. Что на этот счет зачисляет проза?

Роман Веры Галактионовой «На острове Буяне»[842] бальзамом пролился на души нынешних славянофилов и книгочеев из числа поклонников социальных утопий. Одну из них в 1970-е годы воссоздал Виктор Астафьев в «Царь-рыбе», а критик Валентин Курбатов на переиздание книги (Иркутск, 2003) откликнулся прекрасной статьей «Время жить и время умирать». Критик выявил антитезу характеров бескорыстного простеца Акима и философа своеволия Гоги. Рыбачий поселок Боганида исчез – «счастливая утопия, последний островок замысленной Богом целостной невинной жизни». Автор статьи расставил акценты: «…Всю Боганиду Аким теперь носил в себе». Народному типажу противостоит Гога Герцев – «нашей цивилизации дитя», который числит «людей и природу только как материал для удовлетворения его, Гогиных, нужд»[843]. Нельзя не согласиться с критиком, что Виктор Астафьев задолго до перестройки и реформ изобразил «предтечу» нынешнего поколения «победителей». Истоки Гогиной «философии своеволия, психологии умеренного негодяйства» Курбатов усматривает в персонажах романа Достоевского «Бесы». Все так. Но! В новейшей прозе антитеза Достоевского воплощается иначе – это не противостояние характеров (позитив и негатив), а противоборство высокого и низкого в одном и том же характере: поле битвы – душа человека.

О романах Юрия Полякова «Замыслил я побег»[844] и Петра Алешкина «Откровение Егора Анохина»[845] у меня опубликована статья «Сойдемся в круг, друзья»[846], повторю суть вкратце. Эти прозаики антитезу высокого-низкого выявляют у русского интеллигента (метания Башмакова в романе Полякова заканчиваются гибелью персонажа) и у крестьянского сына (Анохин в романе Алешкина обрывает свои душевные терзания убийством односельчанина). Наша смутная эпоха, как свидетельствует проза, отозвалась в психологии русского человека смутой же. Невозможно противопоставить положительного персонажа отрицательному, какими были у В. Астафьева Аким и Гога, так сказать, праведник и негодяй.

П. Алешкин осмысливает тамбовское восстание как стихийный социальный взрыв, обнаживший крестьянский характер, когда столкнулись большевистская доктрина и белогвардейская идеология. В романе «Откровение Егора Анохина» смоделирована генетическая клетка общества. Любовь двух персонажей к одной женщине, поповской дочери Настеньке соединяет сквозным сюжетным ходом антиподов (красного и белого) намертво. Сцепка проявила русский характер, увы, не с лучшей стороны; не соборность и любовь к ближнему показал П. Алешкин, а равнодушие и жестокость. Во время антоновского восстания крестьяне (с той и с другой стороны) уничтожали земляков, не жалели односельчан. Показывая это, современный прозаик льет воду на мельницу славянофилов, поскольку стремится пробудить у читателей извечное качество русских – добросердечие. В рассказе Владимира Еременко «Мечта дяди Вани»[847] суть характера дяди Вани – именно добросердечие.

Настроение и сомнения Егора Анохина присущи и герою повести Владимира Крупина «Прощай, Россия, встретимся в раю»[848]. Сюжет незамысловат, два старика в селе Никольском – автор и Костя – «разговоры разговаривают» и строят баню из материала, который собирается под рукой.

«– Сталин нужен! – говорит Костя. – И чтоб баб приковать цепями к плите, тогда выживем.

– Нет, Россию спасет Православие, – говорю я.

Так что мы с Костей по-разному смотрим на возможности спасения России».

Почему же спасать? Призадумается иной читатель и найдет в повести разъяснение, что после рыночных преобразований россияне оказались у разбитого корыта: «Государство правовое, а мы бесправны». «Но кто впереди в этом мире, – спрашивает Крупин в статье “Что общего у света с тьмой?” и отвечает там же. – Тот, кто ближе ко Христу… Православие…».[849]

У аспиранта Литературного института Александра Суворова «Рассказ опустившегося человека»[850] в рукописи назывался «Человек без паспорта»; очень точное было название.

Как-то, включив приемник, я услышала размышления о том, что христианская мораль пробуждает сострадание к слабому, а рыночная конкуренция формирует пренебрежение к неудачнику. Соборность у славянофилов как раз и обосновывалась христианской моралью.

Персонаж рассказа, художник Серёгин – именно такой, слабый человек. Прозаик как бы задался целью рассмотреть отношение общества к «слабаку». Солидарность или отчуждение? Что главенствует? Слабость Серёгина в том, что ему был равно притягателен идеал и добродетели, и греха; руководил детской студией живописи, а сам рисовал дьяволиц; любил женщину, но отказывался вступить с ней в супружеский брак; имел в Казани квартиру, не дорожил ею. Помчался в столицу, но фантом славы, поманивший в Москву, развеялся, словно дым; картины потерялись, квартира, сданная мошеннику, была украдена. Вдобавок ко всем бедам потерялся паспорт, без которого невозможно устроиться на работу. Тут-то Серёгин и узнал, почем фунт лиха: «…Те, что прежде казались друзьями, услыхав о моих злоключениях, вежливо, но твердо отказались “войти в мое положение”. “Извини, старик, – звучало в ответ, – у меня у самого проблемы”. И это были те люди, с которыми я делился в лучшие времена самым сокровенным. Я уже не удивлялся ничему на этом черном свете. Я стал человеком с проблемами, изгоем, которого надо сторониться».

Не славянофильская соборность, а рыночная враждебность ждет человека, потерявшего паспорт и оказавшегося изгоем. Выходит, права радиослушательница; прозаик А. Суворов подтверждает ее наблюдение о смене менталитета в нашем обществе. Бедолага Серёгин еще больше усугубляет свое незавидное положение; он, обзаведясь маломальскими деньжатами, покупает не пакет пирожков, а бутылку водки и напивается с отчаяния. Последние сочувствующие отступаются, махнув на пьяницу рукой, сам, дескать, виноват. Человек без паспорта, разворачивает прозаик метафору, оказывается не только бездомным и безработным, но как бы «частью улично-каменной городской природы»[851]. Общество отринуло от себя неудачника, Серёгин барахтается из последних сил: «Но я еще настоящим бомжем не стал, потому как всё себе позволить пока не могу. Я еще человек, правда, неполноценный – без паспорта». Только за чертой бедности вспомнил Серёгин о Боге: «Я тону, меня уносит… Спаси меня, умоляю… Господи», – и осознал, что культура – не баловство, но возможность оставаться человеком. Духовность сделала бомжа славянофилом. Общество выталкивает его в природу, он сопротивляется и цепляется, как за соломинку, за культуру, которую противопоставляет природе с ее естественными законами: все позволено. Нет, не может он себе всего позволить. Любитель стал настоящим художником.

IV

Сергей Лавров в книге «Лев Гумилев: Судьба и идеи» восстановил историю взаимоотношений автора теории этногенеза со старшими евразийцами. Письма и статьи Л. Гумилева приходили в Прагу к Петру Савицкому, и тот пересылал их в Америку Георгию Вернадскому. «Штатовская» цензура долго «марыжила» статьи перед вручением их адресату. Зато впоследствии американцы едва ли не первыми оценили теорию этногенеза и теперь, по словам Елены Гончаровой, читают студентам лекции и используют концепцию для осмысления взаимоотношений с ближайшими соседями. Впрочем, не только с ближайшими. В США уже подсчитали, уточняет доктор медицинских наук Эльмира Глубоковская[852], что через 50 лет нас, россиян, останется около 55 миллионов, примерно треть от населения современной России. Расчеты шустрых американцев держатся на следующей идее.

«Причиной образования этноса, – размышляет Л. Гумилев, – я считаю особую флуктуацию биохимической энергии живого вещества, открытую Вернадским, и дальнейший энтропийный процесс затухания толчка от воздействия окружающей среды. Каждый толчок рано или поздно должен затухнуть. Таким образом, исторический процесс представляется мне не в виде прямой линии, а в виде пучка разноцветных нитей, переплетенных между собой. Они взаимодействуют друг с другом разными способами. Иногда бывают комплиментарными, то есть симпатизируют друг другу, иногда наоборот, эта симпатия исключается, иногда это идет нейтрально».[853]

Не слишком ли поторопились американцы списать наш этнос в «утиль», дескать, затухающий. Теперь евразийство популярно и у нас. В столице Казахстана – в Астане – даже университет носит имя Льва Николаевича Гумилева. В Москве проводится фестиваль кино «Евразийский калейдоскоп» под девизом «Этнос – диалог культур». Осваивают евразийский плацдарм и прозаики.

Попытались размотать «пучок разноцветных нитей» Валентин Распутин в повести «Дочь Ивана, мать Ивана» и Леонид Бородин в повести «Бесиво»[854] и пришли к иным результатам, нежели американские счетоводы. Их прогноз – оптимистичен, хотя сюжет той и другой повести трагичен, но не случайно же древние греки называли трагедию катарсисом; действительно, она – очищение души.

Целый день мстительница в повести Распутина маялась возле прокуратуры, поджидая, когда привезут «злодея»; убедилась, что за его освобождение дают взятку и вот-вот отпустят на свободу, выстрелила из обреза и убила кавказца, который изнасиловал ее дочь Светку. Все же главный персонаж не Тамара Ивановна Воротникова; скорее – сын Иван, а может быть, – отец Иван, между которыми Тамара Ивановна связующее звено, передающее традицию. Мягкохарактерный муж Анатолий не защитник.

Какая же традиция передается от деда к внуку? Пассионарность. Законы природы, с которыми столкнулся бомж Серёгин на уровне «зоопланктона» (словечко Д. Галковского), действуют в нашем обществе на всех уровнях. Художник нашел опору в культуре, в нравственных законах, с ней связанных. Другой ответ увидел Валентин Распутин. В сцене чаепития (с коньяком) на кухне у Воротниковых беседуют Анатолий, предприниматель Демин и старик-бомж (люмпен-интеллигент). Спор завязался между Деминым и стариком, Анатолий только слушает.

«У меня цель – человеком остаться, – обосновывает свою позицию Демин. – …Что делается? Образ есть, а человека нету… Как молотилку такую запустили на скрытой тяге, и она заработала во всю мощь… Кому это надо? Как так может быть, что человеку надо, чтобы в нем не было человека? Может такое быть?».

Старик, отвечая предпринимателю, словно комментирует арифметические выкладки американцев: «Ишшякли. Были, шумели и вше вышли. Хоть Шталина зови, хоть Петра. Не поможет. Человек штарится, и народ штарится. Переливается в другой народ. Жакон природы».

«Да это же целая философия, философия прямо с помоек».

Демин отвергает не этногенез, а ложную трактовку – «философию прямо с помоек». Доказательство неисчерпанной пассионарности нашего народа Валентин Распутин подкрепляет образом подростка, который много размышляет и мужает. В финале сын Иван едет в родное село матери восстанавливать церковь. В повести нет противопоставления славянофильства и евразийства, скорее обоснован их союз. Семейство лесничего корнями связано с лесом, с природой; и оно же, выходит, восстанавливает церковь. Главная опора для возрождения России – православие и родная природа. Так прочитывается новая повесть Распутина.

В сущности Л. Бородин бьется над той же задачкой: какой союз расположить между традиционной верой в Бога (славянофильство) и новейшей натурфилософией (евразийство)? Соединительное «и»? Противительное «или»? Для районного олигарха Черпакова жизнь – «игра азартная». Умный хищник, настолько преуспел в игре, что вся экономика района держится на этом олигархе. Зато фермер Андрей Рудакин под влиянием советов Черпакова стал скопидомом и убийцей родного брата. «Отмазанный» от тюрьмы, Рудакин превратился в Андрюху-холуя.

Бородин вроде бы отвергает евразийство, что выражено в сюжете и в лирических отступлениях. Например: «Не знаю ничего правильнее дерева. И ведь не без чуда. Подойди к дереву, ладонью поскреби рядышком – земля, и в ней никакой жизни. Но из этой самой нежизненной земли и вырастает живущее дерево. Всем понятно – корни и прочее… Но где-то там, глубоко, самый тоненький корешок кончается и соприкасается с той же обыкновенной неживой землей. И как, объясните мне, неживое становится живым? И вовсе не нужно хождения людишек по воде и летаний по воздуху, потому что под каждым деревом и каждой травинкой чудо… Что дает ему жизнь роста? Как Господь Бог вершит бытие мира? Два эти вопроса для меня равны своей чудесностью. Не знаю! И это прекрасно!».

Читатель готов обеими руками подписаться под замечательным гимном во славу Господа Бога и забыть про всяких пассионариев с их этногенезами, тем более про «опассионаренного пня» Черпакова, но прозаик Бородин далеко не прост и не позволяет этого сделать. Бородин вообще-то по складу ума философ. Это сверху в его прозе яркие пёрышки, но под образами-пуховичками крутятся тяжелые жернова логики. В финале читателя заставляют взглянуть на пруд, который соорудил незадавшийся фермер Андрей Рудакин, чтобы рыбу ведром черпать и деньгу зашибать. Рыба и впрямь завелась, сидят на бережку его односельчане и ловят рыбку, потому что пруд стал их коллективным достоянием, как и всё в природе.

Пораскинет читатель мозгами, и то верно: пути Господни неисповедимы. Может быть, эту азартную игру природных сил и замыслил Бог, а люди назвали «перестройкой», «реформами»? Может быть, славянофильство и евразийство дополняют друг друга, уравновешивая что-то в миросозерцании русского человека? Произнесет критик вслед за читателем. В самом деле, неизвестно еще, как реформы повернутся и во что выльются. И кто будет сидеть с удочкой на бережку.

А. Н. Долгенко

Философско-эстетическое наследие А. С. Хомякова и эволюция русского декаданса

Принято считать, что философско-эстетические воззрения Алексея Степановича Хомякова являются своеобразным развитием эстетики русского романтизма[855]. Если исходить из данного положения, то соотнесение славянофильской эстетики А. С. Хомякова с ориентированной на опыт Европы эстетикой русского декаданса – эстетикой радикально романтической – не будет столь уж неожиданным. Тем более что идеи Хомякова никоим образом не повлияли на формирование декадентского мировоззрения в России, но предопределили его кризис и трансформацию в символистское.

В контексте социокультурной динамики развития России то, что предложили в эстетической теории и художественной практике А. С. Хомяков и его единомышленники, знаменует переход от идеалов русского классицизма к символизму. И классицизм, и славянофильство, и символизм как эстетические системы являют собой воплощение того типа культурной ментальности, который в «Социальной и культурной динамике» П. А. Сорокина определен как идеалистический[856]. Если в идеациональной культуре русского средневековья единственной данностью, ценностью и истиной был Бог, то в чувственной культуре, начиная с первых опытов русских сентименталистов, это место занимает человек, окончательно вытеснивший Бога на периферию культурной ментальности в недолгую эпоху декаданса. Гармоническое же сочетание Бога и человека есть только в культуре идеалистического типа.[857]

Идеалистическая культурная ментальность мировоззренчески утверждает в равной степени и Бытие, и Становление, стремясь гармонически сочетать в себе духовное и чувственное. Понятие истины здесь в целом схоластично, но в ее достижении одинаково акцентируется как внешний (эмпирический), так и внутренний (духовный) опыт. Моральные ценности в системе идеалистической культурной ментальности соединяют в себе абсолютное и относительное, вечное и преходящее, духовное и чувственное. Во все времена и во всех обществах были отдельные индивиды и группы, являющиеся носителями данного типа ментальности, но они всегда составляют меньшинство. Однако это, как правило, творчески активное и духовно ответственное меньшинство, предопределяющее развитие национальной культуры. К таким индивидам и относится А. С. Хомяков.

С одной стороны, Хомяков рассматривает мир не как совокупность готовых форм, а как процесс бесконечного становления, который является творческой духовной деятельностью символического характера, воплощающей внутреннее содержание во внешней форме. Это действительно соответствует эстетическим принципам романтизма. Однако утверждая, что «искусство истинное есть живой плод жизни, стремящейся выражать в неизменных формах идеалы, скрытые в ее вечных изменениях»[858], Хомяков по существу постулирует представление о неизменности идеала, в котором явно видны следы эстетических установок классицизма. Тенденция к подражанию идеалу, разнопланово воплотившаяся в эстетике и поэтике русского классицизма, находит продолжение в эстетической системе А. С. Хомякова. Это связано с тем, что и классицисты, и славянофилы были свято убеждены в Божественном происхождении искусства.

В вопросе о происхождении искусства наиболее явственно проявилась глубокая религиозная основа философско-эстетической концепции А. С. Хомякова. В его представлении только верность своей духовной основе, которая выходит за пределы личности художника и предстает уже в высшем значении как частное отражение народного духа, просветленного религиозной верой, является необходимым условием создания бессмертных произведений искусства. А общая цель искусства – спокойствие и возвышенное созерцание, посредством которого облагораживается существование человека и усиливается действие его нравственных способностей.

Хомяковская идея искусства как возвышенного созерцания находит непосредственное воплощение в декадентской идее искусства как познания творчеством. Декаданс воспринимался русскими декадентами как вершина творческого познания мира, «поднявшись на которую, можно созерцать пути восхождения, можно, спустившись, выбрать любой путь…». «Мы, “декаденты”, уверены в том, – утверждал А. Белый, – что являемся конечным звеном непрерывного ряда переживаний, той центральной станцией, откуда начинаются иные пути»[859]. Декаданс в его представлении является квинтэссенцией высшей деятельности человечества, открывшей перед ним новые миры, а перед человеком – возможность небывалого эстетического наслаждения. Однако декадентский гедонизм был лишь тенью хомяковского эвдемонизма.

Искусство в философско-эстетической концепции А. С. Хомякова является эманацией полной и всеобъемлющей любви, любви Божественной. Попытка утверждения любви как абсолютной ценности и абсолютной истины отличает художественные опыты русских декадентов. Но декадентское представление об Абсолюте весьма далеко от христианского.

«Активное эпикурейство» стало основным типом культурной ментальности, нашедшим воплощение в чувственной литературе русской классики. Однако при том, что эта ментальность так много внимания уделяет внешней, чувственной стороне бытия, в ней всегда есть место Богу. Однако к концу XIX века общеевропейская культурная ситуация «смерти Бога» распространяется и в интеллектуальной культуре России. В результате создаются условия для распространения свойственных любой культуре элементов пассивно-чувственной ментальности, не несущей никаких реальных моральных ценностей, за исключением предельно чувственных, «рафинированно патологичных». Так в русскую культуру и приходит декаданс.

По типу культурной ментальности декаданс занимает промежуточное положение между пассивно-чувственным и идеалистическим и во многом соответствует тому, что можно определить как цинически-чувственный тип ментальности, аксиологическое кредо которого не являет собой никакой подлинной целостности. Истина здесь не представляет собой ничего связного. Никаких устойчивых этических и эстетических ценностей, за исключением чувственных, замаскированных духовными, нет. Этот тотальный релятивизм находит воплощение не только в известной тенденции к художественной усложненности декадентского искусства, но и в эстетической установке на принципиальную противоречивость в сочетании с глубоким индивидуалистическим пафосом.

Индивидуалистический пафос литературы русского декаданса связан с солипсической абсолютизацией фигуры художника и определяет ключевую, интегрирующую особенность эстетики декаданса, каковой является объективация субъективных переживаний. Этот принцип позволяет мистические откровения субъекта познания принести в дар «умирающему миру». Объективация понималась декадентами в шопенгауэровском смысле – как переход субъекта в объект, то есть обретение формы: времени, пространства, причинности. Именно так предельная истина, открывающаяся взору художника, принявшего на себя функции Творца, приходит в мир. Поиски материала для творческой реконструкции мира сосредоточены в области ирреального, интерпретация которого носит в декадентской литературе всегда индивидуальный характер. Отсюда своеобразный декадентский мистицизм, синтезирующий в себе романтический, христианский и фольклорный. От ортодоксального мистицизма христианства он унаследовал мысль о том, что Абсолют (Бог) индивидуален, и «единение» с ним происходит через общение. Но если в христианстве это «диалогическое» общение, которое требует согласия партнера и потому не может быть односторонним усилием, то в декадансе оно, как и у романтиков, переосмысляется как слияние или замещение, а посему может восприниматься как еретическое. Относительная бедность индивидуального мира личности компенсируется тем, что он населяется образами мифологии и народной демонологии. Однако в центре идейного мира декадентской литературы по сути единственный вопрос: в чем смысл человеческой жизни.

Обострение актуальности вопроса о смысле жизни в декадентском мировоззрении связано с тем, что декаданс – искусство без веры. «Вера – жизнь и истина в одно и то же время – есть такое действие, которым человек, осуждая свою собственную несовершенную и злостную личность, ищет соединиться с существом нравственным по преимуществу, с Иисусом праведным, с Богочеловеком», – утверждал А. С. Хомяков[860]. В декадентской картине мира отрицание жизни как раз связано с утратой истины. Именно поэтому решение вопроса о смысле жизни связано здесь с проблемой обретения истины. Русские декаденты, с одной стороны, наследуют пафос истины, характерный для религиозной философии А. С. Хомякова, с другой стороны, исходят из иррационального характера истины, обретение которой – имманентная потребность личности, ее цель. Ярким примером реализации этой потребности может служить уже первый русский декадентский роман – «Тяжелые сны» Ф. Сологуба. В поисках истины его герой проходит от дискредитации познавательных возможностей разума через обличение порочной и злой сущности страсти к истине в любви. Однако обретенная в любви истина экзистенциально чужда ему. Выходит так, что смысл жизни человека в обретении истины, но истина оказывается по сути недостижимой, а сама жизнь – бессмысленной. Негативное отношение декадентов к миру находит выражение в идее принципиальной бессмысленности жизни, выраженной ужасающими образами, в каких является им действительность. Отнюдь не внушающие оптимизма картины быта провинциальной России, широко представленные в декадентской прозе, пугают, шокируют, парализуют сознание читателя, создавая ощущение полной абсурдности жизни. Однако примечательно, что именно любовь в декадентском представлении становится единственно возможным способом преодоления этого абсурда. Следующим шагом должно было стать обретение утраченного Бога. Ведь если следовать логике А. С. Хомякова, любовь способна примирить все противоречия в обществе и установить отношения подлинного братства. Любовь и есть Бог.

Подавляющее большинство русских декадентов сделали шаг к обретению Бога уже в начале ХХ века. Трансформации декадентского индивидуализма стали началом преодоления декаданса. Отношение к индивидуализму, который в свое время объединил декадентов, обусловило расхождение между ними. Уязвимость декадентского индивидуализма заключалась в том, что он «был понят в основном “как интеллектуальное донжуанство” и декаданс охватывал все в мимолетности самодовлеющих “мигов”, в самоценных и своеначальных “мгновенностях”. Индивидуализм декадентства был непрочен, как всякий чисто эстетический индивидуализм»[861]. На смену декадентскому приходит соборный индивидуализм.

На формирование концепции соборного индивидуализма, знаменовавшего переход авангарда русской художественной культуры с позиций декаданса на позиции символизма, определяющее воздействие оказало учение А. С. Хомякова о соборности, для которого соборность означает сочетание свободы и единства многих людей на основе их общей любви к Богу и его истине и взаимной любви ко всем, кто любит Бога. Для концепции соборного индивидуализма наиболее важным было то, что Хомяков выдвинул на первый план неразрывную связь между любовью и свободой, которую мы находим в христианстве. Будучи религией любви христианство является и религией свободы.

В завершенном виде декадентская трансформация хомяковского принципа соборности в концепцию соборного индивидуализма представлена в одноименном труде Модеста Гофмана[862], в начале ХХ века близкого к символистам молодого историка литературы, а впоследствии известного пушкиниста. Автор утверждает, что соборный индивидуализм способен восстановить связь между обособившимися друг от друга индивидуумами, потерявшими живое восприятие «последней реальности – тела Христова, утверждающего индивидуальность». Соборный индивидуализм в отличие от декадентского интересуется не индивидуальностью «я», а индивидуальностью всех. Для утверждения идеи свободы личности декаданс провозглашает уход от действительности, отрешенность; соборный индивидуализм также призывает к уходу, но к уходу «не в пустыни и не в дубравы, а в хороводы»[863]. Тем самым последний стремится сочетать прямо противоположные устремления личности – индивидуализм и всеединство.

Кризис декадентского индивидуализма обнаружил полную несостоятельность его солипсической эстетики. Соборный индивидуализм как эстетическая система был призван обосновать создание искусства нового типа – искусства соборного. Возможности и средства к его созданию усматривались в самой истории искусства. С самых первых шагов искусство отличалось большой содержательностью, которая была обусловлена тем, что творил не один человек, а весь народ. Этот факт, в представлении М. Гофмана, указывал на два обстоятельства. Первое заключалось в том, что искусство вовсе не должно быть исключительно индивидуальным, уединенным, да и не может быть, потому что произведение искусства, понятное и дорогое только одному человеку и никому больше, не может считаться произведением искусства. Второе указывает на то, что соборное искусство гораздо значительнее, выше, содержательнее индивидуального[864]. Однако глубина содержания совсем не должна исключать внимание к форме. Индивидуальное искусство было озабочено главным образом созданием и развитием формы, стиля. Чем дальше уходило оно от народа, тем становилось ему все менее и менее понятным. Чем более развивалось индивидуальное искусство профессиональных художников, тем более совершенствовалась форма, стиль. Искусство русского декаданса достигло высочайшего развития стиля, однако вместе с тем это искусство является и самым уединенным, самым обособленным. Декаданс, таким образом, все более приближал то время, когда поэт, художник останется совершенно один, а это – время смерти искусства.

Эстетический идеал соборного индивидуализма знаменует отказ от декаданса, но отнюдь не утверждение символизма. Русская литература, «в своем нравственном горении, быть может, единственная христианская литература нового времени, – писал Г. П. Федотов, – кончается с Чеховым и декадентами, как русская интеллигенция кончается с Лениным»[865]. В этом отношении русский символизм представляет собой попытку создания литературы неохристианской. Но попытку неудачную. Причина этой неудачи не только в мощном разнообразии модернистских альтернатив, но и в том, что стало определяющим принципом эстетики символизма – в абсолютизации символа.

С точки зрения соборного индивидуализма абсолютизация, гипостазирование символа – это обожествление формы, эстетический фетишизм. Этим фетишизмом и объясняются неудачи символизма как нового религиозного творчества. Если живой символ дает богатое рождение и развитие мифа, то гипостазирование символа дает смерть и вырождение мифотворчества, теургии[866]. В конечном счете неудачи русского символизма были предопределены тем, что целью творческого познания является не человек, а абсолютный символ. Соборный индивидуализм же твердо стоит на позиции А. С. Хомякова, утверждавшего, что именно человек является целью мироздания, именно он удерживает мироздание в гармонии, осуществляя закон любви.

Философско-эстетическое наследие Хомякова оказало существенное влияние на трансформацию декадентских идей в русской литературе и культуре рубежа XIX—ХХ веков, противопоставляя эстетический идеал цельности декадентской установке на противоречивость. Это лишний раз подтверждает провиденциализм А. С. Хомякова и убеждает в том, что его философско-эстетическая концепция воплощает в себе тот цельный метод постижения Истины, начало которому было положено Платоном и митрополитом Иларионом.

С. А. Шульц

Хомяковский интертекст в стихотворении Б. Л. Пастернака «Ожившая фреска»

Одно из самых мистичных произведений Бориса Пастернака, предваряющее переход поэта к творчеству «неслыханной простоты» и тесно соотнесенное с христианской топикой цикла «Стихотворения Юрия Живаго», – стихотворение «Ожившая фреска» (1944). В нем судьба участника Сталинградской битвы (его конкретным прототипом послужила фигура генерала Гуртьева[867]) проецируется на оживающий в неожиданно воскресшей связи времен храмовый живописный образ архистратига через неожиданное воспоминание, мистический «анамнезис»:

Когда урывками, меж схваток,

Он под огнем своих проведывал,

Необъяснимый отпечаток

Привычности его преследовал.[868]

Воспоминания героя о детском посещении монастыря приводят к появлению ключевого образа произведения:

А дальше в конном поединке

Сиял над змеем лик Георгия.

Все стихотворение построено на серии круговых взаимоотражений событий различных эпох, реальностей и по своему духовно-религиозному статусу. Это и война, и детство героя, и агиология его архетипа – святого Георгия, и далекое прошлое, и будущее России. Эмблема Русского государства[869], символ победы над монголо-татарами и, после статуи Фальконе, символ обуздания темной стихии, сил хаоса венценосцем-просветителем, лик Георгия Победоносца, который несет в данном случае функцию взаимопоглощения фактической реальности религиозно-эстетическим началом.

После цепи символико-мифологических уподоблений событий настоящего и прошедшего стихотворение завершается полным сближением участника Сталинградской битвы с его иконописным архетипом, вплоть до неразличения:

Он перешел земли границы,

И будущность, как ширь небесная,

Уже бушует, а не снится,

Приблизившаяся, чудесная.

«Будущность» раскрывается через припоминание прошлого, настоящее становится лишь мостом для этого историального взаимоперехода.

Самый неожиданный ход поэтической мысли в этой строфе вызван столько же почти полным «оживлением» фрески, итожащим развитие сюжета стихотворения, сколько и образом героя, переходящего «земли границы», – границы того, что, казалось бы, не должно иметь никаких пределов. Ср. евангельское: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5, 5). В контексте стихотворения эта метафора, единственная в своем роде, несет природно-космическое значение: земля здесь контрастна данному в начале произведения образу неба и составляет вместе с ним единую пространственную линию вертикали смысла. Вместе с тем финал семантически амбивалентен: оживающая фреска – в духе романтических представлений о реализации изображения, в духе средневековой иконологии – столько же распахивает себя навстречу новой реальности, сколько и вбирает эту последнюю в себя, так что онтологические зеркала высшего дуxoвного смысла множатся и отражают друг друга.

Рассматриваемая метафора открывает, однако, и отдельную семантическую перспективу: «земля» может восприниматься в значении страны, Родины, в соответствии с более архаическим словоупотреблением, следы которого заметны, например, у Гоголя: «Но Россия такая чудная земля»[870] или «Сицилия, – хорошая это земля Сицилия?».[871]

Свойственная Пастернаку «плавающая» и окказиональная (почти всегда в результате не задания, a «случайно» данного) семантизация отдельных слов и выражений, основывающаяся не на логических или паралогических связях между предметами, а на связях самых отдаленных и опосредованных, сугубо субъективированных – «Высокое, как в дальнем плаваньи», «Земля гудела, как молебен», «бушует, а не снится», «птиц оргии» – в данном случае заставляет говорить не только о футуристической неосемантизации и неологизации в духе Маяковского и Хлебникова, из которой вышел ранний Пастернак, но и – через посредство романтика-славянофила Хомякова – обращает к свободному словоупотреблению зачинателя русского романтизма Жуковского, словоупотреблению, подчеркнутая субъективированность которого была превосходно раскрыта Г. А. Гуковским[872]. В то же время Пастернак в этом приеме оставляет за собой право на парадоксальную наивность и весьма зыбкую (не до конца отрефлексированную) тематизацию семантического смещения.

Сюжетным коррелятом этого процесса в стихотворении выступает неожиданное, безо всяких пояснений, смешение советских реалий, главной из которых выступает идеологизированный топоним «Сталинград», с реалиями традиционально-русскими. Эта неожиданная и своеобразаная «эклектика» является плодом не столько рефлексии, сколько веры и чувства, она призвана выразить ощущение духовного моста, возникшего на месте зияния между российским прошлым и настоящим.

В свете указанного наполнения метафора «переходимых» «границ земли» на историко-поэтологическом и интертекстуальном уровне обнаруживает свое предшествие в трагедии А. С. Хомякова «Ермак». Ср. восклицание о Ермаке Мещеряка:

Он первый родины прешел границы

И в чуждый край помчал огонь и бpaнь.[873]

Эти слова будто подхватываются далее в монологе самого Ермака:

Наш меч расширит родины границы.[874]

Слово-образ «родина» непосредственно упоминается Пастернаком в десятой строфе стихотворения («И родина, как голос пущи»); что с неизбежностью подтверждает наличие аллюзии на трагедию Хомякова. Так агиографическая параллель обогащается менее явной, но от этого не менее важной трагедийной параллелью, усложняя внутренний сюжет «Ожившей фрески» и наращивая глобальный религиозно-эстетический план восприятия событий. Это наблюдение подтверждается связью «Ожившей фрески» с незавершенной трагедией Пастернака о Великой Французской революции, где Сен-Жюст также ассоциируется с Георгием Победоносцем[875]. Так анамнезис, почти в духе Аристотеля, раскрывается как «узнавание» – себя и мира своей сущности и своего места в мире — с поправкой на христианскую интериоризацию.

Отсылая к начинающему стихотворение образу сталинградского неба, метафора расходящихся границ земли не только сводит ураническое и хтоническое в единую линию, задавая параметры макрокосма, но и придает ему специфический русский колорит, который начал особенно занимать Пастернака в военные годы, выступать частью его новой программы, не чуждой некоторых положений славянофильства.

В хомяковскую стилизацию под архаизм («прешел»), связываемую с образом родных пределов, был также заложен момент прославления героя – бывшего разбойника, ставшего завоевателем и расширителем границ России.

Трагедийная раздвоенность хомяковского Ермака находит свое развитие в гармоничной христианской цельности пастернаковского воина, однако, цельности, находимой и обнаруживаемой через серию разворотов мистического анамнезиса. В то же время остается большим вопросом доступность и близость «анамнезиса» «своим» – тем простым советским бойцам, рука об руку с которыми сражается пастернаковский герой. Поэт оставляет воина по существу в состоянии экстатического отъединения от окружающих, чей мир не раскрыт. Однако фигура воина при этом крайне универсализируется, его личность расширяется до крайних степеней, оставляя вопрос о единении в «анамнезисе» в стороне.

Ермак у Хомякова нарочито маркирован как выходец из простонародья, что особо подчеркивается присутствием в его прошлом окружении двух лиц, благодаря которым он совершает свою самоидентификацию в качестве трагического героя – образами отца и возлюбленной, перед которыми протагонист испытывает некую вину. Их фигуры облагорожены в самой своей сниженности, в них есть нечто мещанско-лубочное – отсюда в «Ермаке» элемент мещанской трагедии. Вместе с тем по глубине переживаний и страстей они поднимаются вровень с особами высокородными. Это, а также особая миссия Ермака делают его в конечном счете исключительной личностью. Другой способ возвышения Хомяковым фигуры Ермака – постоянные сопоставления с личностями заведомо, изначально значительными: царем, шаманом. Благодаря им Ермак окончательно уверяется в своей миссии, и именно они, а не отец и возлюбленная, играют главную роль в самоидентификации протагониста, являясь своеобразными проекциями его личности, в горизонте властно-жреческого ореола которых он осознает собственную самость воителя. Рылеев же в своей думе тенденциозно разведет фигуры царя и Ермака в стороны, именно на первого возложив вину за гибель героя, который значителен сам по себе, вне соотнесения с монархом.

A. Н. Радищев в заметках о Ермаке говорил о том, что благородство фигуры Ермака несколько умаляют моменты, когда он чувствует себя завоевателем[876]. Не так у Хомякова. Здесь Ермак – исполнитель царской воли, миссионер-христианин (хотя это последняя функция у Хомякова не так очевидна), не столько завоеватель, сколько защитник рубежей и свободы России.

Проблема трагического героя становится у Хомякова проблемой самоидентификации, осознания Ермаком своей самости и предназначения. Герой Пастернака приходит к самости не через внутреннюю борьбу и искупление некоей вины, что в духе Аристотеля вкладывал в схему своей трагедии Хомяков, – хомяковское произведение построено на очень жесткой логической схеме, – a через свободное и легкое припоминание. Миссия героя «Ожившей фрески» самораскрывается чудесным способом. Христианизация контекста пастернаковского стихотворения приводит к благостному самоузнаванию героя, самоидентифицирование раскрывается как дарование благодати вместо трагедийного катарсиса «Ермака»[877]. Так в «Ожившей фреске» проступают элементы мистерии, духовной драмы, в силу христианского контекста действия и интриги присущие, впрочем, и хомяковскому «Ермаку»[878]. Мистериальный контекст ляжет в основу и «Стихотворений Юрия Живаго», где фигура святого Георгия, «вместе с Христом и Гамлетом»[879], также выступает моментом самоопределения персонажа.

Хомяковский интертекст у Пастернака, обращающий не только к фигуре воина-защитника, но и к фигуре собирателя русских земель, апеллирует также к древнему образу «Святой Руси», который был значим для славянофилов и который явился результатом универсализации форм родовой, национальной жизни, их расширения до всемирных размеров; как известно, «Святая Русь» больше непосредственных географических пределов России и призвана выразить мировую роль и предназначение православного христианства как религии, выражающей, по мнению славянофилов, сущность русского самосознания. В этой связи особенно выразительна пастернаковская строка «О, как он вспомнил» (вместо ожидаемого «что он вспомнил») – личное припоминание героя оказывается тождественным восстановлению полноты художественно-исторической памяти в целом.

Космо-природное значение «земли» в конечном счете сливается у Пастернака со значением переносным («родина»), знаменуя предельную, «вселенскую» универсализацию «родного», если вспомнить выражения Вячеслава Иванова. Так славянофильская идея «особой стати» России находит в пастернаковском стихотворении свое преломление. Пастернак по сути предвещает в «Ожившей фреске» и дальнейшее дело воителя – освобождение от фашизма Европы[880], ее своеобразное «приращение» к России – «Святой Руси».

Более отдаленным фоном хомяковского присутствия в «Ожившей фреске» является обсуждавшаяся в разгар Великой Отечественной войны – и в эмиграции, и в стране – проблема сохранения преемственности между дооктябрьской Россией и Россией советской. Указанная проблема стала в то время фактом общественного сознания и вместе с тем картой, которую разыгрывал Сталин в собственных политико-идеологических целях. Демонстративно-чудесно сглаживающее острые углы и утверждающее не только непрерывность, но и полноту связи времен, вплоть до их распахивания в будущее, которое «чудесно» и, надо думать, в понимании автора минует советский эпизод русской истории, пастернаковское стихотворение вносит свой парадоксальный вклад в обсуждение этой проблемы.

С. М. Казначеев

А. С. Хомяков – литературный критик

В истории русской критики нередко бывало, что свое мастерство автор, рассматривающий текст, выражал не посредством пространных трактатов и исследований, а в жанре критической миниатюры, лаконичного выступления, экспресс-анализа, как бы мы сказали сегодня. Таковы, например, двухстраничная статья Н. М. Карамзина «Что нужно автору», большинство суждений и отзывов А. С. Пушкина, некоторые фрагменты из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского. Ограниченное пространство краткого критического выступления не дает возможности растекаться мыслию по древу, излагать пространные философские, идеологические или эстетические доктрины, но зато заставляет автора мыслить энергично, высказываться четко и ясно, цитировать точно, подводить итоги решительно. Вероятно, в этих качествах и состоит подлинное мастерство критика.

В творческом активе А. С. Хомякова немало работ серьезных, развернутых, углубленных. Авторская мысль пласт за пластом пронизывает избранную проблематику, постепенно докапываясь до истины. Значение и достоинство таких статей, как «О старом и новом», «О возможности русской художественной школы», не подлежит сомнению и давно глубоко изучены. Но не меньший эстетический интерес вызывают его критические экзерсисы малой формы: разборы оперы Глинки «Жизнь за царя», картины А. Иванова «Явление Христа народу», суждения о произведениях Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, Д. В. Веневитинова, И. В. Киреевского, С. Т. Аксакова. В яркой и непринужденной манере Хомяков высказывает оригинальные и в то же время весьма убедительные мысли.

Но своеобразной вершиной хомяковского критического наследия следует назвать его рецензию на драму А. Ф. Писемского «Горькая судьбина». Именно в ней проявились во всем блеске хлесткая, афористичная манера писателя, его недюжинный писательский темперамент.

Вначале несколько слов о судьбе этой пьесы. Народная драма Писемского впервые появилась в печати на страницах «Библиотеки для чтения» (1859, № 11). Опубликованию ее предшествовала довольно упорная борьба с цензурой. Поначалу цензор С. Н. Палаузов пропустил было ее к публикации, но затем возникли затруднения. В рапорте И. А. Гончарова предлагается «пo личному приказанию господина министра народного образования (им был в то время Е. П. Ковалевский. – С. К.) по исключению и переделке автором некоторых мест» оставить разрешение в силе. Другой цензор – А. В. Никитенко – уже детально указал на те места, которые подлежат изъятию из текста или коренной переделке в силу того, что «в настоящую минуту, когда крестьянский вопрос в самом разгаре, печатать эту драму найдено неблагоразумным». Не будем забывать, что это происходило в годы, предшествовавшие крестьянской реформе Александра II, и власти избегали будоражить общественное мнение.

Тем не менее драма была не запрещена, а лишь на время остановлена. Писемский внес изменения. Еще до окончания работы драматург читал ее фрагменты публично, а по свидетельству И. И. Панаева, наряду с Островским он считался «лучшим чтецом своих произведений». Слушатели отмечали незаурядность пьесы, а ее автор удостоился Уваровской премии.

В 1863 году сам автор выступил в любительской постановке пьесы, исполнив роль главного героя – Анания. Затем были спектакли Александринского (Санкт-Петербург) и Малого (Москва) театров. Но эти постановки не принесли большого успеха, так как проходили в тени скандала, связанного с выходом в свет «Взбаламученного моря». По крайней мере, так свидетельствует в комментариях к драме М. П. Еремин, который вообще высоко ценил это произведение и считал его лучшей русской пьесой в народном духе.

Вообще говоря, любой скандал только усиливает интерес публики к персоне автора и его творчеству. Поэтому прохладный прием драмы нужно искать в чем-то другом, а именно – в ее художественных достоинствах (если таковые имеются) и недостатках. М. Е. Салтыков-Щедрин в «Современнике» публикует фактически разгромный разбор пьесы, намеренно сгущает краски, ставит ее на уровень ремесленнической поделки, а то и ниже.

К. С. Аксаков в «Русской беседе» (1860) еще более резко формулирует свою точку зрения: «Трудно себе представить более неприятное и даже оскорбительное впечатление, какое овладевает при чтении драмы».

В принципе подход довольно тенденциозный и, казалось бы, неестественный. Русская драматургия со времен Карамзина, Клушина, Плавильщикова и Фонвизина искала представителю простого народа путь на сцену. Иногда это получалось: пьесы Островского привели в театр целую галерею народных типов. К этому стремился и Писемский. Не удалось – таков вердикт скоропалительных судей.

Но односторонний подход вряд ли приближает к истине. Требовался объективный, вдумчивый, трезвый взгляд на эстетическое явление, чтобы разобраться в его сильных и слабых сторонах. Эту функцию на себя взял Хомяков. Строго говоря, сделать это ему было поручено как официальному рецензенту по присуждению наград в честь графа С. С. Уварова. К обязанности своей он отнесся не просто добросовестно, но в высшей степени серьезно и творчески. Мне кажется, нынешние рецензенты могли бы поучиться у Хомякова краткости и убедительности.

Вначале он излагает сюжет драмы и проявляет себя как мастер художественного пересказа:

Богатый мужик, проживши несколько лет в Петербурге, возвращается в свою деревню и находит, что жена его, которая за него вышла против воли, в отсутствие его родила незаконного ребенка. Отец этого ребенка – помещик той самой деревни, к которой принадлежит крестьянин. Бурмистр, употребляющий во зло доверенность помещика, под предлогом защищения жены от побоев мужа, хочет увести ее из дома – в помещичий дом. Жена, обрадовавшись такому предложению, берет с собой ребенка; муж оскорбленный во всех своих правах, вырывает ребенка из ее рук и, в порыве бешенства, убивает его. Затем он убегает в лес. Наезжают следователи. Чиновник от губернатора старается обвиноватить помещика, чиновники от дворянства стараются его от дела отстранить; и те и другие действуют противузаконно. Убийца отдается в руки правосудия и всю вину принимает на себя. Его берут под стражу и уводят.

Всё! Согласимся, что для передачи сюжета целой драмы в четырех действиях, автор использовал минимум средств. Тем не менее даже тот, кто не видел текста, получает некоторое представление о завязке, интриге и вообще о сюжете.

Затем рецензент переходит к утвердительной, положительной части своего анализа (тезис): «Лица разобраны верно. Муж – предприимчивый, трудолюбивый торговец, нрава крутого и сурового… Жена – глупая, вовсе не имеющая сочувствия к мужу и неспособная уважать его добрые качества… Помещик – человек добрый, с чувством чести, но слабый против себя, так же как и против других… Из прочих лиц… замечателен только постоянно пьяный старик, бывший когда-то ремесленником в Петербурге, лгун и хвастун. Все характеры верны, просты и хорошо выдержаны». К достоинствам драмы Хомяков относит также живой, простой и народный язык ее.

Но на этом плюсы кончаются, и начинается их противоположность (антитезис): «С другой стороны, нельзя не признать и следующего: женщина, жена крестьянина, около которой собирается все происшествие, просто дура, не внушающая к себе никакого сочувствия». И далее: «Крестьянин, муж ее, отталкивает от себя всякое участие зрителя и читателя тем, что сам нисколько не сознает нравственных своих отношений к браку и относится к жене просто как к законной и неотъемлемой собственности».

Мы начинаем понимать: если два главных персонажа неинтересны, то что сказать о драме вообще? Стоит ли она нашего внимания?

Затем рецензент, похваливший речь персонажей, как будто берет слова свои обратно: «Верность речи имеет характер чисто внешний. Нет ни одного чувства и ни одного слова, которые определительно можно было бы сказать неверными или неуместными; но зато нет ни одного чувства, ни одного слова, которое бы казалось вырвавшимся из самой жизни или подсказанным ею». Речь идет об искренности, верности чувству, сердечности. Слова персонажей Писемского, по мнению критика, «холодны и мертвы».

Но Хомяков не останавливается на этом. Он указывает на то, что отношение автора к своему созданию напоминает дьяка, производившего следствие: он равнодушен, в том числе и к нравственному вопросу, положенному в основание сюжета.

В качестве заключительного, золотого звена в цепи своих логически выверенных рассуждений Хомяков провозглашает следующее (синтез): «Таким образом, вся драма содержит в себе все стихии художественного произведения и в то же время составляет крайне нехудожественное целое». Трудно представить себе более четкий, деликатно выраженный и в то же время убийственный приговор.

Обстоятельства, однако же, разворачивались по-иному. Премию Уварова Писемскому все-таки присудили. Отношение к «Горькой судьбине» до сих пор толком не сформулировано, но она не задержалась на сцене (хотя в роли Анания отметился и Станиславский). Непреложно одно: Хомяков продемонстрировал чудо экспресс-анализа драмы: моментально ввел в курс дела, расставил все акценты, сделал выводы. Редко встречаешь такого рода ясность суждений у нынешних театральных критиков. Опять-таки речь идет о степени мастерства…

Р. Джорджевич

А. С. Хомяков в сербской литературе и публицистике

В сербской литературе и публицистике писали о А. С. Хомякове относительно много. Этот мыслитель, будучи одним из основателей славянофильства в России, привлекал внимание как философ-историк, как литературный критик, как светский богослов и особенно как поэт и общественный деятель. Однако в широких кругах он известен как автор знаменитой «Оды сербам», а также по его романтическому желанию съездить на Балканы и там бороться за освобождение народов, прежде всего сербов, перед которыми он преклонялся, от турецкого ига.

Известно, что во время обновления или, как писал один из выдающихся сербских интеллигентов, ученый, историк, филолог, а позже и государственный деятель Стоян Новакович, «воскресения» Сербии, творцы этого государства направляли страну не только к Западу, но и к Востоку, т. е. к России. Хотя для получения высшего образования молодежь в большинстве случаев посылали в главные центры западных стран, было достаточно и тех, кто высшее образование получал в царской России, не только в духовных академиях, но и в университетах. Через них как раз и распространялось русское культурное влияние, развивались связи поколений. Благодаря им переводились произведения русских писателей, поэтов. Выдающийся философ Алимпий Васильевич (1832–1911), профессор, преподававший в Великой школе (после 1905 года переименованной в университет) в предисловии к своей книге «Учитель русского языка» в 1871 году утверждал, что за восемь лет, прошедших после первого издания его книги, русский язык все больше изучается в Сербии. В этой книге опубликованы и фрагменты из произведений русских писателей. В 1864 году издана «Русская книга для чтения», составленная протоиереем Яковом Павловичем для учеников сербских духовных семинарий. В ней опубликованы отрывки из произведений многих русских писателей, поэтов, критиков – Жуковского, Пушкина, Крылова, Белинского, Хомякова[881]. Были и другие книги, в которых есть фрагменты из работ или стихи Хомякова. В объемной «Русско-сербской библиографии. 1800–1925» в двух томах, составленной Александром Львовичем Погодиным (1872–1947), русским эмигрантом, жившим в Королевстве Югославии, добротный обзор важнейших публикаций того времени. Этот труд опубликован Сербской королевской академией в очень респектабельном виде (т. I – 1932, т. II – 1936). Погодин был выдающимся славистом, преподавал на философском факультете Белградского университета и прославился как ученый и педагог. Он опубликовал труд «История русской литературы» в Белграде (1927) у Гецы Кона, тогдашнего ведущего издателя в стране. Хотя некоторые левоориентированные публицисты критически оценивали это произведение, все же оно осталось важным источником не только в период Второй мировой войны, но и позже.

Погодин опубликовал филологические статьи в сербских, югославских, русских эмигрантских изданиях того времени, работы на иностранных языках, был активен в русском научном институте Белграда, комментировал политические события в мире. Он сделал много для расширения русско-сербских связей.

Из библиографии А. Л. Погодина видно, что в конце XIX – начале ХХ века переведено большое количество стихотворений Хомякова, публиковались статьи о его жизни и творчестве.

Хомяков привлек к себе внимание сербов в первую очередь как поэт. Его стихотворение «Благодарю тебя» перевел в 1901 году один из самых крупных сербских поэтов Алекса Шантич и опубликовал в журнале «Коло». Великий сербский поэт, позднее выдающийся дипломат Йован Дучич перевел стихотворение «Детям» и опубликовал его в 1907 году в известном журнале «Босанска вила». Переведенная «Братская песня» напечатана без имени переводчика в 1908 году в журнале «Босна». Один из крупнейших поэтов того времени Йован Йованович Змай перевел стихотворение Хомякова «Я видел сон, что будто я певец» и издал его в своем сборнике «Певания». Риста Одавич в антологию русской поэзии «Звуци руске лире» (Звуки русской лиры) включил перевод «Сербской песни», а также «Не перечь» и опубликовал биографическую справку о Хомякове. О трагедии Хомякова «Дмитрий Самозванец» есть короткое упоминание в печатных изданиях «Зора» и «Луча» (1900 года).

В первые десятилетия ХХ века, особенно после Первой мировой войны, в Сербии и Черногории, в Королевстве Югославии были интеллигенты, писатели, философы, которые размышляли о направлениях дальнейшего развития нашего народа и государства. Хотя интеллигенция получала образование в основном под влиянием Запада, все же в обществе преобладало сознание, что мы принадлежим к славянскому культурно-историческому кругу, так что многие в поисках собственной идентификации выступали за соответствующий синтез западных и восточных влияний. Рациональность, требование эффективности в организации общественной жизни приходили с Запада и влияли на развитие нашей страны, но осознавалась также необходимость сохранения самобытных характеристик народного быта, таких как душевная теплота, эмоциональность. В этом направлении свои идеи развивала не только интеллигенция, получившая образование в России до Первой мировой войны, но и достаточно большое количество тех, кто получил образование в столицах Запада, – в Париже, Берлине. Несмотря на место получения образования, сербская интеллигенция тяготела освоить наследие различных культур и использовать его по-своему, учитывая собственные специфические черты.

Это можно видеть на примере трудов многих выдающихся интеллектуалов, активно действовавших в 1920-е и 1930-е годы. Профессор Белградского университета Милош Н. Джурич (1892–1967), выдающийся эллинист, философ и филолог, выступал за синтез влияния Запада и Востока, когда речь шла о дальнейшем развитии сербского народа. Образование этого мыслителя зиждется на достижениях как Запада, так и Востока (включая и дальний Восток). В своем труде «Перед славянскими горизонтами» (Белград, 1928) он писал: «Синтез Востока и Запада для южных славян становится основной проблемой их сознания; это и есть та духовная сила, несущая в себе идею единства, это и есть тот руководящий принцип, который откроет исторические пути новой балканской культуре, которая будет собой представлять третью эру <…> после Эллады и Византии». Джурич считал это возможным, поскольку славяне давали мыслителей «и западного и восточного духа»: Коперника, Менделеева, Лобачевского, Рудьера Бошковича, Бранислава Петрониевича, Михаила Петровича, а с другой стороны – Хомякова, Киреевского, Соловьева, Достоевского, Толстого, Гоголя, Негоша и Кранчевича. «Наша принадлежность славянскому существу как раз обеспечивает синтез Востока и Запада, о котором идет речь».

Об этих проблемах национальной или духовной ориентации дискутировали многие представители интеллигенции. Были и противоположные точки зрения, обзор которых представляется довольно полезным для тех, кто сегодня по-новому размышляет о предстоящих путях. При этом надо опасаться как радикального романтизма, национализма, так и тех точек зрения, которые обходят стороной наши национальные черты. События накануне Второй мировой войны, особенно влияние СССР со своей марксистской идеологией, отодвинули на второй план патриотические размышления нашей интеллигенции. Конец эры социализма поставил нас перед многочисленными проблемами поисков новых путей, которые как будто в потемках мучительно искали, сталкиваясь лицом к лицу с собственным прошлым. Иллюзий было бы, конечно, меньше, если бы мы основательнее изучали нашу славянскую духовную традицию, а в Сербии и Черногории – собственную, сербскую.

Когда речь идет о Хомякове, его влиянии в Сербии и Черногории и вообще на Балканах, о так называемом синтезе Востока и Запада в нашей стране, то особое внимание привлекает Душан Стоянович, выдающийся интеллектуал, учившийся в Англии (в известной мере он был также и русским учеником), профессор Духовной академии в г. Сремски-Карловицы, одной из самых старых сербских духовных школ. Он по-особенному, конкретно-исторически, ставил эту проблему в отличие от спекулятивно-романтического подхода. Его самый важный труд – «Русские проблемы философии и религии XIX века» (Белград, 1932). Это самое объемное произведение о важнейших русских мыслителях: Петре Чаадаеве, Иване Киреевском, Алексее Хомякове и Константине Леонтьеве. Самое объемное исследование о Хомякове – 62 страницы. Стоянович написал книгу на основе ознакомления с обширной литературой и проблемами того времени и широкого общения с русскими мыслителями. В связи с этим он замечал: «Особенно мне хочется подчеркнуть пользу, которую мне оказали разговоры с русскими мыслителями, живущими ныне в Европе: с гг. Дмитрием Мережковским, Сергеем Булгаковым, Николаем Бердяевым, Б. Вышеславцевым и другими, кто своим необычайным знанием духа и проблем русской мысли помогли мне лучше погрузиться в русские проблемы». Здесь речь идет не только об академически успешной книге, но и о стремлении писателя размышлять о проблемах своей страны и о направлениях ее дальнейшего развития. Мне представляется, что эта книга в определенном смысле интересна и сегодняшнему русскому читателю, несмотря на то, что в России написано достаточное число работ об этом философе.

Хомяков прежде всего как светский богослов привлек внимание крупного сербского мыслителя, архимандрита Юстина Поповича (1894–1979), который как и Стоянович, был одним из основателей Сербского философского общества в Белграде, до 1944 года профессором Богословского факультета в Белграде, после чего жил в монастырях Сербии. Он перевел на сербский язык известный труд Алексея Хомякова «Церковь одна» и опубликовал его в 1927 году.

После Второй мировой войны в Сербии и Югославии писали в основном о «прогрессивных» русских философах, в то время как других обходили стороной.

Автор этих строк опубликовал статью «Славянофилы: А. С. Хомяков», в которой вкратце изложил основные идеи основателя славянофильства.[882]

Л. А. Орехова

Мнение иностранцев о России как вызов русской литературе

В 1845 году в четвертом номере «Москвитянина» появилась статья А. С. Хомякова «Мнение иностранцев о России». В зарубежных суждениях о российской жизни автор обнаруживает «путаницу в понятиях и даже в словах», «бесстыдную ложь», «наглую злобу» и задается вопросом: «На чем основана такая злость, чем мы ее заслужили?»[883]. Ответ, по его мнению, кроется в двух причинах: «различие во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы» и «досада» Европы перед «самостоятельною силою» России[884]. Хомяков констатирует, что при таком положении вещей Россия, конечно, не может ожидать от Запада «полной любви и братства», но она имеет все основания «ожидать уважения». Однако в современных «сказаниях» иностранцев о России он не обнаруживает и следа этого уважения. «Собственное признание в нашем духовном и умственном бессилии, – заключает он, – лишает нас уважения: вот объяснение всех отзывов Запада о нас»[885]. Как выход из сложившегося положения публицист предлагает русскому обществу вернуться к собственным духовным истокам, проникнуться к ним уважением, не профанировать их перед иностранцами. «Тогда, – убеждает Хомяков, – мы не будем сбивать с толку иноземцев ложными показаниями о самих себе, и Западная Европа забудет или предаст презрению тех жалких писателей, о которых один рассказ уже внушает тяжелое чувство досады».[886]

Заметим, что основная часть статьи посвящена вовсе не анализу конкретных высказываний и оценок иностранцев о России, а описанию своеобразного рецепта борьбы с западной недоброжелательностью. По мысли Хомякова, российское общество должно осознать, что Россия обладает оригинальным духовным потенциалом, качественно отличным от европейского и более мощным, и важно обнаружить этот потенциал перед Западом. Хомяков развивает эту идею в следующей статье с характерным заглавием «Мнение русских об иностранцах» («Московский сборник», 1846).

Статья имеет сходную с предыдущей композицию. В начале автор называет исключениями любые доброжелательные суждения иностранцев о России и заявляет, что «мнение Запада о России <…> выражается в огромном успехе всех тех книг, которых единственное содержание – ругательство над Россиею, а единственное достоинство – ясно высказанная ненависть к ней»[887]. Затем он снова приходит к тому, что причина кроется в неуважении русского общества ко всему отечественному, доказывает пагубность «эклектического» подражания «шаткому и бесплодному духовному миру Запада»[888] и необходимость развивать самобытное русское миропонимание. Поскольку статья начинается с апелляции к мнениям иностранцев, она тоже должна была восприниматься читателем в качестве разъяснения, каким образом русское общество может противостоять предвзятым мнениям европейцев.

Обе статьи Хомякова являлись частью задуманного им «публицистического трактата», посвященного поиску путей возвращения русского общества к национальной почве. Он рассматривает эту проблему то в связи со строительством железной дороги в России («Письмо из Петербурга», 1845), то в связи с размышлениями о перспективах русского искусства («О возможности русской художественной школы», 1847). Поэтому и его обращение к мнению иностранцев о России можно было бы расценить как формальный повод создать одну из «многочисленных вариаций» своей мысли. Отчасти это объяснение было бы верным, но, кажется, односторонним. Так, например, оно вовсе не давало бы ответа на вопрос, почему Хомяков выбрал для демонстрации своих мировоззренческих моделей именно мнение иностранцев о России.

Думается, картина приобретет более полный вид, если мы увидим статьи Хомякова в контексте других попыток русской литературы отреагировать на восприятие России за рубежом. В первой половине XIX века эти попытки были вызваны особенно активным освоением европейскими литературами «русской темы» и составляют целый массив художественных и публицистических текстов. Думается, такую реакцию литературы на национальный имидж за рубежом логично именовать «ответной» рецепцией. Поскольку ее текстовый блок никогда не становился объектом системного описания или изучения, представляется целесообразным распределить предлагаемый далее контекстовый историко-литературный материал по позициям, в зависимости от причинно-следственных и функциональных характеристик тех или иных фактов. Это поможет увидеть значение более поздних публикаций А. С. Хомякова (1850-е годы), задачи которых, на наш взгляд, продиктованы тем же стремлением автора: выступить против «клеветы на целую страну».

Имидж России во Франции входил в сферу живого интереса российского правительства. Поэтому особенно популярные антирусские сочинения подвергались широкому разоблачению в российской прессе. Кроме того, предпринимались меры по восстановлению российской репутации в самой Франции. Так, в Париже долгое время находился с целью защиты русских интересов во французской печати агент III Отделения Я. Н. Толстой. Он неоднократно вступал в публицистическую полемику с французами-оппонентами. Наиболее известна, пожалуй, его брошюра «Достаточно ли шести месяцев, чтобы узнать страну, или Соображения по поводу сочинения г-на Ансло “Шесть месяцев в России”» (1827). Я. Н. Толстой был не одинок. С 1833 года русское посольство в Париже приобрело «интеллектуального атташе» в лице князя Э. Мещерского, роль которого заключалась в «защищении России в журналах от всяких нападений на нее в литературе»[889]. Многие отклики в защиту России, как, например, ответ Н. И. Греча (1844) на «Россию в 1839 году» А. де Кюстина, инспирировались непосредственно III Отделением[890]. Однако из этого не стоит выводить правила.

Защита престижа России перед лицом европейских мнений стала общей и естественной особенностью русской литературы: несправедливый негативный отзыв обоснованно вызывает потребность отклика-опровержения. Так, в 1853 году М. П. Погодин на водах в Эмсе прочел несколько брошюр о России. «Что за нелепости пишут о России и русской церкви – возмущался он. – А мы все молчим!.. Рука так и рвалась писать и вступить в состязание».[891]

Порой автор вынужден был «поправлять» иностранного оппонента в целях самозащиты, когда информация «с Запада» легко вредила репутации литератора в России. К примеру, французский консул Фонтанье написал в своем «Путешествии на Восток…», что Пушкин якобы сочинил сатиру о турецком походе русской армии. По версии Ю. Н. Тынянова, поддержанной М. П. Алексеевым[892], причиной, побудившей Пушкина взяться за «Путешествие в Арзрум», стало именно желание опровергнуть слова иностранца. Пушкин так и заявил в предисловии, что «строки французского путешественника» были для него «гораздо досаднее, нежели брань русских журналов».[893]

С уверенностью можно сказать, что ни один русский писатель не оставался равнодушен к зарубежным оценкам России или его творчества. Исключение составлял, пожалуй, лишь И. А. Крылов, который (если верить П. А. Плетневу) без всякого интереса отнесся к изданию своей биографии в Париже[894]. Но и тут стоит заметить, что некоторые иностранные отзывы о себе Крылов все-таки знал.[895]

Важно отметить, что «ответное» восприятие зачастую вызывается не конкретным отзывом о России иностранца, а вообще моделью России, представленной во множестве разнородных иностранных текстов. Еще М. В. Ломоносов замечал: «Немало имеем свидетельств, что в России столь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели»[896]. Указание на «многих внешних писателей» подсказывает, что мнение о стране воспринимается как коллективное, массовое представление, а произведения отдельных авторов как частные выражения этого представления. Видимо, на этом основании Ф. Н. Глинка утверждал, что иностранец не может стать, например, добросовестным автором описания российской истории. «Историк Отечественной войны должен быть русским, – рассуждал Глинка в “Письмах к другу”, – чужеземец со всею доброю волею не может так хорошо знать историю русскую, так упоиться духом великих предков россиян <…> Чужеземец невольно будет уклоняться к тому, с чем знакомился с самых ранних лет: к истории римлян, греков и своего отечества. Он невольно не отдаст должной справедливости победителям Мамая, завоевателям Казани <…> Иноземец, родившийся в каком-либо из тесных царств Европы, невольно будет прилагать ко всему свой уменьшенный размер». И далее дополнение этой мысли: «Напрасно клевета легкомысленных иноплеменников силится уверить свет, будто русские управляются одним страхом или корыстью <…>. Истина, водившая пером древних летописателей наших, явно опровергает клеветы сии»[897]. Подобное обобщение европейского литературного восприятия России до уровня характеристик общественного мнения Запада как раз очень характерно выражено заглавием статьи Хомякова «Мнение иностранцев о России».

Реакция на иностранное восприятие может выходить за рамки прямого отклика. Она становится предметом внутрилитературной полемики – более сложной формы усвоения инокультурного материала. В 1858 году «Современник» опубликовал критическую статью о книге А. А. Гаряйнова «Что такое г. Тьер и нашествие его на Россию» (СПб., 1858), которая в свою очередь являлась критическим разбором труда французского историка о войне 1812 года. При всем сочувствии А. А. Гаряйнову, «человеку 12 года», который не раз выступал, защищая Россию «от клевет», критик «Современника», явно находя манеру автора анекдотичной, делает подборку особенно поразивших его полемических фигур Гаряйнова, нацеленных на Тьера: «лжец и хвастун»; «всегда дерзкий и ветреный историк»; «как не пустить крови сочинителю таких нелепостей!»[898]. Тон статьи превращается в совершенно уничтожающий, когда речь заходит о том, что книга Гаряйнова «должна перевестись на иностранные языки и пошлется в чужие краи»: «Не лучше ли не делать этого? Нам кажется, что она может более повредить делу, нежели защитить его»[899]. Понятно, что «Современник» выбирает предметом критики манеру автора, а не цель его сочинения. В ситуации возникшего межлитературного диалога журналист не желает допустить, чтобы российская сторона была представлена столь неискушенным полемистом.

Впрочем, борьба с «западными мнениями» часто выходила за пределы публицистики. В беллетристике даже появился специальный прием, который мы назвали бы имитацией чужеземного взгляда. М. Н. Загоскин в романе «Рославлев, или Русские в 1812 году» (1831) вводит в круг персонажей несколько французских героев и имитирует французское восприятие России. Французский барон из дипломатического корпуса утверждает, что Петербург не может называться европейским городом и русские стараются во всем походить на французов; французский путешественник представить не может, что в России бывает тепло; французский шпион уверяет, что Россия не способна противостоять Наполеону. Наполеон называет русских, поджегших Москву, «варварами» и «скифами». Для большего эффекта у Загоскина подобными именами называют русских почти все французские военные. Гвардейский офицер особенно находчив в эпитетах: «Они не варвары, а дикие звери!.. Мы думали здесь отдохнуть, повеселиться… и что ж? Эти проклятые калмыки… О! их должно непременно загнать в Азию, надобно очистить Европу от этих татар!». М. Н. Загоскин явно считает высокомерное отношение французов к русским обстоятельством настолько оскорбительным, что оно может подготовить русское общество к войне против Франции, чтобы французы поняли, «что они ошибаются».[900]

Нельзя обойти вниманием еще одно обстоятельство. Литераторы зачастую стремятся заранее воздействовать на мнение иностранцев о своей стране, принять участие в ее репрезентации. 27 мая 1826 года А. С. Пушкин писал П. А. Вяземскому из Пскова, что прочел в газетах о приезде в Петербург французского литератора Ансело, которому «30 словесников давали обед». «Кто эти бессмертные? – интересуется Пушкин. – Считаю по пальцам и не досчитаюсь. Когда приедешь в П.(етер) Б.(ург), овладей этим Lancelot (которого я ни стишка не помню) и не пускай его по кабакам отечественной словесности. Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда – при англичанах дурачим Василия Львовича; перед M-me de Staël заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: Мальчик! Забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе – это мерзко»[901]. Пушкин явно стремится с помощью Вяземского повлиять на «русские впечатления» Ансело и тем самым скорректировать изображение России в записках французского литератора.

Пушкин вообще щепетилен к тому, как иностранцы воспринимают Россию. За год до приезда Ансело он выступил против нападок А. А. Муханова на книгу г-жи де Сталь «Десять лет в изгнании». Почти в то же время Пушкин выступил со статьей «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова», сосредоточив пафос выступления на благодарности иностранцу за его «остроумное» и «справедливое»[902] отношение к русскому языку и литературе. В то же время в черновом варианте письма к А. Х. Бенкендорфу (лето 1831) Пушкин, ходатайствуя о разрешении «взяться за редакцию политического и литературного журнала», среди прочих программных предложений убеждал: «Ныне, когда справедливое негодование и старая народная вражда, долго растравляемая завистью, соединила всех нас противу польских мятежников, озлобленная Европа нападает покамест на Россию не оружием, но ежедневной, бешеной клеветою <…>. Пускай позволят нам русским писателям отражать нападения иностранных газет»[903]. В черновике слова «нападения иностранных газет» зачеркнуты. Из белового варианта выброшен вообще весь приведенный пассаж. Можно лишь догадываться, что это вызвано опасением Пушкина выглядеть в роли казенного патриота (близкого Булгарину или Гречу). Когда начал издаваться пушкинский «Современник» (1836), журнал вовсе не ставил перед собой главной задачей «отражать нападения иностранных газет», хотя Пушкин не утратил интереса к иностранному мнению о России и стремился привлечь к нему внимание читателей. Кроме публикации, скажем, «Хроники русского в Париже» А. И. Тургенева, Пушкин сам подготовил для публикации (перевод, предисловие и комментарии) большую часть мемуаров французского офицера на русской службе Моро де Бразе и запланировал статью о книге французского ученого Шаппа д’Отроша «Путешествие в Сибирь».

Мнение иностранцев о России постепенно превращается в один из поводов перманентного спора между западниками и славянофилами. Если славянофилы вслед за Хомяковым склонны были видеть в суждениях чужеземцев в первую очередь извечное предубеждение против России, западники воспринимали эти суждения как нечто объективное. В 1857 году Н. Г. Чернышевский публикует в «Современнике» статью по поводу выпущенного в свет П. И. Бартеневым «Собрания писем царя Алексея Михайловича». Усомнившись в ценности переизданных славянофилом документов, Чернышевский замечает: «Не лучше ли было бы позаботиться об издании на русском языке важнейших сочинений, написанных о старой Руси иноземцами? По своей драгоценности для изучения нашего старинного быта они важны не менее, нежели наши отечественные источники, быть может, даже важнее их». «Вероятно, найдутся некоторые, – продолжает Чернышевский, – готовые уже возразить: “Но иноземные путешественники большей частью смотрели на нас глазами, предубежденными не в нашу пользу, и слишком мало знали наш быт”. Такое предубеждение против достоверности известий, сообщаемых иностранными писателями о старой Руси, совершенно несправедливо», – заключает публицист и в качестве подтверждения своей мысли приводит обширный пересказ очерка о «частном быте русских в XVI—XVII вв., составленный исключительно по иноземным писателям».[904]

Нет сомнения, что российские авторы всегда учитывали восприятие не только русского, но и зарубежного читателя. Этот фактор стал ощутимо влиять на русскую литературу, когда европейский читатель начал представлять Россию скорее по произведениям русских классиков, нежели по отзывам путешественников. Это касается и книги Н. И. Тургенева «Россия и русские», изданной за границей, и зарубежных изданий А. И. Герцена. И. С. Тургенев в связи с этим даже попал в щекотливую ситуацию. В первые дни Крымской войны в Париже вышел перевод «Записок охотника». Французские критики тут же призвали читателей ознакомиться с книгой как с важнейшим источником, вскрывающим внутреннее состояние таинственной северной империи, кинувшей «грозные орды в атаку на старый мир».[905] И. С. Тургенев вынужден был публично заявить о своей непричастности к таким интерпретациям и о сильных искажениях своих произведений во французском переводе. Так же поступил В. А. Соллогуб, чьи рассказы повторили судьбу «Записок охотника». Но вот в 1853 году в Париже на французском языке появляется брошюра А. С. Хомякова «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу брошюры г. Лоранси». Книга имела подпись «Неизвестный» («Ignotus») и вызвала тем более широкий резонанс, что шла «в обход» цензуры. Здесь, однако, необходимы пояснения.

Как известно, при всей строгости николаевской цензуры ее отличало отсутствие детально регламентированного порядка. Если для российской печати цензура нередко играла роль судьи, который руководствуется не законом, а мнениями и настроениями отдельных представителей власти, то по отношению к русским публикациям за рубежом она вовсе не имела представлений о своей собственной роли. III Отделение, как правило, реагировало на эти факты лишь тогда, когда публикации вредили престижу российской власти. Так, А. Демидову было предложено прекратить публикацию «Писем о России», которые он помещал в «Journal des Débats» в 1838–1839 годах, а П. Долгоруков за книгу о российском дворянстве (1843) был вообще вытребован в Россию. Официальную позицию в подобных вопросах наиболее откровенно сформулировал заграничный агент III Отделения Я. Толстой. В 1842 году он разъяснял И. Головину, задумавшему издать книгу во Франции: «Если ваша книга будет против России, вас станут преследовать; коли ни то, ни се – будут смотреть сквозь пальцы, а если она будет в пользу России – то вас могут наградить»[906]. Головин после такого разъяснения положился на удачу, издал книгу, был вызван за это в Россию, отказался ехать и стал эмигрантом. Однако возможность печататься в обход цензуры (и при этом не компрометировать себя в глазах правительства) оставалась заманчивой перспективой для многих русских писателей. Ф. И. Тютчев, например, начиная с 1844 года опубликовал за границей четыре статьи, две из которых («Россия и Революция», «Папство и Римский вопрос») вызвали живейшую полемику. Правда, «Россия и Революция» публиковалась при одобрении императора, мелочных цензурных придирок она избежала. При этом Лэйн доказывает, что заграничные публикации давали возможность Тютчеву, уволенному с дипломатической службы «из-за полного пренебрежения к обязанностям», «достигнуть реабилитации во мнении правящих кругов»[907]. Особенных привилегий за свои статьи Тютчев, правда, не приобрел, но и преследованиям не подвергался. Во всяком случае, когда у М. П. Погодина возникли затруднения с публикацией «историко-политических писем», составленных в период Крымской войны, Тютчев почти открыто рекомендовал ему издать «письма» за границей. «Сказать ли вам, чего бы я желал? – интересовался Тютчев в письме к Погодину от 13 октября 1857 года. – Мне бы хотелось, чтобы какой-нибудь добрый или даже недобрый человек – без вашего согласия и даже без вашего ведома издал бы эти письма так, как они есть, – за границею… <…> Вообще, мы до сих пор не умеем пользоваться, как бы следовало, русскими заграничными книгопечатнями, а в нынешнем положении дел это орудие необходимое».[908]

Хомяков в конце 1840-х – начале 1850-х годов из-за цензурного давления практически потерял возможность видеть свои сочинения опубликованными, а в 1852 году постановлением Дубельта ему официально было запрещено «даже и представлять к печатанию свои сочинения»[909]. Тогда, по-видимому, вдохновленный примером Тютчева, Хомяков решил выступить в европейской печати, втянувшись в жаркую полемику по поводу статьи Тютчева «Папство и Римский вопрос», которая была опубликована в известном «Revue des Deux Mondes» в 1851 году. Брошюра Хомякова «Несколько слов православного христианина…» (Париж, 1853) появилась в самую горячую пору европейского обсуждения тютчевской статьи.

Автор сразу оговаривался, что не станет касаться политических вопросов. «Единственная моя цель, – заявлял он, – оправдать церковь от странных обвинений, возводимых на нее г. Лоранси, и потому я не преступлю пределов вопроса религиозного»[910]. Этой формулировке предпослано значимое разъяснение: «Когда возводится клевета на целую страну, граждане этой страны имеют право за нее заступиться; но столько же они имеют право и промолчать, предоставив времени оправдание их отечества. <…> Тем более что в лице своего правительства и официальных своих представителей каждая страна пользуется защитою власти, на которой лежит обязанность блюсти ее достоинство и оборонять ее интересы. Иное дело в области веры или Церкви. <…> Церковь ни одному из чад своих не разрешает молчания перед клеветой, против нее направленною»[911]. Ясно, что это разъяснение может быть столь же рассчитано на французского читателя, сколько и на российские власти, в случае если инкогнито автора будет раскрыто и последует вопрос, почему Хомяков решился нарушить запрет публиковать свои сочинения.

В 1855 году Хомяков опубликовал в Германии еще одну брошюру, продолжавшую рассуждение о противоречиях католицизма и православия, – «Несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу одного окружного послания парижского архиепископа». Это был ответ на призыв к католикам архиепископа де Сибура в период Восточной войны – идти в «крестовый поход» против православных. Брошюра снова была подписана «Неизвестный». Конечно, напрашивается вывод, что Хомяков всячески стремится скрыть свое авторство, поскольку нарушает правительственный запрет выступать в печати. Однако при ближайшем рассмотрении картина оказывается не столь уж однозначной.

Н. П. Барсуковым опубликованы некоторые материалы, касающиеся заграничных брошюр Хомякова. Оказывается, не только они сами были известны при российском дворе, но и имя их автора не составляло тайны. Вторая брошюра весьма заинтересовала императрицу Марию Александровну, и по ее поручению В. Д. Олсуфьев направил Хомякову 17 мая 1855 года следующую записку: «Государыня императрица, узнав, что вы написали продолжение сочинения вашего “Quelques mots d’un Chrétien Orthodoxe” [“Несколько слов православного христианина”], желает прочитать оное. Почему и обращаюсь к вам с просьбою прислать мне вашу рукопись для представления ее величеству. Ей угодно было приказать сообщить вам, что покойный государь император с удовольствием читал вышеуказанное сочинение и остался им доволен»[912]. Для Хомякова подобный оборот означал: его труды оценены русской властью, а значит, в отношении его «провинности» будет применено правило – победителя не судят. Заметим также, что к моменту выхода второй брошюры имя автора уже было известно при дворе.

О благожелательном отзыве императора Хомяков знал и ранее. В письме к Кошелеву он указывает на некий источник, из которого ему были известны слова Николая I о книге: «Dans ce qu’il dit de l’Eglise il est trиs libérаl; mais dans ce qu’il dit de ses rappots avec l’autorité temporelle il a parfaitement raison, et je suis de son avis [В том, что он говорит о Церкви, он весьма либерален, но в том, что он говорит о ее отношениях к светской власти, он прав, и я с ним согласен]»[913]. Успех брошюры Хомякова при дворе не был минутным. 29 июня 1855 года он снова получает письмо от Олсуфьева: «Государыня императрица Мария Александровна повелеть мне соизволила препроводить к вам немецкий перевод книги вашей, по воле великой княгини Ольги Николаевны сделанный нашим стутгардским священником <…> Вам, вероятно, не безынтересны распри западной церкви о непорочном зачатии Пресвятой Богородицы. Посылаю от себя для прочтения протест аббата Лаборда против сего нового догмата»[914]. Ясно, что последнюю фразу можно расценивать как поощрение автора к дальнейшим трудам на ниве богословия и защиты Православия от западных нападок. Имя Хомякова на какой-то момент стало популярным при дворе, А. Д. Блудова и А. Н. Попов принялись зазывать его в столицу.

Хомяков, фактически получив высочайшее одобрение на публикацию сочинений о Православии в обход как гражданской, так и духовной цензуры, продолжил работу и опубликовал за рубежом другие произведения богословского характера в 1858 и 1860 годах. Однако продолжал подписывать их псевдонимом «Неизвестный». Почему?

Можно догадаться, что, начиная с первого выступления за рубежом, Хомяков имел расчет, основанный на логике, подобной приведенному выше высказыванию Я. Толстого: если книга будет хорошо принята российской властью, то это может вернуть автору свободу печататься, если вызовет недовольство правительства, можно будет укрыться за псевдонимом. Допускаем, что этот тактический прием имел место. Но, видимо, Хомяков довольно твердо верил в успех книг в России, если допустил, чтобы псевдоним был раскрыт после выхода первой же брошюры. Когда же лучшие прогнозы Хомякова действительно оправдались, маска «Неизвестного» все же сохраняла смысл, но уже лишь на бумаге: указывала на принадлежность публикаций одному автору и носила видимость приличия при нарушении писателем цензурной повинности.

Пожалуй, изложенные подробности могут навлечь на Хомякова скоропостижное обвинение в конформизме, что, однако, было бы несправедливо. Во-первых, противоречие между западной и восточной церквями действительно были для него темой животрепещущей. И особое значение он придавал тому, как и кем будет представлено Православие в Западной Европе. В 1840-х годах, критикуя труд московского митрополита Макария «Введение в православное богословие», Хомяков писал А. Н. Попову: «Стыдно будет, если иностранцы примут такую жалкую дребедень за выражение нашего православного богословия»[915]. А в 1847 году Хомяков уже пытался опубликовать в Европе одно из своих богословских сочинений и даже отослал для этого рукопись Жуковскому, согласившемуся оказать содействие. Во-вторых, по выражению Лемке, в подобных случаях необходимо учитывать «коэффициент того времени»[916]. Хомяков, за которым был учрежден негласный надзор и которому запрещалось печатать свои сочинения, нашел и воспользовался, кажется, единственно возможным поводом и средством обнародовать свои мысли, не покидая при этом Россию.

Защита Православия, средоточием и воплощением которого в XIX веке воспринималась Россия, конечно, была тесно связана с проблемой отражения нападок европейской печати на российское государство в целом. Работы Хомякова в защиту Православия и против «духовного бессилия» являются логическим продолжением статей «Мнение иностранцев о России» и «Мнение русских об иностранцах» – только в новых условиях, в годы Крымской войны. Насколько это было актуально, свидетельствует и брошюра А. А. Гаряйнова «Что такое мнение Запада о России?» (СПб., 1854).

Европейское восприятие России в этой ситуации сыграло не только роль случайного внешнего раздражителя, побудившего А. С. Хомякова очередной раз изложить славянофильскую позицию. Он почувствовал одну из общих тенденций русской литературы – защитить Россию перед лицом западных мнений, включился в общелитературное обсуждение ответа на зарубежные суждения о России (причем за рубежом!). В статьях «Мнение иностранцев о России» и «Мнение русских об иностранцах» Хомяков предложил средство решения проблемы – «рецепт», основанный на принципах славянофильской идеологии. По его мысли, русское общество должно было проникнуться уважением к духовным началам Отечества и продемонстрировать это уважение перед западным миром. Хомяков сам применил этот «рецепт» на практике, выступив перед западным читателем в защиту русской церкви, с достоинством назвавшись «православным христианином». Заграничные брошюры А. С. Хомякова стали логичным и достойным примером в истории «ответной» реакции русской литературы и общественной мысли на мнение иностранцев о России.

В. М. Березин

Коммуникация как сообщение и разобщение личностей в контексте социологии и публицистики А. С. Хомякова

Рассматривая проблему коммуникативных процессов в ключе социологических и публицистических взглядов А. С. Хомякова, можно было бы выделить целый ряд направлений ее исследования, что неудивительно в силу всеохватного наследия этого художника и мыслителя-энциклопедиста.

Можно было бы рассмотреть коммуникацию в историософском ключе, то есть как сообщение (или разобщение) исторических опытов человечества. Здесь имя А. С. Хомякова – автора «Семирамиды» («Записок о всемирной истории») – незаслуженно не упоминается при перечислении имен исследователей в области философии истории (И. Гердер, О. Шпенглер, А. Тойнби, А. Хантингтон). Так произошло, например, в предисловии к русскому изданию книги А. Тойнби «Постижение истории» (М., 1999). Для философов русского происхождения в подобных изданиях в лучшем случае делается исключение для П. Сорокина.

Можно было бы подойти к философским, историко-культурным и художественным проблемам коммуникации с точки зрения ее знаковости, с позиций сравнительного языкознания и семиотики. Здесь также весьма значителен вклад А. С. Хомякова – как в сравнительных исследованиях письменных и устных средств передачи информации, так и в разработке семиотической методологии литературоведения (знак-символ, код сообщения, точка зрения автора). Достаточно сказать, что знаменитое стихотворение поэта «Иностранка» критиковалось В. Г. Белинским, а позднее Н. Бердяевым, за его рассудочность, которая не свойственна лирическому выражению автором своих чувств. Но ведь и сам А. С. Хомяков прекрасно понимал, что так не должно быть. Об этом говорят его примечания к русским песням: «Тон вовсе не носит на себе отпечаток страсти и его холодность делает песнь еще отвратительнее»[917]. Все дело в точке зрения автора. Поэт, описав объект своего высказывания – красавицу и собеседницу многих выдающихся людей России А. О. Смирнову-Россет, – затем в поэтической форме объясняет своему другу А. И. Кошелеву, что она недостойна его любви и объясняет причины такого вывода.[918]

Наконец, мало исследованы взгляды А. С. Хомякова, касающиеся непременной диалогичности коммуникации, направленной на поиск или уточнение истины, его взгляды на творческий диапазон этой диалогичности, вбирающий в себя формы от официальной, научной, деловой, художественной до неофициальной и смеховой. В дальнейшем это направление исследования разных видов коммуникации развили в своих трудах М. М. Бахтин, Д. С. Лихачев, Ю. М. Лотман, ряд современных ученых.

Рассмотрим этот последний аспект вклада А. С. Хомякова в теорию коммуникации, получившую более или менее систематизированный вид спустя столетие после его работ и высказываний.

Основополагающей при этом является мысль А. С. Хомякова из «Письма в Петербург по поводу железной дороги». Он провидчески писал в нем, что человеческое изобретение не просто создание природы. Всякое творение человека или народа передается другим не как механическое орудие, но как оболочка мысли, вызывающее новую деятельность, которая идет на пользу или во вред, на добро или зло людям. Часто самый здоровый организм нескоро перерабатывает свои умственные приобретения. Жизнь предшествует логическому сознанию и всегда остается шире его.[919]

Русский мыслитель еще в середине XIX века обозначил соборную суть массовой коммуникации, теория которой стала разрабатываться с распространением таких средств, как печать, кинематограф, радиовещание, а основное развитие получила с началом массового телевещания. Эта современная теория вобрала в себя понятия многих наук, например, «субъект», «объект», «текст», «канал коммуникации», «прерванная коммуникация», «разорванная коммуникация», «отложенная коммуникация», «эффект бумеранга». Все они так или иначе связаны с рядом положений, сформулированных А. С. Хомяковым в его статьях о путях развития России во взаимодействии с другими культурами, представляющими нескончаемую творческую и инновационную деятельность человека.

Понятия и сущности «природа», «человек», «общество», «деятельность», «научное знание (истина)», «культура» связаны глубокими взаимозависимостями. В общую систему связей русские мыслители включали всегда и нравственность в глубоко духовном понимании этого слова. Без нее деятельностное начало, достигнув определенных вершин технической или научно-рационализированной культуры, теряет свой жизненный вектор. Но это начало невозможно без явлений, обозначаемых понятием «коммуникация» (от лат. communicatio – сообщаю, что значит делаю данный факт, случай, явление, мнение о них общим, тем самым соучаствую в самом процессе развития нового, новости). В деятельности человека и общества новое и информация о нем должны входить в высший ряд добывающих материально-духовных действий, а низший – это упорядочивающие (ритуальные) и обрабатывающие действия, в которых исторически, в соответствии со становлением человека разумного усиливается духовное начало.[920]

Добывающие действия носят характер открытия. М. М. Бахтин употреблял для обозначения открытия понятие «изобретение», то есть «обретение извне». В нашем контексте это является обретением из нового в главном смысле данного греческого термина, используемого и для обозначение деяний, о которых говорится в Новом Завете.

Художественный и публицистический тексты, несущая их коммуникация (изустная, печатная, электронная) и должны являться таким открытием, обретением для читателя и зрителя посредством слова, зримого образа. Коммуникация поэтому призвана быть действительно со-общением личностей, индивидуумов, участвующих в диалоге. Это участие может проявляться или активно, посредством личных высказываний и текстов, личной аргументации и выводов, или же пассивно (невербально, незнаково, на уровне эмоций).

Подобная кажущаяся пассивность как бы откладывает на время (в случае образности полученного сигнала) ответный акт коммуникации, но не прерывает ее. Сообщение перестает быть со-общением, когда текст схематичен, назидателен, сугубо рационален. Подобная прерванная или разорванная коммуникация, как отмечают исследователи, может впоследствии отразиться в соответствии с эффектом бумеранга на ее субъекте.

Коммуникация пронизала ныне все сферы деятельности человека, она заполняет его досуг, вводя в иные культуры, возвышая культуру собственную, национальную (как путем диахронных соприкосновений с традициями – отдельная хомяковская тема, так и посредством синхронного диалога творческих личностей), становится разумной оболочкой Земли, ноосферой. Но всегда ли она является этой разумной оболочкой?

Русское слово «добыть (до-быть)» означает достать, то есть доложить до бывшего в пользовании, имеющего честь быть, дополнить, доставить. Так же как забыть, избыть – оставить позади, поместить вовне. Развивая эту мысль, отметим, что слово «забавить» означало исстари «заставить забыть», «забыться». Для этого придумывались «забавы», «байки». Именно это сейчас изобретают в немыслимых количествах печатные и электронные СМИ. Их задача – не открыть новые миры, а помочь забыться в существующем мире и бытии.

Характерно, что уже в середине XIX века забавность, скандальность, анекдотизм стали в развивающейся печатной коммуникации главной новостью, оттеснив не без влияния западных образцов основную метакультурную, сакральную функцию коммуникации на задний план. А. С. Хомяков писал в то время: «Мы отложили работу о совершенствовании всего своего, ибо в нас внушали любовь и уважение только к чужому, и это стоит нам нравственного уничижения. Родной язык не уважен; древний наш прямодушный нрав часто заменяется ухищрением; крепость тела изнеживается; новость стала душой нашей; переимчивость овладела нами».[921]

Очень чуткий к языку, к богатой семантике и образности русского слова, А. С. Хомяков не случайно выделил курсивом тезис «новость стала душой нашей». Он имел в виду не ту новость, которая воодушевляет личность и весь народ (в новейшей нашей истории – это победа в войне, целина, освоение космоса, трудовые подвиги, научные открытия и спортивные победы). Он говорил о новости, иссушающей душу и в результате усредняющей человека, убивающей его внутренний мир. Для личностей, обладающих богатой духовностью, собственным мировоззрением и мирочувствованием, подобная коммуникация перестает быть сообщением и ведет к разобщению индивидуумов. Она перестает быть добывающей деятельностью, культурой в собственном смысле этого слова (разработка и культ почвы, почитание и духовное обогащение национальных традиций).

Диалогичность, по мнению А. С. Хомякова, не может существовать без создания естественной и гармоничной, а не иллюзорной и рационализированной среды этого общения. Философ и поэт мыслил сообщение людей и на макроуровне как деятельностный диалог обществ, культур и цивилизаций, и на микроуровне как беседу и спор отдельных граждан общества, объединенных общими интересами групп. В обоих случаях в ходе диалога, беседы или спора должна проступать истина, обозначаться нравственная позиция, побуждение к действию. Все это в свою очередь способствует возникновению нового витка творческой деятельности человека.

В сконцентрированном виде взгляд на эффективность коммуникации вследствие ее диалогичности и смешения официального и обыденного пластов речи, «логического» и «жизненного», научных доказательств и живознания содержится в предисловии А. С. Хомякова к первой книге журнала «Русская беседа» (апрель 1856). Он пишет здесь, что «Беседа» определяет свое значение самим именем своим. Это должна быть простая, искренняя, непритязательная русская беседа обо всем, что касается просвещения и умственной жизни людей. Поднимаемые темы, по его мнению, должны предполагать спор. О том, как умело и эрудированно вел спор сам А. С. Хомяков известно из ряда воспоминаний и суждений о нем, в частности, А. И. Герцена, называвшего его «совопросником века» из приводившего суждение П. Я. Чаадаева: «Во всем племени говорит один Хомяков»[922]. М. П. Погодин же писал: «Хомяков сказывает вам новые прекрасные вещи обо всех предметах. <…> Слушайте и благодарите его. На один предмет, видно, он устремиться не может. Такова особенность его таланта, таков сгиб его ума, таково свойство его характера».[923]

Без спора, как считал А. С. Хомяков, беседа «жива быть не может». Наступает время критики, и надо, наконец, задуматься о тайне «русского духа», который «создал самую русскую землю в бесконечном ее объеме. <…> Русский дух понял святость семьи и поставил ее, как житейскую и незыблемую основу всего общественного здания; он выработал в народе все его нравственные силы, веру в святую истину, терпение несокрушимое и полное смирение. <…> Нам предлежит подвергнуть все шаткое здание нашего просвещения бесстрастной критике наших собственных духовных начал и тем самым дать ему несокрушимую прочность».[924]

Такие задачи, неподъемные для совсем небольшой группы зачинателей нового журнала, ставил А. С. Хомяков в области содержания предстоящей журнальной коммуникации. Ее эффективность он видел в критическом рассмотрении национальных основ бытия, очищения их от внутренне чуждых заимствований и «лжи западного мира», в возвращении к основам веры. Поэт и мыслитель настаивает на диалогической форме этого процесса, когда убеждения усваиваются с помощью как рациональных аргументов и фактов, так и образных сравнений, элементов сатиры и юмора.

Относительно вновь организуемого журнала ставились такие задачи: критика, рассуждения, исторический рассказ, повесть, стихи – все это должно входить в состав журнала, так как формы «человеческой беседы неисчислимы». Как бы предвидя нынешнюю печатную и электронную коммуникацию, заполненную развлекательными и юмористическими текстами, без которых, по мнению современных коммуникаторов, и часа не проживет нынешний россиянин, А. С. Хомяков обращался к россиянину своего времени: «Но тебе, конечно, случалось не раз, любезный читатель, проводить с друзьями вечера, на которых не было рассказано ни одного анекдота, не пропето ни одной песенки, и все-таки вечера оставляли в тебе приятные и добрые впечатления, и ты не роптал, а был доволен»[925].

Автор предисловия к журналу предлагает читателю принять как данность то, что в беседе (мы бы сказали: в коммуникации. – В. Б.) может не случиться анекдотического или поэтического вдохновения. «Слово: не имеется, право, лучше пошлой повести и плохого стиха»[926]. А. С. Хомяков со свойственных ему глубоко патриотических позиций призывает не входить в «самоуничижение пред мыслью иноземною». (В настоящее время именно иноземные принципы организации и структурирования текстов главенствуют в печатной и электронной коммуникации.) При разрешении почти всех занимаемых вопросов, писал он, журнал не считает себя вправе обходить требования нравственной правды, он будет противостоять «пустодушию европейского просвещения».

Характерно, что в ряде книжек «Русской беседы» А. С. Хомяков выступал и как поэт, и как публицист, и как историк, научный исследователь и переносил из самой жизни на коммуникацию свой опыт и образ[927] пытливого и эрудированного собеседника, художника устного слова. Идеи общественного развития он облекал и в научную, и в публицистическую, и в сугубо художественную форму, не давая читателю соскучиться. Даже в разделе «Смесь» помещал произведения, несущие славянофильские идеи, выстроенные в форме диалога, что, по его мнению, должно было усиливать эффект сообщения, соборности.

В основе этого эффекта лежала глубокая связь высокого и низкого, логического и жизненно-эмоционального как в самом построении речевой коммуникации, так и во внутреннем их содержании. Эта связь потеряла бы свою значимость и духовный смысл, если бы подобное разнообразие («смесь») лишено было нравственного сообщения, нравственной связи журналистов, авторов текстов с читательской аудиторией. Сообщение происходит, когда коммуникация не нацеливается преимущественно на освещение развлекательных, сенсационно-разоблачительных или анекдотических тем и ситуаций. Против откровенной эксплуатации такого материала резко выступал автор и издатель А. С. Хомяков. Он понимал, что это особенно цинично и недопустимо, когда общество переживает период исторического перелома, социально-экономических реформ, пересмотра человеческих ценностей, становления национальной идеи в новых условиях.

Назрела необходимость изучения наследия создателя всеобъемлющей отечественной концепции диалога цивилизаций эстетико-публицистической системы славянофилов. Современная Россия занята поиском национальной идеи, но многие печатные и электронные издания строят свою коммуникацию с аудиторией преимущественно на западных примерах легкого, необязательного, щекочущего нервы диалога, не свойственной русской культуре греховной образности и непременной анекдотичности.

Важно подчеркнуть, что диалогичность высокого и низкого, глубоких общественно-политических, научных начал коммуникации и ее смеховых аспектов в книгах «Русской беседы» проявлялись двояко: с одной стороны, диалогичность структурная, по отношению к каждой книге журнала, а с другой – диалогичность внутри определенных текстов, помещенных в каждую книгу, определенная их перекличка, полифонизм.

Первая разновидность диалогичности проявляется во всех книгах «Русской беседы» (1856–1860). Об этом свидетельствует сама рубрикация издания, названия его разделов: «Наука», «Критика», «Обозрение», «Жизнеописания», непременная «Смесь». Функцию своеобразных поэтических «передовиц», задающих высокий тон разговора, выполняли, как правило, стихотворения самого А. С. Хомякова.

Характерными примерами второго вида диалогичности можно назвать «Разговор в Подмосковной», автором которого был А. С. Хомяков (опубликован во второй книге журнала за 1856 год), «Письмо к издателю А. И. Кошелеву» В. Даля (1856. Кн. III), «Голос заграничного продавца. Об устройстве русской книжной торговли» (письмо издателю А. И. Кошелеву)» (1858. Кн. IV), «О правде и искренности в искусстве. По поводу одного эстетического вопроса. Письмо к А. С. Х-ву» – автор А. Григорьев (1856. Кн. III).

Благодаря диалогичности журнальной коммуникации, организованной в форме писем в редакцию, спровоцированных диспутов в драматургических сценках, стихотворной полемики (А. Хомяков – К. Аксаков) журнал стал явлением в общественной жизни России середины XIX века. Многие поднятые в нем вопросы становления до– и послекрепостной России, опоры на самобытные традиции и православную веру актуальны до сих пор.

Высоким словом и активным деянием отвечал А. С. Хомяков на «вызовы» своего постдекабристского и предреформенного времени, предвосхищал пути решения многих проблем нашего поставгустовского и в который уже раз предреформенного часа.

Раздел 8

А. С. Хомяков в культурной памяти России

Н. И. Злыгостева

А. С. Хомяков и почвенническая традиция в русской культуре

В обширнейшем философском наследии А. С. Хомякова особое место занимает историософская публицистика. Проблемы, поднятые в ней, и сегодня живо волнуют и трогают тех, кому не безразлична судьба России. Более того, именно сейчас его размышления о Западе и России, о русской интеллигенции и о ее вине перед русским народом особенно актуальны. Именно славянофилы, прежде всего Хомяков, во многом определяли отношение к этим вопросам в русском обществе и литературе.

В статье «Несколько слов о философическом письме» А. С. Хомяков с горечью пишет о том, что П. Я. Чаадаев прав, утверждая, что наше общество составляет теперь разногласия понятий. Но при этом тот же Чаадаев не замечает, что эти понятия прививаются нашему обществу разномысленными воспитателями.

Хомяков обращает внимание на то, что в начале XIX века тревожило не только русских мыслителей, но и литераторов, а именно: заимствованные «понятия расстраивали нас с нашими собственными».

Чацкий, Онегин, Печорин – олицетворение той части русского юношества, которая была образована «не только в мыслях о Западе, но уже собственно в западных мыслях». Воспитанные вне традиционной строгой морали, без ясных и твердых воззрений, без нравственных убеждений, они становились вечными скитальцами, ищущими в смене идей и впечатлений обретения пусть и временной жизненной цели, но так и не находящими ее.

Трагедию русской интеллигенции Хомяков видит именно в ее беспочвенности, в отрыве от национальной религиозной основы, в бесплодном и разрушительном увлечении западными идеями. Для него, равно как и для К. С. Аксакова, очевидно то, что мы ничего не можем прибавить к общечеловеческому просвещению, если будем заботиться только о том, как нам догнать Европу. «Мы, русские, ничего не сделали для человечества именно потому, что у нас нет, не явилось, по крайней мере, русского воззрения».[928]

Мысли А. С. Хомякова о трагизме русской беспочвенности нашли свое преломление в творчестве очень разных русских писателей: Ф. М. Достоевского и И. С. Тургенева. В тургеневских «Отцах и детях» конфликт Базарова и Кирсанова – это вовсе не конфликт поколений, а столкновение двух идей, противоречащих друг другу. Внешне между ними объединяющего больше, чем разъединяющего: оба западники, оба вполне равнодушны к религии и к своему народу, но они смертельно ненавидят друг друга.

Такая же глубочайшая идейная неприязнь разделяет сына и отца Верховенских в «Бесах» у Достоевского. Они, как и тургеневские герои, близки друг другу своей беспочвенностью и идейностью и так же ведут друг с другом бесконечную и бессмысленную борьбу, в которой нет и не может быть победителей. В отличие от Тургенева, у Достоевского Степан Верховенский находит в конце концов то истинное убеждение, в котором обретает утешение его душа, успокаиваются бесплодные притязания разума, – веру в Творца. Это именно то, о чем говорит в своей статье и А. С. Хомяков: «Истинное убеждение скромно удаляется от тех, которые его не понимают, не унижает себя раздором за мнения»[929]. Понимание Хомяковым Православия как основы русской почвенности разделяется многими его последователями не только в XIX, но и в XX веке. Так, русский философ Г. Федотов отмечал, что у русской интеллигенции идейность всегда замещала религию и этот отрыв от национальной духовной почвы неизбежно приводил к нигилизму, свойственному каждому поколению русской интеллигенции, в котором отрыв становился «срывом отчаянья, безверия от невыносимой тяжести взятого на себя бремени: когда идея, висящая в воздухе, уже не поддерживает падающего, уже не питает, не греет и становится, видимо, для всех призраком».[930]

Именно в духовном оскудении, в забвении национальных основ видел трагедию русской интеллигенции и русского народа и другой русский религиозный мыслитель П. Флоренский.

Тревожные вопросы, поставленные А. С. Хомяковым: «Зачем вершины нами открываются от подножий? Зачем они живут как гости на родине, не только говорят, пишут, но и мыслят не по-русски?»[931], – в русской литературе, следующей почвеннической традиции в XX веке, обрели новое звучание. Это было обусловлено прежде всего трагическими событиями 1917 года, позволившими многим русским интеллигентам понять, чем обернулась для России их борьба за торжество безбожных идей.

Трагедию всеобщего хаоса и разлада, возможно, никто не отразил с таким пониманием и глубиной, как великий русский писатель И. С. Шмелев. Столкновение идей разделило русское общество, восстановило людей друг против друга, привело к ужасающему взаимоистреблению. Возрождение России для писателя возможно лишь через возвращение к религиозным истокам, к идее Святой Руси. Только через веру возможно воцерковление, обретение утраченного духовного единения. Мысль очень близкая и многим нашим современным писателям, таким как В. И. Белов, В. Г. Распутин, В. Н. Крупин. В их прозе и публицистике все те же больные вопросы о будущем русского народа, о его нравственном бытии, о его духовных исканиях, которые еще в начале XIX века поставил перед русским сознанием А. С. Хомяков.

Н. В. Сомин

Хомяковская горка в Воздвиженске (Н. Н. Неплюев – продолжатель социальных идей А. С. Хомякова)

В 1886 году на хуторе Воздвиженск Глуховского уезда Черниговской губернии был установлен, по-видимому, единственный в России памятник Хомякову. Это была «Хомяковская горка» – довольно высокий искусственный холм. Винтовая лестница вела на вершину горки к резной беседке с куполом. У подножия горки на каменном пьедестале была установлена скульптура ангела и тут же – бронзовый горельеф Хомякова, под которым помещалась металлическая плита с надписью «Христианину-поэту и глубокому мыслителю Алексею Степановичу Хомякову». А чуть ниже стихотворная эпитафия:

Святым огнем душа твоя горела,

Могучий стих, как колокол, звучал.

Но искра Божия, что в бодром сердце тлела,

Погасла с жизнью. Презрительно толпа холодная смотрела,

И гордый ум призыву не внимал.

Чудеса, да и только. В маленьком украинском хуторе, затерянном среди степей, – вдруг памятник Хомякову. Да еще с интригующими стихами. Кто же поставил памятник и почему?

«Хомяковская горка» была устроена местным помещиком Николаем Николаевичем Неплюевым. Неплюев – личность замечательная даже для богатого на таланты конца XIX века. Утонченный аристократ, отпрыск старинного рода, Неплюев, служа дипломатом в Мюнхене, вдруг видит сон: «нахожусь в крестьянской избе, – писал Неплюев, – в обществе крестьянских детей, беседую с ними, и чувствую такую духовную отраду, какой с детства жаждала душа моя»[932]. Сон несколько раз повторяется, и Неплюев, бросив все, в 1880 году возвращается в свое имение и организует там начальную школу для сиротских детей. Переезд в Россию совпадает для Неплюева с духовным переворотом, в результате которого он глубоко укореняется в христианской вере. Окружающие скептически смотрят на затеи барина, но тот с исключительным рвением и самоотдачей продолжает свое дело. Чуть позже, в 1885 году Неплюев на свои средства создает сельскохозяйственную школу для мальчиков, затем – аналогичную школу для девочек. В школах, помимо солидного курса сельскохозяйственных дисциплин, преподается закон Божий, Новый Завет и основы литургики. Цель школы – научить крестьянских детей нелицемерной вере в Бога, братской любви, сознательной дисциплине, т. е. вырастить подлинных христиан, оснащенных, к тому же, современными агрономическими знаниями. Силами учеников мужской школы и была построена Хомяковская горка.

Далеко не так просто понять, что означают, казалось бы, не совсем уместные в эпитафии слова: «Презрительно толпа холодная смотрела, / И гордый ум призыву не внимал». Что понимается под «призывом» Хомякова и вообще почему этот памятник воздвигнут? Тем более, что у самого Неплюева замечания по этому поводу крайне скудны. Первое, что приходит на ум, – это активная, деятельная позиция и Хомякова, и Неплюева по отношению к крестьянам. Мы знаем, что Хомяков активно занимался хозяйством, вникал в нужды своих крестьян, заменил барщину оброком. Безусловно, в это смысле Хомяков – пример для Неплюева. Однако Неплюев, как мы видим, идет дальше. В соответствии с евангельской заповедью «Больший из вас да будет вам слуга» (Мф. 23, 12), Неплюев не просто сотрудничает с крестьянами, но служит им. И если разумные меры Хомякова были поддержаны крестьянами, то деятельность Неплюева у них вызывает недоумение и настороженность: «не может быть, чтобы он “за просто так” учил наших детей; уж какую-нибудь, да выгоду он имеет!».

Гораздо ближе к разгадке мы подойдем, если познакомимся с главным делом Неплюева. Первые выпуски школы дали несколько молодых людей, которые не захотели расставаться с новым образом жизни. Неплюев им дает землю, на которой они образуют трудовую общину, впоследствии получившую название Православного Крестовоздвиженского Трудового Братства. «Мне нечего было продумывать форму жизни, – пишет Неплюев, – наиболее соответствующую вере и пониманию жизни верующего христианина. Св. Апостолы <…> научили нас тому примером братских общин, этой единственной форме социального строя, вполне соответствующей братской любви»[933]. Цель Братства Неплюев формулирует так: «осуществить христианство в несравненно большей степени, чем оно осуществляется в окружающей жизни, основать отношения и труд на единой христианской основе братолюбия».[934] Крестовоздвиженский храм в Воздвиженске становится для братиков приходским. В Братстве вводятся общие утренние и вечерние молитвы, богослужения по воскресеньям и всем большим православным праздникам, говение в Великий пост, изучение Писания. Для желающих организуются дополнительные молитвенные собрания. Все по благословению епископа, строго православно, никакого сектантства.

Но Братство – это не только приход, но и трудовая коммуна. Братчики организованы в несколько «семей», т. е. артелей или групп по профессиональному признаку, названных в честь святых: семья Николая Чудотворца, семья Иоанна Богослова и т. д. В каждую такую «семью» входит несколько обычных семей и холостых. Вся «семья» живет в одном общежитии, имеет общую трапезу, воспитывает детей в собственном локальном детском саду. Все важные решения принимает Дума Братства (10–20 человек), работающая под председательством Блюстителя, которым пожизненно был избран Неплюев. Вся прибыль Братства, после отчислений в фонд развития, распределяется поровну между всеми братчиками, независимо от профессии и занимаемой должности.

В начале XX века Братство становится знаменитым. Множество любопытных едут в Воздвиженск, чтобы наяву посмотреть на жизнь братчиков. У Братства появляется масса поклонников. Но недоброжелателей оказывается куда больше. Однако Неплюев составляет Устав Братства и добивается его утверждения самим Александром III, что придает Брастству правовую устойчивость, причем настолько прочную, что недоброжелатели, среди которых, казалось бы, всесильные: обер-прокурор Победоносцев и первоприсутствующий в Синоде митрополит Антоний (Вадковский), запретить деятельность Братства не могут. Братство быстро растет: если в 1890 году там было лишь 9 человек, то к 1907 – уже около 500. Расцветает культурная жизнь: все братчики грамотны, читают книги и газеты, многие пишут стихи, рисуют, устраиваются театральные постановки.

Есть еще и третья сторона: Братство покупает самые современные машины, внедряется десятипольный севооборот, разводятся лучшие породы скота. Братчики работают в столярных и металлообрабатывающих мастерских. Позднее появляются трактора, электростанция, телефон. Строятся гостиница, больница, число школ увеличивается до пяти. Иначе говоря, создается высокоэффективное производство и прочная социальная инфраструктура.

Из сказанного становится ясно, какую мысль в наследии Хомякова особенно ценил Неплюев, – идею общинности, братской совместной жизни. И не только ценил, но и активно воплощал в жизни. Но и тут ученик пошел гораздо дальше учителя. Хомяков видит путь развития России через крестьянскую общину. Эта хомяковская идея в дальнейшем была подхвачена народниками. Неплюев же, не отрицая общины, указывает, что существует форма хозяйствования, гораздо более отвечающая христианскому братолюбию. Это – православные Трудовые братства, подобные Крестовоздвиженскому. И он пытается организовать грандиозный проект Всероссийского Братства, т. е. сети трудовых братств, разбросанных по всей России, и причем не только в сельском хозяйстве, но и в других отраслях хозяйства, науки и образования. Путь христианских трудовых общин – вот что предлагал Неплюев. Он считал этот путь единственной реальной альтернативой надвигающемуся атеистическому социализму. Вообще, чисто славянофильские мотивы (поддержка славян, противопоставление западной и славянской цивилизаций) у Неплюева слабы, впрочем, как и народническое влияние. По существу Неплюев – христианский социалист, хотя сам он использовать этот термин избегал. Но есть принцип, на котором и Хомяков, и Неплюев не только полностью сходятся, но и считают его основополагающим. Это принцип верховенства христианской любви. Хомяков писал: «Христианство в полноте своего божественного учения представляло идеи единства и свободы, неразрывно соединенные в нравственном законе взаимной любви»[935]. На примате любви построено все богословие Хомякова, за что его не раз записывали в протестанты. По Хомякову, только любовь может разрешить вековые противоречия человечества, а потому именно ее следует полагать в основу общественного устройства. «Если прервана связь веры и любви, наступает раздор и борьба»[936], – предупреждал Хомяков. Все эти идеи Неплюев полностью поддерживает. Он провозглашает «верховный закон христианского откровения», состоящий в том, «чтобы вся жизнь стройно организовывалась на единой истинно-христианской основе – братской любви»[937]. Как и у Хомякова, богословие Неплюева имеет нравственную направленность, а его социальная философия основана на хомяковской мысли о невозможности без любви решить социальные проблемы. «Главная причина всего зла и всех страданий, – пишет Неплюев, – отсутствие смиренной любви и добровольной дисциплины любви по отношению к Хозяину мира – Богу Живому».[938]

Теперь становится ясной и эпитафия на «Хомяковской горке»: «призыв» Хомякова – это призыв построить всю жизнь народа на основе христианской любви. Но, увы, «презрительно толпа холодная смотрела» – народ не внял этому призыву. Как тут не вспомнить хомяковскую «Исповедь русских»:

За сон умов, за хлад сердец,

За гордость темного незнанья,

За плен народа; наконец,

За то, что полные томленья,

В слепой терзания тоске,

Пошли просить вы исцеленья,

Не у Того, в Его ж руке

И блеск побед, и счастье мира,

И огнь любви, и свет умов,

Но у бездушного кумира,

У мертвых и слепых богов.[939]

Причем, по Неплюеву, верховный закон любви отверг весь народ: верхи и низы, светская власть и Церковь. И Неплюев предупреждает, что наказание Божие неминуемо. Увы, он оказался пророком – наказание в лице большевиков не замедлило последовать.

Действительно, «призыв» Хомякова для русского общества был утопией. Да и сейчас мы смотрим на дело точно так же. Неплюев же воспринимает этот призыв как руководство к действию и настойчиво стремится воплотить его в конкретных делах, и прежде всего – в Крестовоздвиженском Братстве. Хомяков писал: «Пусть богатый употребляет лишки своего богатства на помощь бедным (разумеется, не поощряя тунеядства) или на дело общей пользы и общего просвещения»[940]. Неплюев же, буквально следуя этому, в 1901 году передает Братству большую часть своего состояния, и Братство, несмотря на все препятствия, продолжает успешно развиваться. Это поступательное движение не остановила даже смерть Неплюева, последовавшая в начале 1908 года. Братство переживает Мировую войну и революцию. В советское время оно стремится сохранить свой хозяйственный и религиозный строй, маскируясь под различными вывесками: коммуна, артель, совхоз. До поры до времени это удается, и в 1922 году о нем говорят как о лучшем аграрном хозяйстве России. Но в то же время братчики испытывают огромный административный нажим властей. В 1924 году начинаются репрессии. Сначала из артели удаляют сестер Нелюева – Марию и Ольгу, – которые стали во главе Братства. Затем арестовывается и получает большие срока верхушка Братства, включая священника Крестовоздвиженского храма о. Александра Секундова. Тогда же была сброшена фигура ангела и снята мемориальная доска у «Хомяковской горки». В 1927 году закрываются неплюевские школы. Наконец, в начале 30-х во время коллективизации бывших братчиков выселяют из Воздвиженска по разным местам проживания.

Между Хомяковым и Неплюевым имеется удивительный параллелизм. Оба – помещики из старинных дворянских родов, оба – богословы и социальные мыслители, будучи превосходными писателями, оба вынуждены издавать свои сочинения во Франции. Хомяков – поэт, а Неплюев – композитор, положивший на ноты семь стихотворений Хомякова. Есть и просто мистические совпадения: оба прожили 56 лет и 4 месяца, и оба умерли от неожиданной болезни. Продолжая этот ряд параллелей, можно высказать следующий тезис: Неплюев – фигура того же огромного масштаба, что и Хомяков. Вся беда в том, что этот масштаб не был распознан. Официальная церковь видела в Неплюеве протестанта и в некотором роде толстовца. И даже незабвенный о. Павел Флоренский, упоминая о Неплюеве как последователе Хомякова, вопрос о его церковности оставляет открытым[941]. А для большевиков он был, хотя и коллективист, но совершенно иной – христианской направленности, а потому о нем просто не упоминали. Однако Неплюев – пророк, хотя, как водится, и непризнанный в своем отечестве. Его имя должно занять почетное место в ряду русских мыслителей. Деятельность Неплюева показала, какой громадный потенциал таится в социальных идеях Хомякова. И символом этого является Хомяковская горка в Возвиженске. Будем надеяться, что горка будет восстановлена. Причем – с теми же стихами, обличающими нас, потомков, за то, что мы, со своим «гордым умом», до сих пор не следуем призыву любви, провозглашенному двумя выдающимися сынами России.

М. М. Панфилов

Национальное воспитание книгой (от «Московской партии» А. С. Хомякова к «русской партии» Ф. М. Достоевского)

«Простая, искренняя, непритязательная Русская Беседа обо всем, что касается просвещения и умственной жизни людей» – так в 1856 году от имени редакции А. С. Хомяков обозначил «русское направление» долгожданного журнала «московской партии»[942]. Вся ее деятельность, по Хомякову, была «педагогической». С непроизвольной закономерностью «педагогика» москвичей во всех своих проявлениях сосредоточена в пространстве книжной культуры.

Культура одухотворяет историческое бытие. Но влияние культуры столь же не однозначно, как сама духовность, и может быть живительным, болезненным, смертоносным. От этого влияния зависит характер личностно-общественной причастности к истории – историческая память нации, человечества.

«Дать бессмертие множеству народа, соблюсти похвальных дел должную славу и, перенеся минувшие деяния в потомство и глубокую вечность, соединить тех, кого натура долготою времени разделила» – так с гениальной простотой определил смысл исторической науки М. В. Ломоносов. «Москвичи» видят в этом духовное предназначение культуры вообще, размышляя о «характере просвещения», об «общественном воспитании», о «народном образовании», «народности в науке».

С позиций «московской партии» книжное слово должно служить «цельности ума и сердца» (И. В. Киреевский), «живому знанию» (А. С. Хомяков). Высшее предназначение книги быть «словесной иконой», окном в горний мир (К. С. Аксаков). Подлинная книга выражает дух своей «народности» (Ю. Ф. Самарин). С такими убеждениями славянофилы пришли к изданию «Русской беседы».

Этому предшествовали нескончаемые «беседы» в московских гостиных, редакционно-издательские дебюты И. В. Киреевского и Д. А. Валуева, неизменным вдохновителем которых был А. С. Хомяков. «О старом и новом»… Так озаглавлена его хрестоматийно известная статья, где впервые в цветах библейской радуги, но отнюдь не в «радужном цвете», начинает воспроизводиться история русской культуры. Случайно ли созвучие этого насыщенного парадоксами «собеседования» с евангельской строкой о мудром книжнике, который выносит из сокровищницы новое и старое? Плоды книжных знаний, по убеждению Хомякова, всегда созревают на древе познания добра и зла. И царство земное способно быть «чем-нибудь целым и живым» только при домостроительстве на камне веры в Царствие Небесное.

Хомяков обладает глубочайшей интуицией в различении преткновения и соблазнов, которые подтачивают в истории фундамент традиционной культуры. Его звезда взошла, чтоб до последних времен остаться в созвездии русской идеи книжного бытия.

Начиная со «Слова о Законе и Благодати» первого русского митрополита Илариона, высвечивается прямой путь церковно-общественного воспитания книгой. Этот путь стал царским при Иване Грозном и митрополите Макарии, когда в Москве формируется ядро национальной книжности. Раскол ХVII века повлек за собой нескончаемую череду больших и малых трещин, которые проникли во все поры русской культуры. Вывести общественно-государственный организм из этой пульсирующей паутины охранители национальной идеи книжного бытия пытаются уже три с половиной столетия. Не пора ли к ним прислушаться?

«Архивный» пролог и «фантастический» эпилог

Идеи преображения текущей «гражданской печати» москвичи вынашивали еще в период «любомудрия». Так, Д. В. Веневитинов, обдумывая план первого философского журнала в Москве, с позиций, как принято говорить ныне, «национальных интересов» по-русски виртуозно руководствуется немецкой логикой личностно-общественного просвещения книгой. «<…> Цель просвещения или самопознания народа есть та степень, на которой он отдает себе отчет в своих делах и определяет степень своего действия <…> но мы, как будто предназначенные противоречить истории словесности, мы получили форму литературы прежде самой ее существенности. У нас прежде учебных книг появляются журналы, которые обыкновенно бывают плодом учености и признаком общей образованности, и эти журналы по сих пор служат нашему невежеству, занимая ум игрою ума <…> у нас чувство некоторым образом освобождает от обязанности мыслить и, прельщая легкостью безотчетного наслаждения, отвлекает от высокой цели усовершенствования».[943]

Вслед за М. В. Ломоносовым, А. С. Шишковым, Н. М. Карамзиным Д. В. Веневитинов фактически придерживается установок на выработку целенаправленной политики в сфере общественного воспитания книгой. «При сем нравственном положении России одно только средство представляется тому, кто пользу ее изберет целию своих действий. Надобно бы совершенно остановить нынешний ход ее словесности и заставить ее более думать, нежели производить. <…> Для сей цели надлежало бы некоторым образом устранить Россию от нынешнего движения других народов, закрыть от взоров ее все маловажные происшествия в литературном мире, бесполезно развлекающие ее внимание, и, опираясь на твердые начала философии, представить ей полную картину ума человеческого, картину, в которой бы она видела свое собственное предназначение».[944]

Обращение к отечественной и всемирной истории на основе первоисточников («древний мир и его произведения», «причины, породившие современную нам образованность» и «эпохи, ей предшествовавшие»), по мысли Веневитинова, становится необходимым условием продвижения к «великой цели усовершенствования» национальной культуры. По сути, юный вождь любомудров был уже на подступах к идеям классического образования, которые в дальнейшем получат звучание у С. С. Уварова, А. С. Хомякова, М. Н. Каткова, Ф. М. Достоевского.

Из веневитиновского кружка вышли И. В. Киреевский, А. И. Кошелев, В. Ф. Одоевский. К «обществу любомудрия» были близки А. С. Хомяков, М. П. Погодин, С. П. Шевырев. Именно в ту пору у будущей «московской партии» складывался творческий союз с А. С. Пушкиным. (Этот союз начал отступать в тень вскоре после внезапной смерти Веневитинова.) Именно тогда с изданием журнала «Московский вестник» связывались надежды на становление в России общественной школы философии. Главная задача – осознать «собственное предназначение» в историческом процессе. Впервые это и обозначил Веневитинов в статье «О состоянии просвещения в России».

Отнюдь не случайно, играя в стилистические «прятки» с цензурой, составители первого собрания сочинений Веневитинова, в подготовке которого принимал участие и Хомяков, озаглавили текст «Несколько мыслей в план журнала». Этот план. стал заветом для всех изданий «русского направления».

В хомяковском кружке исходные постулаты любомудрия получат многогранное развитие. «Русское образование» укореняется в органике традиций православной мысли. Называя Москву русским Оксфордом, Хомяков, безусловно, придавал первопрестольной статус национально-просветительского, универсального по издательской тематике центра. Соединить поколения посредством книжного слова (Ломоносов), подчинить его направленность национальному «самопознанию» (Веневитинов) – эти заветы хомяковская мысль интуитивно преображает в духовный сплав. Таков в самых общих чертах идейный пролог «Русской беседы», которая оборвется со смертью Хомякова, незадолго пред восходом «русской партии» Достоевского.

Вслед за Пушкиным и славянофилами Достоевский приходит к осознанию разрушающей силы «типографического снаряда». Его отношение к российской «прессе» в последние годы делается гораздо более жестким, по сравнению с кружком Хомякова. Но можно ли «закрыть» Россию? Каковы противоядия против отравленной «словесности»?

Достоевский соединяет все работоспособное в русофильском лагере. Вспомним о его «печати, национальной и глубоко консервативной»… Сосредоточиться на домостроительстве культуры, «учиться России», прочищая тем самым «дрянное общественное мнение». Вывести Церковь из двухвекового «паралича». Наконец, экономический аскетизм России, геополитическое отшельничество в «Азии». Так подвижники удалялись в пустыню, в лесные скиты, в горные ущелья, чтобы в затворе «умным деланием» снискать дар синергийного воспитания. Из такого затвора и должна выйти в мир «сладость учения книжного».

В основе исконно русской культуры – монастырское просвещение, церковнославянская книжность. Здесь единодушны М. Л. Магницкий и Шишков, Пушкин, Гоголь, славянофилы. Но только Хомяков, Достоевский и К. Н. Леонтьев почувствовали впервые евразийскую природу этих православно-византийских истоков. (Хотя в сторону азиатского Востока в интересах национального просвещения уже обращались взгляды М. Л. Магницкого и С. С. Уварова.)

Хомяковская диалектика «иранства» и «кушитства», его «теоретический национализм» в противовес научной «гуманитарности» по широте и глубине проблематики предвосхитили «византизм» и «культурный национализм» Леонтьева. От хомяковских разоблачений религиозного нигилизма – прямой путь к «отрицательной культуре» Достоевского. При всех расхождениях в «русской партии» Хомяков – старший брат не только Леонтьева и Достоевского, но даже столь непримиримого обличителя славянофильского «фарисейства», как Н. Ф. Федоров.

Хомяков деятельно поддерживал все издательские начинания «московской партии», но с «Русской беседой» он связывал особые надежды. Достоевский издавал «Время», «Эпоху», редактировал «Гражданина» (сами названия журналов непроизвольно составили весьма примечательную триаду) и пришел к «Дневнику писателя» – уникальному во всемирной истории журнально-газетному произведению одного автора.

Безусловно, «Дневник писателя» уже одним названием своим напоминает скорее о журнальном замысле пушкинского «Дневника», чем о продолжении по-медвежьи неуклюжей «Русской беседы». Но ведь, по Достоевскому, «главный славянофил» – Пушкин. «Московская партия» Хомякова органично включается Достоевским в «русскую партию» на мысленном пути – от заката Петербургской империи к новому восходу Московского царства.

«Направление русское и антирусское»

Если придерживаться стержня православно-русских воззрений на культуру, то смысл книги в истории все более утрачивается по мере распада связи времен. Отсюда прогрессия болезней российской культуры. И как указывает с горечью Хомяков, ее самый страшный порок – «пошлость всеобщая нашего читающего, аки бы думающего мира».

«Мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего. Но разбирали они по частям, а целое просмотрели и даже удивления достойно до какой слепоты. Тогда как целое стоит пред их же глазами незыблемо как и прежде, и врата адовы не одолеют его». Это из напутствия монастырского библиотекаря Алеше Карамазову. Подобными наставлениями из «книг святых» был воспитан Алексей Хомяков. И для него интеллектуальный анализ вне синтеза в поэзии мысли способен служить лишь разложению органики историко-культурного процесса на рациональные атомы, из которых в свою очередь строятся в дурной бесконечности оторванные от жизни абстрактные системы.

«Познания человека увеличились, книжная мудрость распространилась, с ними возросла самоуверенность ученых. Они начали презирать мысли, предания, догадки невежд; они стали верить безусловно своим догадкам, своим мыслям, своим знаниям. В бесконечном множестве подробностей пропало всякое единство. Глаз, привыкший всматриваться во все мелочи, утратил чувство общей гармонии. Картину разложили на линии и краски, симфонию на такты и ноты. Инстинкты глубоко человеческие, поэтическая способность угадывать истину исчезли под тяжестью учености односторонней и сухой. Из-под вольного неба, от жизни на Божьем мире, среди волнения братьев-людей, книжники гордо ушли в душное одиночество своих библиотек, окружая себя видениями собственного самолюбия и заграждая доступ великим урокам существенности и правды. От этого вообще чем историк и летописец менее учен, тем его показания вернее и многозначительнее; от этого многоученость Александрии и Византии затемнила историю древнюю, а книжничество германское наводнило мир ложными системами».[945]

Библия, по интуиции Хомякова, книга не столько написанная, сколько мыслимая. Примечательно, что первый том «Русской беседы» открылся его стихотворением «Звезды»:

И в объеме книги тесной

Развернется пред тобой

Бесконечный свод небесный

С лучезарною красой.

Узришь – звезды мысли водят

Тайный хор свой вкруг земли.

Вновь вглядись – другия всходят;

Вновь вглядись – и там вдали

Звезды мысли, тьмы за тьмами

Всходят, всходят без числа, —

И зажжется их огнями

Сердца дремлющая мгла.

«Книга тесная» – это «Новый Завет», мыслимый на Руси и собирателем Московского царства митрополитом Алексием, в память о котором Хомяков получил имя при крещении. Поистине символическая преемственность!

Подобно средневековым домостроителям нашей культуры, Хомяков, по сути, отводит книжному делу решающую роль в национальном воспитании. «Орудие общественного голоса есть книгопечатание. <…> Книгопечатание, как самое полное и разнообразное выражение человеческой мысли, в наше время есть сила и сила огромная».[946]

Обозначим прежде всего понятийные контуры хомяковского подхода к национально-общественной педагогике. «Воспитание в обширном смысле есть <…> то действие, посредством которого одно поколение приготовляет следующее за ним поколение к его очередной деятельности в истории народа. Воспитание в умственном и духовном смысле начинается так же рано, как и физическое. Самые первые зачатки его, передаваемые посредством слова, чувства, привычки и т. д., имеют уже бесконечное влияние на дальнейшее его развитие».[947]

В сущности, отсюда вытекает принципиальная установка книжного общения, которая заведомо обречена на «кабинетность» вне развернутой, планомерной государственной (а не только общественной, как бы ни настаивал на таком приоритете А. С. Хомяков) поддержки. Только тогда возможно хотя бы в относительной степени сгладить острые углы между «семейным» и «общественным воспитанием», о личностно-общественной опасности которых предупреждает сам Хомяков.

«Если школьное учение находится в прямой противоположности с предшествующим и, так сказать, приготовительным воспитанием, оно не может приносить полной, ожидаемой от него пользы; отчасти оно даже делается вредным: вся душа человека, его мысли, его чувства раздвояются; исчезает всякая внутренняя цельность, всякая цельность жизненная; обессиленный ум не дает плода в знании, убитое чувство глохнет и засыхает; человек отрывается, так сказать, от почвы, на которой вырос, и становится пришельцем на своей собственной земле».[948]

Вскоре после смерти Хомякова к этой «почве» вернется Достоевский, для которого подлинно русское становится неотделимым от православных истоков. Он неоднократно высказывался в духе чеканной хомяковской формулировки («Воспитание, чтобы быть русским, должно быть согласно с началами не богобоязненности вообще и не христианства вообще, но с началами православия, которое есть единственное истинное христианство»[949]).

Здесь запечатлены отблески миросозерцательного единства русской идеи бытия национальной культуры. Пройдут десятилетия, и в 1881 году И. С. Аксаков пусть приватно, в письме к А. И. Кошелеву, закрепит этот «принцип партийности» применительно к политизации российского печатного слова. «Как Вам не претит эта пошлость деления на либералов и консерваторов? Это чистейшее западничество, и конечно, Хомяков отверг бы такую пошлую себе кличку. Нет русского “либерального” направления, может быть только истинное и ложное, здоровое и вредное направление, направление русское и антирусское».[950]

В этих словах – полное единодушие с Достоевским, который был убежден, что выход российских интеллектуалов, «белых жилетов» из духовного тупика «говорильни», «полунауки» невозможен в отрыве от исторической традиции, от нравственной почвы. Специально для «мужей ученых» Достоевский подвел своеобразный итог дискуссиям о «народности» и «национальности». «Если национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое единение, то, значит, вся наша выгода в том, чтобы всем, прекратив все раздоры до времени, стать поскорее русскими и национальными. Все спасение наше лишь в том, чтобы не спорить заранее о том, как осуществится эта идея и в какой форме, в вашей или в нашей, а в том, чтоб из кабинета всем вместе перейти прямо к делу».[951]

Итак, чтобы быть «общечеловеческой» в своих высших проявлениях, культура России призвана прежде всего стать «русской и национальной». Между тем органика православных традиций до неузнаваемости искажена внешней европейской «каталогизацией», которая пропитала всю систему образования, весь строй общественной жизни. Выступление «московской партии» против нравственного равнодушия, интеллектуальной всеядности в книжном общении оказалось наиболее сплоченным, целенаправленным в ХIХ веке является актуальным и по настоящее время.

Национальное воспитание необходимо начинать с последовательного перевоспитания «образованных» слоев российского общества. Ведь если социальные отношения в государстве регулируются механизмом внешних связей, то бытие общественное предполагает общность духовных основ. Об этом размышлял П. Я. Чаадаев. Это концептуально заложено в «Записке о цензуре» Ф. И. Тютчева. На этом сосредоточивает всю «педагогическую» деятельность москвичей Хомяков.

Против течения

Число подписчиков «Русской беседы» в среднем едва превышало тысячу. Внимание читателей к журналу «московской партии» ослабевало по мере удаленности от первопрестольной. Особым равнодушием к «русскому направлению» отличалась провинция. (Вспомним дворянские библиотеки в Скотопригоньевске Достоевского.)

Еще в канун издания «Русской беседы» И. С. Аксаков с инспекционной въедливостью вглядывался в книжный обиход губернского дворянства: иллюзий на воспитательное воздействие «русского воззрения» в столь «читающей» аудитории быть не могло.

«Провинция почти вовсе не выписывает книг. Если и попадаются кой-где частные библиотеки, так ими никто и не пользуется. <…> В губернских же городах почти ни в одном доме вы не найдете книги не только новой, да большею частью и никакой».[952]

На таком фоне Федор Павлович Карамазов выглядит чуть ли не библиофилом. В его библиотеке Гоголь уживается со Смарагдовым. А такие читатели, как Коля Красоткин, Смердяков? А душеспасительное чтение Григория Кутузова? Только вот «Евангелия никто не знает»…

«Перевоспитать общество, оторвать его совершенно от вопроса политического и заставить его заняться самим собою, понять свою пустоту, свой эгоизм и свою слабость – вот дело истинного просвещения, которым наша русская земля может и должна стать впереди других народов. Корень и начало – религия, и только явное, сознательное и полное торжество православия откроет возможность всякого другого развития»[953]. Так высказывался А. С. Хомяков в 1848 году, когда Достоевский прислушивался более к радикальным оппонентам «московской партии». Впереди оставалось около двенадцати лет «педагогической деятельности», которая по форме своего выражения приобретала все более универсальный характер. В сущности, сторонники «русского воззрения» вели необъявленную войну со стереотипами книжного общения не только в пространстве российской, но и всей европейской культуры печатного слова.

Это была борьба, которая, по словам Хомякова, казалось, играла роль «чисто материальной схватки, чисто материальных интересов». «Но это только вид. Истинная-то борьба идет между началами духовными, логически развивающимися, и на этой почве возможна победа. Надо пробудить сочувствие к нашим началам или доказать их превосходство, их большую строгость логическую, их большую человечность, и большее согласие с требованиями души человеческой, и тогда поле будет наше. Без этого, без некоторого перелома в общем европейском мышлении, борьба будет нескончаема, несмотря на возможные успехи, которые все-таки достанутся нелегко. Величайшая беда то, что у нас в Европе нет органов. Умная газета за границею, особенно французская, была бы машиною в пять тысяч паровых сил и стоила бы двухсот тысячного войска. Неужели она не возможна?».[954]

«Нравственное воспитание» книгой должно опираться на традиции преемственности поколений. Но традиции эти начали деформироваться еще в XVII столетии, а в XIX веке сохранялись только в «простонародном» обиходе церковнославянской книги. Возможно ли исцеление от такой «всероссийской болезни»? Прислушаемся вновь к Хомякову. «Для этого нужно сознание общее или, по крайней мере, сильно распространенное. Нужны для этого новая жизнь, новая наука, нужен нравственный переворот, нужна любовь, нужно смирение гордого и ничтожного знания, которое выдает себя за просвещение и само верит своему хвастовству. <…> Наука должна явиться жизненная. Ее должна создать Россия; но для того, чтобы Россия создала что-нибудь, нужно чтобы Россия могла что-нибудь создать, чтобы она сама была чем-нибудь целым и живым».[955]

А. С. Хомяков – признанный отечественный философ «первого ряда», но равных ему в «мирском» богословии, скорее всего, до сих пор нет. Его дерзновенная мысль дала новое, углубленное звучание триаде А. С. Шишкова – «вера, воспитание, язык», вновь и вновь предупреждая, что религиозного и политического лицемерия, нравственного равнодушия достаточно, чтобы «отравить целое поколение и погубить многие за ним следующие».

«Книгопечатание может быть употреблено во зло. Это зло должно быть предотвращено цензурою, но цензурою не мелочною, не кропотливою, не безрассудно-робкою, а цензурою просвещенною, снисходительною и близкою к полной свободе. Пусть унимает она страсти и вражду, пусть смотрит за тем, чтобы писатели выражали мнение свое, говорили от разума (конечно, всегда ограниченного) и обращались к чужому разуму, а не разжигали злого и недостойного чувства в читателе; но пусть уважает она свободу добросовестного ума. Цензура безрассудно строгая вредна везде <…> но цензура безмерно строгая была бы вреднее в России, чем где-либо».[956]

Но что подразумевается под «безмерной строгостью»? Сам Хомяков чистосердечно уповает на то, что «по милости Божией наша родина основана на началах высших, чем другие государства Европы». «Эти начала могут и должны выражаться печатно. Если выражение их затруднено и жизнь словесная подавлена, мысль общественная и особенно мысль молодого возраста предается вполне и без защиты влиянию иноземцев и их словесности, вредной даже в произведениях самых невинных, по общему мнению».[957]

А. И. Герцен по-своему верно подметил, что хомяковский кружок при благоприятных условиях способен «заткнуть за пояс III Отделение». Достаточно вспомнить о предельно жестком отношении Хомякова к литературному импорту в Россию. «Иностранная словесность, сама по себе, без противодействия словесности русской, вредна даже в тех произведениях, которые, по общему мнению, заслуживают наибольшей похвалы и общественного поощрения». «Для русского взгляд иностранца на общество, на государство, на веру превратен; не исправленные добросовестною критикою русской мысли, слова иностранца, даже когда он защищает истину, наводят молодую мысль на ложный путь и на ложные выводы, а между тем, при оскудении отечественного слова, русский читатель должен поневоле пробавляться произведениями заграничными».[958]

Такая установка книгоиздательской политики явно и тайно блокировалась бюрократическим аппаратом. (Не правда ли, присутствует здесь некая аналогия с печальной судьбой «Доктрины информационной безопасности Российской Федерации»?) Но сколько бы ни терпели москвичи от «антирусского направления», или по ситуации, с оказией – от чиновников цензуры, самым необоримым противником для них остается все та же «пошлость» в российском книжном общении. Разящей молнией сверкает это в словах Хомякова: «Вполне безнравственна только та литература, которая не может запнуться ни за какую цензуру и которую всякий цензор может и должен пропустить <…> ибо не то слово общественное безнравственно по преимуществу, которое враждебно каким бы то ни было данным нравственным началам, а то, которое чуждо всякому нравственному вопросу».[959]

К выходу из «кабинета»

Национальный язык, по мысли Хомякова, являет «образ народа». Лики, лица, личины этого «образа» зеркально запечатлены в национальной книжной культуре. И чтобы «образ» не оказался заживо погребенным под наносными личинами, не превратился в «образину», кривые зеркала необходимо выправлять. Трудно переоценить в данном случае наследие «московской партии», но идеи «русского образования» книгой до сих пор остаются практически невостребованными.

Абстрактные построения «общечеловеческих ценностей» книжной культуры есть Вавилонская башня. Другое дело – явления вселенского, всечеловеческого в культуре нации. Эту позицию в нескончаемой полемике последовательно отстаивала «московская партия». Именно такой смысл вносит Достоевский, впервые озвучивая понятие «русская идея» на русском языке. Но произойдет это, когда Хомякова уже не будет в живых.

«Священное писание литературы» (так называл славянофильское культуроведение В. В. Розанов) немыслимо без священного предания – «учения книжного», которое достигло вершин в Московском царстве XIV—XVII веков. Хомяков никогда не идеализировал этот период, но в своих «парадоксах» высветил проявления здесь начал православия, диалектику «старого» и «нового» в историко-культурном процессе. Именно феномен «московского православия» не без оснований сочтут высшим в истории христианской культуры П. А. Флоренский и А. Ф. Лосев. И это еще одно свидетельство миросозерцательного единства в «русской партии» мыслителей, которые воззрения «московской партии» могли во многом не разделять.

По словам Гоголя, «в литературном мире нет смерти и мертвецы также вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами, как и живые». Такая живая органика общения в пространстве культуры явлена посредством книжности. Но вмешательство книги в «дела наши» может быть разным. Славянофилы чувствуют это умом и сердцем. Каждая страница, каждая строка книги истории призвана приоткрывать Великое в малом, общее в частном.

Историософский, культуроведческий опыт надпартийной «партии» Хомякова и Достоевского – отнюдь не музейное достояние «узкого круга специалистов». Учиться у них – значит наследовать, соединяя «новое» и «старое», вступать в живой диалог. Не фарисействуя. Нелицемерно. И, конечно же, с допуском, как сказал бы Алексей Степанович Хомяков, «честных ошибок», «честных заблуждений» по ходу русской беседы о воспитании книгой

А. И. Власенко

Неопубликованный автограф С. Л. Франка: «Славянофилы – Киреевский и Хомяков»

Рукопись хранится в библиотеке Колумбийского университета (США), представляет собой два листа (формата А4), исписанных с обеих сторон. На полях рукописи есть 4 вставки, в переводе обозначены арабскими цифрама к соответствующим частям текста.

Не предназначенная для печати, рукопись представляет собой тезисы лекции, прочитанной на немецком языке. В них автор закрепляет основную логику развития мысли, обозначая нужные ему понятия иногда лишь номинативно.

Die Slawophilen – Kirejewsky und Chomajkow

Wenn ich diese Denker, als Denkertypen, und ihre einzelnen Lehren darstelle, muss ich die Frage aufwerfen uber das ihnen gemeinsame – das Slawophilentum. Zunachst schreiten wir zur naheren Bestimmung (des Wegs) der Bergiffs durch Negation.

1) Buchstablicher Sinn des Wortes entspricht nicht seinem Wesen. Liebe und Interesse zu Slawen keineswegs Mittelpunkt – bei Kirejewsky spielt uberhaupt keine Rolle. Entstehung dieser Tendenz. [1] Nach dem Bericht Pogodins waren es selbtsamerweise zwei Deutche – der Nationaloekonomist und russische Geschichtsforscher Schlotzer und der bohmisch deutsche Dobrowsky (Geschichte der bohmischen Sprache und Literatur). Idee der slawischen Einheit und Russlands als ihres Hauptes und Beschuetzers ist Nebensache bei Slawophilen.

2) Tiefer – Slawophilentum als Theorie der nationalen Mission, Russlands, als Ausdruck des Erwachsen des russ. national. Bewusstseins. – Nicht zu verwechseln mit grobem Nationalismus, zu dem es erst spaeter (al. Ill) entartete. Die Enttaeuschung in Westeuropa (schon in Briefen von Von – Wizin). Die Empfmdung, dass das Russentum eine geistige Eigenart besitzt, die gepflegt werden muss. Streben an eine nationale Weltanschauung auf oestlich – christliche Grundlage – gepaart mit Liebe und Achtung vom Westeuropa. Hier ist Chomjakow der erste, Kirejewsky nur in den 40-n Jahren (auf 30-er – «Der Europaeer»). [2]

3) Wirkliches. Das Wesen der Slawophilen – eigentumliche religionsphilosophische Weltanschaung, durch Kreuzung der Ideen der deutschen Romantik mit Traditionen des russisch – kirschl. Christentums. Kirejewsky (geboren 1806) und Chomjakow (geboren 1804) sind ganz verschiedene Naturen. Kirejewsky, ein stiller Grubler, in sich gekehrter Gefuhlsmensch. Chomjakpw, ein glanzender Redner und Schriftsteller, enzyklpadisch gebildeter Mann. Kamen unabhangig von einander zu aehnlichen Auffassungen. Mitarbeit beginnt erst in den 40-r Jahren. Kirejewsky ist verwandt Shukowsky, sein Stiefvater, Jelagin, war einer der ersten russischen Schellingianer, Gruendliche philosophische Bildung schon in Kindheit, spaeter Mitglied des Kreises der Schellingianer (Weisheitsliebhaber) in Moskau. Schon in jungen Jahren ein Lebensprogramm: «die Rechte der Wahren Religion wieder herstellen, das Schone mit dem Sittlichen vereinigen, die Liebe zur Wahreit fordern, die Lebensreinheit uber die Reinheit des Stils setzen». [3] Foerderung von Philosophic – russische Dichtung, ais potentielle Philosophie – Notwendigkeit einer nationalen Philosophic. Kirejewsky war ein stiller, in sich gekehrter Mensch, eine echt religiose Natur (orthodox erst am Ende des Lebens). Sein Hauptwerk: «Theorie die Erkenntniss ais religiose Erkenntnis». Begrunder des russischen Intuitivismus. «Lebendiges Wissen».

Kritik des abstrakten Denkes – nur Formel, Plan des Seins nicht Seinserfassung. «Hyperlogisches» Wissen – «wo das Licht nicht eine Kerze ist, sondern das Leben selber». Das Geheime, Verschwiegene – Goethes «stilles besseres Wissen», aus der Tiefe «Das Glueck de Herzens» – andere Formulierung : das auf Totalitatgerichtetes Wissen, im Unterschide zur abstrakten Erkenntnis als Teilwissen. Vorlaufer Wl. Solowjows und moderner russ. Erkenntnistheoretiker. Der Glaube ist nicht blindnes Fuerwahr halten, sondern tiefste Gewissheit (Einfluss der «positiven Philosophic» Schellings). Spaetere Enddichung der religiosen Erkentnislehre der ostlichen Kirchenvaeter. Von hier aus das Programm einer «orthodoxen Philosophie». Chomjakow ist eine echt russische, bodenstaendige Natur, orthodox – glaeubig von Kindheit, auch als Gardeoffzier Universale Bildungerfmder einer landwirtschaftlichen Maschine, arztliche Kenntnissen, Landwirt klein, Jaeger, Geschichtsforscher und glaenzender Dialektiker – der unermuedliche Streiter in den Moskaure Salons. Erkenntnistheorie: Kritik des Hegelianismus, als abstraktes Denken. Zwei Motive seiner Erkenntnistheorie:

1) Voluntarismus die wollende Vernunft, Wahrheit nicht Theorie, sondern bewaehrt durchs Leben. Vergleich mit Pragmatismus und Modernismus, aber ohne das «Als ob».

2) Gemeinschaft als Grunlage der Wahren Erkenntnis. Wahrheit nur in der Liebe als nicht der Einzelvernunft sondern der Gemeinschaft gegeben (vergleicht mit dem «Bewustsein uberhaupt», aber konkret). Chomjakow gilt als Theologebegruender der eigenartig russischorthodoxen Theologie. Tiefste Fassung der christlichen Theologie, als letzter Unmittelbarkeit, nicht gefundenheit kann deshalb keiner nahen Philosophie widersprechen, weil selber Grundlage des Wissens. Die Lehre von der Kirche (anonym im Anschluss veroeffentlicht. Kirche als Liebesorganismus. Die absolute Freiheit des Kirchlichen Bewusstseins. Keine Autoritat, sondern Leben. Kirche als Lichtlarkeit de Unssicbtharen nur von innen heraus hegreiflich. Die Lehre von der Kirche als Grundlage der ganzen Theologie:

1) Glaube und Werkreinheit, sondern Gegenstand des Glaubens aus Gott.

2) Sakramente – fur Kirche, im Glauben;

3) Schrift als Teil der lebendigen Uberlieferung.

Von hiean resultiert bei beiden ihren «Slawophilen Weltanschanung». Kritik am Westen: [4] Rationalismus, Zelsplitterung der Lebenselemente, der Klassen und Staende, aussere Autoritaet und Gewalt, Indiua, Vertagsverhaeltniss. Dagegen Glaube an die organisch Einheit in Russland, die Landgemeinde. – Chomjakows Lehre vom Wesen der russischen Monarchic – Prinzipieller Anarchismus. – Die Herschaft als Pflicht und Huede auf Einen – den Zaren – auferlegt. Reine mystische Theorie des Zarismus. Der Zar als gewaehlter Volksvertreter. Romantische Wiederherstellung des Alten, Althergebrachten – aber nicht blinde Restauration. Scharfes Bewusstein, besonders bei Chomjakow, der Suenden des alten Russland, Schoepferische Neugestaltung. Hauptirrtum der Slawophilen: das Prinzipielle, Religioese wurde geschichlich – empirischen Formen gluechgestellt. Daraus spaeter – nach einer Reihe unmittellbarer Nachfolger wie Samarin und die Brueder Aksakow – Entwartung zu blindem Konservatismus. Bei den Begruendern herrschte unbedingte geistige Freiheit, daher wurden sie stets von der Regierung verfolgt. Ihr Gegner war Herzen, der glaenzende Westler, Begruender des russischen Sozialismus, zugleich spaeter auf seine Art auch Slawophile.

Вставки на полях рукописи:

[1] – «Karasins Plaene der Slawenbefreiung»

[2] – Romantisch – idealistische Theorie: Religioese Grundlage der Gemeinschaft geistig freier Konservativmus – Anlehnung an den Volksglauben an das Organische – darauf soil sich wahre Freiheit und nationale Wiedergeburt grunden. Vermeinung der «Petersburger Zeit». Die Landgemeinde. Das Schiczal dieser Idee entdeckt eigentlich vom deutschen Freihern Harthausen (die Reise 1843, das Buch 1848). Mangel dieser Romantik: das Rationale. Rechtlide vernachlaessigt.

[3] – Ubergang von literarischen zu ernsten weltanschaulichen Interesen. des Herzens geboren.

[4] – Unterscheiden von geistiger und ausseren Kultur – Kultur und Zivilisation bei Splengler. Entstebung der westlichen Kultur aus drei Elementen: 1) Christentum, 2) Romisches Prinzip, 3) Eroberung aus beiden letzten – Entstellung des wahren christliche Wesens des geistig en Lebens.

С. Л. Франк. «Славянофилы – Киреевский и Хомяков»

Если я этих мыслителей определю как типы мыслителей и представлю их отдельные учения, то сначала я должен задать вопрос об общем для них – славянофильстве. Мы подойдем к близкому определению путем ограничения этих понятий через отрицание.

1. Буквальный смысл труда (произведения) не соответствует его сущности. Любовь и интерес к славянам ни в коем случае не есть центр (средоточие) – у Киреевского, например, это не играет никакой роли. Возникновение этой тенденции. [1] По сообщению (докладу) Погодина, это были два редких немца – национальный экономист и исследователь русской истории Шлёцер и Добровский (история богемского языка и литературы). Идея славянского единства и России как их главы и защиты – все-таки второстепенное дело у славянофилов.

2. Глубже – славянофильство как теорию национальной миссии России, как выражение пробудившегося русского национального сознания, не следует смешивать с грубым национализмом, к которому оно позже (al. III) пришло. Разочарование в Западной Европе (уже в письмах Фонвизина). Ощущение (чувство) того, что русофильство обладает духовным единством, которое должно быть воспитано.

Стремление к национальному мировоззрению на восточно-христианской основе с любовью и уважением к Западной Европе. Здесь Хомяков – первый, Киреевский только в 40-е годы (в 30-е – «Европеец» [2]).

3. Настоящая сущность славянофильства – своеобразное религиозно-философское мировоззрение, полученное путем скрещения идей немецкого романтизма с традициями русской церкви, христианства.

Киреевский (родился в 1806 г.) и Хомяков (родился в 1804 г.) – совершенно разные натуры: Киреевский – тихий, мечтательный, погруженный в себя человек. Хомяков – блестящий оратор и писатель, энциклопедически образованный человек. Пришли независимо друг от друга к схожим выводам, сотрудничество началось в 40-х годах. Киреевский – родственник Жуковского; отчим Елагин – один из первых русских шеллингианцев. Основательное философское образование – уже в детстве, позже – член кружка шеллингианцев (любомудров) в Москве. Уже в юности – жизненная программа [3]: «Мы возвратим права истинной религии, изящное согласим с нравственностью, возбудим любовь к правде, глупый либерализм заменим уважением законов и чистоту жизни возвысим над чистотою слога…». Требование философии – русская поэзия как потенциальная философия – необходимость национальной философии.

Киреевский – тихий, погруженный в себя человек, истинно религиозная натура (ортодокс лишь в конце жизни). Основное направление его деятельности – теория познания как религиозное познание. Основатель русского интуитивизма. «Живое знание». Критика абстрактного мышления: оно формально, план бытия, не понимание бытия (не охват). «Гиперлогическое» знание – «где свет не одна свеча, но сама жизнь». Тайна сокрытия (невысказанная) – Гёте: «тихое, лучшее познание, рожденное в глубине сердца». «Горящее (пылающее) сердце». Другая формулировка: знание, направленное на всеобщность, отличие от абстрактного познания как от познания части. Предшественник Вл. Соловьева и современных русских теоретиков познания. Вера – не слепое понимание истины, а глубочайшая уверенность (влияние «положительно» философии Шеллинга). Позже – открытие религиозной гносеологии восточной церкви. Отсюда – программа «православной философии».

Хомяков – истинно русская, коренная (самобытная) натура, ортодокс, верующий с детства, а также гвардейский офицер. Универсальное образование – изобретатель сельскохозяйственных машин, медицинские познания, помещик, охотник, историк, блестящий диалектик – неутомимый спорщик в московских салонах.

Теория познания. – Критика гегельянства как абстрактного мышления. Два принципа его теории познания:

1) Волюнтаризм – желаемый (волевой) разум. – Истина не теория, но проверяется жизнью. Сравнение с прагматизмом и модернизмом, но без «как будто».

2) Общность подается как основа религиозного познания. Истина только в любви не как отдельного разума, а как общности (сравнить с понятием «сознания» вообще, но конкретно).

Хомяков как теолог – основатель своеобразной русской православной теологии. Глубочайшее понимание христианской теологии как последней непосредственности (прямоты), не связанность, поэтому никто из близких философов не может возражать, так как сам принцип познан. Учение о церкви анонимно опубликовано в приложении. Церковь как организм любви. Абсолютная свобода церковного сознания. Никакого Авторитета (авторитарности), но только жизнь. Церковь как свет невидимого чего-то, только ими понимаемого. Учение церкви как принцип всей теологии.

1) Не вера и творения, но предмет веры – Бог.

2) Сакральное – для церкви в вере.

3) Писание как часть живого выражения любви.

Отсюда у обоих – «славянофильское мировоззрение». Критика Запада [4]: рационализм, раздробленность элементов жизни, классов и сословий, крайняя авторитарность и насилие, индивидуализм, договорные обязательства (отношения) – вопреки этому вера в органическое единство России, в общину. Учение Хомякова о сущности русской монархии – принципиальный анархизм. Господство как обязанность и ноша, на одного царя возложенная. Не мистическая теория царизма. Царь – избранный представитель народа. Романтическая реконструкция (восстановление) старины, но не слепая реставрация. Острое сознание, особенно у Хомякова, грехов старой Руси. Творческое создание нового.

Главное заблуждение славянофилов – принципиальное уравнение религиозного с историко-эмпирическими формами. Из этого позже – после ряда непосредственных последователей (преемников) – Самарин, братья Аксаковы – вырождение к слепому консерватизму. У основателей – глубочайшая духовная свобода, поэтому они постоянно преследовались правительством.

Их противник – Герцен, блестящий западник, основатель русского социализма, одновременно славянофил на свой лад.

Вставки на полях рукописи Франка:

[1] Каразинский план освобождения крестьян.

[2] Романтико-идеалистическая теория. – Религиозная основа общности духовного консерватизма. – Склонность к народной вере, это органично, на этом должна основываться свобода и национальное возрождение. Отрицание «петербургского периода». История страны. Судьба этой идеи была открыта собственно перед немецкой свободой у Гартхаузена (Harthausen) (путешествие 1843, книга 1848). Недостатки этой романтики – рационализм, первое (юридическое) пренебрегается.

[3] Переход от чисто литературных к серьезным мировоззренческим интересам.

[4] Разница духовной и внешней культуры. Культура и цивилизация у Шпенглера. Возникновение западной культуры – три элемента: 1) христианство; 2) римский принцип; 3) завоевание. От двух последних – искажение истинной христианской сущности духовной жизни.

Послесловие, или Некоторые мысли по старому вопросу

В 30-х годах[960] Семен Людвигович Франк (1877–1950) читает лекции по истории русской литературы и философии в университетах Германии.

Публикуемая рукопись представляет собой тезисы одной из таких лекций. С. Л. Франк, видимо, учитывает специфику аудитории, и поэтому лекция в целом носит характер экстенсивный и местами даже популярный по форме изложения. Однако при этом автор не упрощает излагаемого предмета, а, напротив, дает пример научного, дифференцированного подхода к такому неоднозначному явлению, как славянофильство.

Прежде чем рассматривать специфические особенности каждого из основоположников славянофильской мысли – Хомякова и Киреевского, Франк ставит вопрос о том, что такое славянофильство для национальной мысли России. Уже в 40–50-е годы XIX века, когда славянофильское движение переживало звездный час своего развития и было связано с именами братьев Киреевских, Хомякова, братьев Аксаковых, Самарина, уже и в тот момент вопрос о названии направления был очень актуален.

Франк обращает внимание своих слушателей на то, что буквальное понимание термина («славянофильство») не соответствует сущности явления, не проясняет его. Более того, если говорить об идее славянского единства, то она в реальной практике скорее вырождается в панславизм, то есть в безусловное распространение интересов России на весь славянский мир. Это могло происходить и под знаком защиты других славянских государств, но все-таки для славянофильства как движения общественно-культурной мысли России, и это подчеркивает Франк, любовь к славянам – «дело второстепенное».

В чем же своеобразие этого движения? Славянофилы, по Франку, выступают прежде всего как «теоретики национальной миссии России» и выражают пробуждение национального сознания. Или, говоря иначе, славянофильство рассматривается как романтическая рефлексия[961]. Она оформляет в национально значащем для России виде то, что будет интегрированно в мировой культурный процесс. С высоты своего ретроспективного взгляда Франк ясно видит и те крайности, которые таятся в такой постановке вопроса – это опасность вырождения в национализм, в национально-обособленное противостояние окружающему миру.

На уровне романтической рефлексии выясняется, каков вклад данной национальной культуры в общемировое единство. И здесь ни в коем случае не может идти речь о крайности националистического толка. Органичность славянофильской мысли, в частности, проявилась в том уважении, которое питали Хомяков и Киреевский к культуре Западной Европы, к ее «святым камням». Это очень важно было подчеркнуть Франку. Славянофильство не должно быть сведено к критике западноевропейского культурного пути развития. Такая критика присутствует в публицистике Киреевского, но в его творчестве не занимает центрального места. Эта критика выступала в качестве идеологического обоснования необходимости для России поиска своего, другого пути развития. Западная Европа в XIX веке ознаменовалась рядом революционных потрясений, осознаваемых как симптомы своеобразной болезни. Пути же преодоления ее могли быть разными. Хомяков и Киреевский предлагали свой.

Осмысляя далее феномен славянофильства, Франк требует от своих слушателей более глубокого проникновения в предмет лекции. Настоящая сущность славянофильства, по мысли Франка, сводится к пониманию его как своеобразного философского мировоззрения. Философия славянофильства предстает в виде специфического синтеза европейской философской мысли и христианско-православной аскетики.

Далее Франк останавливается на вкладе, который каждый из «классических славянофилов» – Хомяков и Киреевский – внес в движение славянофильской мысли. Главное у Киреевского – формулировка принципов теории религиозного познания. Типологически Франк однозначно определяет Киреевского как основателя русского интуитивизма, а его философскую эволюцию усматривает в движении от романтизма к мистике исихазма.

Что же, по мнению автора, в рамках славянофильства характеризует в свою очередь самобытную фигуру А. С. Хомякова? Основную категорию гносеологии Хомякова – «разумную волю или волящий разум» – Франк связывает с таким философским направлением, как волюнтаризм. Желая продолжить философский поиск Киреевского после смерти последнего, Хомяков идет тем же путем безусловной критики логического рассудка в вопросах познания. При всем том Хомяков делает свой акцент: он желает избежать односторонности и рационализма, и мистицизма. Познание «живой действительности», по Хомякову, доступно только «зрячему разуму», под которым понимается сила духа, называемая Хомяковым верой. Конечно же, говоря о Хомякове, Франк не мог не остановиться на характеристике его богословских трудов. Лектор излагает основополагающие тезисы Хомякова о Церкви как организме любви, об абсолютной свободе церковного сознания.

В рукописи Франка мы находим также и изложение положительной программы, которую автор видит в обращении славянофилов к соборному[962] началу русской жизни как гаранту органического развития России в противовес примата рационализма и раздробленности Запада.

Присутствует у Франка и критический элемент философии славянофилов – это пренебрежение, по мысли автора, «историко-эмпирическими, правовыми формами». Критика эта совершенно справедлива. Однако, критикуя в этой части Хомякова и Киреевского, необходимо, на наш взгляд, сделать существенную оговорку. Нельзя в критике славянофилов и славянофильства этого периода в целом безоговорочно переносить центр оценок из духовно-нравственной сферы исключительно в эмпирико-правовую. Славянофильство принципиально (и в исторической перспективе это видно особенно убедительно)[963] не рассчитано на скрупулезный философский социально-политический дискурс. Прежде всего оно определяет духовную максиму, ориентированную на экзистенциальное переживание национально-русской судьбы в контексте мировой истории. Хомяков и Киреевский приложение своему учению мыслили прежде всего в культурной области. Их сверхзадача – высказать идеи, задать общее направление духовного поиска, вектор направленного беспокойства. «Наше дело – борьба нравственная, – напишет Хомяков, – а в такой борьбе победа покупается не днями, а годами труда и самоотвержения».[964]

Славянофилы лишь педантично отыскивали те основы, которые представляют собой ядро национальной жизни России. Их пафос заключается в соотнесении временного с вечным, товарного с абсолютным. В этом смысле они формировали идеал, который был определен, в частности, в виде мифологемы «Святая Русь».

Франк также совершенно справедливо отмечает глубочайшую духовную свободу у основателей славянофильства и указывает на факт их преследования со стороны правительства.

Таким образом, в тезисах Франка можно увидеть намеченный абрис многоаспектного взгляда на феномен славянофильства. Философ путем анализа пытается выявить его глубинную суть. Эта публикация важна не только с точки зрения пополнения творческого наследия ученого, находящегося в научном обращении, но и как указание будущим поколениям на необходимость додумать мысли, волновавшие самого философа. Не забудем завет Франка – «творчески новое возможно в философии вообще лишь поскольку забытое старое возрождается в новой форме» («Непостижимое»).

В. Е. Кулаков

Музею А. С. Хомякова быть!

В Смоленской области, недалеко от усадьбы Грибоедовых Хмелита, находится усадьба Хомяковых Липицы.

Липицы перешли в собственность Хомяковых от Грибоедовых в 1776 году, когда лейб-гвардии поручик Александр Федорович Хомяков женился на Настасье Ивановне Грибоедовой, получив за ней это имение в приданое. Таким образом дед А. С. Хомякова породнился с двоюродной теткой А. С. Грибоедова. Именно при Хомяковых в последней четверти ХVIII века была создана усадьба, сохранившаяся в значительной степени до нашего времени.

Сын А. Ф. Хомякова, лейб-гвардии поручик Степан Александрович, «очень любил Липицы и охоту», постоянно жил в Липицах. Охота, борзые, лошади, а также карточная игра и общение с соседями по имениям – все это входило в обязательный обиход его жизни в смоленской провинции.[965]

После смерти С. А. Хомякова Липицы, как и все прочие хомяковские имения, унаследовал его младший сын Алексей (старший сын Федор Степанович (1802– 1829) скончался в возрасте двадцати семи лет в Тифлисе, где и был похоронен).

Липицы остались в памяти поколений тесно связанными с именем самого известного представителя дворянского рода Хомяковых – А. С. Хомякова (1804– 1860) – богослова, писателя-публициста, поэта и философа, одного из основоположников славянофильства.

К сожалению, нельзя восстановить с документальной точностью все периоды пребывания А. С. Хомякова в смоленском имении. Известно, например, что именно из Липиц в 1815 году он вместе со своим братом Федором был отвезен учиться в Петербург.

Липицы стали для Алексея Хомякова прибежищем осенью 1826 года. С осени 1830 и, видимо, до марта 1831 года А. С. Хомяков также жил в Липицах. Среди стихов, написанных здесь в это время, особенно выделяется стихотворение «Зима».

Страстный охотник, он начинал охоту в тульском Богучарове и завершал в смоленских Липицах. А. С. Хомяков извещал М. П. Погодина в письме из Липиц: «С тех пор как началась зима, несколько раз просыпалась моя муза (пошлая фигура!)».

В 1834 году А. С. Хомякову пришлось везти из Липиц в Москву своего отца, с которым случился удар.

Эта усадьба стала любимым местом его жены Е. М. Языковой, с которой А. С. Хомяков обвенчался в июле 1836 года. С этого момента до смерти Екатерины Михайловны в 1852 году семья Хомяковых постоянно бывала в Липицах.

«Кажется, до поездки в Липицы я еще не вполне знал, что Катеньки нет <…> деревня как нарочно так хороша, как никогда не была; я ее точно хорошо отделал для нее и сделал много посадок, которых она еще не видала: все принялось прекрасно. Через три-четыре года это будет обворожительно», – писал А. С. Хомяков.[966]

В одном из писем к Ю. Ф. Самарину он вспоминал, что Е. М. Хомякова сравнивала эту усадьбу с Ричмондом, а в письмах к П. М. Бестужевой и А. И. Кошелеву жаловался на то, что грустно «с Липицами расставаться, точно будто от нее что-то там осталось или будто к ней ближе»; «она вся была устроена для нее, и ее любимое место».[967]

Усадебный ансамбль в Липицах расположен на высоком правом берегу реки Вазузы. До сих пор над самой рекой стоит Преображенская церковь, освященная в 1818 году, и к реке выходит пейзажный парк, разбитый у крутого холма древнего городища. Парк спускается к прудам и переходит в перелески по обоим берегам Вазузы. В глубине, по другую сторону городища, расположена регулярная часть парка, а еще дальше за ней – прямоугольный, парадный двор. Его замыкали главный дом, который сгорел в 1920 году, и симметричные флигели конца ХVIII века.

По заказу музея-заповедника «Хмелита» Центром историко-градостроительных исследований (Москва) в 1999 году был разработан проект охранных зон усадьбы Липицы (главный архитектор Б. Е. Пастернак). Он предусматривает охранные зоны памятника ХVIII – начала ХIХ века усадьбы Липицы, зоны охраняемого ландшафта и зоны регулирования застройки.

Собственно территория памятника занимает площадь 16,3 гектара. В нее входят:

два флигеля. Г-образные в плане одноэтажные кирпичные здания стоят по сторонам от фундамента главного дома, замыкая углы парадного двора. Кирпичные стены побелены, поля филенок и плоских ниш окрашены охрой. С внешней стороны угловые части превращены в ротонды с полуколоннами.

Обработка фасадов флигелей характерна для зрелого классицизма. Их торцевые и обращенные к дороге стены украшены четырехколонными портиками с широким средним промежутком. В него вписаны окна с узкими нишами по бокам. Остальные окна, тоже прямоугольные, помещены в плоские арочные ниши.

Вход в оба корпуса сделан в углу со двора: из маленькой почти квадратной прихожей двери ведут в угловую комнату с круглой внешней стеной и в одинаково просторные помещения крыльев.

Один флигель используется в настоящее время как жилой, а в другом после реставрации и приспособления будет размещен музей А. С. Хомякова.

Преображенская церковь. Кирпичные стены окрашены в красный цвет, швы побелены, карнизы отштукатурены и побелены. Цоколь и базы белокаменные.

Основой оригинальной постройки раннего классицизма является широкая ротонда храма, завершенная барабаном такого же диаметра и куполом с люкарнами, который венчает главка на фигурном постаменте. К ротонде на основной оси здания примыкают более узкие прямоугольный алтарь и длинная трапезная. Северный и южный приделы смещены к западу далее фасада трапезной. Пространство между ними превращено в четырехколонную лоджию. Над серединой каждого придела поставлены высокие четверики звона с фигурными кровлями и шпилями.

Роспись интерьера клеевыми красками выполнена в конце ХVIII – начале ХIХ века и поновлялась маслом в ХХ веке. Написанная над иконостасом на своде Новозаветная Троица на фоне клубящихся облаков, так же как и изображения евангелистов, выполнена в стиле барокко. Более сдержанно трактованы евангельские сцены на стенах храма.

Высокий иконостас в форме триумфальной арки, относящийся также к концу ХVIII – началу ХIХ века, представляет собой замечательное произведение стиля классицизм в Смоленской области. Между двумя пилонами, завершающимися фронтонами, перекинута монументальная кессонированная арка, увенчанная сильно вынесенным карнизом и поставленными на него иконами композиции «Воскресения» (плоскостные фигуры). Между пилонами помещены царские врата. Колонны по обе стороны врат с капителями в виде пальмовых листьев соединены резной гирляндой. На задней части иконостаса колонки, сгруппированные по три, несут крепованный антаблемент. Превосходный образец классицизма – сень в форме ротонды с высокими колоннами и многообломным антаблементом, украшенным резной драпировкой с кистями.

Придельный иконостас (первая половина ХIХ века) выполнен в упрощенных формах классицизма. Вогнутая центральная часть включает царские врата и арку, увенчанную иконой. Две иконы соединяют центр с боковыми частями, расположенными около пилонов храма.

артезианский колодец. Редкий образец инженерного сооружения в усадьбах. Двухэтажное здание колодца в плане имеет прямоугольник со срезанными углами. Первый этаж кирпичный, второй деревянный, с восьмискатной кровлей. Стены нижнего этажа обработаны снаружи широкими филенками. Дверной прямоугольный проем находится на южной грани, арочное окно – на восточной.

Парк в липицах. В значительной степени сохранившийся, он частично застроен, в нем расположена школьная спортивная площадка.

Исторические ландшафты. Пострадали от существовавшего на левом берегу реки Вазузы песчаного карьера, который привел к разрушению древнего славянского городища.

В целях увековечения памяти А. С. Хомякова несколько лет назад была начата планомерная работа по сохранению, возрождению и музеефикации уникальной усадьбы Липицы.

В настоящее время идет реставрация западного флигеля, на одной из стен которого 13 мая 2004 года была торжественно открыта мемориальная доска, посвященная А. С. Хомякову. Эта была часть юбилейной программы в связи с 200-летием со дня рождения выдающегося деятеля русской культуры. Она началась с панихиды на могиле А. С. Хомякова на Новодевичьем кладбище в Москве и возложения цветов и венков участниками международной научной конференции, а продолжилась в Липицах и Хмелите, где состоялись научные заседания, посвященные проблемам литературного творчества А. С. Хомякова.

Предыдущая международная научная конференция 2001 года «Историософское и литературное наследие А. С. Хомякова» способствовала популяризации творчества и личности писателя. Итогом ее явился научный «Хмелитский сборник» (вып. 5).

В рамках обеих конференций прошли выставки – совместные проекты музея-заповедника «Хмелита», Государственного Исторического музея и Смоленского государственного музея-заповедника, которые получили высокую оценку специалистов.

Научная концепция будущего музея, разработанная нашими сотрудниками, исходит из мемориальной значимости и мемориальной сохранности усадебного ансамбля в Липицах.

Сама усадьба как главный экспонат позволит воссоздать духовную атмосферу и реалии быта, окружавшие А. С. Хомякова во время его пребывания в Липицах.

Н. П. Зубова

Тульская библиотека А. С. Хомякова

Усадьба Богучарово и судьба Тульской библиотека Хомяковых

В Тульском уезде в 16 верстах от Тулы было расположено имение Хомяковых Богучарово. Имение было приобретено тулянином Демидом Алексеевичем Хомяковым в 1644 году и называлось тогда пустошь Татариново, Богучарово тож. Во второй половине XVIII века владельцами имения стали Александр Федорович Хомяков и его супруга Настасья Федоровна, урожденная Грибоедова (умершая в 24 года в 1775 году). Супруги были похоронены в Богучаровской церкви под спудом, о чем гласила надпись в церкви. А. С. Хомяков, их внук, получивший Богучарово при селе Дворики в наследство, старался всячески обустроить имение. У него бывали и, случалось, подолгу гостили многие из знаменитых его современников. Усадьба представляла собой дом, оранжереи, английский парк с прудами, несомненно, в духе хомяковской англомании, церковь в классическом стиле. Колокольня, прототипом которой была выбрана Венецианская Кампанелла, была построена позднее, при сыне А. С. Хомякова – Дмитрии Алексеевиче. Дом, одноэтажный деревянный особняк, хранил в себе множество предметов – памятников старины и прикладного искусства, мебель, изделия из бронзы, живопись, графику, гравюры. На стенах так называемой «голубой» гостиной были написаны al fresco портреты Гоголя, Веневитинова, Аксаковых, Киреевских.

Но, пожалуй, наиболее удивительным памятником была собранная несколькими поколениями владельцев уникальная библиотека. Хронологически самая ранняя часть – с 1725 по 1789 годы – включала книги, приобретенные прадедом Алексея Степановича Федором Степановичем Хомяковым. «На всех этих книгах имеются его пометки с указанием времени (год, месяц, число – с 1749 по 1790 год), места (Москва и Санктпитербурх) покупки, цены, по которой куплена та или иная книга, иногда с по именованием и должности, занимаемой им в день покупки».[968]

В бибилиотеке хринились книги деда А. С. Хомякова Александра Федоровича, одна, на французском языке, 1677 года издания, другая, также французская, – 1710. Обе эти книги были куплены в Петербурге в 1756 году.

На одной из книг, изданной в Москве в 1770 году, была помета: «Сия книга Михайловича Грибоедова ныне принадлежит Степану Хомякову, ево внуку», известно, что И. М. Грибоедов приходился прадедом А. С. Хомякову.

Огромную часть библиотеки составляли книги отца А. С. Хомякова, преимущественно второй половины XVIII и первой четверти XIX века. Они были переплетены в «одинаковые тисненые золотом кожаные переплеты с суперэкслибрисом – французской монограммой владельца „Е. Ch.“ Рукописный каталог с тем же суперэкслибрисом был составлен около 1808 года». По мере увеличения библиотеки до конца 1820-х годов в нем делались вставки. Книги С. А. Хомякова были самого разнообразного содержания, на русском, английском, французском, немецком, латинском, греческом и других языках. По тематике это была классическая литература, беллетристика, труды, посвященные истории французской революции, путешествиям, политической экономии, сельскому хозяйству, овцеводству и даже поваренному искусству. Были многотомники, в частности иллюстрированная французская Histoire universelle (Всеобщая история), продолжающиеся издания: Journal complémentaire des sciences medical, Paris; Revue des deux mondes (Обзор двух миров), многочисленные словари по разным специальностям, в том числе подборка карманных словарей.

Среди книг, собранных А. С. Хомяковым, надо выделить сочинения самого владельца и членов его кружка, часто с автографами дарителей. Эта часть библиотеки занимала целый шкаф. Хозяин, как правило, не ставил своего автографа на приобретаемых книгах; книги его жены, урожденной Языковой, были иногда помечены суперэкслибрисом – «С. Jazikoff». Сын Хомякова, Дмитрий Алексеевич, унаследовавший Богучарово, изрядно пополнил семейную библиотеку. Все книги, приобретенные им, имели суперэкслибрис «ДХ», нередко помету о времени и месте покупки, с середины 1850-х годов до начала XX века. Здесь были даже книги XVI и XVII веков. Тематически книги относились к славяноведению, общинному землевладению, переселенчеству, сравнительному языкознанию, греческим, еврейским, римским древностям. Большое количество книг по истории искусства было приобретено Дмитрием Алексеевичем в Риме.

В собрании Хомяковых имелись и старопечатные книги, например, Соборное уложение Алексея Михайловича 1649 года, а также латинские, провинциальные издания рубежа XVIII и XIX веков, книги Н. И. Новикова и напечатанные в вольной типографии Брейткопфа (СПб., 1789 г.). Некоторые имели ярлыки-этикетки московских и петербургских книжных магазинов.

Последняя часть фамильной библиотеки собиралась внуком А. С. Хомякова Федором Алексеевичем Челищевым, который стал владельцем усадьбы в начале XX века (Д. А. Хомяков умер в 1919 году).

Первая мировая война и революция в корне изменили обычное течение жизни. Для большинства населения вставал вопрос о необходимости выжить во что бы то ни стало, для многих – спасти основы, фундамент жизни, который, казалось ранее, был незыблемым. Спасению фамильных архивов и библиотек отдавалось предпочтение. Опыт первой русской революции, названной В. И. Ленином генеральной репетицией, не был забыт. В 1905–1907 годы в огне бессмысленных бунтарских поджогов имений погибло множество памятников культуры, в том числе письменных, потеря которых невосполнима.

Во время первой русской революции известный историк и генеалог, председатель Историко-родословного общества в Москве Л. М. Савелов был крайне встревожен гибелью части вотчинного архива графов Шереметевых (Борисовского архива). Но не только его волновал такой поворот событий. Опасность, грозящая семейным архивам, беспокоила многих общественных деятелей. Озабоченный сохранением семейного архива, хранящегося в усадьбе Нижние Прыски (Козельского уезда), Н. Н. Кашкин, внук декабриста, историк и общественный деятель, писал Л. М. Савелову: «Как-то Вы оберегли во время бунта в Москве ваши личные бумаги и бумаги Общества? Думаете ли Вы принять какие-то меры для ограждения их на будущее время от печальных случайностей? И не следует ли немедленно выработать проект мер к спасению семейных архивов от погромов в усадьбах и городах?»[969] О том же писала Мосальская-Сурина, сестра академика А. А. Сахарова: «Речь идет о Вашем содействии к сохранению многочисленных домашних архивов <…> участь подчас очень ценных документов может быть очень печальна <…> Не найдете ли Вы возможным теперь же уговорить, объединить все усилия провинциальных архивных комиссий? Со своей стороны брат мой А. Шахматов просит Вам передать, что Академия наук предоставит место в своем здании, подвалах и прочем на случай, если бы не хватило места в провинциальных архивных комиссиях».[970]

В 1906 году на областном Археологическом съезде во Владимире Л. М. Савелов выступил с призывом к владельцам частных архивов сдавать их на хранение в Академию наук, музеи, архивные комиссии. Эта речь Л. М. Савелова была напечатана в нескольких периодических изданиях, в том числе в «Русском архиве».[971]

Призыв этот был воспринят: большое количество фамильных собраний и реликвий передали на хранение в Российский Исторический музей (ныне – ГИМ) в годы Первой мировой войны и революции.

По отчету Исторического музея за 1916–1925 годы: «С 1918 года на хранение в ГИМ поступило большое количество архивов и библиотек. Со времени революции книжное богатство больше чем удвоилось, так как в библиотеку Государственного Исторического музея, как в одно из центральных книгохранилищ республики, поступали по распределению от отдела научных библиотек Наркомпроса ряд ценнейших коллекций. Так, в 1918 году была перевезена в Библиотеку РИМ 1) библиотека А. С. и П. С. Уваровых, исключительное собрание книг по вопросам археологии и искусства (из дома в Леонтьевском переулке в Москве и из имения „Поречье“ Можайского уезда Московской губернии), библиотека Л. М. Савелова с богатыми собраниями по русской генеалогии и геральдике; в 1919 году: 2) библиотека историка Г. Ф. Карпова, библиотека Д. И. Иловайского (перевезенная согласно распоряжению замнаркома по просвещению М. Н. Покровского из дома бывшего Иловайских), 3) библиотека братьев И. В. и П. В. Киреевских, перевезенная из имения Киреевских в Верейском уезде Московской губернии, 4) библиотека Л. Э. Бухгейма по истории литературы и русской общественности XIX века. 5) библиотека Отдела историографии Музея Всероссийского союза городов. 6) библиотека Всероссийского земского союза с материалами о деятельности союза. 7) библиотека С. И. Чижова по нумизматике, завещанная владельцем РИМ’у; 8) библиотека А.А. Карзинкина, главным образом по истории культуры, пожертвованная владельцем, 9) обширная библиотека П. В. Зубова по археологии, нумизматике и т. д. 11) бывшая Патриаршая библиотека, ценное собрание книг, в частности, по истории русской церкви и др.

С 1918 по 1920 год в Библиотеку поступили через Книжный фонд и Отдел научных библиотек Наркомпроса части книжных собраний бывших Олсуфьева, Соллогуба, Новосильцева, библиотека Главмузея, 1 Пролетарского музея в Москве и др. <…> Под номером 10 в данном списке проходит: 10) библиотека Хомяковых, чрезвычайно важная для истории культуры и общественности, середины XIX века».[972] Имелась ли в виду библиотека московского дома Хомяковых на Собачьей площадке или в список попало уже Богучаровское собрание? Однако можно попытаться проследить судьбу Богучарова хотя бы до середины 1920-х годов.

После принятия в 1918 году декрета Совета народных комиссаров о выселении помещиков из усадеб в целях сохранения усадеб и городских домов многие их бывшие владельцы создавали усадьбы-музеи. В Тульской губернии до революции было 7 музеев, причем в самой Туле – 5: Палата древностей (архивная комиссия), Музей оружия, Музей кустарной и фабрично-заводской промышленности (земство), Учебно-педагогический музей и Музей при народном доме. В губернии было еще два музея – в городе Белеве Научно-образовательный и художественный музей, открытый в 1909 году, и в Епифани Научно-образовательный, созданный в 1888 году. После революции до 1925 года образовалась целая музейная сеть. В губернии открылось еще 17 музеев, хранивших богатые художественные собрания Гагариных (имение Сергиевское), Оболенских (Шаховское), Голицына (Якшино), Бобринских (Богородицк), Брюлловых (Белев), Елагиных и Бееров (Петрищево под Белевым), Олсуфьева, Абамелек-Лазарева, Боголеповых в самом Белеве[973]. Зачастую заведующими музеев становились их бывшие хозяева или управляющие. В подмосковном Остафьеве заведовал музеем П. С. Шереметев, в Тульском Сергиевском музее заведовал бывший управляющий князей Гагариных H. В. Одинцов. В Прилепах в созданном после революции Музее лошади и коннозаводства собственным собранием художественных предметов заведовал Я. И. Бутович. В списке тульских музеев на 14 месте стоит музей в Богучарове (см. докладную записку заведующего Тульским губернским музеем В. Городецкого о реорганизации управлением музейно-краеведческим делом в Тульской губернии)[974], получивший название «Художественно-исторический музей имени А. С. Хомякова»; заведовал им Федор Алексеевич Челищев. По определению Тульского губмузея, музей в селе Богучарово Севрюковского исполкома был определен как музей быта, памятник усадебной культуры XVIII – 40-х годов XIX столетия.[975]

Охранная грамота за подписями М. Н. Покровского и Н. И. Троцкой была дана музею 10 мая 1920 года.[976]

Первоначально в музее был только один сотрудник – Ф. А. Челищев. По состоянию музея на 1922 год сотрудниками в нем числились: Челищев Ф. А., хранитель, специалист по вековой старине, образования высшего; Турчанинова М. А., уборщица, и Борсков Ф. И., сторож.

Судьба Богучаровского музея, как и всех музеев-усадеб, не была проста. Спокойной постановке дела мешали мобилизация сотрудников, безденежье, претензии местных властей и, конечно, кражи и грабежи. 26 февраля 1920 года, по докладу художника-инструктора Тульского губернского музея П. Д. Покаржевского, был обокраден Богучаровский музей. Казалось, что похищены предметы, «имеющие чисто хозяйственное значение». Однако при обыске у местных жителей были найдены «старинные иконы, пуд старинного серебра»[977]. Как и повсюду, на помещения музея претендовали местные учреждения. В усадебном доме находилась сцена просветительного кружка, который стремился получить еще и помещение для читальни. Никакие правила противопожарной безопасности не соблюдались, охраны в музее фактически не было. Кроме самого заведующего, в музее состояло двое сотрудников: истопница и сторож. После инспекции, очевидно, встал вопрос о необходимости принятия срочных мер по сохранению как самого музея, так и особо ценных музейных предметов. П. Д. Покаржевским было предложено «изъять в Тульский музей фотографии с фресок Микель Анджело, гравюры Пиранезе, старинный ковер, французские крашеные фотографии – карикатуры на лица и события 1812 года, и некоторые книги».[978]

Тогда же была высказана мысль о необходимости составления музейной описи. После доклада Покаржевского Губмузеем (губернский Отдел по делам музеев) было принято постановление: «Богучарово сохранить как бытовой музей. Обратиться в центр с просьбой возвратить серебро; предоставить помещение для читальни по обследованию этого вопроса на месте; относительно изъятия предметов обратиться в центр; назначить еще одно лицо – помощника хранителя, который бы в случае перехода всей усадьбы в распоряжение губнаробраза (губернского Отдела народного образования. – Н. З.) мог бы быть и управляющим; в целях сохранения общего вида усадьбы (парка, прудов) просить Губнаробраз взять ее в свое распоряжение»[979]. 15 марта 1923 года по распоряжению Наркомпроса Богучарово было внесено в сеть государственных музеев.

Однако судьба местных музеев, да и всего краеведческого движения, была уже предопределена временем. 31 марта 1923 года Тульским губрозыском был арестован Челищев[980], причем на запросы Тульского художественно-исторического музея и Главнауки ответа от губрозыска не поступило. Очевидно, арест Челищева повлиял на судьбу музея, так как в апреле 1923 года было принято решение о его закрытии, а в мае 1923 года музей был расформирован. Челищев в том же году был освобожден из-под ареста и отправлен в ссылку. (Он умер 12 января 1942 года во Владимире.)

Тульские краеведы предпринимали попытки отстоять целостность музея как памятника культуры. Сохранилось письмо заведующего Губмузеем А. Н. Соболевского в Народный комиссариат по просвещению, в котором автором были высказаны различные предложения об использовании музея в целях школьного и внешкольного образования, изучения различных вопросов, связанных с историей крепостного права, быта, прикладного искусства, материальной и духовной культуры. Огромное значение Соболевский придавал архиву и библиотеке имения. По поводу библиотеки он писал: «Особенного внимания заслуживает библиотека, в большинстве своем иностранная, дающая по своему подбору книг редкую картину прогрессивного роста общественного самосознания, начиная с XVIII века (вольтерианство, масонство, великая французская революция, либерализм, западничество и славянофильство), беглый осмотр которой представляет интерес для экскурсий, так как дает ясное представление о течениях русской мысли и влиянии на нее запада»[981]. И все же вынужден был признать в этом письме, что в целом из-за своей запущенности музей производил на посетителей неблагоприятное впечатление, «что давало повод говорить о закрытии музея или переносе его в Тулу», что все равно «было бы равносильно его уничтожению».

Несмотря на принятое решение о закрытии музея, он, находясь в ведении Тульского Губполитпросвета, некоторое время еще существовал на своем месте как Музей 40-х годов XIX столетия. Богучаровскому музею «повезло». На письменный запрос Ольги Беэр, заведующей музея в Петрищеве Белевского уезда в усадьбе А. П. Елагиной, где разместилась детская коммуна, заведующим Унаробразом (уездным отделом народного образования. – Н. З.) Джулиным была наложена следующая злопыхательская резолюция: «Можно быть “культурниками” в духе Победоносцева, можно умиляться над следами зверства башибузуков, но сохранять сожженные Сацуны <…> как исторические памятники “прошедшей культуры”, и обосновывать сие интересом к памятникам значит обнаруживать полное отсутствие всякого присутствия гражданского чувства элементарной справедливости. Реставрировать церкви мы не станем, дворянская же триипостасная культура да будет проклята со всеми нашими врагами и ее защитниками. А в усадьбе, в конце концов, поставим двигатели, авось, ребята, получившие там и образование и обучение, со скрежетом зубовным загнут истинно русское выражение в память православия, самодержавия и народности, столь любезных апологетке славянофильства, этих трех китов угнетения народов».[982]

Губернские и центральные власти, вероятно, колебались перед принятием решения о передаче музея в столицу или в губернский центр. Отдел по делам музеев и Государственный Исторический музей были всецело заинтересованы в сохранении уникальных памятников и документов. С целью осмотра памятников на местах организовывались командировки сотрудников этих учреждений. В упомянутом Отчете ГИМ за 25 лет говорится: «Сотрудниками одела архива предпринимались поездки с целью собирания материалов или сведений о них: 1) И. М. Тарабриным – в село Богучарово (усадьба А. С. Хомякова), 2) А. В. Ивановым – в город Каширу (для отбора и перевозки архива Белопесоцкого монастыря)».[983]

Иван Мемнонович Тарабрин, заведующий отделом архива Российского Исторического музея, в июле 1924 года был командирован отделом по делам музеев Главнауки Наркомпроса в Богучарово для ознакомления с архивом и библиотекой. В фонде 203 ОПИ ГИМ хранится отчет о его командировке, в двух вариантах – рукописном черновом (д. 14) и печатном (д. 13). Там дано описание условии хранения книг, состояния библиотеки, ее тематики и состава.

В основном библиотека и архив были сосредоточены в специальном библиотечном зале и размещались «в 7-ми разного размера шкафах с открытыми полками (от 12 до 15 в каждом), на 2 полках над входными дверьми в зал», также лежали на столах, диванах, этажерках. Часть книг была расставлена в других помещениях музея – на антресолях зала, в коридоре, комнатах. Общее количество книг, по приблизительным подсчетам Лаврова, заведовавшего музеем в 1924 году, доходило до 7,5 тысяч.

Архив занимал один небольшой шкаф и составлял около 5–7 обычных архивных связок.

Условия хранения книг и состояние помещений было к середине 1920-х годов катастрофическим. Из-за нехватки средств на ремонт обвалились стропила и упала крыша как раз над библиотечным залом и комнатами, при сильных дождях дом заливала вода. По словам Тарабрина, «часть книг <…> уже пострадала значительно, а на некоторых полках книги так слиплись, что едва ли без вреда для них могут быть вынуты. В бытность мою в Богучарове прошла гроза с ливнем, и части библиотечного зала и боковых комнат были затоплены, протекала вода и в антресоли».[984]

Именно Тарабрин после ознакомления с составом библиотеки предположительно разделил ее на несколько временных пластов. Именно благодаря его отчету мы можем хотя бы приблизительно представить, сколь богато было это фамильное книжное собрание. Тарабрин поместил в отчете также краткое описание архива Хомяковых.

По приезде в Тулу Тарабрин узнал о двух возможных решениях участи Богучаровского музея. Мнения разделялись: одни высказывались за ремонт здания и сохранение усадьбы, другие – за расчленение музея и передачу обстановки, картин, портретов в Тульский музей, а библиотеки в Тульскую библиотеку (кстати сказать, одну из старейших российских публичных библиотек).

Тарабрин предложил следующий вариант: «Если действительно почему-либо оказалось бы невозможным сохранить в неприкосновенности Богучаровский музей, как единый бытовой памятник, то <…> не было ли бы наиболее целесообразным архив Хомяковых присоединить к имеющемся уже в московском Музее 40-х годов XIX столетия части того же архива Хомяковых <…> В этот же Московский музей могли бы быть переданы из Богучаровского музея портреты и часть обстановки, по крайней мере та, которая была ранее вывезена в Богучарово из того же московского дома. И <…> заменена была тогда в московском доме более поздней. Что же касается библиотеки Хомяковых, то, имея в виду <…> характерные ее особенности, не желательно ли было бы ее включить в состав библиотеки Российского Исторического музея, филиалом которого является московский Музей 40-х годов XIX столетия, как исключительный в бытовом отношении типичный образчик помещичьей библиотеки, создававшейся рядом поколений одной семьи, на протяжении свыше 150-ти лет соответственно вкусам времени и последовательных ее владельцев. Тем самым в то же время был бы устранен существенный в настоящее время пробел в Библиотеке Российского Исторического музея»[985]. Отчет был представлен Тарабриным 5 сентября 1924 года, а в конце года музей начали перевозить в Москву, причем инспектор Главнауки Чурилов, командированный в Тулу для ускорения отправки музея, обнаружил полное отсутствие описей и учетной документации. В докладной записке 23 июля 1925 года он сообщал: «Инвентарная книга Богучаровского музея похожа на что угодно, только не на документ. Зачеркнуто, подчеркнуто, перечеркнуто безо всяких оговорок. Проверить наличие имущества по этому, с позволения сказать, документу, не удалось, так как музей был весь упакован. При моих поисках в архивах Главнауки описи имущества Богучаровского музея не оказалось».[986]

Богучаровский музей был перевезен в ГИМ в течение 1925 года. А. В. Орешников, ведший Главную инвентарную книгу ГИМ, записал в своих дневниках: «28 (15) января <…> В музей привезли много вещей и картин из Богучарова (имения Хомякова), будем все регистрировать.

29 (16). <…> В музее разбирал хомяковские вещи, много хлама, но есть и порядочные, особенно среди рисунков <…>

30 (17). В музее идет разбор вещей из Богучарова, имения Хомяковых <…>

2 (20 января). В музее много работы по регистрации поступающих коллекций (из Богучарова, Зубаловского фонда».[987]

В Отчете ГИМ сказано: «<…> из имения “Богучарово” Тульской губернии в отдел иконографии поступило собрание семейных портретов Хомяковых». Косвенные данные, такие, как, к примеру, прочитанные И. М. Тарабриным и сотрудником библиотеки ГИМ М. В. Бабенчиковым 10 ноября 1924 года доклады «Библиотека А. С. Хомякова» дают основание предполагать, что если не полностью, то хотя бы часть книжного собрания из имения Богучарово попала в Москву.

В 1938 году библиотека ГИМ, также ее каталоги и картотеки были, как известно, переданы во вновь создаваемую Государственную публичную историческую библиотеку. Все личные библиотечные собрания, даже библиотека И. Е. Забелина, также попали в фонды ГПИБ.

Было бы крайне несправедливо не вспомнить благодарным словом сотрудников музеев, и в первую очередь – Государственного Исторического музея, чей самоотверженный и бескорыстный труд послужил делу спасения неисчислимого множества сокровищ родной земли. Не последнее место в ряду спасенных коллекций занимает книжное собрание семьи Хомяковых.

Н. А. Зеленяк-Кудрейко

Книги из библиотеки А. С. Хомякова в Богучарах в фондах ГПИБ

В послереволюционные годы судьба библиотеки Хомяковых из Богучар складывалась по типовому сценарию. В 1924 году она в количестве около 10 тысяч томов[988] поступила в Государственный исторический музей (ГИМ), а оттуда, большей частью – в Государственную публичную историческую библиотеку (ГПИБ). Хотя так называемого «отдельного хранения» в фондах ГПИБ библиотека Хомяковых не получила, ныне она может быть частично реконструирована на виртуальном уровне.

В фондах отдела редких книг ГПИБ прослеживаются все этапы формирования этой библиотеки. Ее начало было положено Федором Степановичем Хомяковым, прадедом поэта. С ним связана романтическая семейная легенда, которую приводит В. А. Кошелев в книге «А. С. Хомяков. Жизнеописание в документах»: «Богатый помещик Кирила Иванович Хомяков умирал бездетным, и решение вопроса о наследнике Богучаровской усадьбы и соседних имений он решил вынести на суд крестьян. Их выбор пал на сержанта гвардии Федора Степановича Хомякова, человека небогатого, но честного. Выйдя в отставку и занявшись хозяйством, он сумел привести имения и крестьянские угодья в блестящее и зажиточное состояние».[989]

В наших фондах находится 6 книг с надписями Ф. С. Хомякова. Самая ранняя запись – на форзаце «Российской грамматики» М. В. Ломоносова, изданной в Cанкт-Петербурге в 1755 году: «Лейбгвардии капитана поручика Федора Степанова сына Хомякова. Куплена в Москве 1758 года февраля 7 числа. Даны 80 коп». Следующая запись сделана только через 20 лет – 30 января 1778 года, на обороте верхней крышки переплета книги А. Т. Болотова «Детская философия, или Нравоучительные разговоры между одною госпожою и ее детьми, сочиненные для поспешествования истинной пользе молодых людей», изданной в Москве в том же 1778 году. Затем записи следуют ежегодно – на двух томах «Всемирного путешествователя» Ла Порта (СПБ., 1779–1780: на томе II – от 25 января 1779 года и на томе V – от 14 сентября 1780 года) и на двух томах сочинения Ле Нобля «Светская школа, или Отеческое наставление сыну» (СПб., 1763) – от 24 февраля 1781 года. Все надписи выполнены скорописью, характерной для тех лет, по единой форме – с указанием даты, места покупки книги (Москва) и цены в рублях и копейках. Примечательно, что для обозначения денежной единицы Ф. С. Хомяков каждый раз пользуется специальным значком. На всех книгах проставлены владельческие номера, в том числе на «Всемирном путешествователе»: на томе II – № 221b, на томе V – № 221е, откуда можно заключить, что в собрании были и остальные тома этого сочинения (с индексом а, с и d), которые, очевидно, приобретались сразу после их выхода в свет.

Судя по этому короткому списку, значительное место в библиотеке Федора Степановича Хомякова должны были занимать сочинения воспитательного и педагогического содержания. Однако Александру Федоровичу, сыну гвардии капитана и наследнику его имений, «отеческие наставления» и «нравоучительные разговоры» из отцовской библиотеки, как видно, оказались не впрок. В. А. Кошелев пишет о нем следующее: «Чудак и страстный охотник, он проводил каждую осень в отъезжем поле по месяцу и более. Начиная охоту в имении Богучары под Тулой, он завершал ее в смоленских Липицах (недалеко от Вязьмы), кочуя сотни верст вместе с лошадьми, псами и дворовыми мужиками». Естественно предположить, что пополнением библиотеки он, скорее всего, регулярно не занимался.

Следующая фигура в цепочке поколений – его сын Степан Александрович Хомяков (отец поэта), известный в Москве как один из основателей Английского клуба. Он владел тремя европейскими языками, «был известен как человек обширной начитанности, внимательно следивший за новостями русской и иностранной словесности. В то же время занимался много математикою, даже решал сложные конкурсные задачи». Именно с этим обстоятельством оказалась косвенно связана история атрибуции книг из библиотеки Хомяковых в фондах ГПИБ.

Дело в том, что уже в течение нескольких лет в ГПИБ мной, как главным библиотекарем отдела редких книг, проводится работа по разборке и систематизации рукописей XIV—XIX веков на иностранных языках. Среди них оказался и анонимный конспект на французском языке «Cours de mathématique» с золотой латинской монограммой ECh на корешке. Такой же суперэкслибрис был отмечен еще на нескольких книгах из нашего фонда. Он оставался нерасшифрованным, пока не попался рукописный же «Catalogue de mes livres de la bibliothéque de Bogoutscharowo», написанный Степаном Александровичем Хомяковым и имеющий вид записной книжки in 8° в темно-вишневом кожаном переплете. На верхней крышке переплета был наклеен кожаный ярлык с такой же эмблемой, которую теперь оказалось возможным прочитать как «E(tienne) Ch(omiakoff)» – именно так Степан Александрович Хомяков расписался на титульном листе этой рукописи. Можно сказать, что с этого момента целый книжный массив как бы заново обрел своего теперь уже «виртуального» владельца. По каталогу С. А. Хомякова удалось идентифицировать и рукописный «Cours de mathématique» – на 29 странице он означен пометой «par La Crois, manuscrit», то есть как написанный французским математиком Сильвестром Франсуа Лакруа (1765–1843). Попасть в библиотеку Хомяковых эта рукопись могла как через Степана Александровича (известно его увлечение математикой), так и через Алексея Степановича (в юные годы он прослушал курс и сдал экзамен на степень кандидата математических наук в Московском университете). Кроме того, рукопись могла поступить и от Павла Степановича Щепкина – в будущем профессора математики, а во время занятий Алексея Хомякова в университете молодого преподавателя, состоявшего с ним в дружеских отношениях. Интересно, что в каталоге манускрипт упоминается в одном ряду с печатными изданиями.

Всего в фондах отдела редких книг ГПИБ находятся 37 томов с монограммой «ECh». To, что они оказались рассредоточены по разным коллекциям, говорит о широте читательских интересов владельца. Здесь и магия – труды И. С. Галле (Т. 1–3. Берлин, 1784) и Симона (Париж, 1819) – в так называемой «масонской коллекции»; и французская вольная печать середины XVIII века – памфлет Караччиолли «Livre de quatre couleurs» (Книга в четыре цвета) (Париж, 1757), подшивка «Journal de Paris» за 1803 год (№ 271–366, каждом номере круглый штамп – отметка об уплате 3 сантимов почтового сбора и надпись по-русски «С. А. Хомякову»); и «Journal des dames» за тот же 1803 год с цветными изображениями «галантных мод» того времени – в коллекции изданий эпохи Французской революции. Одна книга, из коллекции изданий для детей, требует к себе особенного внимания как своего рода «противовес» рукописному «Сours de mathématique». Это «Lа gymnastique de la jeunesse» (гимнастика для юношества) Амара Дюривьера и Жоффре (Париж, 1803) с 30 гравюрами – подробное описание и изображение практически всех известных в то время гимнастических упражнений и игр, включая даже «военные упражнения» и танцы. Трудно предположить, чтобы юный Алексей Хомяков не читал этой книги.

Особенностью рукописного каталога Степана Александровича является то, что книги в нем расположены в алфавитном порядке не по фамилиям авторов, а по названиям. При этом, хотя на титульном листе проставлен 1808 год, дополнения вносились в каталог и позже – вплоть до 1824 года. Своим каталогом Степан Александрович пользовался при пересчете книг своей библиотеки. Итоги этих подсчетов проставлены мелким почерком на полях через каждые 4–5 страниц. Последнее итоговое число (3714 – на странице 137) представляет собой количество книг только по разделу «Livres français», причем неполное, т. к. последний лист в списке французских книг (с. 139–140, окончание буквы Z) в каталоге утрачен. Таким образом, общее количество только иностранных книг ориентировочно могло составлять около 4 с лишним тысяч томов, поэтому оценка общей численности Богучаровской библиотеки на момент ее передачи в ГИМ в размере 10 тысяч единиц представляется вполне допустимой.

Основу библиотеки в Богучарах составляли иностранные книги, но был в ней и русский раздел (главным образом книги по хозяйственным вопросам), в фондах отдела редких книг ГПИБ представленный «Трудами вольного экономического общества» (Т. 9–22 за 1768–1772 годы в 5 книгах) и «Карманной книгой сельского и домашнего хозяйства» Н. Осипова (СПб., 1793).

Обращает на себя внимание единый стиль оформления книг с монограммой «ECh» – переплеты, как правило, кожаные, а если полукожаные (когда из кожи делались только корешок и уголки), то с крышками из картона малиновых и красноватых тонов.

В фондах отдела редких книг ГПИБ есть также несколько книг, связанных с Дмитрием Алексеевичем Хомяковым – последним представителем этой библиофильской династии. Из них отметим 2 тома in-folio «Du Cange. Glossarium ad scriptorum mediae et infmae Graecitatis» Дю Канж («Глоссарий к сочинениям авторов средних веков и нового времени, писавших на греческом языке»), изданный в Лионе в 1688 году. На шмуцтитуле обоих томов – надпись «Дм. Хомякова, 1865 год».

Недавно в наших фондах была найдена еще одна рукопись, также относящаяся к периоду, наступившему уже после смерти А. С. Хомякова – «Каталог Богучаровской библиотеки, 1887 года», составленный неким К. А. Адамом. К сожалению, рукопись дефектна: алфавитный перечень книг на иностранных языках в нем прерывается на «Traité théorique et practique…», последние листы утрачены. Судя по общему количеству названий, в этом каталоге отражена лишь часть библиотеки в Богучарах. Интересно, что в общем перечне иноязычных книг на букву «К» стоит «Khomiakoff, A. S., L’église latine et le protestantisme, XI, 2». В отдельный раздел выделены русские книги – около 250 названий, среди которых и «Российская грамматика» Ломоносова, упомянутая выше. Обращает на себя внимание оригинальное правописание отдельных слов (Ломоноссов – через 2 «с»).

В рукопись вставлен бумажный лист, сложенный вдвое, с сургучной печатью Петровского монастыря в Ростове Великом с текстом: «Высокочтимейшая госпожа Ольга Дмитриевна! Предоставленные Вами во обитель Святого Петра царевича за исправление в сей обители по вашим родственникам годичного сорокоуста за вторую половину года 25 рублей монастырем получены, за что Вам благодарен. В чем даю сию расписку. Покорный ваш слуга Петровского монастыря настоятель игумен Серафим. 1886 года, 15 августа».

Данное сообщение построено исключительно на материале из фондов отдела редких книг ГПИБ. Но значительная часть библиотеки из Богучар находится и в фондах общего хранения. По сведениям, предоставленным В. В. Кожуховой, помимо нескольких десятков книг с суперэкслибрисом «ECh», там удалось выявить экземпляры «Сочинений» И. С. Аксакова с суперэкслибрисом на корешках Д. Х. (Дмитрий Хомяков) и книгу «The future, or the science of politics» А. Алисона (Лондон, 1852) с тем же суперэкслибрисом и с автографом Алексея Степановича Хомякова на титульном листе. Дальнейший поиск и выявление книг из библиотеки Хомяковых в фондах общего хранения ГПИБ может стать содержанием отдельной работы.

Сведения об авторах

5. Понятие «соборность» в творчестве А. С. Хомякова, его религиозный и культурно-цивилизационный смысл

Есаулов Иван Андреевич, д. филол. н., проф. РГГУ (Москва).

Холодный Василий Иванович, д. филос. н., проф. МИКХ (Москва).

Меденица Владимир, редактор Белградского изд-ва «Бримо», руководитель изд. проекта «Русские богоискатели» (Сербия).

Ионайтис Ольга Борисовна, к. филос. н., доц. Уральского госуниверситета, чл.-корр. РАЕН и международной ассоциации изобразительных искусств АИАП ЮНЕСКО (Екатеринбург).

Целма Елена, д. филос. н., проф. Латвийского университета и Латвийской академии культуры (Рига).

Видмарович Наталия, д. философии, проф. Загребского университета (Хорватия).

Крошнева Марина Евгеньевна, асс. Ульяновского гостехуниверситета (Ульяновск).

Орехов Сергей Иванович, д. филос. н., доц. Омского госпедуниверситета (Омск).

6. Проблемы историософии в творчестве А. С. Хомякова

Долгов Константин Михайлович, д. филос. н., проф., гл. н. сотр. Института философии РАН, засл. деятель науки РФ.

Шапошников Лев Евгеньевич, д. филос. н., проф., проректор Нижегородского госпедуниверситета (Нижний Новгород).

Маливанов Михаил Федорович, н. сотр. НИОР РГБ (Москва).

Цимбаев Николай Иванович, д. ист. н., проф. МГУ (Москва).

Пушкин Сергей Николаевич, д. филос. н., проф. Нижегородского госпедуниверситета (Нижний Новгород).

Зимин Александр Иванович, д. филос. н., проф. Литературного института им. А. М. Горького (Москва).

Досталь Марина Юрьевна, к. ист. н., с. н. с. Института славяноведения РАН (Москва).

Лабанов Сергей Сергеевич, к. филос. н., асс. кафедры философии и культурологии МГУ ПБ (Москва).

Троицкий Виктор Петрович, н. сотр. Культурно-просветительского общества «Лосевские беседы» (Москва).

Бурдакова Татьяна Викторовна, асп. Литературного института им. А. М. Горького (Москва).

Ефремов Александр Валентинович, н. сотр. НИОР РГБ (Москва).

Большаков Владимир Ильич, д. филос. н., проф., зав. кафедрой Основы гражданственности» Российской Академии живописи, ваяния и зодчества.

Фомин Андрей Вадимович, д. филос. н., н. сотр. образовательного центра в Клайпеде (Литва).

Зайцев Павел Леонидович, к. филос. н., преп. Омского госпедуниверситета (Омск).

Руди Амина Шамильевна, преп. Омского гостехуниверситета (Омск).

Денисов Сергей Федорович, д. филос. н., проф. Омского госпедуниверситета (Омск).

Закунов Юрий Александрович, к. филос. н., зам. зав. кафедрой социально-гуманитарных наук НИМБ (Нижний Новгород).

Попов Александр Кондратьевич, к. экон. н., ст. эксперт Института экономической стратегии (Москва).

Половинкин Сергей Михайлович, д. филос. н., проф. РГГУ (Москва).

Зуев Григорий Михайлович, к. физ.-мат. н., проф. МЭСИ, преп. Российского Православного института св. ап. Иоанна Богослова (Москва).

Петров Владимир Константинович, к. экон. н., с. н. сотр. ИМЭМО РАН, действительный член Философско-экономического собрания МГУ им. Ломоносова (Москва).

Глаголев Владимир Сергеевич, д. филос. н., проф. МГИМО (Москва).

Парилов Олег Викторович, к. филос. н., доц. Нижегородской правовой академии (Нижний Новгород).

Хомякова Ольга Александровна, асп. Российской Академии госслужбы при Президенте РФ (Москва).

Юдина Тамара Николаевна, к. экон. н., доц. МГУ (Москва).

Коковина Наталья Захаровна, д. филол. н., проф. Курского госуниверситета (Курск).

Горнова Галина Владимировна, асп. Омского госпедуниверситета (Омск).

7. Художественный мир А. С. Хомякова

Океанский Вячеслав Петрович, д. филол. н., проф. Шуйского госпедуниверситета и доц. Ивановского госуниверситета (Иваново).

Кошемчук Татьяна Александровна, к. филол. н., доц. Санкт-Петербургского госуниверситета (Санкт-Петербург).

Вяжевич Марина Валерьевна, к. искусствовед., консультант Отдела художественного образования Российской Академии художеств (Москва).

Строганов Михаил Викторович, д. филол. н., проф., зав. кафедрой истории русской литературы Тверского госуниверситета (Тверь).

Исаева Марина Владимировна, к. культурологии, доц. Нижневартовского госпедуниверситета (Нижневартовск).

Редькин Валерий Александрович, д. филол. н., проф., зав. кафедрой новейшей русской литературы Тверского госуниверситета (Тверь).

Тамаев Павел Михайлович, к. филол. н., доц. Ивановского госуниверситета (Иваново).

Бадалян Дмитрий Александрович, магистр истории Европейского университета (Санкт-Петербург).

Непоклонова Елена Олеговна, к. филол. н., доц. Санкт-Петербургского госуниверситета (Санкт-Петербург).

Моторин Александр Васильевич, д. филол. н., проф., зав. кафедрой нравственного и эстетического воспитания Новгородского госуниверситета (Великий Новгород).

Сараскина Людмила Ивановна, д. филол. н., вед. н. сотр. Государственного Института искусствознания (Москва).

Кошелев Вячеслав Анатольевич, д. филол. н., проф., зав. кафедрой русской литературы Новгородского госуниверситета (Великий Новгород).

Николаева Светлана Юрьевна, д. филол. н., проф. Тверского госуниверситета (Тверь).

Можарова Марина Анатольевна, к. филол. н., с. н. сотр. Института мировой литературы РАН (Москва).

Чертков Сергей Валентинович, поэт, литературный редактор издательства «Открытые системы» (Москва).

Косяков Геннадий Викторович, к. филол. н., доц. Омского госпедуниверситета (Омск).

Ничипоров Илья Борисович, к. филол. н., преп. МГУ (Москва).

Шешунова Светлана Всеволодовна, к. филол. н., доц. Международного университета «Дубна» (Моск. обл.).

Михайлюкова Наталья Николаевна, асп. кафедры теологии Тульского госпедуниверситета (Тула).

Рябий Ирина Геннадьевна, к. филол. н., доц. Югорского госуниверситета (Ханты-Мансийск).

Замостьянов Арсений Александрович, к. филол. н., ст. преп. Литературного института им. А. М. Горького (Москва).

Суркова Жанна Леонидовна, к. филол. н., преп. Ивановской государственной архитектурно-строительной академии (Иваново).

Кузина Анна Николаевна, к. филол. н., доц. МУПК (Москва).

Ляшева Руслана Петровна, к. филол. н., член Союза писателей (Москва).

Долгенко Александр Николаевич, к. филол. н., доц. Волгоградского госпедуниверситета (Волгоград).

Шульц Сергей Анатольевич, к. филол. н., доц. Ростовского госуниверситета (Ростов-на-Дону).

Казначеев Сергей Михайлович, к. филол. н., доц. Литературного института им. А. М. Горького (Москва).

Джорджевич Радомир, д. философии, проф. (Сербия).

Орехова Людмила Александровна, д. филол. н., проф. Таврического национального университета (Симферополь).

Березин Валерий Матвеевич, д. филос. н., доц. РУДН (Москва).

8. А. С. Хомяков в культурной памяти России

Злыгостева Наталья Ильинична, к. филос. н., доц. Кировского филиала МГЭИ (Киров).

Сомин Николай Владимирович, к. физ.-мат. н., вед. н. сотр. Института проблем информатики РАН (Москва).

Панфилов Михаил Михайлович, к. ист. н., зав. Отделом книговедения РГБ (Москва).

Власенко Алексей Иванович, к. культурологии, директор учебного книгоиздания «Школа» изд-ва «АСТ-ПРЕСС» (Москва).

Кулаков Виктор Евгеньевич, директор Государственного историко-культурного и природного музея-заповедника А. С. Грибоедова «Хмелита» (Смоленская обл.).

Зубова Нина Леонидовна, к. ист. н., с. н. сотр. ГИМ (Москва).

Зеленяк-Кудрейко Николай Анатольевич, гл. библиотекарь отдела редких книг ГПИБ (Москва).

Фотографии с вкладок

Вкладка 1

Алексей Степанович Хомяков

Дом А. С. Хомякова на Собачьей площадке. Снесен в 1960-е гг. Фото А. С. Потресова

Имение А. С. Хомякова в с. Ивановском

Дом Хомяковых на Петровке

Липицы, родовая усадьба А. С. Хомякова

Пруд в Липицах

Церковь Преображения Господня в Липицах

В церкви Преображения Господня

Икона Божией Матери «Троеручица». Церковь Преображения Господня

Икона св. Александра Невского. Церковь Преображения Господня

Помещичий дом в родовом имении Хомяковых в с. Богучарово

Дорога «каменка», соединяющая с. Обидимо и с. Яковлевское. Аллея скорби

Свято-Сретенский храм в с. Богучарово. Построен крепостным архитектором Сергеем Александровым в 1836 г.

Березовая роща в с. Обидимо, посаженная А. С. Хомяковым

Липовая аллея в с. Обидимо, посаженная А. С. Хомяковым

Дуб в усадьбе А. С. Хомякова в с. Обидимо

Нижний фруктовый сад в имении А. С. Хомякова в с. Обидимо

Боярская купальня в имении А. С. Хомякова в с. Обидимо

Николай I и его сподвижники в 1854 г. (с франц. литографии)

Внутренний вид храма Гроба Господня (с голланд. гравюры)

За изучением европейских проблем. Худ. О. Домье (1853)

Карикатура Н. Степанова. (1885)

Памятник «Тысячелетие России». 1862, г. Новгород. Современная фотография. Фрагмент

Вкладка 2

А. С. Пушкин. Худ. О. А. Кипренский (1827)

Дом Д. В. Веневитинова в Кривоколенном переулке, где А. С. Хомяков 13 сентября 1826 г. в присутствии А. С. Пушкина читал драму «Ермак»

А. С. Пушкин. «Большой автопортрет». 1829

Первое издание «Бориса Годунова». Петербург, 1831

М. П. Погодин. Рис. Э. А. Дмитриева-Мамонова, 1840-е гг.

С. П. Шевырев. Рис. Э. А. Дмитриева-Мамонова, 1840-е гг.

Ю. Ф. Самарин. Неизв. худ., 1840-е гг.

И. С. Аксаков. Рис. Э. А. Дмитриева-Мамонова, 1840-е гг.

К. С. Аксаков. Рисунок из семейного альбома Аксаковых

П. П. Соколов. Портрет И. В. Киреевского, сер. XIX в.

П. В. Киреевский. Рис. Э. А. Дмитриева-Мамонова, около 1848

И. Е. Вивьен. Портрет П. Я. Чаадаева, 1820-е гг.

Ф. И. Тютчев (1848—1849)

Митрополит Филарет (Дроздов). Худ. В. И. Гау, 1854

С. С. Уваров. Неизв. худ., 1833

М. М. Сперанский. Худ. П. Ф. Соколов, 1830-е гг.

Гостиная А. П. Елагиной. Слева направо: Д. Н. Свербеев, Д. А. Валуев, В. А. Панов, И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, А. А. Елагин, П. В. Киреевский. Рис. Э. А. Дмитриева-Мамонова, 1840-е гг.

Александр Михайлович Горчаков. Фотография К. Бергамаско, нач. 1860-х гг.

Император Николай I. Худ. И. Винберг, около 1850

Петр Андреевич Вяземский. Фотография С. Левицкого, 1857

Василий Андреевич Жуковский. Худ. К. Брюллов (1837–1838)

Памятная доска в честь 200-летия А. С. Хомякова, установленная в Свято-Даниловом монастыре

Примечания

1

См.: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995.

2

Хоружий С. С. Хомяков и принцип соборности // Вестник русского христианского движения. 1991. № 162–163. С. 86.

3

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Прага, 1867. Т. 2. С. 101.

4

Там же. С. 282.

5

Там же. С. 217.

6

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1983. С. 275.

7

Хоружий С. С. Хомяков и принцип соборности. С. 98–99.

8

Флоровский Г. Пути русского богословия. С. 295.

9

Там же. С. 292, 293, 294, 295.

10

Хоружий С. С. Хомяков и принцип соборности. С. 98.

11

Афанасьев Н. Власть любви: К проблеме права и благодати // Православная мысль: Труды Православного богословского института в Париже. Париж, 1941. Вып. 14. С. 9.

12

Там же. С. 10.

13

См.: Кошелев А. И. Записки. М., 1991. С. 87.

14

Кошелев В. А. Парадоксы Хомякова // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 5.

15

Цит. по: Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. Алексей Хомяков и Иван Киреевский. М., 1995. С. 7.

16

Zernov N. Tree Russian Prophets. London,.1944.

17

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 446.

18

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 279.

19

См.: Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 154 и др.; Зеньковский В. В. История русской философии. М., 1994. Т. 1, ч. 1. С. 206–207.

20

Subotich M. Sricanje slobode («Читая свободу по складам»). Beograd, 1992. S. 109–157.

21

Subotich M. Tumači ruske ideje. Beograd, 1991. S. 110–160.

22

Церковь Христова одновременно и дана, и задана, она и факт, и проект, она во времени и в вечности. Она дана всегда, и все вестники ей принадлежат, и библейские пророки, и древнегреческие мудрецы-досократики. Из центра Логоса, из Слова Иоанна, она освещает и прошлое, и будущее. Церковь – это Церковь всех: и живых, и умерших. Соборное единство всех в любви, которое формирует истинное сознание. Такое соборное сознание имел в виду Хомяков когда написал: «Поэтому поучение обращается не к одному разуму <…>, а обращается к уму в его целости и действует через все многообразие его, составляющее в общей совокупности живое единство. Поучение совершается не одним Писанием, не изустным толкованием, не символом <…>, не проповедью, не изучением богословия и не делами любви, но всеми этими проявлениями вместе». Он настаивает именно на той целостности человеческого существа, которая единственная может воспринять и зачерпнуть Логос. А если Логос у Гераклита не означает, как полагал Хайдеггер, ни закон, ни слово, ни мышление, ни разум, ни ум, тогда его и сам Гераклит может зачерпнуть только чем-то другим, тогда его и у Гераклита можно зачерпнуть только чем-то другим, только целостной личностью, все силы которой устремлены к соборности.

23

В работе «Введение в метафизику» Хайдеггер старается вернуться к первоисточнику и на нем основать новый принцип мышления. Он считает, что Логос в начале еще не означает разум, не означает мышление, не означает даже речь. Логос уже в неразличении с Физис прежде всего означает «собранность того, что есть», «постоянное присутствие». «При этом то, что собирается, одновременно выделяется (разбирается)». Хайдеггер пытается, и кажется, удачно, найти в гераклитовом Логосе значение, идущее глубже значения разума, мышления, речи, слова, чтобы таким образом, как он считает, сдвинуть греков от стояния у дверей абсолютной истины, т. е. христианства, впрочем, такого, как он его понимает, и от того пути, по которому потом пошла западноевропейская метафизика. Ему хотелось, чтобы целый мир, бездна, отделял гераклитово понимание Логоса от его христианского понимания. «Логос здесь не означает ни смысл, ни слово, ни учение и даже не “смысл какого-то учения”, а постоянную, изначально собирающую собранность, совокупность». Следуя далее за Гераклитом и его высказыванием «Ибо от того, с чем они чаще всего общаются, от этого логоса, они поворачиваются, а то, с чем повседневно сталкиваются, им кажется странным», Хайдеггер пишет: «Логос – это то, при чем люди постоянно присутствуют, но от чего они все-таки отстоят далеко, и те, которые присутствуя отсутствуют, и те, которые не досягают. Гераклит написал: все ведут себя так, как будто у них есть собственный ум, а мудрее послушать Логос. И согласиться, что все одно». Завершающее хайдеггеровское сосредоточенное высказывание: «Логос – это постоянное собирание, в себе заключенная собранность того, что есть, т. е. – бытия». Это, по Хайдеггеру, первичное значение слов Логос и Физис в своем пока-не-различении, в слитности и единстве.

Хайдеггер был знаком с католицизмом, протестантизмом, он знал Евангелие, но он еще не знал Церкви, он еще не знал церковного сознания, которое в Евангелии от Иоанна видит Церковь, он еще не знал, что на востоке Европы созидается новое начало, наследующее святоотеческое богословие и многовековое православие, соборный опыт, он не знал соборности как принципа познания в свободном единстве в любви, не знал о свете, озаряющем и прошлое, и будущее, исходящем от «света во тьме», от «света», освещающего все понятия, все значения и их преображающего. Он не знал о Логосе Иоанна, не знал о Кирилло-Мефодиевском Слове, идущем «передо мною и за мною», собирающем в себе множество тех, которые, условлены, у-соборены, все пространственно-временные измерения, все, что живет и что умерло, все, что было раньше и будет потом. Ведь Слово – это не только немецкое Wort (или наше «речь», как указано в переводе Нового Завета Вука Караджича – здесь деградирующий перевод ключевого Логоса, сравните его с Кирилло-Мефодиевским Словом в полном его богатстве значений), это не ветхозаветная заповедь, не благовестник-посредник, оно и есть само благовещение в единстве Отца и Сына и Духа Святого, оно есть Троица, Вечный Собор, оно не является каким-то божественным учителем наподобие Заратустры или Будды, не учителем истины, а самой Истиной. Оно есть Физис-Логос, сама вертикально стоящая, правящая собранная соборность в ее распространении по этой земле, во все разрастающемся господстве (если выражаться хайдеггеровскими терминами), то, что вечно бывает со всеми и для всех, с живущими и умершими, чающими «воскресения мертвых и жизни будущего века».

Логос Гераклита, предвещающий Логос Иоанна, – это Логос универсальный, общий для всех, он относится ко всем, он божественен, но он еще не личностный, а только субстанциальный мировой Логос, только Космо-Логос, и потому все остальное у Гераклита замкнуто кругами огня, мерой воспламеняющегося и мерой угасающего, замкнутого кругом космической Справедливости, внутри которого все вертится и выхода нет… Но выход есть – это Логос-Личность, Логос-Слово, Логос-Церковь, Логос-Соборность…

24

См.: Хомяков А. С. Письмо к редактору «L’Union chrétienne» о значении слов «кафолический» и «соборный». По поводу речи отца Гагарина, иезуита // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 238–243.

25

Там же. С. 240.

26

Там же.

27

Там же. С. 242.

28

Там же.

29

Там же. С. 243.

30

Флоровский Г. Из прошлого русской мысли. М., 1998. С. 33.

31

Там же. С. 37.

32

Бердяев Н. Судьба России. М., 1990. С. 145.

33

См.: Там же. С. 228–230.

34

Булгаков С. Свет невечерний. М., 1994. С. 338.

35

Там же. С. 349, 343.

36

Новгородцев П. Об общественном идеале. М., 1991. С. 566.

37

Там же. С. 579.

38

Карсавин Л. Государство и кризис демократии // Новый мир. 1991. № 1. С. 191.

39

Федотов Г. Лицо России // Вопросы философии. 1990. № 8. С. 133.

40

Ильин И. О сопротивлении злу силой // Новый мир. 1991. № 10. С. 202.

41

Федотов Г. Три столицы // Новый мир. 1989. № 4. С. 214.

42

Ильин И. О сопротивлении злу силой. С. 203.

43

Новгородцев П. Об общественном идеале. С. 580.

44

Ильин Н. О России. М., 1991. С. 5.

45

Ильин Н. О России. М., 1991. С. 5.

46

Трубецкой Е. Всеобщее, прямое, тайное и равное. Письма // Новый мир. 1990. № 7. С. 227.

47

Федотов Г. Лицо России. С. 133–134.

48

Там же. С. 136.

49

Федотов Г. Три столицы. С. 214.

50

Бердяев Н. Судьба России. С. 133.

51

Там же. С. 12–13.

52

Федотов Г. Россия и свобода // Знамя. 1989. № 12. С. 202.

53

Трубецкой Е. Всеобщее, прямое, тайное и равное. С. 200–201.

54

Розанов В. В. Около церковных стен. М., 1995. С. 419.

55

Там же. С. 420.

56

Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. М., 1986. С. 217.

57

Это замечание Гоголя, как современника славянофилов и западников, имеет большое значение. Уже тогда для людей мыслящих было отчетливо видно все то, что сближало наиболее ярких представителей обоих направлений. Критика Гоголя скорее касалась тех, кто злоупотреблял их идеями, т. е. тех «пройдох» и «должностных людей», которые представлялись то поборниками новизны, то приверженцами старых древнерусских обычаев (Гоголь Н. В. Собр. соч. Т. 6. С. 217–218). Именно к таким «восточникам» и «западникам» относилось язвительное замечание Гоголя, что они скорее «карикатуры на то, чем хотят быть» (Там же. С. 217).

58

Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991. С. 10.

59

Бердяев Н. А. Царство духа и царство Кесаря. М., 1995. С. 333.

60

Хомяков А. С. Вера и исследование //http://www.benjamin.ru/logos/khomiakov/0001html. C. 1.

61

Хомяков А. С. Церковь одна // Там же. 0002html. C. 9.

62

Там же.

63

Хомяков, подобно многим славянофилам, считал, что общинный строй, существовавший когда-то в Древней Руси и все еще сохранившийся в деревнях, является основой для воплощения идей соборности, поскольку община опирается на взаимопомощь всех своих членов. Исконная же религиозность и смирение, а также терпение, свойственные русскому народу, предопределяют его главенствующую роль в этом процессе. Другими словами, соборность имеет свои корни уже в традиции и образе жизни русских.

64

Все стихотворения Хомякова цитируются по: Хомяков А. С. Стихотворения. М., 1861. В дальнейшем после цитат в скобках указываются названия стихотворений и страницы.

65

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков // www.vehi.net/berdyaev/khomyakov/index. html. C. 23.

66

Зеньковский В. В. История русской философии. М., 2001. С. 201.

67

Там же. С. 202.

68

Лествица, возводящая на небо, преподобного отца нашего Иоанна игумена Синайской горы. М., 1997. С. 291–292.

69

Там же. С. 292.

70

Хомяков А. С. Избранные статьи и письма. М., 2004. С. 40.

71

Там же.

72

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков. С. 41. Вся значимость строк о принимаемой «в молчаньи сердца сокровенна» истины Христа, может быть, полнее раскрывается при сопоставлении их со строками, посвященными Владимиру Крестителю в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона: «Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвигнуться?» (Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994. С. 81–83). И далее: «Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, реченное к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“» (Там же. С. 83).

73

Хомяков А. С. Церковь одна. С. 2.

74

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков. С. 25.

75

Там же.

76

Дмитриев А. П. А. М. Бухарев (архимандрит Феодор) как литературный критик // Христианство и русская литература. СПб., 1996. Сб. 2. С. 160.

77

См.: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1994; Любомудров А. М. Духовный реализм в литературе русского зарубежья: Б. К. Зайцев, И. С. Шмелев. СПб., 2003.

78

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 63–64.

79

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 263.

80

Цит по: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. С. 17.

81

Савин И. И. «Мой белый витязь…»: Сб.: Стихи и проза. М., 1989. С. 153. Далее цитаты даются по этому изданию с указанием страницы в скобках.

82

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. 4-е изд. М., 1900–1914. С. 114–115.

83

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1991. С. 200.

84

Лурье Л. Я. Вступит. ст. к кн.: Иван Прыжов. 26 московских пророков, юродивых, дур и дураков. СПб.; М., 1996. С. 6.

85

Цит по: Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. С. 17.

86

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1: Работы по историософии. М., 1994. С. 449. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страниц в скобках.

87

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 5. С. 21.

88

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 1. С. 229.

89

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 2. С. 112.

90

Там же. С. 108.

91

Там же. С. 9–10.

92

Там же. С. 3.

93

Там же. С. 43.

94

Там же. С. 108.

95

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 242.

96

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 8.

97

Хоружий С. С. После перерыва: Пути русской философии. СПб., 1994. С. 23.

98

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 225.

99

Там же. Т. 5. С. 42.

100

Там же. Т. 2. С. 42.

101

Там же. М., 1904. Т. 8. С. 136.

102

Там же. С. 339

103

Там же. Т. 2. С. 141.

104

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 210.

105

Казаков Н. И. Об одной идеологической формуле николаевской эпохи // Контекст. М., 1989. С. 13.

106

См.: Галактионов А. А., Никандров П. Ф. Славянофильство, его национальные истоки и место в истории русской мысли // Вопросы философии. 1966. № 6. С. 125.

107

Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 253.

108

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 1. С. 55.

109

Там же. Т. 2. С. 38.

110

Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1918. С. 4.

111

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 51.

112

Там же. Т. 8. С. 240.

113

См. более подробно об отличиях Запада и России в воззрениях славянофилов: Шапошников Л. Е. Очерки русской историософии XIX—XX вв. Н. Новгород, 2002. С. 50–54.

114

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. 3. С. 462.

115

Там же. Т. 8. С. 203.

116

Там же. Т. 5. С. 335.

117

Walicki A. W kregu konserwatywnej utopii. Warszawa, 1964. S. 363.

118

Аксаков К. С. Полн. собр. соч. М., 1861. Т. 1. С. 296.

119

Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 26.

120

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма: В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 320–339.

121

Там же. С. 528.

122

Герцен А. И. Былое и думы. Л., 1947. С. 304.

123

См.: Рудницкая Е. Л. Поиск пути. Русская мысль после 14 декабря 1825 г. М., 1999. С. 172; В раздумьях о России / Под ред. Е. Л. Рудницкой. М., 1996.

124

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 530.

125

Там же. С. 528.

126

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 225

127

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2003. С. 16.

128

Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 15.

129

Беркли Д. Соч. М., 1978. С. 46–48.

130

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 226.

131

Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. Письмо к Ю. Ф. Самарину // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 251–252.

132

Там же.

133

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Т. 20. М., 1980. С. 196–197.

134

Кант И. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. М., 1994. С. 248–249.

135

Хомяков А. С. Второе письмо о философии к Ю. Ф. Самарину // Русская беседа. 1860. Кн. 2.

136

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма. Т. 1. С. 388.

137

См.: Калинников К. А. Философия истории Канта // Кант И. Избранное: В 3 т. Т. 2. Калининград, 1998. С. 5–16.

138

Кант И. Из рукописного наследия. М., 2000. С. 553.

139

См.: Кузьмин А. Г. История России с древнейших времен до 1618 г.: В 2 кн. Кн. 1. М., 2003. С. 104–105.

140

Письма К. С. Аксакова князю В. А. Черкасскому / Публ. М. Маливанова // Записки отдела рукописей [РГБ]. М., 1995. Вып. 50. С. 212–213.

141

Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. С. 249.

142

См.: Юркевич П. Д. Философские произведения. М., 1990. С. 493.

143

Серебренников Н. В. Путь Хомякова // Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. I. С. 7.

144

Лурье В. М. «…Non autem procedit ita…» Еще раз о триадологической заметке Хомякова // Хомяковский сборник. Т. I. С. 302.

145

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М. 1994. С. 41. Далее ссылки на работы Хомякова, вошедшие в данное издание, даются в тексте. Римские цифры обозначают том, арабские – страницы.

146

Хомяков А. С. Письма П. М. и П. А. Бестужевым (1852–1858) // Хомяковский сборник. Т. I. С. 105.

147

Аксаков И. С. Письма к родным. 1849–1856. М., 1994. С. 234.

148

См.: Лейн Р. Публицистика Тютчева в оценке западноевропейской печати конца 1840-х – начала 1850-х гг. // Литературное наследство. М., 1988. Т. 97: Федор Иванович Тютчев. Кн. 1. С. 231–252; Цимбаев Н. И. Обретение Града. Тютчев: поэт или пророк // Историк и художник. М., 2004. № 4. С. 156–169.

149

Более точное название третьей брошюры: «Еще несколько слов православного христианина о западных вероисповеданиях. По поводу разных сочинений латинских и протестантских о предметах веры». Вторая работа была напечатана в 1855 году. Именно из нее взяты название данной статьи и эпиграф к ней.

150

Серебренников Н. В. Датировка «И.и.и.и.» Хомякова и опыт раскрытия аббревиатуры // Хомяковский сборник. Т. I. С. 274–282; Цимбаев Н. И. Сергей Соловьев. М., 1990. С. 230.

151

Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 336.

152

Хомяковский сборник. Т. I. С. 69.

153

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 275.

154

Там же. С. 258.

155

Там же. С. 345. В последних строках речь идет о крепостном праве и о винных откупах, которые давали доход казне и служили спаиванию народа.

156

Там же. С. 353.

157

Там же. С. 349.

158

Там же. С. 348.

159

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 6. С. 16.

160

Там же. С. 18.

161

Данные понятия в их культурно-историческом значении впервые вводятся в научный оборот Хомяковым. Первое было взято из библейской книги Бытия, где именем Куш обозначалась Эфиопия. Второе понятие, «колыбелью» которого является северо-восточный Иран с центром на «Кавказско-Араратской твердыне», обозначало особенности индоевропейских народов.

162

Керимов В. И. Историософия А. С. Хомякова. М., 1989. С. 9.

163

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 5. С. 530.

164

Там же. Т. 6. С. 409.

165

Там же. Т. 5. С. 276.

166

Там же. С. 206–207.

167

Там же. С. 528–529.

168

Там же. Т. 6. С. 411.

169

Там же. Т. 5. С. 131.

170

Там же. С. 174–175.

171

Щеглов Б. Ранние славянофилы как религиозные мыслители и публицисты. Киев, 1917. Ч. 1. К вопросу о сущности учения А. С. Хомякова. С. 89.

172

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 185.

173

Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Киев, 1991. С. 252.

174

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 1. С. 26.

175

Там же. С. 26–27.

176

См.: Самарин Ю. Ф. Соч. М., 1877. Т. 1. С. 267–268.

177

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. С. 7.

178

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 8. С. 395.

179

Лосев А. Ф. Русская философия // Введенский А. И., Лосев А. Ф., Радлов Э. Л., Шпет Г. Г. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991. С. 81.

180

Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. СПб., 1995. С. 144.

181

Соколов Н. М. А. С. Хомяков и Н. Я. Данилевский // Русский вестник. 1904. № 7. С. 148.

182

Страхов Н. Н. О книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» // Данилевский Н. Я Россия и Европа. М., 1991. С. 512. Определив данную теорию как учение о культурно-исторических типах, Данилевский в хронологическом порядке перечисляет их: египетский, китайский, ассирийско-вавилоно-финикийский, или халдейский (древнесемитический), индийский, иранский, еврейский, греческий, римский, новосемитический (аравийский). Кроме того, им выделяются два американских культурно-исторических типа – мексиканский и перуанский, которые не закончили своего развития, так как погибли «насильственной смертью». Действующие же при жизни Данилевского типы – отходящий европейский (романо-германский) и зарождающийся славянский.

183

Замалеев А. Ф., Осипов И. Д. Русская политология: обзор основных направлений. СПб., 1994. С. 64.

184

Шишкин Д. П. К вопросу о философии истории Н. Я. Данилевского // Некоторые вопросы историко-философской науки. М., 1984. С. 63.

185

Цимбаев Н. И. Славянофильство (из истории общественно-политической мысли ХIХ века). М., 1986. С. 90.

186

Пивоваров Ю. С. Николай Данилевский в русской культуре и мировой науке // Мир России. 1992. № 1. С. 212.

187

Страхов Н. Н. Жизнь и труды Н. Я. Данилевского // Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1995. С. ХХVII.

188

Зеньковский В. В. Русские мыслители и Европа. Критика европейской культуры у русских мыслителей. Париж, 1955. С. 134.

189

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 98.

190

Там же. С. 430–431.

191

Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки. СПб., 1890. Кн. 2. С. 293. Самые же ранние культурно-исторические типы Данилевский определял как первичные или аутохтонные, в которых «особые категории деятельности» (религиозная, культурная, политическая, общественно-экономическая) находились еще «в смешанном состоянии». Но начиная с еврейского культурно-исторического типа он называет их одноосновными – характеризующимися преимущественно какой-либо одной деятельностью из четырех. Только европейский тип именовался им двухосновным.

192

Галактионов А. А. Комментарии // Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 499.

193

Михайловский Н. К. Вико и его «Новая Наука» // Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. СПб., 1909. Т. 3. С. 100.

194

Завитневич В. З. Алексей Степанович Хомяков. Молодые годы, общественная и научно-историческая деятельность Хомякова. Киев, 1902. Т. 1. С. 235–236, 422.

195

Цит по: Кошелев В. А. Парадоксы Хомякова // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 3.

196

П. А. Флоренский справедливо писал: «Всякий вопрос о славянофилах и славянофильстве на три четверти, кажется, обращается в вопрос о Хомякове, и самая славянофильская группа мыслится как “Хомяков и другие”. Справедливо это? Полагаем, что да…» (Флоренский П. Около Хомякова (Критические заметки). Сергиев Посад, 1916. С. 11–12).

197

Цимбаев Н. И. Славянофильство. Из истории русской общественно-политической мысли ХIХ века. М., 1986. С. 5–55.

198

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 96–97.

199

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. T. IX. М., 1956. C. 156.

200

Цит. по: Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 24.

201

Лясковский В. Алексей Степанович Хомяков. Его жизнь и сочинения. М., 1897. С. 18.

202

Подробнее см.: Сухов А. Д. Хомяков, философ славянофильства. М., 1993. С. 64–65.

203

Цит. по: Радугин А. А. Философия. Курс лекций. М., 1995. С. 198.

204

Подробнее см.: Досталь М. Ю. Славянский мир и славянская идея в философских представлениях и «практике» ранних славянофилов // Славянский альманах 2000. М., 2001. С. 86–87.

205

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 442.

206

Там же. С. 537.

207

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 166.

208

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 421–422.

209

Там же. С. 489.

210

Там же. С. 491.

211

Там же. С. 491–492.

212

Там же. С. 492.

213

Подробнее см.: Лаптева Л. П. Русская историография гуситского движения. М., 1978.

214

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 499.

215

Подробнее см.: Благова Т. И. Родоначальники славянофильства… С. 20.

216

В.Р.К. [Кавелин К. Д.] Польский вопрос. Письмо А. С. Хомякова к А. О. Смирновой. М., 1881. С..2.

217

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 4. С. 204.

218

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 166.

219

Там же. С. 4.

220

Там же. С. 3.

221

Там же. С. 4.

222

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 255–256.

223

Подробнее см.: Досталь М. Ю. Основные проблемы истории славян в журнале «Русская беседа» (1856–1860) // Исследования по историографии стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1991. С. 36–37.

224

Хомяков А. С. К сербам. Послание из Москвы. Лейпциг, 1860. С. 18.

225

Там же. С. 99.

226

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. I: Работы по историософии. М., 1994. С. 458, 462.

227

Хомяков А. С. Замечание на статью г. Соловьева «Шлёцер и антиисторическое направление» // Там же. С. 533.

228

Здесь и далее цифрами в скобках указываются ссылки на страницы издания: Хомяков А. С. «Семирамида». И<сследование> и<стины> и<сторических> и<дей> // Там же. С. 17–446.

229

О коллизиях любительства и научности, а также «систематичности» и «художественности» в «Семирамиде» см.: Кошелев В. А. Парадоксы Хомякова. Заметки и наблюдения. М., 2004. С. 149–152, 168–170.

230

Голан А. Миф и символ. М., 1993.

231

Мурьянов М. Ф. Из символов и аллегорий Пушкина. М., 1996. С. 22 (курсив М. Ф. Мурьянова).

232

Эту пятиэлементную композицию («соёмбо») можно увидеть также на гербе современной Монголии.

233

Мурьянов М. Ф. Из символов и аллегорий Пушкина. С. 22. Автор со ссылкой на акад. В. В. Бартольда отмечает, что символ «магометанской луны» не имеет ясного объяснения своего исходного смысла.

234

Еще один пример автономного (в указанном смысле) и вполне «кабинетного» по сути толкования можно найти у преп. Максима Грека, который видел в кресте символ высоты, возвышения, подъема, а в полумесяце – либо символ преодолеваемой горизонтальности, либо даже греческую букву «ипсилон», намекающую на греческое же слово «высота» (Максим Грек. О полукружии в виде молодого месяца, находящемся под крестом на церквах // Максим Грек. Соч. Сергиев Посад, 1911. Ч. III. С. 81–82).

235

Костомаров Н. О значении критических трудов К. Аксакова по Русской истории. СПб., 1861. С. 29–30.

236

Там же. С. 4.

237

Аксаков К. С. Полн. собр. соч. М., 1889. Т. 1: Сочинения исторические / Под ред. И. С. Аксакова. С. 131.

238

Цит по: Костомаров H. О значении критических трудов К. Аксакова по Русской истории. С. 28–29.

239

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 12.

240

Там же. С. 81.

241

Там же. С. 121.

242

Хомяков А. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России» // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. С. 224.

243

Там же. С. 240.

244

Там же. С. 234–235.

245

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 12.

246

Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. Т. 1. М., 1992. С. 33.

247

Аксаков К. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 28.

248

Там же. С. 147.

249

Хомяков А. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России». С. 218.

250

Там же. С. 220–221.

251

Благова Т. И. Родоначальники славянофильства А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. С. 123.

252

Герцен А. И. Соч.: В 30 т. Т. 5. Genev; Bale; Lyon, 1878. С. 277.

253

Цит. по: Костомаров H. О значении критических трудов К. Аксакова по Русской истории. С. 13–14.

254

Пирумова Н. А. И. Герцен о русском историческом процессе. М., 1953. С. 11.

255

Герцен А. И. Соч.: В 30 т. Т. 5. С. 188.

256

Там же.

257

Там же. С. 37.

258

Там же. С. 184.

259

Там же. С. 207.

260

Там же. С. 208.

261

Там же. С. 207.

262

Там же. С. 194.

263

Страхов Н. Н. Жизнь и труды Н. Я. Данилевского // Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1995. С. XXIX.

264

Там же. С. ХХVIII.

265

Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996. С. 246.

266

Бестужев-Рюмин К. Н. Теория культурно-исторических типов // Данилевский Н. Я Россия и Европа. СПб., 1995. С. 434.

267

Соколов Н. М. А. С. Хомяков и Н. Я. Данилевский // Русский вестник. 1904. № 7.

268

Васильев А. В. Миру – народу. Пг, 1908. С. 133.

269

Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции. СПб., 1902. С. 274.

270

Там же. С. 288.

271

Миллер О. Ф. Славянство и Европа. СПб., 1889. С. 273.

272

Францев В. А. А. С. Хомяков поэт-славянофил // Хомяков А. С. Стихотворения. Прага, 1934. С. 42.

273

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 430–431.

274

Русь. 16 ноября 1885.

275

Хомяков А. С. Семирамида // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 442–443.

276

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. «Семирамида». И(сследование)И(стины)И(сторических) И(дей). М., 1994. С. 19.

277

Там же. С. 39.

278

Хомяков А. С. Семирамида // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 22.

279

Там же.

280

Там же.

281

Там же. С. 188.

282

Там же.

283

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1904. Т. 2. С. 43.

284

См.: Ильин И. А. Наши задачи. М., 1993. Т. 1. С. 193.

285

См.: Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. и письма: В 6 т. Т. 3. М., 2003.

286

Там же. С. 198.

287

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 3-е изд. М., 1900. Т. VIII. С. 200–201.

288

ЦГАОР. Ф. 109. Экземпляр записки с пометами Александра II.

289

Письмо Ю. Самарина от 7.05.1861 // НИОР РГБ. Ф. Самариных. Ед. хр. 140. Л. 1.

290

Самарин Ю. Ф. Соч. М., 1877–1911. Т. IV. С. 505.

291

Захаров Н. А. Система русской государственной власти. М., 2002. С. 319

292

Свящ. Павел Флоренский. Соч. М., 1996. Т. 2. С. 298.

293

Там же.

294

Там же. С. 298–299.

295

Там же. С. 298.

296

Хомяков А. С. Соч. В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 199. Далее ссылки на это издание даются в тексте статьи с указанием страницы в скобках.

297

Цит. по: Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. 1. С. 155.

298

Теория государства у славянофилов: Сб. статей. СПб., 1898. С. 44

299

Там же. С. 30.

300

См.: Афанасьев Э. В. Духовные основы нравственной экономики в свете православных традиций. М., 2003.

301

Хомяков А. С. Об общественном воспитании в России // Быть России в благоденствии и славе. М., 2002. С. 359.

302

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М., 1935. Т. 6. С. 23.

303

Хомяков А. С. Об общественном воспитании в России. С. 372.

304

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 115.

305

Подробнее см.: Лука (Войко-Ясенецкий), свт. Наука и религия. Ростов н/Д, 2001. С. 149–244.

306

Ключевский В. О. История сословий в России. Пг, 1918. С. 120–121.

307

Там же. С. 229.

308

Цит. по: Россия перед вторым пришествием. Тифлис, 1995. С. 266–267.

309

Цит. по: О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 353.

310

Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской философской культуре. С. 216.

311

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 140.

312

Вебер М. Избр. произведения. М., 1990. С. 202.

313

Там же. С. 206.

314

Шлезингер Арт. М. Циклы американской истории. М., 1992. С. 351.

315

Бакунин М. Государственность и анархия. М., 1918. С. 314.

316

Вебер М. Избр. произведения. С. 315.

317

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 484.

318

Физико-математическое образование получили А. И. Герцен, В. С. Соловьев, П. А. Флоренский, А. И. Солженицын и ряд других мыслителей, оставивших заметный след в гуманитарной культуре России.

319

А. С. Пушкин был знаком с А. С. Хомяковым и в письме к жене отметил помолвку А. С. Хомякова и Е. М. Языковой. Cм.: Пушкин А. С. Письма к жене. Л., 1987. С. 77.

320

Хомяков А. С. Собр. соч. М., 1914. Т. 1. С. 321.

321

Холодный В. Н. А. С. Хомяков – дилетант и провидец постхристианского «завета» // Вопросы философии. 2001. № 8. С. 153.

322

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 1906. С. 136.

323

Бердяев Н. А. О характере русской религиозной мысли XIX века // Н. Бердяев о русской философии. Свердловск, 1991. Ч. 2. С. 12.

324

Межуев В. М. О национальной идее // Вопросы философии. 1997. № 12. С. 7.

325

Пустарнаков В. Ф. Снова примат религиозной идеологии? // Вопросы философии. 1995. № 2. С..67.

326

Кантор К. М. Четвертый виток истории // Вопросы философии. 1996. № 8. С. 23.

327

Там же.

328

Там же. С. 40.

329

Кантор К. М. Евразийство: за и против, вчера и сегодня // Вопросы философии. 1995. № 6. С. 48.

330

Люкс Л. «Особые пути» – «пути в никуда»? – О крахе особых путей России и Германии в XX веке // Вопросы философии. 2001. № 12. С. 40.

331

Кантор К. М. Четвертый виток истории. С. 19.

332

Там же. С. 19–20.

333

Кантор К. М. Евразийство: за и против, вчера и сегодня. С. 43.

334

См.: Пустарнаков В. Ф. Снова примат религиозной идеологии? С. 70–71.

335

Там же. С. 71.

336

Кантор В. К. Пушкин, или Формула русской истории // Вопросы философии. 1999. № 7. С. 43.

337

Там же. С. 42.

338

Гореликов Л. А., Лисицина Т. А. Русский путь. Опыт этнолингвистической философии. Новгород, 1999. Ч. 3. Судный час русской идеи. С. 41.

339

Там же. С. 5.

340

Там же. С. 37.

341

Там же. С. 11.

342

Хомяков А. С. Избр. статьи и письма. М., 2004. С. 44.

343

Щеглов Б. Ранние славянофилы как религиозные мыслители и публицисты. Киев, 1917. Ч. 1. С. 54.

344

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 1. С. 83.

345

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства. А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 191.

346

Хомяков А. С. По поводу отрывков, найденных в бумагах И. В. Киреевского // Философские науки. 1991. № 11. С. 148.

347

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 187.

348

См.: Щеглов Б. Ранние славянофилы как религиозные мыслители и публицисты. С. 46.

349

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 517.

350

Хомяков А. С. Избр. статьи и письма. С. 129.

351

Там же. С. 72.

352

Концепция модернизации российского образования на период до 2010 года // Вестник образования России. 2002. № 6. С. 23.

353

Хомяков А. С. Избр. статьи и письма. С. 207.

354

Там же. С. 215.

355

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 3-е изд. М., 1906. Т. 7. С. 446.

356

Там же. С. 446.

357

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 4-е изд. М., 1914. Т. 8. С. 339.

358

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 3-е изд. М., 1906. Т. 5. С. 235.

359

Там же. С. 225.

360

Хомяков А. С. Соч. СПб., 1916. Т. 1. С. 517.

361

Аксаков К. С. Полн. собр. соч. М., 1861. Т. 1. С. 202.

362

Самарин Ю. Ф. Соч. М., 1877. Т. 1. С. 39.

363

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 85.

364

Там же.

365

Яковец Ю. В. Циклы. Кризисы. Прогнозы. М., 1999. С. 396.

366

Панарин А. С. Православная цивилизация в глобальном мире. М., 2002. С. 23.

367

См.: Панарин А. С. Искушение глобализмом // Россия и мир: итоги ХХ века. 2000. № 1. С. 62.

368

Там же. С. 62–65.

369

Панарин А. С. Православная цивилизация в глобальном мире. С. 24.

370

Там же. С. 162.

371

См.: Рамоне И. Геополитика хаоса. М., 2001. С. 44.

372

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1959. Т. VIII. С. 53.

373

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1902. Т. 3. С. 15. Далее ссылки на это издание даются в тексте статьи в скобках: римскими цифрами обозначаются тома, арабскими – страницы.

374

Кошелев В. А. Парадоксы Хомякова // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 7.

375

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 111.

376

Холодный В. И. А. С. Хомяков – дилетант и провидец постхристианского «завета» // Вопросы философии. 2001. № 8. С. 149.

377

Хомяков А. С. Семирамида // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 97–98.

378

Там же. С. 119.

379

Там же. С. 279.

380

Холодный В. И. А. С. Хомяков – дилетант и провидец постхристианского «завета». С. 149.

381

Хомяков А. С. Семирамида. С. 279.

382

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 123.

383

Хомяков А. С. Семирамида. С. 462–463.

384

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 517.

385

Зеньковский В. В. История русской философии. Л., 1991. Т. 1; ч. 1. С. 195.

386

Цит. по: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. Жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 363.

387

Хомяков А. С. О зодчестве // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 473.

388

Цит. по: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. С. 360.

389

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 467–468.

390

Булгаков Сергий, протоиерей. Философия имени. Париж, 1953. C. 23–24.

391

См.: Булгаков С. Н. Свет невечерний: созерцания и умозрения // Булгаков С. Н. Образ Первообраз: Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1999. С. 360. На аналогичную хомяковской мифопоэтическую укорененность метафизики С. Н. Булгакова интересно указывает современный исследователь его творчества (см.: Роднянская И. Б. Чтитель и толмач замысла о мире // Там же. С. 10). Здесь неизбежно возникает вопрос, и в силу его особости вынесем его отдельно: говоря о Софии, мы вращаемся вокруг собственных культурно-редуцированных представлений или же наша мысль движется или покоится в том, что есть и составляет всегда уже наперед протокультурную онто-мифо-основу? В сущности это вопрос о возможности фило-Софии отнюдь не чужд Хомякову, хорошо понимавшему, что корни наших представлений уходят в бытийную толщу. Конечно же, во всей этой проблематике сказывается и конкретно-исторический план царящей вокруг Хомякова культурной атмосферы масонского «елагинского салона» (здесь можно вспомнить и сочинение самого Ивана Елагина «Приношение Премудрости»), уходящего своими дальними корнями в не столь уж «просветительский» (в расхожем профаническом понимании), сколь эзотерический XVIII век, открытый невообразимо многому и не уступающий в этом отношении современному нам постмодернизму…

«София <…> “девичье” имя Екатерины, претендовавшей на воплощение мифологических интеллектуальных образов – Минервы, Фелицы, Семирамиды», – отмечает исследовательница творчества В. С. Соловьева, указывая на то, что «многие русские мыслители заново открывали для себя софийные сюжеты, сами того не подозревая, продолжали традицию, идущую из XVIII века» (Артемьева Т. В. Тайные пути философского духа: От Ивана Елагина к Владимиру Соловьеву // Соловьевский сборник: Мат-лы междунар. конф. «В. С. Соловьев и его философское наследие». М., 2001. С. 62).

392

Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М., 1993. С. 85.

393

Цит по: Стихотворения А. С. Хомякова. М., 1910.

394

Ha это обратил наше внимание в частной беседе покойный приснопамятный Александр Викторович Михайлов.

395

Хомяков A. С. Письма к Аксаковым // Хомяков A. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 1900. С. 358.

396

См.: Камчатнов А. М. К лингвистической герменевтике древнерусского слова МИРЪ // Герменевтика древнерусской литературы: В 2 ч. Ч. 2. Сб. 6. М., 1994.

397

Хомяков A. С. Записки о всемирной истории // Хомяков A. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 5. С. 31.

398

Там же. С. 71.

399

См.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. T. 2. М., 1900; Хомяков А. С. О Церкви. Берлин, 1926; Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2: Работы по богословию. М., 1994; Хомяков A. С.. Сочинения богословские. СПб., 1995.

400

Хомяков A. С. По поводу разных сочинений латинских и протестантских // Хомяков A. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. С. 194.

401

См., например: Юнг К.-Г. Психология и религия // София: Издание Новгородской епархии / Гл. ред. В. В. Мусатов. 1992. № 3. С. 14; Хайдеггер М. Время картины мира // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С. 93–94; Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Вопросы философии. 1990. № 7. С. 167.

402

Хомяков А. С. По поводу послания архиепископа парижского // Хомяков A. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. T. 2. С. 140.

403

Там же. С. 141.

404

См.: Самарин Ю. Ф. Предисловие // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2; Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912.

405

Хомяков А. С. По поводу разных сочинений латинских и протестантских // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. С. 247.

406

Там же. С. 238.

407

Там же. C. 238–239.

408

Там же. С. 238; Хомяков А. С. Письмо о философии к Ю. Ф. Самарину (Предсмертное неоконченное сочинение) // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 334.

409

См.: Хомяков А. С. По поводу разных сочинений латинских и протестантских // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. С. 221.

410

См.: Аверинцев С. С. Как нить Ариадны… // Юность. 1987. № 12. Подобно А. В. Михайлову, писавшему аналогичные вещи о феномене «барокко», ученый очень глубоко показывает абсолютное порубежье феномена «романтизма», не только оставляющего традиционалистскую модель культуры, но и постепенно обнажающего ее конкретно-исторические и геолокальные мифоосновы. См. также: Аверинцев С. С. Риторика как подход к обобщению действительности // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981.

411

См.: Эдельштейн Ю. М. Проблемы языка в памятниках патристики // История лингвистических учений. Средневековая Европа. Л., 1985.

412

См.: Кожинов В. В. Возрождение или Средневековье? // Русская литература. 1973. № 3; Померанц Г. Долгая дорога истории // Знамя. 1991. № 11; Барабаш Ю. Сад и Вертоград. Гоголевское барокко: на подступах к проблеме // Вопросы литературы. 1993. Вып. 1.

413

Михайлов А. В. Поэтика барокко: завершение риторической эпохи // Историческая поэтика: литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994. С. 329–330.

414

Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова // Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. C. 42.

415

Цит по: Богомолов Моисей, иеромонах, Булгаков Н. А., Яковлев-Козырев А. А. Православие, армия, держава. М., 1993. С. 39.

416

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. C. 135.

417

См.: Хомяков А. С. Сравнение русских слов с санскритскими // Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 5

418

См.: Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. Л., 1940. С. 131–132.

419

Кошелев В. А. Парадоксы Хомякова // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1: Работы по историософии. М., 1994.

420

См., например: Тарасов Б. Н. Тютчев и Паскаль (антиномии бытия и сознания в свете христианской онтологии) // Русская литература. 2000. № 3, 4; Селезнев А. И. Лирика Ф. И. Тютчева в русской мысли второй половины XIX – начала ХХ вв. СПб., 2002.

421

См.: Князев Г. Хомяков и граф А. Толстой // Русский вестник. 1901. Ноябрь; Матвеев П. Алексей Степанович Хомяков // Русские поэты. СПб., 1904; Глинский Б. А. С. Хомяков перед судом потомства // Русские поэты. СПб., 1904; Радлов Э. О поэзии Хомякова // Сергею Федоровичу Платонову ученики, друзья, почитатели. СПб., 1911; Арсеньев Н. А. С. Хомяков // Грани. 1958. № 38; Ширяев Б. Н. Молитва за землю русскую (Хомяков) // Религиозные мотивы в русской поэзии: Ломоносов – Пастернак. Брюссель, 1960.

422

Глинский Б. А. С. Хомяков перед судом потомства. С. 915.

423

Кожинов В. В. О тютчевской плеяде поэтов // Поэты тютчевской плеяды. М., 1982; Греков В. Стезею нагорною // Поэзия. 1989. № 54; Дунаев М. М. Православие и русская литература. М., 2001. Ч. I—II.

424

См., например, мнение В. Ф. Пустарнакова в статье «Основные вехи истории и особенности развития российского шеллинговедения и историографии “русского шеллингианства” в ХIХ столетии»: «Пребывая в Мюнхене и лично встречаясь с Шеллингом, Тютчев доказывал ему невозможность совмещения религии и философии, несостоятельность философских истолкований Шеллингом догматов христианства. <…> Существует точка зрения, согласно которой взгляды Тютчева формировались под влиянием Шеллинга. Но это неверно. Для Тютчева характерно как раз не шеллингианское, не натурфилософское, а теистическое видение природы. В отечественное шеллинговедение он вошел как критик попытки позднего Шеллинга согласовать философию и религию» (Философия Шеллинга в России. СПб., 1998. С. 79).

425

Маймин Е. А. Русская философская поэзия. М., 1976. С. 55.

426

Преп. Исаак Сирин пишет: «О, какая глубина богатства, какой великий замысел и какая высокая премудрость у Бога! О, какое сострадательное милосердие и какая благость у Создателя! С какой мыслью и с какой любовью сотворил Он этот мир и привел его в бытие!.. Какая любовь была источником сотворения мира!.. Любовью привел Он мир в бытие; любовью ведет Он его в этом его временном образе существования; любовью Он приведет его к тому чудному изменению <…> в любви заключается исход всей истории существования твари» (Преподобный Исаак Сирин. О божественных тайнах и о духовной жизни. СПб., 2003. С. 205).

427

Свт Григорий Палама: «Ради нас Он простер над всем этим чувственным миром небо, воздвигнув как бы некий общий и для всех в равной мере сущий шатер <…> оно несет с собою и множество звезд, дабы мы и из этого познали мимотечность настоящей жизни. <…> Ради нас, прежде нас Он сотворил великое светило в начале дня, и – меньшее в начале ночи, и установил их, как и прочие звезды, на тверди небесной, дабы они служили нам знамениями. <…> Итак, они созданы ради нас, одаренных <…> ощущением красоты видимого мира, умом же через чувства воспринимающих эти знамения» (Беседы (Омилии) святителя Григория Паламы. М., 1993. Ч. 1. С. 32–33).

428

Преп. Иоанн Лествичник: «Блажен тот, кто помышлением о красотах небесных угашает огонь, который возгорается при виде земных красот» (Преподобный Иоанн, игумен Синайской горы. Лествица. М., 2002. С. 148).

429

Человек приходит в мир, по словам св. Григория Нисского, «частию зритель, а частию владыка, чтобы через наслаждение приобрел он познание о Подателе, а по красоте и величию видимого исследовал неизреченное» (Творения святого Григория Нисского. М., 1861. С. 85).

430

Как бы споря с язычниками, обращается свт. Григорий Богослов к христианам: «Не надо человеку поклоняться твари, даже небесным телам, ни самому небу, украшенному многими внутренними красотами, этому безмолвно вещающему и вместе велегласному проповеднику того искусства, которое водрузило и гармонически связало эту вселенную, чтобы человек в видимом постигал невидимое. Ибо кто видит великолепный дом, тот представляет себе и соорудившего дом; и корабль есть неговорящий провозвестник о строителе корабля» (Григорий Богослов, свт. Избранные слова. М., 2002. С. 225–226).

431

«Смотрите, какая картина, – говорил преп. Варсонофий Оптинский, указывая на луну, светящую сквозь деревья. – Это осталось нам в утешение <…> хотя это только намек на ту дивную, недомысленную красоту, которая была создана первоначально. Мы не знаем, какая тогда была луна, какое солнце, какой свет… Все это изменилось по падении» (Душеполезные поучения преподобных оптинских старцев. Изд. Введенской Оптиной пустыни, 2003. Т. 2. С. 163).

432

Котляревский Н. А. С. Хомяков как поэт // Русская мысль. 1908. Кн. Х. С. 6.

433

Маймин Е. А. Русская философская поэзия. С. 56.

434

Там же. С. 53.

435

См., например, у свт. Григория Богослова: «Все здешнее – смех, пух, тень, призрак, роса, дуновение, перо, пар, сон, волна, поток, след корабля, ветер, прах, круг, вечно кружащийся, возобновляющий все подобно прежнему, – во временах года, днях, ночах, трудах, смертях, заботах, забавах, болезнях, падениях, успехах» (Григорий Богослов, свт. Избранные слова. С. 191); жизнь есть «колесо, вертящееся на неподвижной оси», ее можно сравнить «с дымом, или с сновидением, или с полевым цветком… Персть, брение, кружащийся прах!» (Там же. С. 536); «Мы – то же, что беглый сон, неуловимый призрак, полет птицы, корабль на море, следа не имеющий, прах, дуновение, весенняя роса, цвет, временем рождающийся и временем облетающий» (Там же. С. 544).

436

Маймин Е. А. Русская философская поэзия. С. 55.

437

Говоря о человеке, свт Григорий Богослов выявляет целый поток антиномий: «Зритель видимой твари, таинник твари умосозерцаемой, царь над тем, что на земле, подчиненный Горнему Царству, земной и небесный, временный и бессмертный, видимый и умосозерцаемый, ангел, который занимает середину между величием и низостью, один и тот же есть и дух и плоть» (свт. Григорий Богослов, Избранные слова. С. 97). О той же двойственности говорит и св. Иоанн Дамаскин: «Бог Своими руками творит человека и из видимой, и из невидимой природы как по Своему образу, так и подобию: тело образовав из земли, душу же, одаренную разумом, дав ему посредством своего вдуновения» (Дамаскин И. Точное изложение православной веры. М.; Ростов н/Д, 1992. С. 151); о ничтожестве человека сокрушается и преп. Симеон Новый Богослов: «Увы, насколько лишены мы Божественного достоинства! Насколько удалены от жизни вечной! Сколь небо отстоит от земли преисподних <…>, настолько или даже еще более все мы поистине отстоим от достоинства Божия и Божественного созерцания <…> и сидя в преисподней, хотим еще философствовать о том, что над землею» (Божественные гимны преподобного Симеона Нового Богослова. Сергиев Посад, 1917; цит. по: Фототипич. изд. 1989. С. 222).

438

Душеполезные поучения преподобных оптинских старцев. 2003. Т. 1. С. 565.

439

Там же. Т. 2. С. 35.

440

Там же. С. 57.

441

Хомяков А. С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988. С. 154.

442

Там же. С. 63.

443

Там же. С. 136.

444

Там же. С. 137.

445

Там же. С. 157.

446

Там же. С. 63.

447

Егоров Б. Ф. А. С. Хомяков – литературный критик и публицист // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 28.

448

Анализируемые в данной заметке тексты приводит в своей книге «Эстетические и литературные воззрения русских славянофилов (1840–1850-е годы)» (Л., 1984. С. 90–91) и B. А. Кошелев, однако он не касается вопроса об источниках и параллелях к ним.

449

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 61. Далее цитаты по этому изданию даны в тексте с указанием страниц в скобках.

450

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. XIII. [Л.], 1937. С. 167. См. также: Строганов М. В. «Египетские ночи» // Незавершенные произведения А. С. Пушкина. М., 1993. C. 72–73.

451

Русские эстетические трактаты первой трети XIX века: В 2 т. Т. 2. М., 1974. С. 215.

452

Шеллинг Ф. В. Й. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1987. С. 480.

453

Русские эстетические трактаты первой трети XIX века. Т. 2. С. 90.

454

Там же. С. 293.

455

Боратынский Е. А. Стихотворения. Письма. Воспоминания современников. М., 1983. С. 238. См. также: Эстетические отношения искусства и действительности: Словарь-справочник. Тверь, 1998. С. 24–25, 40–41, 66–67.

456

Цит. по: Грибоедов А. С. Письмо к П. А. Вяземскому от 21 июля 1824 // Грибоедов А. С. Соч. М., 1988. С. 499.

457

Литературное наследство. М., 1952. Т. 58. С. 37.

458

Шевырев С. Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов. М., 1836. С. 290.

459

Хомяков А. С. Семирамида // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 30.

460

Жихарев С. П. Записки современника. Л., 1989. Т. 2. Дневник чиновника. Воспоминания старого театрала. С. 277.

461

Боратынский Е. А. Письмо к Н. В. Путяте от июня (?) 1831 // Боратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., 1951. С. 495.

462

Батюшков К. Н. Разные замечания, 1810–1811 // Батюшков К. Н. Соч.: В 2 т. Т. II. М., 1989. С. 29.

463

Батюшков К. Н. Прогулка в Академию Художеств, 1814 // Там же. Т. I. С. 85–86.

464

Катенин П. А. Письмо к Н. И. Бахтину от 8 февраля 1830 // Катенин П. А. Размышления и разборы. М., 1981. С. 304.

465

Катенин П. А. Письмо к Н. И. Бахтину от 20 мая 1828 // Там же. С. 282.

466

Пушкин А. С. Письмо к Н. И. Гнедичу от 27 сентября 1822 года // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. XII. С. 48.

467

Вяземский П. А. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1982. С. 96.

468

Вацуро В. Э. Из разысканий о Пушкине. 2. «Побежденная трудность» // Временник Пушкинской комиссии. 1972. Л., 1974. С. 104–105. Здесь же приведено несколько (очень немного) параллелей из современников Пушкина.

469

См. об этом: Эстетические отношения искусства и действительности. С. 14, 23, 38, 50.

470

Грибоедов А. С. Письмо к П. А. Катенину от первой половины января – 14 февраля 1825 // Грибоедов А. С. Соч. С. 509.

471

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 91.

472

Там же. С. 96–97.

473

Цит. по: Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии // Благова Т. И. Родоначальники славянофильства А. С. Хомяков и И. В. Киреевский. М., 1995. С. 267.

474

Хомяков А. С. О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России // Там же. С. 235.

475

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 442. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страниц.

476

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 187.

477

Там же. С. 191.

478

Скиф В. П. Незримо времени теченье // Москва. 2004. № 3. С. 75.

479

Споров Б. Ф. Под великим куполом небес // Там же. 2004. № 4. С. 7.

480

Наш современник. 1990. № 9. С. 11.

481

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России». С. 227.

482

Лосев А. Ф. Родина // Русская идея. М., 1992. С. 422.

483

Калинин М. Золотистых полей запеканки // Москва. 2004. № 3. С. 99.

484

Логвинов А. Перед ликом небесной царицы… // Наш современник. 2004. № 4. С. 3.

485

Булгаков С. Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 19.

486

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 195.

487

Палькин Н. Е. Поэма раздумий // Наш современник. 2004. № 4. С. 207.

488

Свенцицкий В. П. Антихрист. Записки странного человека // Антихрист. Антология. М., 1995. С. 162.

489

Соловьев В. С. Литературная критика. М., 1990. С. 364.

490

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России» // Благова Т. И. Указ. соч. С. 238.

491

Там же. С. 237.

492

Кузнецов Ю. П. Стихи. М., 1978. С. 194.

493

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 196.

494

Новый мир. 1995. № 11. С. 69.

495

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России». С. 223.

496

Цит. по: Хомяков А. С. О современных явлениях в области философии. С. 264.

497

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 195.

498

Кублановский Ю. М. Чужбинное. М., 1993. С. 31.

499

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 192.

500

Кедров К. Поэтический космос. М., 1989. С. 258.

501

О. Серафим Роуз. Православие и религия будущего. С. 88.

502

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России». С. 221.

503

Розанов В. В. Соч. М., 1990. С. 341.

504

Эпштейн М. Парадоксы новизны: О литературном развитии ХIХ – начала ХХ века. М., 1988. С. 400.

505

О. Серафим Роуз. Православие и религия будущего. С. 14.

506

Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 59–60.

507

Хомяков А. С. Аристотель и всемирная выставка. С. 194.

508

Хомяков А. С. О старом и новом // Русская идея. М., 1992. С. 62.

509

Хомяков А. С. По поводу статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России». С. 233.

510

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 114. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте статьи с указанием страницы в скобках.

511

Лебедев Е. Н. Поэзия славянофилов // Литературные взгляды и творчество славянофилов (1830–1850-е годы). М., 1978. С. 347.

512

Кошелев А. И. Записки. М., 1991. С. 86.

513

Гоголь Н. В. Духовная проза. М., 1992. С. 240. Далее ссылки приводятся по этому изданию с указанием в тексте статьи номера страницы в скобках.

514

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. VIII. М.,1900. С. 211. Далее письма и критические материалы Хомякова приводятся по этому изданию с указанием в тексте статьи номера тома и страницы в скобках.

515

Святитель Игнатий Брянчанинов. Соч.: В 7 т. Т. I. М., 1993. С. 548. Далее аскетические опыты святителя Игнатия Брянчанинова приводятся по этому изданию с указанием в тексте статьи номера тома и страницы в скобках.

516

Ильин Н. П. Трагедия русской философии // Москва. 2001. № 3. С. 208.

517

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 5. М., 1957. С. 419.

518

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 2. М., 1937. С. 85.

519

Кузнецов Ю. П. Воззрение // Наш современник. 2004. № 1. С. 104.

520

Gratieux A. A. S. Khomiakov (1804–1860) et le Mouvement slavophile. Paris, 1939. Vol. 1. P. 29; Мазур Н. Н. Жизнь и мировоззрение А. С. Хомякова в «дославянофильский» период (1804–1837): Автореф. … канд. филол. наук. М., 2000. С. 3. В том же духе рассуждает об особой важности изучения биографий славянофилов С. В. Смирнов, ссылающийся в свою очередь на П. А. Флоренского (Смирнов С. В. И. С. Аксаков и ярославское краеведение // Славянофильство и современность: Сб. статей. СПб., 1994. С. 252).

521

Эти факты впервые отмечены: Погодин М. П. Воспоминания об Алексее Степановиче Хомякове // Русская беседа. 1860. № 2. С. 11 7-й пагинации; Лясковский В. Н Алексей Степанович Хомяков. Его жизнь и сочинения. М., 1897. С. 15, 17, 48. Произведения живописи и графики, приписываемые Хомякову, но неизученные, а порой не имеющие надежной атрибуции, хранятся в собраниях Государственного Исторического музея, Государственного музея-усадьбы «Мураново» им. Ф. И. Тютчева и Государственного музея-заповедника «Абрамцево».

522

Лясковский В. Н. Алексей Степанович Хомяков. Его жизнь и сочинения. С. 48.

523

Автор благодарен С. С. Степановой за возможность еще до выхода ее книги ознакомиться с диссертацией «Художественная среда Москвы второй трети XIX века», где он почерпнул ряд новых для себя фактов. Однако некоторые излагаемые в книге С. С. Степановой обстоятельства деятельности Хомякова в МХО, на наш взгляд, нуждаются в уточнении.

524

Согласно хранящейся в архиве Государственного Эрмитажа «Книги для внесения билетов, выданных художникам и любителям живописи…», 7 мая 1827 года отставному поручику Хомякову был выдан билет № 390 «во удостоверение данного дозволения копировать оригиналы Императорского Эрмитажа» (АГЭ. Ф. I. Оп. II. Ед. хр. 4. Л. 25). Нами не обнаружено никаких упоминаний Хомякова ни в «Книге <…> для записывания выпускаемых из Ермитажу копий с картин» (Там же. Ед. хр. 54), ни в «Реестре художникам и любителям, копирующим с картин Эрмитажа» (Там же. Ед. хр. 53). Вероятно, Хомяков не занимался в Эрмитаже копийной практикой в обычном ее понимании, а делал там карандашные зарисовки для памяти.

525

ОПИ ГИМ. Ед. хр. 2. Л. 88 об.—89, 93 об.; Хомяков А. С. Письма П. М. и П. А. Бестужевым (1852–1858) // Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. I. С. 85, 88, 90, 92, 95, 98, 100, 120; Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 8. С. 417. Вообще Хомяков высказывал намерение сделать не менее восьми портретов своей умершей жены – по портрету для всех их семерых детей и еще один для ее сестры П. М. Бестужевой (Хомяков А. С. Письма П. М. и П. А. Бестужевым. С. 98, 120).

526

Молва. 1831. № 39. С. 206–207 (цензурное разрешение от 29.09.1831).

527

О МХО и училище при нем см.: Степанова С. С. Московское училище живописи и ваяния. Годы становления. СПб., 2005; Молева Н. М., Белютин Э. М. Русская художественная школа первой половины XIX века. М., 1963. С. 326–340; Молева Н. М., Белютин Э. М. Русская художественная школа второй половины XIX – начала XX века. М., 1967. С. 63–95, 239–285; Дмитриева Н. А. Московское училище живописи, ваяния и зодчества. М., 1951.

528

Благовещенский А. А. Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве // Русский художественный архив. 1894. Вып. 1. С. 4.

529

Степанова С. С. Московское училище живописи и ваяния. С. 28.

530

Бывший член «Союза благоденствия» М. Ф. Орлов являлся устроителем и владельцем завода художественного стекла. О его «картине на стекле» Хомяков писал как о весьма замечательной в своей статье 1843 года «Письмо в Петербург о выставке» (Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 58.).

531

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 16 об.

532

Там же. Л. 17.

533

Там же. Л. 17–17 об.

534

Экстраординарное годичное собрание Художественного класса в Москве // Московский наблюдатель. 1835. Ч. II. С. 155, 156. Вероятно, Хомяков был причастен к этой публикации. В том же 1835 году он явился одним из пайщиков и авторов журнала «Московский наблюдатель». Причем в то время он был единственным среди основателей журнала, связанным с Художественным классом.

535

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 28–28 об.

536

В «Журнале заседаний» Общества было отмечено, что Хомяков принят в число членов Совета «согласно предложению» генерал-губернатора Москвы (РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 3. Л. 29).

537

Устав Московского художественного общества с историческим обозрением и списками членов оного. М., 1850. С. 19.

538

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 33.

539

Устав Московского художественного общества. С. 3.

540

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 63–63 об.

541

Устав Московского художественного общества. С. 5.

542

Москвитянин. 1843. Ч. VI. № 11. С. 536. Как указывает С. С. Степанова, речь, произнесенную губернатором Сенявиным, подготовил С. П. Шевырев.

543

Там же. С. 534.

544

Устав Московского художественного общества. С. 23. Из помещенных в этом издании справочных сведений видно, что статус почетного члена МХО впервые появился именно в 1843 году и это звание не могло быть присвоено Хомякову прежде – в 1837 году, как это полагает С. С. Степанова.

545

Вероятно, этому предшествовали работы Хомякова, оставшиеся неопубликованными или неизвестными. Так, проблему глубокой связи искусства и религии, а также другие эстетические вопросы Хомяков рассматривал в своих набросках конца 1830-х годов. Они были напечатаны уже после смерти автора под заглавием «О зодчестве». В этой связи надо назвать анонимно помещенную в газете «Молва» (13.12.1832) «Московскую сцену», автором которой, как полагаем, являлся Хомяков (Бадалян Д. А. Два неизвестных произведения ранней публицистики А. С. Хомякова // Мир романтизма. Вып. 6 (30): Мат-лы междунар. науч. конф. «Мир романтизма» (Х Гуляевских чтений). Тверь, 12–15 сентября 2002 г Тверь, 2002. С. 340–348). В ней автор касается проблемы народности только что поставленной в Большом театре оперы «Вадим».

546

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 63–64.

547

Степанова С. С. Московское училище живописи и ваяния. С. 210.

548

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 5. Л. 27 об.

549

Там же. Ед. хр. 6. Л. 83 об.

550

Лисовский В. Г. Академия художеств: Историко-искусствоведческий очерк. Л., 1982. С. 84.

551

Это ошибочное мнение впервые, вероятно, было высказано Н. А. Рамазановым (Рамазанов Н. А. Материалы для истории художеств в России. М., 1863. Кн. 1. С. 86), затем его повторили А. Петров (Петров А. Орлов Михаил Федорович // Русский биографический словарь. Том: Обезьянинов – Очкин. СПб., 1905. С. 359), Н. А. Дмитриева (Дмитриева Н. А. Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве. С. 32) и др.

552

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 1. Л. 40 об.

553

Александр Иванов в письмах, документах, воспоминаниях / Сост. И. А. Виноградов. М., 2001. С. 304–305.

554

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 70.

555

Там же. С. 78–79.

556

Там же. С. 82.

557

Статья предназначалась к публикации в журнале «Москвитянин», но была не пропущена цензурой и увидела свет лишь после смерти автора под редакторским заглавием «По поводу Гумбольдта».

558

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 220

559

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 6. Л. 83–83 об. Объявление о выставке было опубликовано в «Московских ведомостях» в № 26–28 от 1, 3 и 6 марта 1845 года (С. 172, 180, 188).

560

ОПИ ГИМ. Ф. 178. Ед. хр. 16. Л. 94.

561

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 7. Л. 21 об.

562

Там же. Ед. хр. 1. Л. 48 об. Подготовленный Хомяковым черновик этого отчета находится среди документов его личного фонда в ОПИ ГИМ (Ф. 178. Ед. хр. 16. Л. 94).

563

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 7. Л. 23 об.

564

Там же. Ед. хр. 1. Л. 48.

565

Устав Московского художественного общества. С. 27–28.

566

Московский городской листок. 1847. № 2. С. 7 (3).

567

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 267.

568

Степанова С. С. Московское училище живописи и ваяния. С. 70–71.

569

Там же. С. 210–211. С. С. Степанова ссылается на «написанный не без участия Рамазанова» фельетон С. Калошина в журнале «Зритель общественной жизни, литературы и спорта», подписанный «Не я» (1863. 22 июня (№ 24). С. 768).

570

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 157.

571

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 3. Ед. хр. 8. Л. 8. С. С. Степанова ошибочно датирует выход Хомякова из Совета МХО 1857 годом.

572

Московский городской листок. 1847. 21 января (№ 17). С. 70. Через неделю этот текст был перепечатан в газете «Московские ведомости» (28 января (№ 12). С. 91–92). Автор рассказа о коллекции, призывавший приобрести ее для училища, неизвестен. Однако стоит отметить, что в «Московском городском листке» помещали публикации несколько членов МХО, в том числе Хомяков.

573

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 54 об. Ссылаясь на него, эту же дату приводит и Я. В. Брук (БрукЯ. В. Из истории художественного собирательства в Петербурге и Москве в XIX в. // Государственная Третьяковская галерея: Очерки истории. 1856–1917. С. 48).

574

РГАЛИ. Ф. 680. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 5 об. – 6.

575

Хомяков А. С. О старом и новом. С. 212.

576

Там же. С. 213.

577

Там же. С. 227.

578

С. С. Степанова ошибочно полагает, что Хомяков вышел из состава МХО в 1857 году (С. 134, 249). Однако как почетный член общества Хомяков был свободен от уплаты ежегодных взносов и не имел причин к демонстративному разрыву с МХО.

579

Александр Иванов в письмах, документах, воспоминаниях. С. 613.

580

См.: Собко Н. П. Словарь русских художников <…> с древнейших времен до наших дней (XI—XX вв.). СПб., 1895. Т. II, вып. 1. С. 270–283. По оценке П. И. Нерадовского (который будучи хранителем Художественного отдела Русского музея пытался приобрести для него находившуюся у наследников Хомякова коллекцию Иванова), это собрание «после боткинского было самое значительное частное собрание картин Иванова как по содержанию, так и по количеству» (ВА ГРМ. Ф. 128. Ед. хр. 20. Л. 91). Подавляющее большинство их ныне находится в собрании Государственной Третьяковской галереи.

581

О нем см.: Загорская С. Г. Коллекционер Дмитрий Алексеевич Хомяков // Частное коллекционирование в России: Мат-лы науч. конф. «Випперовские чтения – 1994». Вып. XXVII. М., 1995. С. 150–159.

582

Там же. С. 152–153.

583

Степанова С. С. Московское училище живописи и ваяния. С. 49–50, 54–56. С. С. Степанова в связи с этим отмечает работы Н. Ю. Зограф (С. 202, 211), Н. Н. Коваленской, М. М. Алленова и Д. В. Сарабьянова (С. 202).

584

Там же. С. 50.

585

Рядовыми членами МХО являлись Д. А. Валуев, умерший в 1845 году, и Ю. Ф. Самарин, вышедший из него по собственному желанию в 1848 году.

586

Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996.

587

Успенский Б. А. Краткий очерк истории русского литературного языка (XI—XIX вв.). М., 1994.

588

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. М., 1900. С. 309–310.

589

Там же. С. 310.

590

Там же. С. 312.

591

Там же. С. 310.

592

Там же. С. 312–313.

593

«Не без тела воскреснем, и никакой дух, кроме Бога, не может вполне назваться бестелесным» (Хомяков А. С. Сочинения богословские. СПб., 1995. С. 48).

594

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 332.

595

Там же. С. 23.

596

Вико Дж Основания новой науки об общей природе наций. Л., 1940. С. 146.

597

Хомяков А. С. Соч.: Т. 1. С. 41.

598

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 1900. С. 200.

599

Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. М., 1996. С. 220–221.

600

Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 363.

601

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 60. Здесь и далее страницы по этому изданию приводятся в скобках после цитат

602

Хомяков А. С. Соч.: Т. 1. С. 61.

603

Там же. С. 100.

604

Там же. С. 101.

605

Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 75.

606

Там же. С. 128–129.

607

Там же. С. 357.

608

Хомяков А. С. Соч.: Т. 1. С. 117–118.

609

Там же. С. 441–442.

610

Хомяков А. С. Сочинения богословские. С. 62.

611

Там же. С. 137–138.

612

Там же. С. 138.

613

См.: Дрыжакова Е. Н. Достоевский и Герцен (У истоков романа «Бесы») // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 219–239

614

Русский дворянин и гражданин мира (фр).

615

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 21. Л., 1980. С. 8–9. В дальнейшем все цитаты из сочинений Ф. М. Достоевского приводятся по этому изданию в тексте с указанием в скобках тома и страницы.

616

Герцен говорил о своих финансовых принципах. «Глупо или притворно было бы в наше время денежного неустройства пренебрегать состоянием. Деньги – независимость, сила, оружие. А оружие никто не бросает во время войны, хотя бы оно и было неприятельское, даже ржавое. Рабство нищеты страшно, я изучил его во всех видах, живши годы с людьми, которые спаслись, в чем были, от политических кораблекрушений. Поэтому я считал справедливым и необходимым принять все меры, чтоб вырвать что можно из медвежьих лап русского правительства» (Герцен А. И. Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. М., 1956. С. 388–389. В дальнейшем все ссылки на «Былое и думы» приводятся по этому изданию в тексте с указанием в скобках страниц).

617

Речь идет о революции в Европе 1848 года.

618

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков. М., 2000. С. 334.

619

Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. письма: В 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 323.

620

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 10. Л., 1979. С. 689. Неотосланное письмо к Чаадаеву от 19 октября 1836 года.

621

См.: «Иль русский от побед отвык? / Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, / От финских хладных скал до пламенной Колхиды, / От потрясенного Кремля / До стен недвижного Китая, / Стальной щетиною сверкая, / Не встанет русская земля?» (А. С. Пушкин. Клеветникам России, 1831).

622

См. об этом: Барон Б. Э. Нольде. Юрий Самарин и его время. Paris, 1978. C. 31.

623

См.: «В ней (в России. – Л. С.) мне все так же чужое, как везде» (10, 514).

624

В 1845 году, в разгар споров, под влиянием В. Г. Белинского оценки Герцена стали предельно злы и уничижительны. Это уже не критика оппонента, а плевки в лицо. «Недавно я вытеснил на чистую воду Хомякова из-за леса фраз, острот, анекдотов, которыми он уснащает свою речь, и он вывертывался старыми понятиями идеализма, битыми мистическими представлениями». В. А. Кошелев, приводя эту цитату, подчеркивает: «Герцен даже специально “накручивает” нелестные сравнения: “Алексей Степанович – Ноздрев партии „Москвитянина“” <…> византийский диалектик и бердический цыган» (Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков. С. 271).

625

В 1876 году Достоевский отметил в записной тетради: «Петр Великий. Великие души не могут не иметь великих предчувствий. Петр не мог не быть западником, но вряд ли он был в таком тесном смысле, как петербургский западник или иезуит Гагарин. И если б увидал славянофилов, наверно бы их понял, взял бы Хомякова и Юрия Самарина и сказал бы, вот птенцы моего гнезда, хотя, по-видимому, они и против меня говорили» (24, 208).

626

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков // Бердяев Н. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. Париж, 1997. С. 48–49.

627

Там же. С. 93.

628

Об этом пишет и современный философ Г. Д. Гачев: «Открыл почитать некогда любимого Герцена – про “славянофилов” в “Былом и думах” – и удивился в себе новому слуху на его текст: какое-то бряцание суетливое горизонтально-площадными политическими шпагами и поспешливое суждение… Даже удивился я: вроде “западник”, значит, принцип личности и индивидуального миросозерцания бы должен допускать, ан нет – группирует: в “мы” и “не мы”. И в нем – воля русского Логоса: мыслить не от “я”, как Запад, а от “мы”: сам мыслящий субъект представляется как артель и собор» (Гачев Г. Д. Русская Дума. Портреты русских мыслителей. М., 1991. С. 21).

629

См., например: «Есть и еще одна точка в определении и постановке главной сущности всей деятельности Г<ерцена> – именно та, что он был, всегда и везде, – поэт по преимуществу. Поэт берет в нем верх везде и во всем, во всей его деятельности. Агитатор – поэт, политический деятель – поэт, социалист – поэт, философ – в высшей степени поэт! Это свойство его натуры, мне кажется, много объяснить может в его деятельности, даже его легкомыслие и склонность к каламбуру в высочайших вопросах нравственных и философских (что, говоря мимоходом, в нем очень претит)» (28, кн. 1, 113).

630

См. рассуждение в черновиках к «Бесам»: «Представьте себе, что все будут как Христы; будут ли бедные? Я знал Герцена – это водевиль» (11, 177).

631

В письме к Н. Н. Страхову от 24 марта (5 апреля) 1870 года из Дрездена Достоевский писал: «Нигилисты и западники требуют окончательной плети… Для них надо писать с плетью в руках» (28, кн. 2, 113).

632

Бердяев Н. Алексей Степанович Хомяков. М., 1912. С. 30

633

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. Т. 2. С. 38.

634

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Л.; М., 1940. Т. XI. С. 141, 180.

635

Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 2. С. 13.

636

Полевой Н., Полевой Кс. Литературная критика: Статьи и рецензии. Л., 1990. С. 427–428.

637

Полевой Кс. Записки о жизни и сочинениях Николая Алексеевича Полевого // Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., 1934. С. 183.

638

Радлов Э. Л. О поэзии А. С. Хомякова // Сергею Федоровичу Платонову ученики, друзья и почитатели. СПб., 1911. С. 528.

639

Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 147.

640

Бухштаб Б. Русские поэты. Л., 1970. С. 44.

641

Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995. С. 190.

642

См.: Маймин Е. А. А. С. Хомяков как поэт // Пушкинский сборник. Псков, 1968. С. 95; Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова // Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 39.

643

Татевский сборник С. А. Рачинского. СПб., 1899. С. 133.

644

См.: Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова // Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 5–56.

645

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 90. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием страниц в скобках.

646

Цит. по: Памятники литературы Древней Руси. ХVII век. М., 1989. Кн. 2. С. 454.

647

Калугин В. В. «Русской природной язык» в системе религиозно-культурных ценностей раннего старообрядчества // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1992. Сб. 4: ХVII – начало ХVIII вв. С. 204.

648

Цит по: Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 130.

649

См. об этом подробнее: Николаева С. Ю. «Русский бог» Николая Львова // Гений вкуса. Н. А. Львов: Материалы и исследования. Тверь, 2001. Сб. 2. С. 57–66.

650

Чехов А. П. Записные книжки 1891–1904 годов // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 18 т. Письма: В 12 т. М., 1974–1983. Соч. Т. 17. С. 93. Далее ссылки на произведения и письма А. П. Чехова даются в тексте по этому изданию с указанием в скобках серии Сочинений (С) или Писем (П), тома и страниц.

651

См. подробнее: Николаева С. Ю. Источник чеховской цитаты // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. 1985. № 5. С. 449–450.

652

Цит. по: Памятники литературы Древней Руси. XIV – середина XV века. М., 1981. С. 200.

653

См. об этом подробнее: Николаева С. Ю. А. П. Чехов и древнерусская культура. Тверь, 2000

654

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. Т. 47. М., 1937. С. 74. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием в скобках тома и страницы.

655

Маковицкий Д. П. У Толстого. Яснополянские записки: В 4 кн. Кн. 2. М., 1979. С. 42.

656

Дневник В. Ф. Лазурского // Лит. наследство. М., 1939. Т. 37–38. II. С. 476.

657

Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1982. С. 239.

658

Переписка кн. В. Ф. Одоевского с А. С. Хомяковым / Публ. Б. Ф. Егорова и М. И. Медового // Уч. зап. Тартуского ун-та. Тарту, 1970. Вып. 251. С. 344.

659

Там же. С. 340, 344.

660

Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984. С. 188, 191.

661

Лясковский В. Братья Киреевские. Жизнь и труды их. СПб., 1899. С. 64–65.

662

Письма С. Т., К. С. и И. С. Аксаковых к И. С. Тургеневу (1851–1852) // Русское обозрение. 1894. № 8. С. 472.

663

Аксаков И. С. Предисловие к письмам А. С. Хомякова к Ю. Ф. Самарину // Русский архив. 1879. № 11. С. 303.

664

Киреевский И. В. Избранные статьи. С. 318.

665

Цит по: Письмо И. В. Киреевского Т. Н. Грановскому / Вступит. заметка, публ. и коммент В. Сахарова // Вопросы литературы. 1979. № 11. С. 250.

666

Переписка кн. В. Ф. Одоевского с А. С. Хомяковым. С. 342–344.

667

Хомяков А. С. Собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 1900. С. 388.

668

Там же. С. 354, 353.

669

Там же. Т. 3. С. 425, 426.

670

Переписка Аксаковых с Н. С. Соханской (Кохановской) // Русское обозрение. 1897. № 2. С. 611.

671

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 111.

672

Киреевский И. В. Избранные статьи. С. 169.

673

Аксаков К. С. Взгляд на русскую литературу с Петра Первого // Русская литература. 1979. № 2. С. 100.

674

Переписка Аксаковых с Н. С. Соханской (Кохановской) // Русское обозрение. 1897. № 2. С. 585.

675

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 425.

676

Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. С. 237.

677

Переписка Аксаковых с Н. С. Соханской (Кохановской). С. 573.

678

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 438.

679

См.: Можарова М. А. Л. Н. Толстой и И. В. Киреевский в литературных спорах 1850-х годов // Толстой и о Толстом. М., 2002.

680

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 429.

681

Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. С. 206.

682

Дневник В. Ф. Лазурского // Лит. наследство. Т. 37–38. II. С. 488.

683

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 414, 419.

684

«Чистое искусство» и «искусство для искусства» не были равнозначными понятиями для Толстого. В речи он упоминает «чуждые нам толки об искусстве для искусства» (5, 271).

685

Киреевский И. В. Избранные статьи. С. 39.

686

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 419, 414.

687

В вариантах трактата «Что такое искусство?» Толстой привел замечание своего брата Сергея Николаевича, «только читателя, и потому тем более тонкого и чуткого критика», что обличители интересны только тем, что «очень хорошо обличают самих себя» (Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 г. М., 1957. С. 256).

688

Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. С. 217.

689

Лит. наследство. Т. 37–38. II. С. 526.

690

См. письмо Тургенева Толстому от 11 февраля 1859 года.

691

Хомяков А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 419.

692

Там же. Т. 8. С. 411.

693

Там же. Т. 3. С. 414, 418, 429

694

Маковицкий Д. П. У Толстого. Яснополянские записки. Кн. 2. С. 566.

695

Филарет Московский, свт. Творения. М., 1994. С. 134.

696

Слово «деоника» являет контрастную аналогию с «лирикой» и указывает на отличие от внелитературных терминов «деонтология» и «деонтическая логика». В «Никомаховой этике» to deon переведено как «должное», чтобы отличить от Pflicht Канта, но указан подстрочник – «что следует делать».

697

«Реальные тексты редко манифестируют теоретические модели в чистом виде: как правило, мы имеем дело с динамическими, переходными, текучими формами, которые не полностью реализуют эти идеальные построения, а лишь в какой-то мере ими организуются» (Лотман Ю. Семиосфера. СПб., 2000. С. 51). «Каждая такая категория для современной диалектики является <…> принципом становления и потому может трактоваться, начиная от своего предельного наполнения и кончая своими близкими к нулю функциями» (Лосев А. Проблема вариативного функционирования поэтического языка // Лосев А. Знак. Символ. Миф. М., 1982. С. 416–417).

698

Гегель противополагает наличному бытию именно долженствование, действительности – чистый долг. Вслед за ним и Аверинцев мыслит сферу долженствования как превышающую сферу реальности.

699

Что касается драмы, то намеренная фигура умолчания – призыв к сотворчеству, соборному восполнению целокупной формы.

700

Анонимность икон, «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу» и «Ареопагитик» – выражение предельного авторского смирения.

701

Панченко А. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 305–306.

702

Лотман Ю. О поэтах и поэзии. СПб., 2001. С. 321.

703

Кюхельбекер В. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 454.

704

Например, в отношении Хомякова: стихотворная публицистика, стихи пропагандного характера, стихи-призывы, агитационная поэзия, стиховторения-манифесты, резонерство, морализаторство, назидательная литература, нравоучение, версифицированная проповедь, духовное наставление.

705

Аксаков Н. Духа не угашайте! М., 2002. С. 125.

706

Григорьев А. Эстетика и критика. М., 1980. С. 165.

707

Классификация не исчерпывающая и не единственная. Иные создаются на основах категорий грамматических (форм предложения и наклонения глагола) или кантовских.

708

Аверинцев С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. С. 186.

709

Постоянно встречающийся мотив. Причем небеса воспринимаются как покров Всевышнего (6).

710

Начиная с XVII века эта антиномия стала остро полемичной. Достаточно вспомнить бешеную популярность «Памятника», чтобы понять всю небанальность для русской образованщины устремлений Хомякова.

711

Аксаков Н. Духа не угашайте! С. 15.

712

См.: Аксаков К. Полн. собр. соч. М., 1889. Т. 1. С. 16–23; Аксаков К. О внутреннем состоянии России // Ранние славянофилы. М., 1910. С. 80–96.

713

Киреевский И. Критика и эстетика. М., 1998. С. 153.

714

Аксаков К., Аксаков И. Литературная критика. М., 1982. С. 344.

715

Хомяков А. С. Работы по историософии. М., 1994. Т. 1. С. 470.

716

Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 443.

717

Иоанн Кронштадтский, свт. Слово в 5-ю неделю Великого поста // Великий пост. М., 1991.

718

Иоанн Кронштадтский, свт. Моя жизнь во Христе. М., 2001. С. 334–335.

719

Шеллинг Ф. В. Об отношении реального и идеального в природе // Шеллинг Ф. В. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 35.

720

Там же. С. 35.

721

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 69.

722

Жуковский В. А. О меланхолии в жизни и поэзии // Жуковский-критик. М., 1985. С. 188–200.

723

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 116.

724

Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 138.

725

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 71.

726

Там же. С. 102.

727

Там же. С. 64.

728

Там же. С. 79.

729

Тексты произведений Хомякова цит. по: Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969; Хомяков А. С. Стихотворения. М., 2000.

730

Хомяков А. С. Светлое Воскресенье. Повесть, заимствованная у Диккенса / Публ., вступл. и примеч. В. А. Кошелева // Москва. 1991. № 4. С. 83–84.

731

См.: Захаров В. Н. Символика христианского календаря в произведениях Достоевского // Новые аспекты в изучении Достоевского. Петрозаводск, 1994. С. 37–49; Захаров В. Н. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы // Евангельский текст в русской литературе XVIII—ХХ веков: Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Петрозаводск, 1994. Вып. 1. С. 249–261; Есаулов И. А. Пасхальный архетип в поэтике Достоевского // Там же. Петрозаводск, 1998. Вып. 2. С. 349–362; Есаулов И. А. Пасхальный архетип русской литературы и структура романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» // Там же. Петрозаводск, 2001. Вып. 3. С. 484–499.

732

Есаулов И. А. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995; Есаулов И. А. Пасхальность в русской литературе // Исторический вестник. М.; Воронеж, 2001. № 2/3 (13/14). С. 456–461.

733

См.: Хомяков А. С. Светлое Воскресенье. С. 83.

734

Диккенс Ч. Собр. соч.: В 10 т. Т. 8. М., 1986. С. 70.

735

Хомяков А. С. Светлое Воскресенье. С. 105.

736

Там же. С. 83–84.

737

Шмелев И. С. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. М., 1998. С. 206–207. Далее ссылки на произведения И. С. Шмелева даются по этому тому с указанием страницы в скобках.

738

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 129–130.

739

Там же. С. 130.

740

Захаров В. Н. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы. С. 256, 259. См. Так же: Баран Х. Поэтика русской литературы начала ХХ века. М., 1993. С. 315, 317–319.

741

Светлое Воскресение: Произведения русских писателей. М., 1994. С. 245.

742

Там же. С. 243–244.

743

Там же. С. 243.

744

Там же. С. 220.

745

Там же. С. 226.

746

Кошелев В. А. «Прихоть головы»: Заметки о лирике Хомякова // А. С. Хомяков: Проблемы биографии и творчества: Хмелитский сб. Смоленск, 2002. Вып. 5. С. 45–46.

747

Баран Х. Поэтика русской литературы начала ХХ века. С. 297.

748

Там же. С. 239–347.

749

См.: Спиваковский П. Е. Символические образы в эпопее А. И. Солженицына «Красное Колесо» // Известия РАН. Сер. лит. и яз. 2003. Янв./февр. Т. 62. № 1.

750

Здесь и далее в скобках даются ссылки на издание: Солженицын А. И. Красное Колесо: Повествованье в отмеренных сроках. М., 1993–1997; римская цифра обозначает том, арабская – страницу.

751

Роднянская И. Б. Уроки четвертого узла // Роднянская И. Б. Литературное семилетие (1987–1994): Статьи. М., 1995. С. 15.

752

См.: Шешунова С. В. Колесо и Крест // Посев. 2003. № 12. С. 3–6.

753

Флоровский Г., прот. Догмат и история. М., 1998. С. 380.

754

Там же. С. 457.

755

Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. 1. С. 127.

756

См.: Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова // Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 5–57.

757

Б. Ф. Егоров пишет: «В славянофильский период только в самом начале еще создавалась такая традиционная двучленность (“Ключ”), и то она в конце стихотворения снята объединением обеих частей: рисуется картина прекрасного будущего, при котором сливаются оба члена сравнения. Впоследствии у Хомякова возникает новая двучленность, самая четкая и однозначная; граница пролегает уже не между реальностью и поэтическим сравнением, а между истинным и ложным путем, точнее, путем праведным и неправедным» (Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова. С. 47).

758

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 3. М., 1963. С. 79. Здесь и далее ссылки даются по этому изданию.

759

Хомяков А. С. Стихотворения. М., 1888. С. 61–63.

760

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 1904. С. 36–37

761

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 199.

762

Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова. С. 9.

763

Хотя Россия не считалась «морей царицей», но все-таки была морской державой, впрочем, здесь важен уже переносный смысл.

764

Хомяков А. С. О старом и новом // Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 461.

765

Записки А. О. Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 гг.). М., 1999. С. 178.

766

Там же. С. 261–265.

767

Немировский И. В. Библейские мотивы в поэме Пушкина «Медный всадник» // Русская литература. 1990. № 3. С. 3–17.

768

Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова. С. 30–31.

769

Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. Т. 1. Л., 1991. Ч. I. С. 185–219.

770

См.: Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 344–345.

771

Там же. С. 17.

772

Там же. С. 23.

773

Там же. С. 249.

774

Карлейль Т. Герои и героическое в истории. Публичные беседы / Пер. с англ. В. И. Яковенко. СПб., 1891. С. 6.

775

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 8.

776

Ломоносов М. В. О нынешнем состоянии словесных наук в России // Ломоносовы. В. О воспитании и образовании. М., 1991. С. 69.

777

Кожинов В. В. Откуда и куда мы идем? // Кожинов В. В. Россия. Век XX. М., 1999. С. 383.

778

Карамзин Н. М. Несколько слов о русский литературе // Карамзин Н. М. Соч.: В 2 т. Т. 2. Л., 1984. С. 92.

779

Гриб В. Р. Избранные работы. М., 1956. С. 318–319.

780

См., например: Тредиаковский В. К. Письмо, в котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанное от приятеля к приятелю // Сб. мат-лов для истории императорской Академии наук в XVIII веке. СПб., 1865. Ч. 2. С. 435–500; Ломоносов М. В. Письмо о правилах российского стихотворства // Ломоносов М. В. Сочинения. М., 1987.

781

Лосев А Ф. История античной эстетики. С. 272.

782

Ильин И. А. О русской идее // Русская идея. М., 1992. С. 437.

783

А. С. Хомяков здесь неточно цитирует анализируемую былину об Илье Муромце и Козарине.

784

Хомяков А. С. Предисловие к «Русским народным песням» // Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 247.

785

Хомяков A. C. Опера Глинки «Жизнь за царя» // Там же. С. 68, 69.

786

Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995. С. 188.

787

Ильин И. А. Одинокий художник: Статьи, лекции, речи. М., 1993. С. 200.

788

Там же.

789

Хомяков Д. А. Православие, Самодержавие, Народность. М., 1993.

790

См.: Пономарев Г. И. К вопросу об отношении Л. Н. Толстого к славянофилам // Тез. докл. и сообщ. к XVIII науч. конф. Ужгород, 1964; Маймин Е. А. Литературная критика ранних славянофилов // Вопросы литературы. 1969. № 10; Кулешов В. И. Славянофилы и русская литература. М., 1976; Лурье В. М. Догматические представления А. С. Хомякова: (Очерк становления и развития) // Славянофильство и современность: Сб. СПб., 1994; Кавацца А. Л. Н. Толстой и А. С. Хомяков // Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. 1.

791

Здесь и далее тексты Л. Н. Толстого цитируются с указанием в круглых скобках тома и страницы по: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1935–1967.

792

Исследователи отмечают лексему «небо» как наиболее частотную в поэтических текстах Хомякова. См.: Егоров Б. Ф. Поэзия А. С. Хомякова // Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 42.

793

Здесь и далее поэтические тексты А. С. Хомякова цитируются с указанием в круглых скобках страницы по изданию: Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969.

794

Океанский В. П. Поэтика пространства в русской метафизической лирике XIX века: Е. А. Баратынский, А. С. Хомяков, Ф. И. Тютчев. Иваново, 2002. С. 52.

795

Хомяков А. С. О старом и новом // О старом и новом. М., 1988. С. 41.

796

Там же. С. 48.

797

Там же.

798

Распутин В. Г. Мой манифест // Аврора. 1997. № 3–4. С. 41.

799

Хомяков А С. О старом и новом. С. 49

800

Благова Т И. Соборность как философская категория у Хомякова // Славянофильство и современность. СПб., 1994. С. 180.

801

Распутин В Г. Мой манифест. С. 42.

802

Хомяков А С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 450.

803

Там же. Т. 1. С. 259.

804

Там же. С. 533.

805

Хомяков А С. Соч.: В 2 т. М., 1994. T. 2. С. 59.

806

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. М., 1900. С. 312–313.

807

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 137.

808

Распутин В. Г. Мой манифест. С. 42.

809

Там же. С. 43.

810

Там же.

811

Распутин В. Г. Слышу гул подземной Руси // Завтра. 1997. № 10. С. 3.

812

Распутин В. Г. От каких несчастий мы произошли // Аргументы и факты. 1998. № 42. C. 3.

813

Распутин В. Г. Слышу гул подземной Руси. С. 3.

814

Распутин В. Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1994. С. 9.

815

Там же. С. 265.

816

Там же. С. 9.

817

Там же.

818

Непоклонова Е. О. Идея соборности в творчестве А. С. Хомякова: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. СПб., 2002. С. 16.

819

Распутин В. Г. Слышу гул подземной Руси. С. 3.

820

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 136.

821

Распутин В. Г. В непогоду // Роман-журнал XXI век. 2003. № 1. С. 16.

822

Большой путеводитель по Библии. М., 1993. С. 403.

823

Распутин В. Г. В непогоду. С. 16.

824

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. С. 111–112.

825

Распутин В. Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. С. 427.

826

Там же. С. 430.

827

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 55.

828

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. Томск, 1996. С. 9.

829

Основы евразийства: Сб. М., 2002.

830

Там же. С. 736.

831

Герцен А. И. Былое и думы. М., 1978. С. 141, 143.

832

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. С. 36, 3.

833

См.: Независимая Газета: Exlibris oт 18 марта 2004 года.

834

Бердяев Н. А. Алексей Степанович Хомяков. С. 9.

835

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 97.

836

Там же. С. 33.

837

Там же. С. 35.

838

Там же. С. 74.

839

Краткая литературная энциклопедия. М., 1975. Т. 8. С. 746.

840

Литературная газета. 2003. № 46.

841

Лавров С. Лев Гумилев: Судьба и идеи. М., 2003.

842

Наш современник. 2003. № 7, 8.

843

Курбатов В. Время жить и время умирать // Литературная Россия. 2003. № 58.

844

Поляков Ю. Небо падших: Сб. М., 2002.

845

Алешкин П. Откровение Егора Анохина: Роман. М., 2003

846

Ляшева Р. Сойдемся в круг, друзья // Литературная Россия. 2003. № 23.

847

Еременко В. Мечта дяди Вани: Рассказ // Литературная газета. 2004. № 11.

848

Крупин В. Повести последнего времени. М., 2003.

849

Крупин В. Что общего у света с тьмой? // Российский писатель. 2004. № 5.

850

Суворов А. Рассказ опустившегося человека // Наш современник. 2002. № 4.

851

Глубоковская Э. Ресурс жизни – здоровье // Литературная Россия. 2003. № 48.

852

Гумилев Л. Н. «Автонекролог». Магнитофонная запись в книге Сергея Лаврова «Лев Гумилев: Судьба и идеи».

853

Распутин В. Дочь Ивана, мать Ивана: Повесть // Наш современник. 2003. № 11.

854

Бородин Л. Бесиво: Повесть // Роман-газета. 2003. № 21.

855

См., например: История эстетической мысли: В 6 т. Т. 3. М., 1986. С. 371–377.

856

См.: Сорокин П. А. Социальная и культурная динамика: Исследование изменений в больших системах искусства, истины, этики, права и общественных отношений. СПб., 2000.

857

Типы культуры, культурной ментальности и литературы определяются в работе в соответствии с терминологией, предложенной в указанном труде П. А. Сорокина

858

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 3. М., 1900. С. 93.

859

Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 131.

860

Хомяков А. С. Полн. собр. соч.: В 8 т. Т. 2. М., 1900. С. 124–125.

861

Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 63.

862

См.: Гофман М. Соборный индивидуализм. СПб., 1907.

863

Там же. С. 7–15.

864

Там же. С. 85–88.

865

Федоров Г. П. В защиту этики // Путь. Париж, 193…

866

См.: Гофман М. Соборный индивидуализм. С. 105–108.

867

Подробнее см.: Пастернак Е. Борис Пастернак: Мат-лы для биографии. М., 1989. С. 567–568.

868

Цит. по: Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. М., 1988.

869

См.: Праздники и знаменательные даты православного и народного календаря. Жизнеописания святых. Обычаи, гадания, поверья, приметы. СПб., 1993. С. 97.

870

Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 3. М., 1977. С. 43.

871

Там же. Т. 4. С. 114.

872

См.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965.

873

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 160.

874

Там же. С. 167.

875

См.: Баевский В. С. Б. Пастернак-лирик. Основы поэтической системы. Смоленск, 1993. С. 88.

876

Радищев А. Н. Полн. собр. соч. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 168.

877

О связи между благодатью и катарсисом, а также между трагедией и мистерией см.: Шульц С. А. Историческая поэтика драматургии Л. Н. Толстого (герменевтический аспект). Ростов н/Д, 2002. С. 73, 99.

878

См.: Карушева М. Ю. «Ермак» А. С. Хомякова как мистериальная драма: Опыт лексико-семантического комментария // Христианство и русская литература. СПб., 1996. Сб. 2. С. 108–127.

879

Баевский В. С. Б. Пастернак-лирик. С. 89.

880

Здесь, разумеется, речь идет о русском воине вообще.

881

Бабовић М. Достоевски код Срба. Титоград, 1961. С. 22.

882

См.: Савременост руске религиске философие. Београд, 2002. С. 39–50.

883

Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 83.

884

Там же.

885

Там же. С. 87.

886

Там же. С. 103.

887

Там же. С. 104.

888

Там же. С. 134.

889

Виноградов А. К. Мериме в письмах к Дубенской. М., 1937. С. 32.

890

См.: Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. СПб., 1908. С. 141–152.

891

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 кн. Кн. 12. СПб., 1898. С. 488.

892

Алексеев М. П. Пушкин и мировая литература. Л., 1987. С. 275.

893

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19 т. Т. 8. М., 1994. С. 443.

894

Крылов И. А. в воспоминаниях современников. М., 1982. С. 232.

895

Там же. С. 239, 318.

896

Прийма Ф. Я. Русская литература на Западе. Л., 1970. С. 59.

897

Глинка Ф. Н. Письма русского офицера: Проза. Публицистика. Поэзия. Статьи. Письма. М., 1985. С. 204, 208.

898

Новые книги. Апрель 1858 // Современник. 1858. Т. LXIX. № 5. С. 62.

899

Там же. С. 63.

900

См.: Загоскин М. Н. Рославлев, или Русские в 1812 году. М., 1986. С. 127.

901

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 19 т. Т. 13. С. 280.

902

Там же. Т. 11. С. 33.

903

Там же. Т. 14. С. 283.

904

Чернышевский Н. Г. Собрание писем царя Алексея Михайловича с приложением «Устава соколиного пути» и проч., издал Петр Бартенев. М., 1856 // Современник. 1857. Т. LXII. № 3. С. 3, 5.

905

Клеман М. К. И. С. Тургенев и Проспер Мериме // Лит. наследство. М., 1937. Т. 31–32. С. 712.

906

Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. С. 557.

907

Лэйн Р. Публицистика Тютчева в оценке западноевропейской печати конца 1840-х – начала 1850-х годов // Лит. наследство. 1988. Т. 97. Кн. 1. С. 249.

908

Тютчев Ф. И. Письма // Там же. С. 423.

909

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. М., 2000. С. 389.

910

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1994. С. 28.

911

Там же. С. 27.

912

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 14. С. 291.

913

Там же.

914

Там же. С. 292.

915

Кошелев В. А. Алексей Степанович Хомяков, жизнеописание в документах, рассуждениях и разысканиях. С. 434.

916

Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. С. 382.

917

См.: Русская беседа. 1860. Кн. 1.

918

См.: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. М., 2000.

919

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. СПб., 1900. Т. 3. С. 110.

920

См.: Степанов Ю. Константы. Словарь русской культуры. М., 2000.

921

Хомяков А. С. Русская душа. Тысяча лет отечественного любомудрия. М., 1994. С. 101.

922

Герцен А. И. Былое и думы. М., 1982. С. 117.

923

Цит. по: Кошелев В. Алексей Степанович Хомяков. С. 314.

924

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. СПб., 1900. Т. 3. С. 199.

925

Там же. С. 200.

926

Там же.

927

В корне этого слова-метафоры заложен, как поясняют словари В. Даля и М. Фасмера, смысл «резания», «отвала плуга».

928

Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981. С. 197–198.

929

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 454.

930

Федотов Г. П. Соч.: В 2 т. Т. 1. СПб., 1991. С. 71.

931

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 452.

932

Неплюев Н. Н. Трудовые братства. Могут ли долее обходиться без них церковь и христианское государство и как их осуществить. Лейпциг, 1893. С. 4.

933

Там же. С. 7.

934

Неплюев Н. Н. Отчеты блюстителя о религиозно-нравственной жизни братства // Полн. собр. соч. СПб., 1908. Т. V. С. 65.

935

Хомяков А. С. По поводу Гумбольдта // О старом и новом: Статьи и очерки. М., 1988. С. 200.

936

Там же. С. 204.

937

Экземплярский В. И. Памяти Николая Николаевича Неплюева // Тр. Киевской Духовной академии. 1908. № 5. С. 155–169; № 6. С. 281–319; № 8. С. 579–628; С. 284.

938

Неплюев Н. Н. Отчеты блюстителя о религиозно-нравственной жизни братства. С. 65.

939

Хомяков А. С. Стихотворения и драмы. Л., 1969. С. 124

940

Хомяков А. С. К сербам. Послание из Москвы // Хомяков А. С. О старом и новом: Статьи и очерки. С. 362

941

Свящ. Павел Флоренский. Около Хомякова // Свящ. Павел Флоренский. Соч. М., 1995. Т. 2. С. 288

942

Русская беседа. 1856. Кн. 1. С. 1.

943

Веневитинов Д. В. Стихотворения. Проза. М., 1980. С. 128–130.

944

Там же. С. 131–132.

945

Хомяков А. С. Соч.: В 2 т. Т. 1. М, 1994. С. 48–49.

946

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М, 1911. Т. 1. С. 368.

947

Там же. С. 347.

948

Там же. С. 348.

949

Там же. С. 350.

950

Цит. по: Цимбаев Н. И. Славянофильство: Из истории русской общественно-политической мысли ХIХ в. М, 1986. С.106.

951

Цит. по: Русская идея / Сост. и авт. вступит. ст. М. А. Маслин. М., 1992. С. 3.

952

Аксаков И. С. Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. М., 1892. Ч. 1, т. 3. С. 6 (прил.).

953

Цит. по: Владимиров Л. Е. Алексей Степанович Хомяков и его этико-социальное учение. М, 1904. С. 58–59.

954

Хомяков А. С. Собр. соч. М., 1904. Т. 8. С. 206.

955

Там же. С. 181.

956

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 369.

957

Там же.

958

Там же.

959

Русская беседа. 1859. Т. 1, кн. 13. С. 30 (Науки).

960

После высылки из Советской России в 1922 году.

961

Типологически на этом уровне славянофильство проявляет себя как аналогичное явление культуры целого ряда европейских стран.

962

В социальной проекции для славянофилов эти начала суть община и артель.

963

Не забудем, что С. Л. Франк читает свои лекции спустя без малого 100 лет после споров славянофилов и западников.

964

Хомяков А. С. Полн. собр. соч. М., 1900. Т. 8. С. 269.

965

См. записи М. А. Хомяковой в: Хомяковский сборник. Томск, 1998. Т. 1.

966

Письмо А. С. Хомякова к П. М. Бестужевой // Там же. С. 88–89.

967

Там же.

968

ОПИ ГТИ. Ф. 203. Д. 14. Л. 1–2.

969

ОПИ ГТИ. Ф. 216. Оп. 2. Д. 19 (письмо от 27 декабря 1905 года).

970

ОПИ ГТИ. Ф. 216. Оп. 2. Д. 28 (письмо от 12 июня 1906 года).

971

Речь, сказанная председателем Историко-родословного общества в Москве Л. М. Савеловым 22 июня 1906 года на 3-м областном Историко-археологическом съезде в г. Владимире. Таганрог, 1906. С. 4.

972

Отчет Государственного Исторического музея за 1916–1925 гг. М., 1926. С. 113–114.

973

ОПИ ГИМ. Ф. 54. Д. 947. Л. 98.

974

Там же. Ф. 54. Д. 948. Л. 24.

975

Там же. Д. 949. Л. 1.

976

Там же. Л. 14.

977

Там же. Д. 948. Л. 6 об.

978

Там же.

979

Там же.

980

Там же. Д. 949. Л. 99.

981

Там же. Л. 43.

982

Там же. Д. 948. Л. 8.

983

Отчет Государственного Исторического музея. С. 91.

984

ОПИ ГИМ. Ф. 203. Д. 14. Л. 3.

985

Там же.

986

Там же. Ф. 54. Д. 948. Л. 45.

987

Там же. Ф. 136. Доп. 2. Д. 12.

988

Количественная оценка Хомяковского собрания приведена по данным М. К. Сибановой, зав. отделом общего хранения ГПИБ в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Данные предоставлены главным библиотекарем ГПИБ В. В. Кожуховой.

989

См.: Кошелев В. А. А. С. Хомяков. Жизнеописание в документах. М., 2000.

Content

А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист
Сборник статей по материалам международной научной конференции, состоявшейся 14-17 апреля 2004 года в г. Москве в литературном институте им. А. М. Горького
Том II

Раздел 5 Понятие «соборность» в творчестве А. С. Хомякова, его религиозный и культурно-цивилизационный смысл

И. А. Есаулов Соборность в философии А. С. Хомякова и современная Россия

В. И. Холодный А. С. Хомяков как провидец третьего этапа соборной эволюции человечества

В. Меденица Логос, слово и соборность

I

II

III

О. Б. Ионайтис Понятие «соборность» в сочинениях А. С. Хомякова

E. Целма Мифологема соборного государства в русской религиозной философии

Н. Видмарович Творчество А. С. Хомякова в свете идей соборности

М. Е. Крошнева Категория соборности в творчестве Ивана Савина (на примере рассказа «Лимонадная будка»)

С. И. Орехов От соборности церковной к INTERNET-соборности

Раздел 6 Проблема историософии в творчестве А. С. Хомякова

К. М. Долгов Историософия А. С. Хомякова

Л. Е. Шапошников Историософия А. С. Хомякова

М. Ф. Маливанов Историософия П. Я. Чаадаева и А. С. Хомякова в ее отношении к высшим целям человеческого разума (И. Кант и русская самобытность)

Н. И. Цимбаев «Иное дело – мы». Историософия позднего А. С. Хомякова

С. Н. Пушкин Эволюция славянофильской историософии в творчестве А. С. Хомякова и Н. Я. Данилевского

М. Ю. Досталь Славянство в историософии и политических воззрениях А. С. Хомякова

C. С. Лабанов Проблема взаимоотношения России и запада у А. С. Хомякова и Ф. И. Тютчева

В. П. Троицкий «Дух, живущий в воспоминаниях, преданиях или символах…» (семиотика в историософии А. С. Хомякова)

Т. В. Бурдакова Отечественная философская мысль середины XIX века о русском народе и его истории (К. С. Аксаков, А. И. Герцен, И. В. Киреевский, А. С. Хомяков)

А. В. Ефремов А. С. Хомяков и Н. Я. Данилевский

А. И. Зимин А. С. Хомяков и проблемы русского культурно-исторического самосознания

В. И. Большаков Историософские воззрения А. С. Хомякова и современность

А. В. Фомин Философия истории А. С. Хомякова и современные проблемы исторического познания

П. Л. Зайцев Два образа «мужского» в историософии А. С. Хомякова

С. Ф. Денисов Антропологический эссенциализм А. С. Хомякова как метод объяснения цивилизации и культуры

Ю. А. Закунов Основные альтернативы социокультурных ценностей как продолжение идей славянофильства

А. К. Попов А. С. Хомяков и судьба российской империи

С. М. Половинкин Понимание монархизма А. С. Хомяковым и священником Павлом Флоренским

Г. М. Зуев Аналитическая целесообразность социально-экономических преобразований

В. К. Петров Православное и протестантское отношение к хозяйственной деятельности в историческом контексте

Провиденциальное понимание истории

Православное понимание человека и хозяйственной деятельности

Протестантизм как религиозное и историческое явление

Заключение

В. С. Глаголев Реалии глобализма в свете духовного опыта А. С. Хомякова

О. В. Парилов Современное прочтение творчества А. С. Хомякова в контексте проблемы «Запад – Восток»

О. А. Хомякова Историософия А. С. Хомякова: ее истоки и место в современном знании

Т. Н. Юдина Славянофильство и глобализация: историко-экономический взгляд

Н. З. Коковина «Русская старина» в системе историософских констант А. С. Хомякова

Г. В. Горнова Проблема города в контексте историософии А. С. Хомякова

Раздел 7 Художественный мир А. С. Хомякова

В. П. Океанский Поэтическая метафизика (энергийность имени) в творческом наследии А. С. Хомякова

Т. А. Кошемчук Мир и человек в поэзии А. С. Хомякова: аспекты христианского миросозерцания

М. В. Вяжевич Роль философских воззрений А. С. Хомякова в формировании традиций русского изобразительного искусства

М. В. Строганов Из комментария к эстетике А. С. Хомякова

I

II

М. В. Исаева Влияние идей славянофилов на формирование понятий самобытности и национальности в русском искусстве первой половины XIX века

В. А. Редькин Идеи А. С. Хомякова в русской поэзии рубежа ХХ—ХХI веков

П. М. Тамаев «Жизнь духа и дух жизни» в поэзии А. С. Хомякова 1850-х годов

Д. А. Бадалян А. С. Хомяков и московское художественное общество

Е. О. Непоклонова Мир как общение в поэзии А. С. Хомякова

А. В. Моторин Метафоры словесной пищи и словесного оружия в творчестве А. С. Хомякова

Л. И. Сараскина А. С. Хомяков среди «не наших»: стилистика и символика интеллектуального поединка

В. А. Кошелев О пейзажной лирике А. С. Хомякова

С. Ю. Николаева Поэзия А. С. Хомякова в контексте литературных связей

М. А. Можарова Л. Н. Толстой и А. С. Хомяков в литературных спорах 1850-х годов

С. Чертков Деоника в поэзии А. С. Хомякова

I

II

III

Г. В. Косяков Метафизика бессмертной души в лирике А. С. Хомякова

И. Б. Ничипоров «Я прижму природу к трепетному сердцу…»: пейзаж в духовной лирике А. С. Хомякова

С. В. Шешунова «Светлое воскресенье» А. С. Хомякова и пасха в русской литературе XIX—XX веков

Н. Н. Михайлюкова Экзистенциальные теологемы в поэзии А. С. Хомякова (теологема «Страшного суда»)

И. Г. Рябий Стихотворение А. С. Хомякова «остров» (к вопросу о диалоге А. С. Хомякова с А. С. Пушкиным)

А. А. Замостьянов Из истории поэтической героики А. С. Хомякова

Ж. Л. Суркова А. С. Хомяков в «Анне Карениной»

А. Н. Кузина А. С. Хомяков и В. Г. Распутин: диалог о России через столетия

Р. П. Ляшева Славянофильство и евразийство в современной прозе – реализация прогноза А. С. Хомякова

I

II

III

IV

А. Н. Долгенко Философско-эстетическое наследие А. С. Хомякова и эволюция русского декаданса

С. А. Шульц Хомяковский интертекст в стихотворении Б. Л. Пастернака «Ожившая фреска»

С. М. Казначеев А. С. Хомяков – литературный критик

Р. Джорджевич А. С. Хомяков в сербской литературе и публицистике

Л. А. Орехова Мнение иностранцев о России как вызов русской литературе

В. М. Березин Коммуникация как сообщение и разобщение личностей в контексте социологии и публицистики А. С. Хомякова

Раздел 8 А. С. Хомяков в культурной памяти России

Н. И. Злыгостева А. С. Хомяков и почвенническая традиция в русской культуре

Н. В. Сомин Хомяковская горка в Воздвиженске (Н. Н. Неплюев – продолжатель социальных идей А. С. Хомякова)

М. М. Панфилов Национальное воспитание книгой (от «Московской партии» А. С. Хомякова к «русской партии» Ф. М. Достоевского)

«Архивный» пролог и «фантастический» эпилог

«Направление русское и антирусское»

Против течения

К выходу из «кабинета»

А. И. Власенко Неопубликованный автограф С. Л. Франка: «Славянофилы – Киреевский и Хомяков»

Die Slawophilen – Kirejewsky und Chomajkow

Вставки на полях рукописи:

С. Л. Франк. «Славянофилы – Киреевский и Хомяков»

Вставки на полях рукописи Франка:

Послесловие, или Некоторые мысли по старому вопросу

В. Е. Кулаков Музею А. С. Хомякова быть!

Н. П. Зубова Тульская библиотека А. С. Хомякова

Н. А. Зеленяк-Кудрейко Книги из библиотеки А. С. Хомякова в Богучарах в фондах ГПИБ

Сведения об авторах

5. Понятие «соборность» в творчестве А. С. Хомякова, его религиозный и культурно-цивилизационный смысл

6. Проблемы историософии в творчестве А. С. Хомякова

7. Художественный мир А. С. Хомякова

8. А. С. Хомяков в культурной памяти России

Фотографии с вкладок

Примечания