Дэниел Мейсон

Зимний солдат

Роман

Посвящается Саре

У некоторых привязанностей несчастливая судьба.

Андре Лери, Commotions et émotions de guerre, 1918

Daniel Mason

The Winter Soldier

* * *

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Copyright © 2018 by Daniel Mason

© Александра Борисенко, Виктор Сонькин, перевод, 2022

© Андрей Бондаренко, оформление, 2022

© «Фантом Пресс», издание, 2022

1

Северная Венгрия,

февраль 1915 года

Они пять часов ехали на восток от Дебрецена, когда поезд вдруг остановился на полустанке среди пустынной равнины.

Не было никакого объявления, не было даже свистка. Если бы не занесенная снегом табличка, он и не узнал бы, что прибыл в место назначения. Он заторопился, боясь, что поезд тронется, схватил ранец, шинель, саблю, стал проталкиваться через толпу, сгрудившуюся в проходе. Здесь никто больше не выходил. Через несколько вагонов от него проводники выгружали на снег какие-то ящики и растирали замерзшие ладони, прежде чем торопливо запрыгнуть обратно в поезд. Потом вагоны тронулись, позвякивая цепями; ветер приподнял полы его шинели и закрутил снежный вихрь вокруг колен.

Гусара он нашел в станционном здании, куда тот завел лошадей с холода. Они прядали ушами, задевая низкий потолок, их длинные морды тянулись к скамье, где сидели три старые крестьянки, сложив руки на закутанных животах, словно толстые мужички после сытной трапезы. Ноги у них слегка не доставали до пола. Женщина, лошадь, женщина, лошадь, женщина. Гусар стоял молча. Дома, в Вене, Люциуш видел гусарские полки на параде, с перьями и цветными кушаками, но этот человек был одет в толстую серую шинель и потертую меховую шапку с проплешинами. Он жестом поманил Люциуша и вручил ему поводья одной из лошадей, прежде чем вывести другую наружу; хвост лошади задел сидящих женщин, когда гусар проходил под габсбургским двуглавым орлом над двойными дверями.

Люциуш потянул за поводья, но лошадь заупрямилась. Он погладил ее шею сломанной рукой, а здоровой продолжал тянуть. «Ну, пошла», – шептал он сначала на немецком, потом на польском, пока ее задние копыта не оторвались наконец от обледеневшего пола с намерзшим на нем навозом. Гусару, стоявшему у дверей, он сказал:

– Долго же вы ждали.

Больше они не разговаривали. Гусар опустил на лицо кожаную маску с прорезями для глаз и ноздрей и взобрался на лошадь. Люциуш последовал его примеру, закинув ранец за плечи и пытаясь поплотнее обмотать лицо шарфом. Из станционного здания за ними наблюдали три старые женщины, пока гусар не развернулся на лошади и не захлопнул дверь. Вы не дождетесь своих сыновей, хотел сказать им Люциуш. Во всяком случае, живыми и здоровыми. Едва ли остался хоть один мужчина, способный передвигаться, который не пытался бы сейчас прорвать русскую осаду Перемышльской крепости.

Не говоря ни слова, гусар повернул на север и пустился рысью – длинная винтовка перекинута поперек седла, сабля на поясе. Люциуш оглянулся, но поезд уже исчез. Снежные хлопья заносили пути.

Он следовал за гусаром. Копыта цокали по замерзшей земле. Небо было серым, и перед собой он видел горы, вздымающиеся навстречу бурану. Где-то там, впереди, ждали Лемновицы, полковой госпиталь Третьей армии, где ему предстояло проходить службу.

6

Ему исполнилось двадцать два года, он не находил себе места, не доверял иерархии, не мог дождаться конца учебы. Три года он провел в библиотечном уединении, с монашеской непреклонностью посвящая себя медицине. Учебники его щетинились полосками папиросной бумаги, которые он облизывал и приклеивал на полях. В больших залах, на светящихся диапозитивах, он рассматривал разрушительное воздействие тифа, скарлатины, волчанки, чумы. Он запоминал признаки кокаинизма и истерии, знал, что запах миндаля сопровождает отравление цианидом, что аортальный стеноз можно диагностировать, приложив стетоскоп к шее и услышав характерный шум. В галстуке и свежевыглаженном белом халате он проводил часы, всматриваясь вниз с головокружительной высоты анатомического театра, вытягивая шею, чтобы пробиться взглядом сквозь беспокойные стайки однокашников, поверх аккуратных стрижек старших студентов, поверх голов практикантов и ассистентов, за хирургическую простыню, туда, где зиял разрез. К моменту объявления войны анатомический театр снился ему еженощно: длинные, утомительные сновидения, в которых он извлекал невообразимые органы, наполовину человеческие, наполовину свиные (он практиковался на отходах из мясной лавки). Однажды, когда ему снилось удаление желчного пузыря, он с поразительной отчетливостью ощутил влажную, свинцовую тяжесть печени и проснулся в полной уверенности, что смог бы провести операцию сам.

Служение Люциуша было самозабвенным, однако истоки его оставались загадкой. В детстве он с увлечением разглядывал восковых кадавров в анатомическом музее, но с не меньшим увлечением их разглядывали и его братья, и ни один из них не обратился к искусству Гиппократа. В роду у Люциуша не было врачей – ни среди Кшелевских из Южной Польши, ни тем более среди предков его матери. Иногда, во время ее невыносимых светских приемов, какая-нибудь глупая гусыня загоняла его в угол и принималась разглагольствовать о том, что медицина благородное призвание и однажды он будет вознагражден за свою доброту. Но доброта его не интересовала. Самый честный ответ на вопрос, что заставляет его проводить бесконечные часы за учебой, был таким: радость познания. Он не был склонен к религиозности, но именно религия подсказывала ему слова: откровение, таинство, чудо Господнего творения, а значит, и чудо несовершенства этих творений.

Радость познания – такой ответ он давал в минуты высочайшего восторга. Но у его выбора была и другая причина, о которой он задумался позже, в часы сомнений. У него было два однокурсника, которых он мог бы назвать друзьями, – Фейерман был сыном портного, Каминский, носивший очки с простыми стеклами, чтобы выглядеть старше, учился на стипендию сестер милосердия. Они никогда не говорили об этом, но Люциуш знал, что его товарищи пришли в медицину для того, чтобы подняться по общественной лестнице. Для Фейермана и Каминского медицина означала путь вверх: из трущоб Леопольдштадта, из благотворительной школы для бедных. У Люциуша же отец принадлежал к старинному польскому семейству, происходившему от Иафета, сына Ноя (да, того самого), а в жилах матери текла небесно-голубая кровь Великого освободителя Вены, Спасителя западной цивилизации Яна Собеского – короля польского, великого князя литовского, русского, прусского, мазовецкого, жемайтского, ливонского, смоленского, киевского, волынского и так далее и так далее, – и для Люциуша эта лестница вела не вверх, а прочь.

Нет, с самого начала он был чужим среди них, случайный шестой ребенок, родившийся через годы после того, как врач сообщил матери, что она не сможет больше забеременеть. Если бы он не был точной копией отца – высокий, с большими руками, с алебастрово-бледной кожей, с белокурой шевелюрой исландца, со стариковскими растрепанными бровями, даже в детстве, – он мог бы думать, что рожден от кого-то другого. Но если на лице его отца румянец сиял, точно у рыцаря, только что снявшего шлем после поединка, то на лице Люциуша он горел пятнами, придавая ему смущенный вид. Глядя, как его братья и сестры непринужденно скользят по залу на приемах матери, он удивлялся их легкости, грации, уверенности. Как бы он ни старался – держал в кармане камушек как напоминание, что необходимо улыбаться, писал списки «темы для светской беседы», – непринужденность ему не давалась. Перед приходом гостей он проскальзывал в зал и закреплял за каждым произведением искусства какую-то тему. Портрет Собеского: завести разговор о путешествиях; бюст Шопена: спросить что-нибудь у гостя. Но как бы он ни готовился, это непременно случалось – наступал момент… пауза… всего лишь секунда, всего лишь запинка, прежде чем он мог заговорить. Он уверенно двигался, подчиняясь причудливой хореографии мягких платьев и отутюженных маршальских брюк. Но когда он подходил к группке других детей, их смех замолкал.

Он думал иногда, что если бы ему довелось расти в другое время и в другом месте – среди других, молчаливых людей, – его неловкость оставалась бы незамеченной. Но в Вене, где острословие правит бал, где легкомыслие возведено в символ веры, его недостаток был у всех на виду. Люциуш – само имя, выбранное отцом в честь сиятельных римских царей, звучало насмешкой: чего он не умел, так это блистать. К тринадцати годам он так страшился неодобрения матери, так часто не мог найти нужных слов, что от напряжения у него начинала дрожать губа, он нервно сплетал пальцы и в конце концов стал заикаться.

Вначале его обвинили в симуляции. Заикание проявляется в раннем детстве, сказала мать, а ты уже подросток. Он не заикался, когда был один, когда рассказывал о своих научных журналах или о птичьем гнезде за окном. Заикание не беспокоило его при посещении Императорской зоологической коллекции, где он часами разглядывал аквариум с Grottenolm – протеями, слепыми, прозрачными саламандрами с юга Империи, сквозь кожу которых видна была завораживающая пульсация крови.

Но в конце концов, допустив, что с ним что-то и вправду не так, мать наняла специалиста из Мюнхена, автора известного учебника по нарушениям речи и изобретателя металлического прибора под названием цунгенаппарат, который отделял друг от друга произношение лабиальных, палатальных и глоттальных звуков и таким образом должен был избавлять от дефектов дикции.

Доктор прибыл теплым летним утром. Похмыкивая и покусывая заусенец, он осмотрел ребенка, прощупал шею, заглянул в уши. Произвел измерения, кислые пальцы ощупали десны Люциуша; мать заскучала и ушла. Наконец на свет был извлечен аппарат, и мальчику велели спеть песенку «Веселый странник по весне».

Он попытался. Губы попали в зажим, зубцы вонзились в язык, он сплюнул кровью. «Громче! – закричал доктор. – Работает!»

Вернувшаяся мать увидела, как сын лает по-собачьи, а на губах у него пузырится кровавая пена. Люциуш переводил взгляд с одного на другого: мать – доктор – мать – доктор; мать все росла и розовела, а доктор скукоживался и бледнел. Ох, ты не представляешь, что тебе сейчас будет, подумал мальчик, глядя на мужчину. И стал хихикать – непростая задача, когда у тебя во рту цунгенаппарат, – а доктор быстренько собрал свои инструменты и был таков.

Второй врач безуспешно пытался его гипнотизировать и прописал селедку для увлажнения полости рта. Третий, пощупав его яички, объявил, что они в норме, но когда в них не обнаружилось никакого движения после просмотра сладострастной гимнастики в иллюстрированном издании «Сокровенные тайны монастыря», достал блокнот и записал «недостаточное развитие железы». Затем он зашептал что-то на ухо матери.

Через неделю отец привел его в заведение, специализирующееся на девственницах и весьма респектабельное, что подтверждалось сертификатом об отсутствии сифилиса. Люциуша заперли в роскошном номере в стиле Людовика II с деревенской девчонкой из Хорватии, которая была разряжена как певица оперы-буфф. Поскольку она приехала с юга, он спросил, слышала ли она о протеях. Да, сказала она, и ее испуганное лицо оживилось. Ее отец когда-то собирал маленьких саламандр, чтобы продавать аквариумам Империи. Они подивились этому совпадению в их жизни: как раз на этой неделе одна из любимых саламандр Люциуша в Зоологической коллекции стала метать икру.

После отец спросил: «Ну что, ты сделал это?» – и Люциуш ответил: «Да, папа». А отец: «Я тебе не верю. Что именно ты сделал?» И Люциуш ему: «Я сделал то, зачем пришел». Отец: «А именно?» Люциуш: «То, чему я научился». Отец: «И чему же ты научился, сын?» И Люциуш, вспомнив роман, который читала его сестра, ответил: «Я сделал это с неистовым пылом».

– Вот это мой сын! – сказал отец.

В молчании Люциуш терпел светские приемы, пока ему не разрешали удалиться. Он бы совсем на них не ходил, но мать сказала, что не хочет прослыть второй Валентиной Розоровской, которая прятала свою дочь-калеку в ящике. Так что Люциуш был вынужден сопровождать ее в обходе гостей. Она очень гордилась своей тонкой талией, и он думал иногда, что она таскает его за собой специально ради удовольствия услышать от очередной дамы: «Агнешка, после шестерых детей – такая фигура! Как это возможно?»

Китовый ус! Вот что хотелось проорать Люциушу. Эти беседы приводили его в ужас. Замечания о его рождении были так вульгарны, как если бы гости напрямую хвалили материнские гениталии. Он чувствовал облегчение, когда они переходили на обсуждение музыки и архитектуры. Еще особым вниманием пользовались жены промышленных магнатов – всех интересовало, куда именно ездят их мужья. Только став старше, он осознал умышленную безжалостность этих расспросов.

Король всегда на охоте, королева всегда беременна, так шутили о его семье, перефразируя Гете. Но про себя он думал: наша королева успевает и то и другое. Его отец был сладкоежкой и майором уланского полка; во время битвы при Кустоце итальянцы прострелили ему бедро, и он надеялся провести остаток жизни в покое и довольстве: бить баклуши в своем краковском гарнизоне, попивая сливовицу и виртуозно пугая детей театром теней. В первые десять лет брака, страшась разрушить идиллию, герой войны старался скрыть от супруги спящие фамильные шахты. Железо? В этой дыре? Там один мышиный помет. Медь? Брось, дорогая, просто глупые слухи. Кто тебе сказал, что там есть цинк?!

Он слишком хорошо знал жену. Как только она дотянулась до бухгалтерских книг, по всей Южной Польше прошла дрожь. За три года шахты Кшелевских преодолели путь от поставки пуговиц для военных мундиров и меди для армейских труб до стали и железа для новых железных дорог в Закопане. Вскоре она перевезла семью в Вену, чтобы держать руку на пульсе Империи. Мы в своем праве, любила повторять она. Вена в долгу перед нашим родом – в конце концов, Собеские освободили Австрию от турок.

Разумеется, это говорилось при закрытых дверях. В публичной жизни она неизменно окружала себя атрибутами Империи. На каминных полках вскоре выстроился юбилейный фарфор, выпущенный в честь Франца Иосифа. Мать заказала свой портрет Климту. Вначале она была изображена на нем вместе с Люциушем, но потом ее так очаровал золотой узор на портрете Адели Блох-Бауэр, что Люциуша пришлось закрасить. Их династия ирландских волкодавов – Пушек I (1873–81), Пушек II (1880–87), Пушек III (1886–96), Пушек IV (1895–1902) и т. д. – происходила не от кого иного, как от верного Шэдоу императрицы Сисси.

Все ее дети, кроме старшего, родились в Вене. Владислав, Казимир и Болеслав, Сильвия и Регелинда – имена как на подбор, будто перечень польских святых. Когда ему минуло десять, все они уже покинули родительский кров. Позже Люциуш узнал, что у братьев и сестер были глубокие разногласия, но большую часть детства они казались ему неделимым единством. Братья умели пить, сестры отлично музицировали. Мужчины, которые гостили в их польских и венгерских имениях и отправлялись на рассвете охотиться с его отцом, все очень много пили.

Поэтому он совсем не удивился, когда, объявив матери о своем желании быть врачом, услышал от нее, что это карьера для нищих выскочек.

Он сказал, что многие сыновья аристократов становились врачами. И угадал ответ прежде, чем он слетел с ее тонких поджатых губ:

– Да. Но ты станешь совсем не таким врачом, как они.

В конце концов она уступила. Она лучше других знала его недостатки. Вначале он был одинок. Немецкая медицинская ассоциация студентов встретила его холодно, и он обнаружил, что Фейерман и Каминский так же одиноки и так же пытаются скрыть неловкость, пока другие студенты непринужденно смеются между собой.

С первого дня Люциуш с головой погрузился в учебу. В отличие от двух своих товарищей, которые закончили Realschule, ориентированную на практические навыки, и поэтому владели начатками основных наук, он воспитывался с гувернантками и изучал в основном латынь и греческий. Своим приятелям он объявил, что его знания зоологии и ботаники остановились на Плинии. Когда они расхохотались в ответ, он был изумлен: это не было шуткой. После этого он притворялся, что никогда не слышал о Дарвине, и говорил, что «не очень-то верит в земное притяжение». Но с удовольствием посещал «вспомогательные курсы»: была какая-то магия в том, чтоб хором декламировать классификацию Линнея, в сверкающих трубках Крукса, которые приносили для физических экспериментов, в малой алхимии, пузырившейся в колбах Эрленмейера.

И если это была любовь – да, это слово подходило как нельзя лучше: головокружение, ревность к соперникам, погоня за все более интимными секретами, – если его чувство к Медицине было любовью, то чего он вовсе не ожидал от Нее, так это взаимности. Вначале он заметил вот что: когда он говорил о Ней, заикание пропадало. До конца второго года у них не было экзаменов, и поэтому только в третьем семестре, холодным декабрьским днем, явился намек на то, что он обладает, как написали в его годовой аттестации, «необычайной способностью воспринимать то, что находится под кожей».

В тот день им читал лекцию Гриперкандль, великий анатом, из тех почтенных профессоров, которые считают, что все новомодные веяния в медицине (такие, как мытье рук) придуманы для слабаков. Студенты сидели на его лекциях, скованные ужасом, поскольку каждую неделю Гриперкандль проверял практические навыки: вызывал студента, записывал его имя в блокнот (всегда его имя; среди студентов было семь девушек, но с ними он обращался как с медсестрами), и начиналась инквизиция. Он задавал такие изощренные клинические загадки, которые не отгадали бы и большинство профессоров.

Люциуша вызвали во время лекции, посвященной анатомии кисти руки. Гриперкандль спросил, готовился ли Люциуш к занятию, – он готовился; и знает ли он названия костей, – он знал; и не будет ли он любезен их перечислить. Старый профессор стоял так близко, что Люциуш ощущал запах нафталина, идущий от его халата. Гриперкандль погремел чем-то в кармане. Там были кости. Не будет ли Люциуш любезен вытянуть кость и назвать ее? Люциуш колебался, по рядам прошел нервный смех. Он осторожно сунул руку в карман профессора, нащупал самую длинную и тонкую кость. Когда он попытался ее вытащить, профессор схватил его за запястье. «Любой дурак может посмотреть», – сказал он. И Люциуш, закрыв глаза, сказал scaphoid и вытащил ее. «Еще!» И Люциуш сказал capitate и вытащил ее. А Гриперкандль сказал: «Эти две самые большие, их легко узнать», и Люциуш сказал lunate, а Гриперкандль сказал: «Еще!» И Люциуш сказал hamate, triquetrum, metacarpal, вытаскивая каждую кость по очереди, и осталась только одна короткая косточка, странная, слишком массивная, чтобы быть фалангой пальца руки, пусть даже большого.

– Это палец ноги, – сказал Люциуш, чувствуя, что вся рубашка промокла от пота. – Мизинец ноги.

Аудитория замерла.

И Гриперкандль, не в силах удержаться от широкой желтозубой улыбки (потом он говорил, что двадцать семь лет ждал случая для этой шутки), произнес:

– Очень хорошо, сынок. Но чья это нога?

Необычайная способность воспринимать то, что находится под кожей. Он переписал эти слова в свой дневник, на польском, на немецком, на латыни, как будто нашел себе подходящую эпитафию. Это была бодрящая мысль для мальчика, которого всю жизнь озадачивали простейшие действия других людей. Что, если мать во всем ошибается? Что, если все это время он просто видел глубже? Когда в конце второго года состоялись первые испытания – ригорозум, – он оказался первым на своем курсе по всем предметам, кроме физики, тут Фейерман его обогнал. В это было невозможно поверить. Занимаясь с гувернанткой, он чуть не бросил греческий, совершенно не интересовался причинами войны за австрийское наследство, путал кайзера Фридриха Вильгельма с кайзером Вильгельмом и кайзером Фридрихом и считал, что философия сама создает проблемы там, где никаких проблем сроду не было.

Он начинал свой пятый семестр с радостным нетерпением. Он записался на патологию, бактериологию, клиническую диагностику, а летом должны были начаться первые лекции по хирургии. Но надежды на то, что ему дадут наконец заняться не книгами, а живыми пациентами, оказались преждевременными. В действительности он очутился все в тех же гулких лекционных залах, где прежде слушал лекции по органической химии, и наблюдал за профессорами все с того же почтительного расстояния. Если к ним и приводили пациента – что на вводных лекциях случалось крайне редко, – Люциуш с трудом мог его разглядеть, не говоря уже о том, чтоб увидеть, как правильно простукивать печень или прощупывать распухшие лимфатические узлы.

Иногда его вызывали для демонстрации практических навыков. На занятиях по неврологии он стоял рядом с больным, лечившимся в дневном стационаре, – семидесятидвухлетний кузнец из итальянского Тироля, с такой тяжелой афазией, что он мог выговорить только одно слово: «ду». Его дочь переводила вопросы врача на итальянский, он пытался отвечать, рот его открывался и закрывался, как клюв птенца. «Ду. Ду», – говорил он, лицо его было красным от досады, по залу же разносился шелест восхищения. Подгоняемый агрессивными вопросами лектора, Люциуш диагностировал опухоль височной доли, стараясь думать только о деле и отгоняя мысли о том, как больно слышать эти слова дочери пациента. Она начала плакать и все старалась взять отца за руку. «Прекратите! – закричал на нее профессор, ударяя ее по пальцам. – Вы мешаете учебному процессу!» Лицо Люциуша горело. Он ненавидел профессора за те вопросы, которые он задает при дочери, и за свои ответы. Но не хотелось ему и оказаться на одной стороне с пациентом, безъязыким и слабым. Поэтому он отвечал четко, без сострадания. Его прогноз скорого вклинения ствола головного мозга, неизбежного разрушения дыхательных центров и смерти был встречен бурными, почти громовыми аплодисментами.

После этого выступления некоторые студенты подходили к нему и приглашали его в свои группы. Но его раздражала их некомпетентность. Он не понимал лености тех, кто нанимал художников, чтобы с их помощью затвердить анатомию кадавров. Он был готов двигаться вперед, трогать пациентов, разрезать их, вынимать из них болезнь. Даже клиническая практика его удручала: за прославленным врачом ходила толпа из восьмидесяти студентов, и хорошо, если хоть двадцати из них дозволялось прощупать грыжу или опухоль молочной железы. Однажды – и только однажды – его оставили наедине с пациентом, далматинцем с жидкими волосенками, из чьего ушного канала он извлек столько серы, что из нее можно было бы слепить небольшую, но вполне годную церковную свечу. Мужчина, которому пятнадцать лет ставили диагноз «глухота», смотрел на Люциуша так, словно перед ним был сам Христос, вновь сошедший на землю. Но благодарности, благословения, плаксивое целование рук только смутили Люциуша. И это то, чему он учился? Добыча полезных ископаемых? Тот факт, что его высокочтимый профессор приписал глухоту пациента деменции, только еще больше вгонял его в тоску.

Он вернулся к своим книгам.

К тому времени тягаться с ним мог только Фейерман. Вскоре они оторвались от остальных и стали учиться вдвоем, подталкивая друг друга ко все более изощренным фокусам диагностики. Они заучивали симптомы отравления разными ядами и заражения редкими тропическими паразитами, из озорства примеривали устаревшие системы классификаций (френологию, гуморальную теорию) к своим однокурсникам. Когда Фейерман заявил, что может диагностировать десяток болезней по походке пациента, Люциуш ответил, что ему достаточно слышать походку, и они тут же отыскали пустой коридор, и Люциуш повернулся лицом к стене. Фейерман стал ходить взад-вперед за его спиной. Топ-топ, говорили его ноги, топ-топ-топ, шарк-бум и шарк-шарк, и хлоп-хлоп. Мозжечково-сенситивная атаксия, был ответ, центральная гемиплегия, болезнь Паркинсона, плоскостопие.

– А это? – спросил Фейерман, и его ноги простучали тита-тита-хлоп.

Но это был легкий вопрос.

– Танец бездарный, форма хроническая – возможно, терминальная.

– Я посрамлен! – взревел Фейерман, и Люциуш, чрезвычайно довольный собой, тоже принялся отбивать чечетку.

Иногда ему казалось, что Фейерман единственный его понимает, и только с ним он чувствовал себя непринужденно. Именно Фейерман, который был хорош собой и успел заработать репутацию ловеласа среди сестричек, уговорил его сходить в бордель на Альзерштрассе, поскольку, по его словам, легендарные врачи Бильрот и Рокитанский были там завсегдатаями; и именно Фейерман, ссылаясь на труд «Структура и функции женских гениталий» (Лейпциг, 1824), обучал его приему titillatio clitoridis. При этом за прошедшие два года они ни разу не говорили о том, что не имело бы совсем никакого отношения к медицине. Ни разу Фейерман не принял приглашения в роскошный особняк Люциуша на Кранахгассе. А Люциуш никогда не спрашивал, что случилось с родителями Фейермана и отчего они бежали из деревушки близ русской границы, когда их сын был еще младенцем, а также почему у него нет матери. Он знал только, что отец его друга – портной и что он шьет сыну безупречные костюмы из обрезков.

Бильрот, говорил Фейерман, после коитуса закусывал огурчиком, а Рокитанский никогда не снимал белого халата. Великий ван Свитен однажды прописал titillatio для излечения фригидности императрице Марии Терезии; именно это спасло Империю. Однажды Фейерман ни с того ни с сего заявил: «Может быть, в один прекрасный день мы женимся на двух сестрах». Люциуш ответил, что это прекрасная идея, и спросил, читал ли Фейерман труд Кламма о применении сонных капель при пальпитации неизвестной этиологии.

Но из всех недугов, которые он изучал, больше всего интересовали его неврологические болезни. Как поразительно устроен мозг! Ощущать конечность через годы после ампутации! Наблюдать привидения у своей постели! Добиваться симптомов беременности (раздувшийся живот, аменорея) просто силой своего желания. Наслаждение, которое он испытывал, распутывая сложные случаи, было почти эротическим. В этих узорах проступала восхитительная ясность: можно указать расположение опухоли в зависимости от того, нарушено ли у пациента зрение или речь, можно свести всю сложность человека к архитектуре клеток.

В университете был профессор по фамилии Циммер, известный рассечением таламуса, которое он проводил еще в семидесятые годы; позднее он издал книгу под названием «Рентгеновская диагностика заболеваний головного мозга». Книгу отыскал Фейерман, но оторваться от нее не мог Люциуш. Зачитав до дыр библиотечный экземпляр, он приобрел свой.

Страница за страницей изображала рентгеновские снимки головы и лица. Стрелочки показывали разрастание раковых опухолей и тончайшие трещинки. Он научился различать тонкие, петляющие сочленения, извилистые пути костных швов, «турецкое седло», в котором располагается гипофиз, более темные воронки у основания черепа. Но взгляд его продолжал возвращаться к гладкому куполу – своду черепа. Здесь свет был туманным, как будто кто-то выпустил внутрь клубы дыма. Казалось бы, не на что смотреть… клубящиеся оттенки темно- и светло-серого, фокусы света и тени, обман зрения. И все-таки именно там прячется мысль, потрясенно думал он. В этой серой дымке живут страх, и любовь, и память, и облики любимых, и запах влажной пленки, и даже зрение того, кто стоял за рентгеновским аппаратом. Доктор Макъюэн из Глазго, один из его кумиров, назвал мозг «темным континентом». Работая еще до рентгена, он мог видеть живой мозг только в виде крошечной жемчужины зрительного нерва внутри глаза.

Люциуш явился к Циммеру на кафедру неврологии без предупреждения.

Чего не хватает в вашей книге, сказал Люциуш, усевшись напротив старого профессора в комнате, заваленной образцами и коробками с диапозитивами, при всем уважении, герр профессор доктор, чего не хватает – так это изображения сосудов. Если бы можно было изобрести эликсир, который был бы виден на рентгене, впрыснуть его в вены и артерии, увидеть, как извиваются венозные ветви… если б можно было развеять этот туман…

Циммер, со свалявшимися волосами и лохматыми бакенбардами, напоминал старого мерина, давно отправленного на вольный выпас. Он слизнул что-то со своего монокля, протер его и вставил в глаз. Потом прищурился, будто не в силах поверить в такую наглость студента. На стене за его спиной красовались портреты его собственного наставника, и наставника наставника, и наставника наставника наставника – королевская родословная медицины, подумал Люциуш, и приготовился, что сейчас его выгонят. Но что-то в отчаянной бестактности этого неловкого мальчика заинтриговало старика.

– Мы впрыскиваем ртуть, чтобы показать сосуды на трупах, – сказал он наконец. – Но с живыми пациентами этот номер не пройдет.

– А если кальций? – спросил Люциуш, ощущая легкое головокружение, но не отступая. – Йод? Бром? Я читал… Если бы можно было видеть сосуды, можно было бы видеть течение крови, мы видели бы очертания опухолей, инсульты, сужение артерий…

– Я знаю, что мы могли бы увидеть, – резко перебил Циммер.

– Мысли, – сказал Люциуш, и старик поднял бровь, высвобождая монокль и ловя его в полете. Визит был окончен.

Но через две недели Циммер сам позвал его.

– Начнем с собак. Раствор приготовим здесь, а вводить будем на факультете рентгенологии, там есть рентгеновский аппарат.

– С собак?

Циммер, должно быть, прочитал неуверенность в лице студента.

– Ну, мы же не можем начать с профессора Гриперкандля, верно?

– С профессора Гриперкандля? Что вы, герр профессор.

– Наши результаты в этом случае не будут воспроизводимыми, не так ли?

Люциуш колебался. Он настолько не допускал мысли, что профессор такого калибра, как Циммер, может подшучивать над профессором такого калибра, как Гриперкандль, что вначале понял вопрос буквально. Но что на это ответить? Да, можем – он готов подвергнуть вивисекции своего старого наставника? Нет, не можем – признать, что великий анатом так нетипичен, что…

– Мы не будем экспериментировать над профессором Гриперкандлем, – сказал Циммер.

– Разумеется, герр профессор.

Он нервно сплел пальцы. Циммер, явно забавляясь, открыл жестянку, стоявшую на столе, достал конфету и сунул себе в рот. Вторую он протянул Люциушу:

– Карамельку?

Его пальцы потемнели от табака и пахли хлороформом, Люциуш заметил на столе открытый сосуд, по всей видимости содержащий ствол мозга. С минуту Люциуш колебался, не в силах оторвать от него взгляд.

– Конечно, профессор. Спасибо, герр профессор доктор, сударь.

Главное здание больницы находилось примерно в километре от лаборатории Циммера. Две недели Люциуш таскал туда собак. Поскольку ни один фиакр не останавливался, чтобы взять таких пассажиров, ему приходилось возить собак в тележке. На улице у собак – тех, которым удавалось выжить, – нередко начинались судороги. На многолюдных тротуарах прохожие оборачивались на бледного молодого человека в мешковатом пиджаке, который вез в тележке дергающихся псов. Он старался держаться подальше от детей.

Рентгеновский аппарат часто ломался, к нему выстраивались длинные очереди. Однажды он прождал пять часов – в тот день на рентген прибыла королевская семья при полном параде.

Люциуш отправился к профессору.

– Сколько стоит рентгеновский аппарат? – спросил он.

– Аппарат? Ха! Его стоимость намного превосходит бюджет этой лаборатории.

– Я понимаю, герр доктор, – ответил Люциуш, опустив глаза. – Но если купить его на пожертвование состоятельной семьи?

В последующие недели он возвращался домой, только чтобы поспать, перепрыгивая по три ступени парадной лестницы. Мимо бюста Шопена и портрета Собеского, по большому залу, мимо средневековых гобеленов и золоченого обезлюциушного Климта.

Он вставал до рассвета. Он впрыскивал соли ртути и растворы кальция, но изображения получались нечеткими. Масляные суспензии давали прекрасное изображение вен, но они закупоривали сосуды. Йод и бром казались более многообещающими, но слишком большая доза убивала животное, а слишком малая не давала результата на снимке. Чем сильнее он отчаивался, тем больше энтузиазма проявлял его наставник. Старик задумал назвать будущую, еще не существующую субстанцию эликсиром Циммера и уже начал размышлять, удастся ли отследить усиление кровотока в областях активности. Скажем ему: пошевели рукой, говорил Циммер, и увидим, как осветляется область в двигательной коре головного мозга, а речь осветит височную долю. Однажды мы проверим это на людях.

А Люциуш думал: именно это я и сказал в первый же день.

Люциуша поддерживала только его мечта: увидеть, как другой человек думает.

Вскоре стало ясно, что они далеки от открытия. Те изображения, которые у них получались, были слишком мутными, а Циммер отказывался публиковать результаты из страха, что какой-нибудь другой профессор украдет их эксперимент. Теперь Люциуш жалел, что предложил ему эту идею. Ему надоело убивать бедных собак – к весне их было уже восемь. Дома Пушек (VII) избегал его, как будто о чем-то догадывался. Он тратил время зря. Фейерман дразнил Люциуша – помнишь, говорил он, как, рассматривая срезы мозга под микроскопом, мы притворялись, что видим свернувшуюся змеей зависть или призывный изгиб похоти?

– Занимательная идея, Кшелевский, но надо и меру знать.

Но Люциуш не отступал.

Большинство их однокашников компенсировало недостаток клинической практики, подвизаясь волонтерами в провинциальных больницах во время каникул. Вскрывали фурункулы дояркам, как говорила его мать, – так что Фейерман отправился один: лечил переломы, штопал раны, нанесенные вилами, констатировал смерть пациента от бешенства, принял девять младенцев у плодовитых деревенских баб, таких крепких, что они порой сами приходили с поля, уже начав рожать. Через три недели, сидя за своим любимым столиком в кафе «Ландтманн», Люциуш слушал, как его друг описывает в деталях каждого пациента, размахивая в воздухе загорелыми родоприимными руками с сильными родоприимными пальцами. Он не знал, чему завидует больше – обедам, которыми кормили Фейермана крестьяне в избытке благодарности, или тому, что смуглые деревенские девушки целовали ему ладони. Или возможности принять младенца, используя те приемы, которые сам он практиковал лишь на атласной вагине манекена. Он провел месяц, экспериментируя со смесью йода и брома, а после обнаружил, что Циммер поменял этикетки на колбах.

– Я не могу описать все это, слов не хватает, – говорил Фейерман, кидая чаевые на серебряный поднос. – Следующим летом поедем вместе. Тот не жил, кто не держал в руках…

– Доярку? – слабо пошутил Люциуш.

– Младенца. Настоящего живого младенца. Розового, крепкого, орущего от жажды жизни.

Последняя капля упала в мае 1914 года.

В тот вечер Циммер с загадочным видом поманил его к себе в кабинет. Нужна помощь, сказал он. Редкий, необычный случай.

На мгновение Люциуш испытал прежнее волнение.

– Какой случай, герр профессор?

– Необычайная патология.

– В самом деле?

– Настоящая загадка.

– Герр профессор сегодня необычайно игрив.

– Серьезный случай копчиковой ихтиодизации.

– Простите, герр профессор?

Тут Циммер не удержался и захихикал.

– Русалки, Кшелевский! В медицинском музее.

Со дня поступления на медицинский факультет Люциуш слышал слухи. Музей, в котором находились диковинки из знаменитой Кунсткамеры Рудольфа II, якобы хранил, помимо других бесценных экспонатов, пару карликов, трех ангелов в формалине и несколько русалок, которых преподнесли Императору после того, как их вынесло на чужеземные берега. Но ни один из студентов никогда не был внутри.

– У герра профессора есть ключ?

Ответом ему была проказливая улыбка, обнажившая десны и мелкие зубы.

В тот вечер они дождались, пока ушел куратор, и спустились вниз.

В зале было темно. Они прошли мимо орудий пыток, бутылей с деформированными эмбрионами, коллекции клювов дронтов, законсервированных морских черепах и сморщенной головы из Амазонии. Наконец они приблизились к дальнему стеллажу. Вот и русалки. Не прелестные девушки, плавающие в сосуде, как всегда воображал Люциуш, а два сморщенных тельца размером с младенца. Кожа на их личиках натянулась, обнажая зубы, а туловища сужались книзу и переходили в чешуйчатый хвост.

Циммер принес с собой рюкзак. Он открыл его и сделал знак Люциушу, чтобы тот положил внутрь одну из русалок. Они понесут ее на рентген и посмотрят, сочленяется ли пояснично-крестцовый отдел позвоночника с позвонками хвоста.

– При всем уважении, герр профессор, – сказал Люциуш, чувствуя, как голос его дрогнул от легкой паники, – я очень в этом сомневаюсь.

– Но посмотрите на поверхность – не видно ни клея, ни ниток.

– Это очень хорошая подделка, герр профессор.

Но Циммер уже нацепил монокль и вглядывался в рот русалки.

– Герр профессор, разумно ли ее уносить? Они кажутся… хрупкими. Что, если она сломается?

Циммер постучал русалкой по стеллажу, словно молотком.

– Очень крепкая, – сказал он.

Люциуш осторожно взял ее в руки. Она была легкой, на ощупь как будто кожаной. Казалось, русалка крепко зажмурилась. Вид у нее был крайне возмущенный.

– Пошли, – сказал Циммер, засовывая свой трофей в рюкзак.

Медицинский музей располагался в подвале. Они поднялись по лестнице и пошли через главный вестибюль, украшенный статуями величайших врачей Вены. Где-то вдалеке мерцал свет. Люциуш был благодарен судьбе за то, что сейчас вечер и все студенты разошлись по домам. Звук, с которым русалка терлась о ткань рюкзака, казалось, заглушал их шаги.

Они уже выходили, когда раздался голос:

– Герр профессор Циммер!

Они остановились и обернулись – к ним направлялся ректор в сопровождении невысокой темноволосой женщины.

Ректор широко улыбался Циммеру, приветственно подняв руки.

Циммер едва заметил его. Вместо этого он пожал руку женщине:

– Мадам профессор! Что привело вас в Вену?

– Лекция, герр профессор, – ответила она по-немецки с явным акцентом. – Теперь все больше лекции.

Тут ректор заметил Люциуша. И представил его спутнице:

– А это один из лучших наших студентов. Керселовский… гм… то есть Курславский…

– Кше-лев-ский, – по слогам произнес Люциуш, не удержавшись. – По-польски такое сочетание букв произносится…

– Конечно! – воскликнул ректор. – Вы слышали о мадам Кюри?

Люциуш застыл на месте. Мадам Мария Склодовская-Кюри.

– Огромная честь, – пробормотал он почтительно. Две Нобелевские премии! Среди поляков Вены она считалась святой.

Мадам Кюри улыбнулась. Сказала по-польски:

– Кшелевский? Поляк?

– Да, мадам профессор.

Она наклонилась к нему, словно заговорщица:

– Какое облегчение! Господи, как я устала говорить по-немецки!

Люциуш с беспокойством покосился на двух мужчин, но они, казалось, были рады, что мадам Кюри нашла себе собеседника. Не зная, что сказать, он ответил:

– Польский – красивый язык.

Но великая исследовательница как будто не заметила, как неловко это прозвучало. По-немецки она обратилась к ректору:

– Можно, он пойдет с нами на ужин? Я так рада повстречать соотечественника. – И добавила Люциушу, по-польски: – Эти старики такие занудные! Умереть можно.

Люциуш посмотрел на Циммера в надежде, что тот вмешается и скажет, что им нужно занести рюкзак на кафедру, но Циммер, казалось, совершенно забыл о русалке.

В тот вечер они ужинали в ресторане «Майсль унд Шадн». Мадам Кюри пожелала размять ноги, поэтому они пошли пешком. На Рингштрассе за ними на небольшом расстоянии увязались два шелудивых пса; они не отрывали взгляда от рюкзака и подвывали от голода. У двери метрдотель предложил взять у Люциуша рюкзак, но тот вежливо ответил «не стоит» и, как ему казалось, незаметно сунул свою поклажу под стул. В начале ужина Циммер принялся подробно рассказывать об их рентгеновских изысканиях, и мадам Кюри задавала острые вопросы о контрастных веществах, большую часть которых Циммер переадресовывал Люциушу. Они приступили к десерту, когда прославленная ученая дама спросила у двух профессоров разрешения перейти на польский.

– Разумеется!

Она повернулась к Люциушу:

– Что в мешке?

– В мешке, мадам профессор?

– Не валяйте дурака, молодой человек. Кто приносит в «Майсль унд Шадн» рюкзак, да еще прячет его под стулом? Там должно быть что-то поистине бесценное! – Она подмигнула. – Последние полчаса я пыталась прощупать его ногой.

– Русалка, мадам профессор, – ответил Люциуш, не придумав ничего другого.

Ее брови поползли вверх.

– В самом деле? Сушеная?

– Э… да, сушеная. Откуда вы знаете?

– Ну, если бы она была законсервирована, мы бы учуяли запах хлороформа. И она не живая, иначе бы наверняка сопротивлялась. Я бы на ее месте точно сопротивлялась. Это же она, да? Все экзотическое всегда женского рода.

Люциуш с беспокойством огляделся.

– Я не мог этого проверить, мадам. Я не знаком с анатомией.

Затем он с ужасом осознал, как превратно можно было понять последнюю фразу. Радуясь полумраку ресторана, он быстро добавил:

– Я никогда раньше не видел русалок.

Она понизила голос:

– Можно посмотреть?

– Прямо сейчас, мадам профессор? – спросил Люциуш.

– Потом.

Когда ужин закончился, она спросила:

– Можно, студент меня проводит?

Ректор, который сам надеялся удостоиться этой чести, с неохотой согласился. Циммер, к тому времени уже совершенно пьяный, помахал Люциушу рукой.

Она остановилась в «Метрополе». В вестибюле, пока они ждали лифта, Люциуш почувствовал оценивающий взгляд носильщика. Это не то, что ты думаешь, мысленно произнес он, хотя невысказанное предположение ему польстило. Мы всего лишь собираемся взглянуть на русалку.

Наверху мадам Кюри провела его в туалетную комнату, где стояла ванна на четырех ножках. Люциуш открыл рюкзак, и она вытащила русалку.

– О боже. – Она поднесла существо ближе к свету.

В зеркале Люциуш видел их всех троих.

– Какое же уродство! – Она повернулась к Люциушу: – Лицо как у бывшего американского президента Теодора Рузвельта – похоже, правда? Ей бы еще усики и очки…

– Да, мадам профессор. Если американского президента препарировать и пришить ему хвост, они будут очень похожи.

Люциуш, который по студенческой привычке всегда отвечал полными предложениями, повторяющими и слегка распространяющими вопрос, совершенно не собирался шутить, но мадам Кюри расхохоталась. Потом покачала головой:

– Боже правый, зачем вы таскаете ее с собой?

– Профессор Циммер хотел просветить ее на рентгеновском аппарате… Она из коллекции Рудольфа II. Подарок султана. Он думал, мы сможем увидеть, как сочленяются позвонки хвоста и пояснично-крестцовый отдел…

– Сочленяются? То есть он верит, что она настоящая?

– Это возможность, которую он… мы рассматривали. – В зеркале Люциуш видел, как его лицо багрово краснеет. – Рентгеновский аппарат позволяет исследовать феномены, которые прежде…

Она резко перебила его:

– А что думает студент?

– Я думаю, это подделка, мадам профессор. Я думаю, это обезьяна и лопастеперая рыба.

– Почему?

– Потому что я вижу нить, мадам профессор. Присмотритесь – вот здесь, под чешуей.

Он показал ей.

– О боже, – отозвалась она. – В хорошенький переплет вы угодили.

Она вернула ему русалку и добавила:

– Ректор говорит о вас с восхищением. Если не возражаете, я дам вам личный совет – как соотечественница. Спасайтесь. Гений осеняет молодых. Вы теряете время.

Но уйти от профессора оказалось не так-то легко.

Вопреки здравому смыслу, Люциуш чувствовал к нему сыновнюю привязанность. К тому времени он мечтал, что когда-нибудь они будут обращаться друг к другу приятельским du[1]. Поэтому, когда Циммер заявил, что рентгенограмма «не дает возможности прийти к окончательному выводу», Люциуш сказал старику, что собирается проводить больше времени в библиотеке, чтобы найти состав, который будет лучше отвечать их целям.

Он снова начал посещать занятия.

Патологическую анатомию, лекции и лабораторные занятия.

Патологическую гистологию, лекции и лабораторные занятия.

Патологическую анатомию со вскрытиями трупов (Фейерман: «Наконец-то и у тебя пациент!»).

Общую фармакологию, где надо было заучивать длинные списки лекарств, но некому было их прописывать.

Он снова бывал в анатомическом театре, смотрел вниз на сцену.

И так далее. До самого лета третьего курса, когда ему оставалось еще два года и нетерпение снова стало почти невыносимым, но тут вмешалась судьба – на этот раз она вылетела из дула пистолета Гаврилы Принципа в Сараеве и вошла в тела эрцгерцога и его жены.

2

Война была объявлена в июле. Поначалу Люциуш не оценил возможности, которые это открывало. Мобилизацию он полагал помехой в учебе; его тревожили слухи, что занятия приостановят. Однокашники хмелели от судьбоносных перемен, убегали из читален, чтобы попасть на демонстрации, выстраивались в очереди перед призывными пунктами; весь этот патриотизм был ему непонятен. Он не участвовал в толкотне вокруг карт, где все увлеченно изучали продвижение Австро-Венгерской императорской и королевской армии вглубь Сербии, или немецкий марш-бросок через Бельгию, или столкновения с русскими войсками у Мазурских озер. Его не интересовали передовицы, воспевающие «избавление от всемирного застоя» и «обновление германского духа». Прибывший из Кракова кузен Витольд, двумя годами младше его, со слезами на глазах признался, что поступил на службу в пехоту, потому что война – впервые в жизни – заставила его почувствовать себя австрийцем, на что Люциуш заметил по-польски, что война, видимо, также лишила его остатков ума; его просто убьют, вот и все.

Но от торжеств было некуда деться. Весь город, казалось, провонял гниющими цветами. В городских парках брошенные ленты путались в кустах роз; Люциушу повсюду попадались солдаты с гирляндами на шее, шествующие под руку с сияющими подружками. В кинотеатрах устраивали военные сеансы с киносборниками в духе «На наших заводах кипит работа» или «Он перевязывает товарища на поле боя». В госпитале сестры обсуждали, как австрийские вагоны пойдут по слишком широким для них русским рельсам. В газетах печатали портреты врагов, чтобы показать их звероподобную физиогномику. Дома его племянники распевали:

Плещет Днестр чистый,

Горько плачет Криста:

Не находит места

Казака невеста.

Он старался не обращать на них внимания.

В небесах висели цеппелины, приспуская носовую часть над Хофбургом из почтения к Императору.

По прошествии нескольких недель стали доходить слухи о нехватке врачей.

Сперва это были только слухи; армии не хотелось публично сознаваться, что подготовка оказалась негодной. Однако на медицинском факультете начались негласные перемены. Всем готовым отправиться на фронт предлагали ускоренный выпуск. Студенты, у которых за плечами было всего четыре семестра, становились лейтенантами-медиками, а у кого шесть, как у Люциуша, оказывались в гарнизонных госпиталях, где четверо или пятеро врачей обслуживали целый полк из трех тысяч солдат. К концу августа Каминский уже служил в полковом госпитале на юге Венгрии, а Фейермана вот-вот должны были отправить на сербский фронт.

За два дня до отъезда друга Люциуш встретился с ним в кафе «Ландтманн». Под сенью бесконечных флажков теснились семейства, в последний раз выбравшиеся в свет с сыновьями. Поступив на военную службу, Фейерман завел привычку непрерывно насвистывать. Он был коротко подстрижен и как-то отчаянно гордился своими аккуратными усиками. Австрийский флаг соседствовал на его военной форме со звездой Давида на значке спортивного клуба «Хакоах», где он занимался плаванием. Подумай хорошенько, сказал он Люциушу, отпивая пиво из кружки с черно-желтой лентой на ручке. Если не ради верности Императору, то ради верности медицине. Ты что, не понимаешь, сколько лет придется ждать, чтобы снова увидеть такие клинические случаи? Гален же учился на гладиаторах! Через несколько дней он, Фейерман, уже будет оперировать – а Люциушу, останься тот в Вене, сильно повезет, если он окажется двадцатым в очереди студентов, прикладывающих трубку к груди пациента.

На улице в сопровождении оркестра двигалась украшенная гирляндами карета скорой помощи Общества спасения; за каретой следовала шеренга женщин с осиными талиями в белых летних платьях и подрагивающих широкополых шляпах. Мальчишки сновали вокруг них, размахивая цветными ленточками.

Люциуш покачал головой. Он заслуживает такого назначения больше любого из однокурсников. Но через два года уже выпуск. А потом – академическая работа, настоящая медицина, достойная их талантов. Тогда как первой помощи может выучиться кто угодно…

Фейерман снял очки и посмотрел их на свет.

– Меня девушка поцеловала, Кшелевский. Очень красивая. Прямо в губы. Вчера вечером, в Хофгартене, на гуляниях после парада. – Он снова надел очки. – Каминский говорит, ему на станции одна панталончики бросила. Кружевные. Совершенно незнакомая девушка.

– Ты не думаешь, что она их бросала кому-то другому, а Каминский просто перехватил? – спросил Люциуш.

– Хахаха! – засмеялся Фейерман. – Трофей достается победителю, так ведь? – И он по-гурмански расцеловал кончики собственных пальцев.

Потом он вытащил хирургический справочник, и они принялись изучать стандартный госпитальный набор.

Морфина сульфат, зубчатый зажим, костное долото, конский волос шовный…

Словно двое детей склонились над каталогом игрушек.

– Ну? – спросил наконец Фейерман.

Но Люциуш все понял еще на «долоте».

На призывном пункте он выстоял длинную очередь, в конце которой трудился один-единственный служащий. Вышел он оттуда лейтенантом медицинской службы с брошюрой в руке; в брошюре были расписаны всевозможные сигналы горна и иерархия отдавания салюта. Потом, вместе с Фейерманом, в винном погребе в Хитцинге, увешанном связками чеснока, они напились в компании венгерских новобранцев. Это были грубоватые, тяжеловесные деревенские парни, почти не говорившие по-немецки, но он пил с ними, пока никто уже не мог толком встать. Казалось, что до них вообще не доходили слухи, что это война австрийцев, что так называемые территориальцы – поляки, чехи, румыны и т. д. в прочих частях Империи – будут жертвовать собой ради Австрии. В конце пирушки они пели, что готовы умереть за Люциуша, а Люциуш пел, что готов умереть за них. Все это казалось каким-то ненастоящим. Несколько часов спустя, возвращаясь домой неверной походкой в жаркой ночи, завернув за очередной угол, он наткнулся на голого по пояс щербатого мальчишку с лентой, обвязанной вокруг головы. Несколько секунд они молча рассматривали друг друга. Потом мальчишка расплылся в улыбке, поднял руку, изобразил пальцем дуло пистолета и прошептал: «Бабах».

Его поступок привел мать в восторг, но она опасалась, что человека, занятого медицинскими обязанностями за линией огня, могут счесть трусом. Так что она купила ему коня и попросила приятеля из военного ведомства отменить призыв и поскорее принять его в ряды улан – по семейной традиции; хотя Люциуш в последний раз сидел в седле, когда ему было двенадцать.

Люциуша эти известия привели в тихое бешенство. Расчет был понятен. Война сделает шахты Кшелевских еще богаче. Каждую взорванную железнодорожную колею надо будет переложить, и она снова будет взорвана, снова переложена, взорвана, переложена заново. Но в конце концов придется держать ответ. И матери нужен хотя бы один патриот, чтобы доказать, что они не просто спекулянты.

Отец, воодушевленный его планами, преисполнился нежных чувств и часами излагал Люциушу историю польской кавалерии, уделяя особое внимание молодцам-уланам. Он и раньше часто одевался в какую-то разновидность своего старого мундира, но его нынешняя экипировка достигла новых степеней великолепия: алое галифе, ярко-синий китель с двойным рядом пуговиц, сапоги, которые начищались до такого блеска, что в них уже можно было разглядеть смутное отражение фуражки с перьями у него на голове.

Перебирая содержимое своих книжных шкафов, отец спускался с высот верхних полок, где стояли бесконечные тома военной истории. Слезы застилали ему глаза; он напевал непристойные кавалерийские песенки. Когда гасили большой свет, он устраивал для Люциуша театр теней с картинами, которые в последний раз изображал лет десять назад: «боевой конь», «умирающий казак» и «обезглавленный венецианец». Люциуш задумался, не пьян ли отец, но отцовские глаза были ясны – он вглядывался в свое славное полковое прошлое. Бог не создавал воина славнее, чем польский улан! Нет! Если, конечно, не считать польских крылатых гусар, которые скакали с огромными, громыхающими сооружениями из страусовых перьев за спиной.

– Да, конечно, папа, – отвечал Люциуш.

Полки крылатых гусар были распущены в восемнадцатом веке; майор в отставке Кшелевский так и не смог с этим смириться. Люциуш слышал об этом много, много раз с детских лет.

Отец довольно улыбнулся и потрогал ремешок фуражки, который придавливал его гладкую седую бородку. Вдруг его бледно-голубые глаза загорелись: ему пришла в голову мысль!

По бокам парадной лестницы стояли два полных набора обмундирования крылатых гусар. Они вместе перетащили их в бальный зал и обрядились в них. Перья оказались такими тяжелыми, что Люциуш чуть не грохнулся.

– Ты можешь себе представить? – спросил отец, стоявший на удивление прямо, как чучело рыцаря.

Люциуш что-то прохрипел в ответ; пластрон сжимал его хрупкое туловище, он задыхался, гадая, сколько успеет продержаться, прежде чем упадет в обморок. Но отец уже погрузился в грезы.

– Ты можешь себе представить? – снова сказал он, и на мгновение – с трудом сохраняя равновесие, чувствуя легкий ветерок из окна, который шевелил перья, глядя на сверкающие доспехи, на отражение двух крылатых мужчин в зеркале бального зала, – на мгновение Люциуш смог.

– Надо в таком виде явиться на ужин и показаться твоей матери. – Отец постучал костяшками пальцев по доспехам на груди.

Потом он осознал, что Люциуш не умеет стрелять.

– Папа, я завербовался врачом, – повторял Люциуш, но отец как будто не слышал. Он открыл все двери в главном коридоре и окно, выходившее на высокий дуб. Из своего кабинета принес старый боевой револьвер. Подвел Люциуша к дальнему концу зала и подал ему оружие.

– Узел видишь? – спросил он, и Люциуш прищурился, стараясь что-то разглядеть в конце коридора с портретами и статуями.

– Я вижу дерево.

– Узел – на дереве, – сказал отец. – Стреляй.

Рука Люциуша дрожала. Он зажмурился, потянул спусковой крючок. В его воображении родительские бюсты вокруг разлетались мраморной крошкой, куски штукатурки падали с потолка, взрывались вазы. Он стрелял снова и снова, дырявя гобелены, превращая канделябры в стеклянный водопад.

Револьвер щелкнул; гнездо барабана было пусто. Отец рассмеялся и вручил ему пулю:

– Отлично. А теперь с открытыми глазами.

В коридоре, в пределах досягаемости выстрела, появилась мать; рядом с ней величественно гарцевал Пушек.

Люциуш слегка расслабил руку.

– Збигнев, прошу тебя, не начинай опять, – сказала она отцу. Потом подошла и двумя пальцами опустила дуло, другой рукой поглаживая пса.

Мать подала знак маленькому человечку, который прятался за мраморным бюстом Шопена.

– Идите сюда, – сказала она. – Они обезврежены.

Человечек подбежал – с мольбертом под мышкой. Ну да, портретист; Люциуш чуть не забыл. Слуга принес один из старых отцовских мундиров, который художник был вынужден сколоть возле шеи Люциуша, чтобы не слишком уж свободно болтался.

Процесс занял три дня. Когда художник закончил портрет, мать вынесла его на свет, чтобы рассмотреть получше.

– Щекам побольше цвета, – сказала она. – Шея у него тонкая, да, но все-таки не настолько. И что, у него правда уши такой формы? Невероятно! Что только любовь не скрывает от материнского взгляда! Но все-таки выправьте их слегка – такое впечатление, что у него голова сейчас улетит. А выражение лица… – Она отвела художника в обеденный зал, где висел старый портрет Собеского. – Можете сделать его более… воинственным? – спросила она. – В таком вот духе?

Когда первый портрет был закончен, еще три дня ушло на другой, для которого она позировала вместе с Люциушем.

– Мать и сын, – сказала она. – Будет висеть в твоей комнате.

И он почти расслышал – когда тебя не будет.

К этому времени новости уже дошли до Циммера.

Профессор отыскал Люциуша в библиотеке.

– Можно вас, – сказал он.

Наедине с Люциушем Циммер не пытался скрывать свое раздражение. Патриотический порыв Люциуша вполне понятен. Не будь сам Циммер так стар, не страдай от своего ревматизма, он бы тоже служил! Но отправляться на фронт? Если Люциушу нужна военная должность, это можно устроить. Он может получить место ассистента в университетском госпитале, прямо здесь, в Вене. Несомненно, больных будет очень много и у него появится множество новых обязанностей. На фронте все будет впустую. Это же не медицина, это мясорубка. Военная медицина – это для медсестер. Помогать при ампутациях – оскорбительно для его интеллекта.

Люциуш понемногу терял терпение. Дело не в патриотизме, думал он. Морфина сульфат, зубчатый зажим, костное долото – вот к чему он стремится. Фейерман писал ему – уже с фронта – про гигантский магнит, которым извлекают шрапнель из ткани. В Вене старшие хирурги расхватают всех лучших пациентов – они ведь тоже ждут сложных ранений, которые принесет война. Ему же достанутся абсцессы или рассечение стриктуры уретры при гонорее. Но скорее его поставят на освидетельствование новобранцев. Нет, нет: Люциуш, лучший по результатам ригорозума, не может всю войну указывать ретивым добровольцам, куда повернуть голову и как покашлять.

Циммер обратился к ректору, и ректор предложил Люциушу место ассистента второго класса в госпитале Императрицы Елизаветы по выхаживанию тяжелораненых.

Ассистент второго класса! Люциуш не стал даже отвечать.

Он поехал на поезде на юг, в Грац, где его семью не знали; поездка заняла полдня. Там он снова отправился на призывной пункт и дал им адрес пансиона, где остановился. За истекшие недели русская армия вошла в Галицию – узкую полосу польскоязычных австрийских земель, спускающуюся по северным склонам Карпат. Германия увязла на западе и на севере; Австрии приходилось выводить свою Вторую армию из Сербии. Люциушу очень повезло: солдат из Граца должны были перебрасывать на фронт в ближайшее время. На всю Вторую армию, на семьдесят пять тысяч солдат и офицеров, приходилось не больше девяноста врачей, из которых сорок были студентами-медиками Грацского университета.

Он прикинул в уме, что это значит.

Его прошение было принято молниеносно. Вербовщика больше интересовало, хорошо ли Люциуш говорит по-польски, чем его медицинские навыки. Махнув рукой куда-то на север, он сказал:

– Там вообще никто друг друга не понимает. Они ставят территориальцев под команду нашим офицерам, а те не понимают ни слова. И как прикажете воевать?

Тут он встрепенулся и провозгласил: «Да здравствует Государь Император!» – но это только усугубило его кощунственную дерзость.

Штамп было почти невозможно прочитать, поскольку печать износилась до деревянного основания. Шлеп, шлеп, шлеп – семь раз на семь документов. За всю жизнь Люциуш прикасался к четырем живым пациентам, не считая старика, которого избавил от ушной серы, – к трем мужчинам и одной старой слепой женщине, которой, по правде говоря, было все равно, за кого хвататься.

В Кракове у него наконец-то появился временный адрес, и он попросил мать прислать ему книги.

Он и представить не мог, что пройдет почти шесть месяцев, пока он доберется до линии фронта.

В Кракове его приписали к полевому госпиталю близ Равы-Русской, но в день отъезда сообщили, что Рава-Русская пала и вместо этого надо ехать в Станиславов. Потом пал и Станиславов, и его приписали к лембергскому гарнизону. Но Лемберг тоже пал, а за ним Турка и Тарнув. Австрийские рубежи распадались, отодвигались к подножию холмов; казалось, что скоро захватят и Краков. С железнодорожных станций, по ведущим из города широким дорогам полк за полком направлялся на восток. Несмотря на потери, невозможно было не благоговеть перед мощью Империи: кавалерия в доспехах, бесчисленные пехотинцы, воздушные шары и автомобили, велосипедисты, маневрирующие по размытым дорогам под скрежет цепей, сверкающие на солнце ободки их колес.

Представь себе, как мы нужны всем этим людям, с воодушевлением написал он Фейерману, они просто не выживут без наших рук!

Он по-прежнему ждал назначения, бродил по городу, офицерская сабля нетерпеливо колотила по сапогам. Каштаны на бульварах пожелтели, потом покраснели. Он каждый день отправлялся в госпиталь, чтобы ассистировать на операциях. Но, как он очень скоро выяснил, доступ к медицинским действиям в полку, к которому ты не приписан, требует документа М-32, а поезд со стопкой M-32, судя по всему, потерялся где-то между Веной и Краковом. Но зато, ядовито сообщил канцелярист на четвертый его приход, они получили лишнюю кипу Н-32, «Регламента следования маршевых оркестров», – надо?

Люциуш посмеялся бы, не будь он так раздосадован. В госпитальных палатках священники торопливо пробегали мимо медбратьев, чтобы соборовать больных, и маленькие женщины проникали внутрь, поднося иконы умирающим. Казалось, что только у него одного нет никакой цели. Позже, в конце октября, после очередной перетасовки, его приписали к Третьей армии под началом Бороевича, только что снявшей осаду с Перемышля, к тому моменту единственной точки австрийского сопротивления на галицийской равнине. Он снова подготовился к переезду. Китель его был отутюжен, сапоги начищены, прочую одежду он сложил аккуратно, стараясь укрыть ею свои учебники от дорожных невзгод. Но Бороевич отступил в горы, и приказ выдвигаться был снова отменен.

К моменту четвертого откомандирования Люциуш уже начал терять надежду. Он был размещен на постой в краковский Музей естественной истории, в зал крупных млекопитающих, и там, среди скелетов морских коров и китообразных, пытался заниматься. Но учебники по хирургии как будто издевались над ним, описывая старческий рак, а прочие медицинские статьи посвящали долгие страницы лечению пневмонии методом полного покоя, что вряд ли имело смысл в действующей армии.

Армейские медицинские справочники тоже не очень помогали. Они состояли из следующего:

– пять страниц о смазывании сапог изнутри китовым жиром для предотвращения мозолей и натертостей;

– десять страниц о строительстве отхожих мест;

– глава о «моральной поддержке солдат, которым не хватает супружеского участия»;

– разговорник для австрийских офицеров-медиков, которые пользуют не владеющих немецким языком венгерских солдат, в том числе такие фразы:

Hazafias magyarok! Mindebben mindannyian együtt vagyunk!

Венгры-патриоты! Мы с вами во всем этом вместе!

Nem beteg, a baj az a bátorság hiánya!

Он не болен; его болезнь – отсутствие храбрости!

Persze hogy viszket Somogyi őrmester, nem kellett volna olyan szoknyapecérnek lenni!

Конечно, чешется, сержант Шомоди, нечего было за юбками бегать!

– страница, посвященная полостной хирургии, где на основании мнений различных всемирно известных экспертов и некоторой статистической информации делался вывод, что без полевой хирургии лучше вовсе обойтись: «раны брюшной полости, как правило, более чем в 60 % случаев завершаются летальным исходом, несмотря на приложенные медицинские усилия».

Он снова написал матери, на этот раз с просьбой прислать ему учебные материалы по обработке ран и первой помощи.

На короткое время его определили в дезинсекционный расчет, который должен был заниматься предотвращением вспышек тифа среди беженцев с востока – в основном это были еврейские семьи, спасавшиеся от набегов на их местечки. Лагерь был разбит на скотопригонном дворе к югу от города. Это было ужасное зрелище. Между медслужащими и беженцами – из которых самые набожные отказывались бриться наголо – возникла сильнейшая неприязнь. Начальник лагеря, в мирное время возглавлявший младшую школу, оказался человеком сварливым; его бесило, что армия тратит силы австрийцев ради каких-то поляков и евреев. Люциушу он объявил, что счастлив встретить собрата из мира науки, и по вечерам разъяснял ему свои теории наследственности и природной нечистоты определенных рас. Люциуш не раз видел, как начальник лагеря говорил своим подопечным, почему их заставляют стричься, почему у них пытаются отнять и пропарить одежду. В конце концов Люциушу надоело смотреть, как санитары срывают с беженцев шляпы и кафтаны, и он в одиночку отправился к одному из раввинов, чтобы убедить его в необходимости этих мер. Но старик и слушать не хотел. Он повторял, что с его народом обращаются как со скотом. Случаев тифа пока что не было, и почему издеваются только над ними? Люциуш постарался объяснить механизм передачи тифа: болезнь проявляется не сразу, ее переносят крысы и блохи, и в других лагерях вспышки уже происходили.

– Чем эта болезнь вызывается? – спросил раввин, и Люциуш был вынужден ответить:

– Мы… в смысле, наука… не знает. Чем-то невидимым. Бациллой, вирусом.

– Вы, значит, жжете нашу одежду из-за чего-то невидимого, – с укором сказал раввин. – Из-за ненайденной болезни.

В январе ему сообщили место его пятого по счету назначения – маленькая деревушка в галицийских Карпатах под названием Лемновицы. Судя по карте, она находилась в узкой долине, на северной стороне гор, рядом с Ужокским перевалом на венгерской границе.

Ужок, подумал Люциуш, чувствуя, что в памяти что-то шевелится. Ужок: ну конечно. Именно там знаменитый метеорит осветил небеса за две недели до того, как его отец был ранен в бою; предзнаменование, ставшее частью семейной легенды.

Ужокский метеорит был обнаружен и доставлен в венский Музей естествознания; висящая рядом картина изображала само событие. Да, он это помнил… он ходил туда с отцом. Возможно, это было единственное воспоминание о рассказах, не связанных с уланами, хотя кружным путем (метеор – пуля – бедро) оно к ним все-таки возвращалось.

Но из Кракова туда добраться было невозможно – путь преграждала война. Ему придется отправиться в Будапешт, объяснили ему, а оттуда – в Дебрецен, а там сесть еще на один поезд.

С учетом его прежних разочарований, в этот план он тоже не верил. Следующие четыре дня никаких новых известий не поступало. Но потом – далеко, в Вене, – в Железнодорожном подразделении штаба Императорской и Королевской армии чиновник второго разряда встал из-за своего стола и, с папкой под мышкой, добрел до соответствующего чиновника второго разряда в Медицинском подразделении, двумя этажами ниже, и вернулся с приказом, украшенным печатью с двуглавым орлом, который он представил чиновнику первого разряда в Железнодорожном подразделении, чтобы поставить еще одну печать, спустился затем на четыре этажа, вышел из здания и по запорошенной снегом улице дошел до Временного подразделения по Восточному театру военных действий, где приказ с обеими печатями был передан соответствующему чиновнику второго разряда в Транспортном подразделении, который внес свое имя в необходимую бумагу в папке, поставил собственную печать, вернул приказ, написал другой приказ и послал его старшему чиновнику по поездам в Медицинском подразделении Восточного театра военных действий, который, пообедав заветрившейся ржаной кашей с яйцом и с таким густым слоем паприки, что маслянистые отпечатки пальцев, оставленные им на полях документа, оказались розоватыми, встал и, с папкой во внутреннем кармане мундира, вышел на улицу, остановился на мгновение полюбоваться красотой снега, падающего на голову задумчивого амура над входной дверью и на сверкающие крыши, а затем пересек бульвар в направлении полевого почтамта.

Дорога в Будапешт вела через Вену. Там, ровно на противоположной от его дома стороне Внутреннего города, Люциуш успел только купить маринованный огурец у вокзального торговца, прежде чем снова сесть в поезд. Три дня спустя он был в дебреценских казармах, где получил указание совершить последний железнодорожный перегон до местечка, о котором никогда не слышал, под названием Надьбочко, за другим городом, о котором он никогда не слышал, под названием Марамарошсигет, где его встретит и сопроводит далее гусарский караул.

Гусарский караул. Перед его мысленным взором встали бальный зал и исполинские крылья, трепещущие над головами. Около Марамарошсигета. Он произнес это медленно, как ребенок произносит тайное название сказочной страны.

Фейерману он написал: Ну наконец-то.

Вечером накануне отъезда, когда Люциуш, охваченный нетерпением, шел по рыночной площади, какой-то мальчишка дернулся в сторону от проезжающего мимо экипажа и с воплем кинулся ему под ноги. Люциуш шагнул вперед по заледеневшему тротуару, чтобы сохранить равновесие, ножны сабли попали между ног, он споткнулся, упал и услышал, как хрустнуло запястье выставленной вперед руки.

Он некоторое время не поднимался со льда, сжимая сломанную руку другой рукой. Он ждал, что ему помогут, но вокруг никого не было. Мальчишка исчез как призрак – вероятно, торопливо уведенный матерью, которая устрашилась возмездия за столкновение с австрийским офицером.

Возвратясь в казарму, он стянул шинель и расстегнул пуговицу на обшлаге. По установленному порядку следовало бы сделать рентгеновский снимок, но он и так уже знал, что произошло: классический перелом Коллеса, повреждение нижнего отдела лучевой кости, дорсальное смещение, острый фрагмент прощупывается. Рука уже так распухла, что обшлаг расстегнулся с трудом. Злясь на мальчишку и на собственную неосторожность, он выругался. Пальцы он по-прежнему чувствовал – по крайней мере, нервы не пострадали. Но перелом следовало как-то зафиксировать.

Он понимал, что проще и безопаснее всего обратиться в госпиталь. Понимал он и то, что в этом случае его уж точно не отправят сейчас на фронт.

Получалось что-то вроде анекдота. Как Императорская и Королевская армия называет однорукого студента-медика без клинического опыта?

Доктор.

Люциуш слегка потянул себя за ладонь, надеясь, что если он это выдержит, то сможет сам зафиксировать перелом. Но боль была слишком сильна, мышцы непроизвольно сокращались. Ему не хватало решимости. Нужен был физически крепкий помощник.

Люциуш покинул казарму и пошел бродить по городу. Он надеялся найти местного врача, хотя бы даже и ветеринара. Но на большинстве вывесок надписи были по-венгерски, и он их не понимал. Наконец он увидел слово Kovács над большой нарисованной наковальней: «Кузнец». Он постучался; ему открыла женщина в пальто, накинутом поверх ночной рубашки. Подозрительно глядя на него, она сказала по-немецки:

– У нас больше нет места. Расквартировать негде. Уже на полу спят.

– Мне не нужен постой. – Он показал ей распухшую руку.

Она исчезла в глубине дома и вернулась с мужчиной, у которого были такие плечи и такая огромная черная борода, что Люциуш подумал, не на самого ли Вулкана он случайно набрел. Он показал кузнецу руку, тот присвистнул сквозь зубы. Его, однако, нисколько не удивило, что незнакомый солдат появился у него на пороге посреди ночи со сломанным запястьем. У него на постое есть медик, позвать его, спросил он. Люциуш помотал головой: он понимал, что медик отправит его в госпиталь. Ему нужна лишь пара крепких рук.

Кузнец отвел его к верстаку и зажег лампу. На полу спало несколько солдат. Люциуш шепотом велел хозяину схватить кисть и предплечье и потянуть в разные стороны.

– И все?

– И все, – подтвердил Люциуш, хотя на самом деле понятия не имел. В его старом учебнике иллюстрация показывала, как будто кость сама собой становится на место.

Кузнец ушел и вернулся с грязной кружкой водки. Люциуш поблагодарил его и залпом выпил. На глазах выступили слезы; он протянул руку. Кузнец поначалу осторожничал, и поскольку мышцы предплечья были сведены, Люциушу пришлось велеть ему тянуть сильнее, потом – еще сильнее. Он чувствовал, как края кости трутся друг о друга. Он терпел, пока силы его не покинули, и он с криком отдернулся назад.

У него кружилась голова; он боялся, что упадет в обморок. Бессвязно поблагодарив кузнеца, он вывалился наружу, на холод. Ему нужно было какое-то наркотическое средство, не только чтобы прийти в себя прямо сейчас, но и чтобы выдержать предстоящий путь верхом.

Госпиталь располагался напротив казармы. В вестибюле было темно, солдаты спали. На сестринском посту сидели две медсестры, но он сделал вид, что знает, куда идет. Где-то тут должна быть кладовка. Он прошел еще через одно отделение, в дальнем конце его наконец обнаружил что искал и засунул в карман несколько ампул с кокаином и морфием и шприц.

Состав должен был отправиться в путь на заре. В казарме он оторвал корешок от учебника гистологии, обернул его рубашкой и смастерил что-то вроде шины. Пользуясь здоровой рукой, приступил к сборам. Спать он не ложился, тревожась, что отек может привести к сдавливанию нерва. Тогда у него не будет выхода, кроме как доложить о своей травме, и запястье придется подвергнуть операции. Он сказал себе, что если к утру он по-прежнему будет чувствовать пальцы, то двинется в путь. В конце концов, едет-то он в госпиталь, где, если понадобится, ему помогут. Там он скажет, что получил травму в дороге. И оттуда, думал он, его назад не погонят. Он будет учиться, пока травма не заживет. А потом приступит к работе.

Утром он снял шину и позволил руке безвольно висеть. Поднимать ее пришлось только один раз, чтобы отдать честь офицеру, проверявшему его документы на вокзале. Когда поезд тронулся, он снова наложил шину.

До Надьбочко он добрался к вечеру. Там его должен был ждать гусарский караул.

6

С полустанка они двинулись по дороге через заснеженные поля, пока не въехали в долину, густо поросшую сосняком. На ветвях сверкала молочно-белая ледяная короста; когда дул ветер, раздавался легкий стук. В уголках глаз и на ресницах у Люциуша замерзали слезы, шарф, которым он укутал лицо, заиндевел. Обвязав уздечку вокруг здоровой руки, он пытался зафиксировать сломанное запястье, но узкая колея была твердой как железо, и кони время от времени на ней спотыкались. Когда боль сделалась невыносимой, он крикнул гусару, чтобы тот остановился.

Порывшись в рюкзаке, он нашел ампулы с кокаином и морфием. Они замерзли; пришлось сунуть в рот, чтобы отогреть. Он вколол кокаин прямо в место перелома, подождал чуть-чуть, собираясь вколоть и морфий, но передумал. Нет. Лучше экономить; неизвестно, сколько еще придется добираться.

Дорога шла вверх; путь по долине был крутым, но широким. Скоро они достигли перевала, заросшего лесом. Дорога пошла вниз, влилась в очередную долину и продолжила идти под уклон. Они проехали въезд в деревню, отмеченный коряво нарисованным черепом и словами FLECKFIEBER!!! – тиф – и СОЛДАТ! СТОЙ! НЕ ЗАХОДИ! СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ! по-немецки, по-польски и, предположил он, теми же словами по-румынски, по-русински и по-венгерски.

Гусар перекрестился; хотя они проезжали в стороне от въезда, он обогнул его еще с большим тщанием. Как будто оттуда могло выскочить и напасть на них что-то клыкастое и когтистое.

Люциуш снова почувствовал пульсирующую боль в руке. Он опять велел гусару остановиться, снял колпачок с иглы, разбил ампулу и вколол морфий в запястье.

Лес поредел. Они ехали через пустые поля, обезображенные войной. Воронки от снарядов, заброшенные брустверы, окопы. С дерева что-то свисало – тело, почти полностью обледеневшее. В конце поля лежали какие-то темные кучи; казалось, что это валуны, но, приблизившись, Люциуш увидел, что это заледеневшие лошади. Их было около пятидесяти, запорошенных снегом. На мордах распускались причудливые темно-красные бутоны. В лесной тени поодаль, кажется, лежали и другие. Гусар осадил коня.

Под одним из седел трепыхался обрывок ленты, и на нем еще можно было разглядеть буквы k.u.k.

Kaiserlich und königlich. Императорская и Королевская. Его армия. Люциушу стало страшно.

– Казаки?

В глубине леса плясали тени. Он видел всадников, таких, как те, что часто являлись ему в детских снах. Потом – только стволы деревьев.

– Казаки не казнят лошадей, – с презрением сказал гусар из-под своей маски. – Это австрийцы отступали.

Люциуш поначалу не понял. Но ему было неловко выказывать свое невежество, и только потом он вспомнил рассказы о поражениях, о том, как животных убивают, чтобы они не достались неприятелю.

Ближе к сумеркам они встретили первых беженцев, семейство с маленькой тележкой, бредущее по заснеженной дороге. Четверо детей, двое сидели на тележке, двое шли рядом, лица запеленуты, как у мумий, куртки набиты соломой так, что почти лопались по швам.

Гусар по-венгерски приказал им остановиться. Он показал на тележку и что-то сказал. Женщина запротестовала. Люциуш не понимал, что именно она говорит, но смысл был ясен: ничего там нет, старое тряпье, и все. Гусар спешился, подошел несколько скованным шагом к тележке и стал в ней рыться. Женщина стояла рядом. Nincs semmink! – кричала она, молитвенно простирая ладони. Nincs semmink! Nincs semmink! Но гусар уже обнаружил то, что она пыталась скрыть. Он стал вытаскивать их по одному – кроликов, дергающихся, с выпученными глазами; их дыхание поднималось паром, длинные лапы сучили в воздухе.

Дети закричали сквозь обмотки на лицах. Гусар протянул Люциушу теплого кролика, держа его на вытянутой руке, словно жрец священную жертву. Люциуш помотал головой, но гусар все-таки швырнул кролика в его сторону, и Люциуш поймал его здоровой рукой, прижал к груди. Он не знал, что делать. Он хотел вернуть его беженцам, но чувствовал, что гусар наблюдает за ним сквозь тонкие прорези своей кожаной маски.

Он засунул брыкающегося кролика под шинель. Кролик выкарабкался наружу. Он поймал его за лапу и на этот раз упихал под рубашку, где, то ли от ужаса, то ли от какой-то физиологической перемены, вызванной соприкосновением с теплой человеческой кожей, тот выпустил струю, которая потекла по животу и под брюки. Люциуш чувствовал, как сердце кролика бьется, ударяясь о его грудь. Он не понимал, почему гусар не убил кроликов прямо там, хотя, учитывая присутствие детей, это казалось почти что добрым поступком.

Он не взглянул на семейство, когда они двинулись дальше.

Они вернулись на дорогу. Еще через час гусар остановился и медленно спешился – еще скованнее, чем в прошлый раз. Он стал возиться со штанами, видимо, чтобы помочиться, и Люциуш отвернулся, чтобы его не смущать. Но прошло несколько минут, а он так и стоял. Люциуш оглянулся. Что-то было не так. Еще через минуту Люциуш услышал, как он ругается, потом постанывает, как будто тужится, и, наконец, сдается и снова залезает в седло.

Ближе к вечеру они въехали в пустую деревню и остановились в заброшенном доме. Со стен все было содрано; на кухне пусто, дверцы шкафов распахнуты, на полу груда разбитой посуды. В открытом ящике лежала икона святого Станислава Польского, как будто ее там спрятали, а потом нашли.

Польша, подумал Люциуш. Галиция. Где-то в лесах они, видимо, пересекли границу. На столе почему-то стояла красивая керамическая музыкальная шкатулка с незнакомой мелодией. Кровать разворошили, вытащив из матраса всю солому.

Они завели лошадей внутрь, в столовую. Собрав остатки соломы и отодрав последние сохранившиеся дверцы шкафчика, гусар разжег огонь, убил и освежевал кроликов и сварил их в котелке, который был до того приторочен к его седлу. Без маски его лицо выглядело осунувшимся и усталым; Люциуш обратил внимание, что он почти не ест.

– Вы нездоровы? – спросил он, набравшись смелости.

Тот хмыкнул, но не ответил. Поев, они легли, не раздеваясь, под одним одеялом. Люциуш не засыпал. Анестезия начала отходить, и запястье пульсировало болью. Он жалел, что отправился в путь. Далеко ли до Лемновиц? Кокаина у него оставалось еще на день. Он все время крутил онемевшими пальцами, снова беспокоясь, что нерв может оказаться сдавленным. Но в комнате было очень холодно, он и на другой-то руке пальцев почти не чувствовал.

Он еще не заснул, когда гусар пошевелился, встал и подошел к стене помочиться. Как и в прошлый раз, он стоял долго, пять минут, если не дольше, пока не начал стонать, а потом бить себя по бедрам, или по низу живота, или по пенису – Люциуш не видел, видел только, что делает он это с возрастающей яростью.

Люциуш сел.

– Капрал?

Тот замер. Кулаки его были сжаты. Он поднял их над головой и застонал.

– Капрал? – снова сказал Люциуш. И после, очень нерешительно, впервые в жизни, произнес: – Я врач.

Гусар не ответил. Он разглядывал его из темноты – ввалившиеся глаза над небритыми щеками.

Потом, тоже нерешительно, сказал:

– Не идет. Больно, вот тут…

Люциушу понадобились считаные секунды, чтобы понять, о чем говорят симптомы. В учебниках обструкция может объясняться десятком разных причин, но на Восточном фронте, с борделями по краям каждого гарнизона, такое заболевание у здорового в остальном человека может иметь только одно объяснение. В Кракове клиники принимали постоянный поток солдат, которым нужно было расширение уретры после вызванной гонореей стриктуры. Он видел, как матерые, несгибаемые солдаты плакали словно дети.

– Завтра, – сказал Люциуш, – в госпитале, об этом позаботятся.

– Не идет ничего, – сказал гусар.

Люциуш сказал:

– Я понял. Завтра мы доедем до госпиталя…

– Вообще ничего!

– Я понял, понял. – Он глубоко вздохнул. – Когда в последний раз удалось?..

Но гусар не ответил. Вместо этого он повернулся, держа пенис на раскрытой ладони, словно говоря Люциушу: вот, смотри. Люциуш поколебался, но потом достал из своего рюкзака свечку, зажег ее и присел на корточки перед гусаром. Думай. Вспомни лекции об анатомии мочевого пузыря. Беда в том, что он их пропустил ради работы в лаборатории у Циммера.

Он велел гусару потужиться, и на конце пениса появилась капля мочи. Люциуш аккуратно пальпировал его живот. Живот был напряжен, мочевой пузырь переполнен. Когда-то он весело шутил с Фейерманом про хронические венерические заболевания; это явно были не те героические операции, которых он ожидал бы на фронте. Но теперь в его воображении рисовались разнообразные последствия нелеченой закупорки. Лопнет ли мочевой пузырь? Или мочеиспускательный канал? Или почки откажут еще до всяких механических последствий?

– Завтра в госпитале… – начал Люциуш.

Гусар помотал головой:

– Я в седло сесть не могу. – Он согнулся и с такой силой врезал себе кулаком по животу, что у Люциуша не осталось сомнений – теперь-то что-нибудь непременно лопнет.

Оставили меня в одиночестве с умирающим кавалеристом в заброшенной деревне, подумал он. Он не знал ни куда ему надо направляться, ни как вернуться в Надьбочко.

Гусар сказал:

– Я хожу каждый месяц… они берут такую палочку…

– Да, я знаю, – сказал Люциуш. – Это называется «буж». Но у меня нету.

Оба внимательно огляделись вокруг; их взгляд скользнул по иконе, по музыкальной шкатулке. Потом гусар произнес:

– У меня есть шомпол к винтовке…

Люциуш почувствовал, как у него все внутри переворачивается.

– Нет, не могу. Там же используют вазелин… Чтобы шомпол можно было продвинуть, его надо…

Но гусар уже копался в своих седельных сумках. Он вытащил оттуда складную щетку из трех частей, которые привинчивались друг к другу. Она выглядела как средневековое пыточное орудие. Но части без щетины были тонкие и гладкие и даже сужались к концам. Из другой сумки гусар достал тюбик ружейного масла.

У Люциуша оставались две ампулы морфия. Используя иглу, запачканную его собственной кровью, он вколол одну дозу гусару и велел ему лечь, ожидая, когда морфий подействует. Потом он выдавил немного ружейного масла на шомпол и снова постарался вспомнить, что, собственно, говорилось в учебнике. Если ему не изменяет память, мочеиспускательный канал резко поворачивает около сфинктера. Если он увлечется, он проткнет стенку канала. Но если стриктура ближе, шанс есть. Он сделал глубокий вдох.

– Держите тут, – сказал он и велел гусару оттянуть пенис. Он вставил шомпол в просвет мочеиспускательного канала и стал очень медленно продвигать его вперед. Гусар сжался. Люциуш остановился, припоминая, что одна из опасностей процедуры – это формирование ложного хода. Левая рука у него дрожала, и он ухватил ее правой. Он вспомнил, что в Кракове, в столовой, он подслушал разговор двух саперов о специфической дрожи, которая охватывала их, когда они осторожно распутывали проводки своих бомб. Он еще немного продвинул шомпол и почувствовал сопротивление. Он чуть-чуть сдал назад, потом опять продвинул, и шомпол снова остановился. Потом толчок – и он продвинулся вперед. Гусар взревел, отдернулся, и Люциуш с шомполом в руках отшатнулся в другую сторону, облитый струей мочи, а гусар со всей силы врезал кулаком по стене.

Сейчас он меня убьет, подумал Люциуш. Но гусар вдруг захохотал.

На следующее утро он был в превосходном настроении.

Целясь мочой то туда, то сюда, он пел. Orvos! – сказал он, обнимая Люциуша и что-то полубормоча, полунапевая по-венгерски. Люциуш не понял ничего, кроме одного-единственного слова: orvos. Доктор. Этого было достаточно.

Они отправились в путь и выехали на изрытую колеями, пустую дорогу, которая уходила вверх по крутым холмам. Гусар стал весьма разговорчив. Он пел, свистел, барабанил пальцами по бедрам. Хорошо, что Люциуш врач, сказал он. Пациентов куча. И поводил рукой туда-сюда, как пилой.

Они остановились, только когда Люциушу понадобилось снова вколоть обезболивающее себе в запястье. К этому моменту вокруг не осталось никаких признаков войны; лес был девственно чист. Они натолкнулись только на одного человека – старика, который рылся в снегу посреди темных зарослей. Когда они замедлили шаг, Люциуш обеспокоился, что за этим последует грабеж, как уже происходило, но гусар лишь спросил дорогу, и старик, с усилием опираясь на свою клюку, протянул руку с брюквой в нужном направлении.

Сумерки уже сгущались, когда они выехали на вершину небольшого холма и наконец увидели перед собой деревню. Она примостилась в углублении долины; два ряда домишек шли вниз от деревянной церкви, сложенной из больших, грубо обтесанных бревен. За церковью дорога снова шла вверх. В стороне от нее долина расширялась заснеженными полями, спускавшимися к замерзшей реке.

– Лемновицы, – сказал гусар.

Они спустились по дороге к огородам и двинулись вдоль ряда домов. Это были низкие деревянные избы, покрытые соломой, с крошечными окошками за деревянными ставнями; заглянуть внутрь было невозможно. Труб тоже не было. Около дороги валялась пара телег – видимо, брошенных, занесенных снегом. Над одной из крыш что-то зашуршало, и в небо взвилась огромная черная ворона.

Вокруг не было ни души. Люциуш не видел никакой военной части, вообще никакого намека на армию, уж подавно ничего, что могло бы сойти за госпиталь. Может быть, за холмом, подумал он. Если только и это не очередная ошибка. Если только после всего этого пути ему не придется поворачивать обратно.

Гусар остановился перед церковью и знаком пригласил Люциуша спешиться. Люциуш послушался, подошел к двери, постучал и стал ждать. В двери было узкое окошко, напомнившее ему бойницу в стене замка. Гусар велел ему стучать сильнее; теперь он наконец расслышал звук движения, шаги. В окне появился человеческий глаз.

– Кшелевский, – сказал Люциуш. – Лейтенант-медик. Четырнадцатый полк, Третья армия.

Ключ в двери, звяканье затвора. За открывшейся дверью стояла сестра милосердия в сером одеянии, в руке она держала винтовку Манлихера, стандартное вооружение Императорской и Королевской армии.

– Я могу поговорить со старшим врачом? – спросил Люциуш по-немецки.

Она не ответила, и он задал тот же вопрос по-польски.

– С врачом? – откликнулась она, по-прежнему скрываясь в тени дверного проема. – Вы же говорите, что врач – это вы.

3

Сестру звали Маргарета. Своей фамилии она не назвала. Фамилии не в обычаях ордена Святой Екатерины, объяснила она. Даже имя Маргарета она приняла в монашестве, отбросив свое мирское наречение вместе с прошлой жизнью. Лицо ее выплывало из темноты притвора, и только когда Люциуш, обернувшись, увидел, как гусар пришпорил лошадь и поскакал прочь (сбежал, подумал он позже), она открыла дверь шире и дернула винтовкой, приглашая его войти. Потом навалилась плечом на дверь. Люциуш стоял в полной темноте, пока она гремела затворами: поворачивала ключ в железном замке, вдвигала засов в гнездо. Он повернулся на звук, услышал, как она вставляет ключ в другой замок; раздался громкий щелчок сработавшего механизма. Потом, все так же покачивая оружием, она вывела его на сумеречный свет нефа.

Входя в храм Господень, Люциуш привык поднимать голову, чтобы оценить великолепие потолка, поэтому ему сперва показалось, что церковь в Лемновицах в точности такая же, как десятки других деревянных церквей, которые он видел западнее этих мест, в Тартах, хотя эта церковь, с ее тяжелым куполом и крошечными окошками, намекала на более восточную обрядность. Ряд из шести деревянных колонн поддерживал потолок, с которого свисала пара позвякивающих цепей от канделябров. Вдалеке, в северном трансепте, светился фонарь. Остальное пространство утопало в темноте.

Посмотреть вниз его заставили звуки и запах. Низкий стон раздался откуда-то из мрака. Кашель, тяжелое дыхание. Кисловатый животный дух, какой идет от испорченного мяса. Он всмотрелся. Скамьи отсутствовали, на их месте валялись какие-то свернутые одеяла. И только уловив движение, он понял, что это люди.

Три ряда, по пятнадцать-двадцать свертков в каждом.

Но тут сестра Маргарета заперла наконец вторую дверь и оказалась возле него. Она спросила тихо:

– Можно мне сказать?

Люциуш кивнул, не в силах отвести взгляда от тел.

– Доктор Сокефалви, венгр, ваш предшественник, исчез два месяца назад при обстоятельствах, о которых пан доктор лейтенант, возможно, должен знать.

Люциуш резко повернулся к ней, пораженный этим обращением, в котором смешались польская уважительная форма и немецкий военный чин. Мгновение он изучал ее. Она была больше чем на голову ниже его, лицо ее было заключено в безупречно накрахмаленный апостольник, плотно прилегавший к щекам. Прозрачные глаза непонятного цвета, губы чуть раздвинуты, в них чувствовалось нетерпение человека, который хочет говорить. Он прикинул, что она на год-два старше его. На груди у нее висела огромная цепь с ключом, словно крест, и она все еще не отложила винтовку.

Сестра, казалось, ждала его благословения.

– Да, продолжайте, – сказал он.

Тогда, осторожно отведя его в сторону, чтобы их не слышали лежавшие на полу солдаты, она начала свой рассказ:

– Сперва нас было семеро, пан доктор лейтенант: я, и сестра Мария, и Либуше, и Елизавета, и Клара, и два доктора – один, чье имя не стоит и называть, а другой – Сокефалви, бедный Сокефалви, его я простила. Мы тогда были просто полевым лазаретом – знаете, как говорят, «залатай и отправляй дальше». Только в сентябре верховное командование оценило преимущество нашего местоположения здесь, в долине, и повысило нас до полкового госпиталя, и нам стали посылать раненых с поля боя, чтобы мы лечили их, пока нельзя будет эвакуировать их в тыл. У нас были рентгеновский аппарат и бактериологическая лаборатория, и с помощью молитвы, острых ножей и карболовой кислоты для дезинфекции ран мы могли оказывать помощь храбрым юношам, которые служили владыке помельче, земному царю. Три месяца мы лечили тех, кого настигла кара миной и саблей, гаубицей, экразитом, отравленной землей. Мы воскрешали людей, прошитых всеми пулями, что только есть в арсенале дьявола, тех, кого настиг взрыв, сабля казака, тех, кто потерял руки и ноги, уснув на морозе. Таково было наше блаженство, пан доктор, слезы радости выступают у меня на глазах, когда я думаю об этом. Даже когда у нас забрали рентгеновский аппарат и увезли в Тарнув, даже когда с последней каплей эозина мы потеряли возможность узнавать тайны бактериологических препаратов – даже тогда мы побеждали. Еще два месяца мы побеждали. Но столько молитв возносилось к небесам, доктор, не только здесь, в Галиции, но и вокруг Припяти, в Буковине и Бессарабии, и, как я слышала, в других далеких местах – в городах Фландрии и Фурлании, в Сербии и Македонии и в великом городе Варшаве, – да, когда столько уст шепчут в вечно благосклонные уши Господа и ангелы Его работают без отдыха, отводя пули своим ангельским дыханием, согревая замерзающие в снегу тела, – когда столько уст вопиет к небу, нельзя ожидать, что защита Его будет длиться вечно. И мы простили Его и не роптали, когда пала крепость Перемышль и Он отправил своих ангелов туда, а нас оставил на милость Вши.

Она помедлила. Последнее слово она сказала по-немецки, Laus, и лицо ее исказила гримаса отвращения.

– Вы знаете, что такое Вошь, доктор. Я была знакома с ней с детства, и с самых первых дней войны она была неизменной нашей спутницей. Но никогда я не видела ее в таком множестве, как в этом доме молитвы. Чем дольше шла война, тем больше она заражала все вокруг. Никогда, никогда, дорогой доктор, не видала я такой необыкновенной плодовитости ни у одного существа; порой, когда вера изменяла мне, я думала, уж не она ли и есть возлюбленное дитя Господа. По временам казалось, что если убрать из нашей юдоли все, кроме Вши, контуры земли останутся неизменными. Ах, доктор, когда я была ребенком, я представляла всех животных Ноева ковчега ручными, чистыми созданиями, с душистой шерстью и мягкими носами. Нет! Теперь я знаю, что все они кишели вшами, не только крыса, но и лев, и ласка, и злополучный жираф, они сами служили ковчегами для червей, клещей и вшей. Вы не можете представить, сколько вшей было на наших людях. Они были везде – в каждой складке одежды, в каждом шве. Сбивались в клубки, спаривались, разваливались, как угли в костре. Они застревали в расческе, зернистые, как влажная мука. Ах, пан доктор, у дьявола было время попрактиковаться со времен бедного Иова! Ибо если Зверь захочет испытать веру человека, то ему только и нужно, что устроить человеку полевую перевязку в Галиции. Ничто так не привлекает Вошь, как влажные, теплые бинты на ране, ничто так не подстегивает их кровосмесительство. Повязка, которую наложили неделю назад в Лемберге, будет так кишеть похотливыми тварями, что вы услышите, как они валятся на пол целыми комьями.

Она сделала глубокий вдох.

– Конечно, вошь может стать пыткой, но одна она не убивает. Первый случай тифа был в декабре, доктор. Я до сих пор помню того мальчика, его теплую кожу, сыпь, которая расползлась у него на груди, на ногах и руках, и те странные мысли, которые приходили ему в голову, заставляя кричать от страха. Как мы ни старались, мы его не спасли, и вскоре заболел второй солдат, вон там, – она показала на дальний угол, – и третий, вон там, и четвертый. Мы не отходили от них ни днем ни ночью, но ни хлорная известь, ни крезол не помогали. Карантин не мог сдержать болезнь. И как бы туго мы ни затягивали свою одежду, – она показала на края апостольника, – это не помогало. Вечерами я осматривала Либуше, а она – Елизавету, а Елизавета – Клару, а Клара – меня, и мы находили этих тварей на нашей собственной коже.

Она перевела дух и продолжала:

– Вот так обстояли дела, пан доктор лейтенант, когда страх перед Ней вдруг поразил душу нашего доброго венгерского доктора Сокефалви. Даже сейчас я с горячей любовью вспоминаю его – его книги, его терпение, когда он учил нас ухаживать за больными, его невинные шутки, что он, дескать, может помочь нам осматривать друг друга перед сном. Он не сразу поддался страху, храбрая душа! Я знаю, какой ужас пронзил его, когда он стоял у операционного стола и вдруг почувствовал Ее на себе. Я видела, как он старается сосредоточиться на операции. Но если чувствуешь Ее, то спасенья нет; как только начинается зуд, его уже не остановить, пан доктор лейтенант, малейший волосок, легчайшее прикосновение шерсти, и вот вы уже чувствуете, что по вам ползет армия этих тварей. Даже сейчас, если я поддаюсь слабости, то сразу представляю, что Она ползет по колену, поднимает свои крошечные острые ножки, высовывает язычок. Нет! Нет, нет, нет! Пан доктор лейтенант Кшелевский, чтобы выжить, надо научиться давать бой таким фантазиям. Но несчастный Сокефалви не смог. Я видела, как он начинает подергиваться прямо в разгар операции, как вдруг замирают его руки в окровавленных перчатках. Сначала еле заметное движение, просто небольшое замедление руки с ножом, но я знала, что он чувствует Ее. Что Она ползет у него под одеждой. По ноге, по руке, по животу – и он начинал резать снова, но Она ползла, и он снова останавливался, начинал, останавливался и в конце концов откладывал нож, сдирал перчатки, и его прежде твердые руки дрожали, когда он хватался за одежду, пытаясь унять отвратительный зуд. Вначале он соблюдал правила приличия и бросался в ризницу, чтобы раздеться. Но шли недели, и он так поддался панике, так измучился, что стал забывать о моем присутствии, обнажать части тела, которые не должны быть видны.

Она впилась взглядом в Люциуша.

– Можете представить себе этот ужас? Я тоже чувствую, как Она ползет, доктор, но я принадлежу к ордену сестер милосердия, и если мне суждено стать жертвой Ее укуса, то, значит, так тому и быть. Я не теряю достоинства. Святая Екатерина ела струпья своих подопечных, и я должна быть сильной перед больными. Это мой долг. Я смотрю на раздробленный череп и не ведаю страха. Я не дрогну перед гангреной. Нет! Я не смерть вижу перед собой, доктор, а сияние моего небесного венца. Я не крики слышу, а ангельский хор, который встретит меня. И когда я чувствую на себе Вошь, я не шарю руками по телу, точно какой-нибудь португальский орангутан, а обращаюсь мыслями к Отцу небесному на Его троне. Но Сокефалви, доктор, перед лицом страха оказался не так силен. Нигде ему не было спасения. Даже в полях, на прогулке, я видела, как он срывает с себя одежду, обнажаясь на холоде, точно безумец. Ночами я слышала его рыдания – он умолял тварь оставить его в покое. Он так часто мылся крезолом, что с него начала слезать кожа, и это только ухудшило дело, потому что уже нельзя было сказать, какой зуд сверлит его мозг, Вошь ли это или его собственная измученная плоть. Но никакие слова на него не действовали.

Она замолчала. Казалось, она ждет ответа.

Он сказал просто:

– И этот доктор, Сокефалви, уехал?

– В декабре. – Она понизила голос. – Если вы позволите вашей покорной слуге высказать свое суждение, он потерял рассудок. Однажды утром я проснулась, а его уже не было. Но что я могу знать? Вы учились в великом городе Вене, может быть, вы слышали о таком сумасшествии?

Но Люциуш осматривался по сторонам.

– А другие сестры?

– Другие сестры, пан доктор лейтенант?

– Они тоже сбежали?

– О нет. Сестра Мария умерла от тифа, и сестра Либуше умерла от тифа, и сестра Елизавета тоже от тифа. Все, кроме сестры Клары, теперь с Господом нашим. А ее ждет суд Божий. О, у меня много недель не было собеседника. Простите, что я много говорю, этот порок был свойствен мне с детства, а одиночество его усугубило. Конечно, есть санитары, и повара, и пациенты, конечно, они тоже собеседники, но когда ты единственная женщина, надо соблюдать осторожность, не позволять излишней привязанности, чтобы не повторить печальную судьбу сестры Клары, чтоб тебя не поймали в ризнице, за притворно-супружескими объятиями.

Ее лицо вспыхнуло румянцем, заметным даже в полумраке.

– Ну вот, выложила все сразу! Вам надо отдохнуть. Могу я проводить вас в вашу комнату?

Она посмотрела на него. Это был простой вопрос, но в этот момент Люциуш мог думать только об одном: хочу домой. Как именно, было неясно – гусар ускакал, между ним и полустанком лежало два зимних дня. Но ведь должен быть способ отсюда выбраться. Надо просто объяснить: он не настоящий доктор, Медицинская служба допустила ошибку, может быть, он вернется с другими врачами и сумеет помочь. Но один? Нет… один он ничего не может. Конечно же, она поймет. Конечно же, она знает, как некомпетентно командование, как разрастается хаос войны; она наверняка слышала, что всю Третью армию послали не на тот фронт, она видела их картонные ботинки, знает, что альпийскому патрулю выдали летние шинели. И если он сейчас не скажет ей правду, его неопытность все равно станет очевидной, как только он возьмет в руки скальпель…

– Сестра… – Пауза. И что же он скажет? Прошу меня извинить? Произошла ошибка? Я никогда в жизни не оперировал, я вылечил только двух пациентов: одного от серной пробки, а другого – от гонорейной стриктуры уретры? Сейчас, стоя в полумраке, Люциуш чувствовал на себе не только ее взгляд, но и взгляды лежащих на полу пациентов. Primum non nocere. Не навреди. Но что это значит в данном случае? Разве он не навредит, если уедет?

Они ведь тоже этого не ждали, подумал он. Они тоже не чаяли оказаться зимой без теплой одежды. Они тоже не готовы. Ближе всего к нему лежал юноша с забинтованной головой и смотрел единственным глазом, с такой мольбой, что Люциуш отвел взгляд.

Надежда, благодарность, но было и что-то еще. Вначале трудно было понять, что именно, но теперь он знал: требование, нет, повеление, возможно, даже угроза. Что сделают все эти раненые, если он скажет, что ничем не может помочь?

– Пан доктор?

Он повернулся к ней. Кто-то другой, казалось, сказал его голосом:

– Важно не нарушать режим пациентов. Что обычно делал в это время Сокефалви?

– Обход, доктор. Если не было ничего срочного, он проводил вечерний обход.

Голос ее звучал мягко, с ощутимым облегчением, пламя свечей, словно маленькое созвездие, отражалось в глазах, которые, казалось, были полны непролитых слез.

– Тогда не будем терять времени.

– Значит, вы останетесь? Останетесь, даже если почувствуете Ее?

Люциуш уже чувствовал Ее. С момента, как Маргарета начала описывать Вошь, он ощутил, как вся его кожа кишит ею, и приложил все силы, чтоб не начать срывать с себя одежду.

– Каждому назначен свой час, – пробормотал он, осознавая, что говорит то, что могла бы сказать она. Сам он до того момента не верил ни во что подобное.

Он взвалил на плечи ранец, и она повела его по проходу между пациентами. На ходу она говорила:

– Они условно распределены по отделениям. В нефе мы держим более легких больных – переломы, ампутации. Оперируем в средокрестии – там лучше всего свет. В южном трансепте держим умирающих, чтобы остальные их не видели. Травмы головы в алтаре, чтоб за ними наблюдать.

Фонари были развешены через равные промежутки. Сейчас он обратил внимание на стены, расписанные фресками на библейские сюжеты. Ковчег, змей, распятия располагались на фоне латинских стихов и пейзажей, которые выглядели как карпатские деревни. Позолоченные святые над колоннадами. Страшный суд на перегородке ризницы, адское пламя, монахи и связанные грешники, идущие по языку дьявола.

В конце нефа, под сценой Благовещенья, они остановились. В полу северного трансепта зияла воронка почти в метр глубиной. Стены и ступеньки кафедры были запорошены снегом. Теперь он понял, что свет, который он видел раньше, исходил из рваной дыры в потолке, слегка подлатанной досками и брезентом. Сестра Маргарета ничего не сказала.

– Что здесь случилось? – спросил он, указывая на дыру.

Она улыбнулась, и края апостольника врезались в ее щеки.

– Что здесь случилось, пан доктор! Как видите, в потолке дыра, а в полу воронка. – И она рассмеялась, будто это был самый нелепый вопрос, который ей доводилось слышать.

Когда он поставил свой ранец возле кафедры, она снова заговорила. Всего в церкви Божьей Матери в Лемновицах около шестидесяти пациентов. Большинство попало сюда с Третьей армией, хотя когда войска повели через горы, появились и другие. Последний грузовик с ранеными прибыл неделю назад – шестнадцать солдат, трое доставлены мертвыми, пять с ранениями, требующими немедленной ампутации. С тех пор – тишина. Война пошла дальше, сказала она. Своей дорогой. Иногда бои подходили совсем близко, и тогда здесь слышны были выстрелы, иногда только дальние взрывы. Однажды русские взяли город. А иногда она думала: вдруг о них все забыли? Какое это было бы благословение! В городке еще оставались какие-то люди, русинки, которые, вероятно, были на стороне России, пока русские, отступая, не увели всех мужчин. У госпиталя достаточно провизии, чтобы пережить зиму; вдобавок к рациону, который им привезли в середине января, у церкви есть запасы зерна и репы, семечек подсолнуха, картошки, свеклы. Если поставки будут продолжаться, они смогут продержаться весну, самое трудное время, а летом появятся груши и яблоки и можно будет обрабатывать поля, растить пшеницу…

Но Люциуш уже не слушал.

– Доктор Сокефалви уехал в декабре?

– В декабре, доктор.

– Два месяца назад.

– Да.

– Но вы сказали, с тех пор были ампутации.

– С начала декабря у нас было сорок ампутаций, у двадцати трех пациентов, пан доктор. Пять ног выше колена, пятнадцать ниже. Десять рук выше локтя, шесть ниже. Одна челюсть, но пациент не выжил.

Люциуш смотрел на нее, и сердце его забилось быстрее.

– И кто же производил эти ампутации, сестра Маргарета?

– Он, господин доктор, – она благочестиво подняла глаза на дыру в потолке.

Люциуш не сводил с нее глаз.

– И чьими же руками Он управлял, сестра?

Она подняла свои маленькие ладони, вдвое меньше, чем его собственные.

– И эти пациенты здесь?

– Да.

– Все?

– Все, кто выжил и кого не эвакуировали.

– И сколько же из них выжили?

– Выжили четырнадцать пациентов, пан доктор.

– Четырнадцать… из двадцати трех.

Он помолчал, думая о полковых госпиталях Кракова, о ежедневном вывозе трупов.

– Это неплохая выживаемость.

– Да, доктор.

– И Бог имел в своем распоряжении только эти руки?

Молчание, легкая улыбка, словно она почувствовала, какое впечатление произвели ее слова.

– Сестра?

– Бог дал нам морфий и эфир, доктор.

– Да, – сказал Люциуш, неотрывно глядя на нее. – И то верно.

Потом она добавила:

– И вот что, доктор. Я разрешила им использовать оружие, чтобы стрелять в крыс, с условием, чтоб они стреляли в пол, а не друг в друга. Тиф сейчас, слава Богу, отступил, и мы соблюдаем некоторые предосторожности, чтобы он не вернулся. Но вот крысы! Пан доктор, мы во власти крыс. Я заделала все дырки в стенах нашей церкви. Иногда они выпадали из дыр в трансепте, но зимой это прекратилось. Во всех углах стоят ловушки, но они все равно появляются везде, как грибы после дождя. Не пугайтесь, если услышите выстрел.

Он вспомнил, как она возилась с дверным затвором.

– Вы поэтому запирали дверь, сестра?

– Нет-нет, пан доктор. Это от волков.

В тот вечер они проводили обход при свете фонарей.

Сестра представила Люциуша с кафедры, коротко и решительно, словно фельдмаршал: это наш новый военный врач, Кшелевский, из Вены; распорядок останется прежним, обходы будут проводиться дважды в день, если не привезут новых раненых; вопросы, как и раньше, можно задавать санитарам или ей.

Они начали с нефа, от двери, с отделения переломов и ампутаций. Веревки для вытяжения свисали с потолочных балок, а на полу были установлены грубо сколоченные деревянные башенки с противовесами. В обходе участвовал один из санитаров, Жмудовский, еще один поляк с окладистой огненно-рыжей бородой. Как и Маргарета, по холодной церкви он ходил в шинели. Он шел за ней по пятам и навис над ней, когда она наклонилась к первому солдату, австрийскому кавалеристу, которого неделю назад придавила лошадь. Маргарета ампутировала ему ноги выше колен и вправила перелом запястья и сейчас, стоя на коленях, быстро осмотрела раны и показала их Люциушу. Она явно гордилась швом, и Люциуш, который никогда прежде не видел заживающую культю, тем более при свете фонаря, усердно притворялся, что со знанием дела оценивает ее работу. Следующий солдат тоже был австриец, из числа фузилеров Граца, с простреленным плечом. Она только и смогла, что наложить шину и зашить выходное отверстие. Что еще можно сделать с переломом плеча? Но как прекрасно заживает, сказала она радостно, ведь правда?

– Прекрасно, – согласился Люциуш.

Она снова с гордостью взглянула на пациента. Потом спросила:

– Вы же говорите по-немецки?

Люциуш кивнул.

– Пожалуйста, скажите ему, что я видела, как он играет в карты. Это ничего, можно, но пусть не двигает этой рукой, если не хочет, чтобы рана снова открылась. У нас нечем зашивать. Мне в следующий раз придется выдергивать нитки из его шинели.

Люциуш перевел, мужчина серьезно кивнул. Потом Люциуш спросил Маргарету по-польски:

– У нас нет хирургических нитей?

– Есть. Пока, во всяком случае. Но мужчины как дети. Как в той поговорке, готовы съесть курицу, несущую золотые яйца. Никакой выдержки. С ними нужна строгость.

Они пошли дальше.

– Это Брауэр, пан доктор лейтенант, из Вены, обморожение, обе ноги; это Черни, из венгерской Четырнадцатой дивизии фузилеров, огнестрельное ранение бедра, ампутация была на прошлой неделе; это Московиц, тоже из Вены, портной, что очень нам кстати, двусторонняя ампутация ступней, тоже обморожение, прекрасно заживает, как видите. А вот Грушчинский – поляк. Гангрена ступней, довольно тяжелая, но Господь был на его стороне, несмотря на греховную привычку использовать китовый жир не по назначению. Киршмайер, контузия. Это Редлих, профессор из Вены. Он верит, что человеческую женщину родила обезьяна…

– Кхе-кхе… – Мужчина, лежавший на животе, поморщился и повернулся к ним: – Не совсем. Я же объяснял – это был процесс, длительный процесс изменчивости и естественного отбора…

– Конечно, профессор. Обезьяна, доктор, представляете? В общем, его подстрелил казак. Сзади. Чуть пониже хвоста.

Они продолжали обход.

– Ефрейтор Слобода, чешская велосипедная пехота, еще одна ампутация после обморожения. Тарновский: левая рука. О Боже, ефрейтор, осторожнее, держите ее приподнятой – на то Бог и дал нам повязку! А это Саттлер, австриец, постоянно молится, слишком часто даже, это тоже своего рода болезнь. Был ранен в грудь, лежал среди умирающих, пока не вмешался Святой Дух.

В конце прохода они остановились.

– А это у нас… – она встала на колени, – это у нас сержант Черновицкий, еще один поляк, хотя тут нам особо гордиться нечем. Ампутация ноги и руки. Покажите доктору, сержант. Видите, как хорошо заживает? Но мы помогли ему не только с физическими недугами, пан доктор, но и с духовными тоже. Когда сержант Черновицкий прибыл к нам, он не знал, как правильно обращаться к сестре милосердия. Но мы научились! Мы усвоили, что сестра милосердия – не девка из кабака, с которой можно позволять себе вольности. Верно, сержант?

– Совершенно верно, сестра, – отвечал солдат, опустив глаза.

– Скажите доктору. «Вам что-нибудь нужно, солдат?» – это невинный вопрос, правда, сержант?

– Верно, сестра. Это медицинский вопрос.

Стоя рядом с ней, Жмудовский изо всех сил старался сохранять суровый вид, скрывая улыбку в бороде.

– Да, именно, медицинский вопрос, – сказала Маргарета. – И как мы отвечаем, когда нам задают медицинский вопрос?

– Мы отвечаем любезно, сестра. Мы знаем, что Бог даровал нам великую милость, оставив в живых, и мы благодарим Его кротостью и добрыми делами.

Она повернулась к Люциушу с умиротворенной улыбкой:

– Видите, доктор, какой он у нас культурный.

Когда они отошли и солдаты не могли их слышать, Люциуш сказал шепотом:

– Вижу, вы его усмирили. Могу я спросить…

Ее глаза сверкнули.

– Как я уже сказала, доктор, Бог дал Своим чадам морфий. И Он же дал право лишить морфия.

Она мимолетно улыбнулась, и он впервые увидел ее мелкие зубы. Он вспомнил солдата в Кракове, который кричал от боли, когда кончилось болеутоляющее.

Она, должно быть, почувствовала, что ему не по себе.

– Я здесь одна, доктор. Тут или морфий, или Манлихер.

Воцарилось долгое молчание. Потом она встретилась взглядом со Жмудовским, и они оба расхохотались.

– Это шутка, пан доктор. Я пока никого не застрелила.

Еще одна пауза.

– Во всяком случае, здесь, в Лемновицах. Ах, доктор, это тоже шутка. Что ж вы так пугаетесь. У вас все время такой вид, будто вас вот-вот поведут на виселицу.

Они продолжали обход. От одного края к другому и обратно. Нам повезло, сказала она, обычно на обходе попадается пара ампутаций, которые начали подгнивать, а в этот раз, кажется, обошлось.

– Да, – согласился Люциуш. – Повезло.

Он все пытался понять, когда наступит подходящий момент, чтобы признаться. Им всем крупно повезет, если он не будет их лечить.

Но он не признался. До конца второго ряда и обратно, по третьему, теперь к отделению терапии – лихорадки, кашель, дизентерия, за небольшой ширмой, в жалкой попытке защитить остальных от заражения. Пушманн, Млакар, оба с пневмонией. Надлер: жуткий абсцесс миндалин. Кулик, доктор, бедняга Кулик: хроническая диарея с тех пор, как мама нарочно отравила его прощальным ужином, чтоб его не послали на фронт.

И дальше… Да, бедный Кулик, думал Люциуш. Но твоя мать, по крайней мере, не хотела пускать тебя на войну.

Травмы головы, алтарная часть. Первые два пациента в коме, лежат с трубками, из которых вытекает в кюветы белесая жидкость. Возле третьего Маргарета остановилась и обернулась.

– Имя неизвестно. Судя по форме, австрияк, – сказала она. – Но мы не нашли никаких документов. Поступил два дня назад, его подобрали на дороге. По крайней мере три трещины в черепе, хотя мозговая оболочка не пострадала. Непонятно только, когда надо начинать декомпрессию – Сокефалви говорил, у врачей нет согласия в этом вопросе. Одни считают, что надо действовать быстро, как только появляются первые признаки повышения черепного давления, а другие – что операция только ухудшает дело. Пока что я выжидала. Но со вчерашнего дня он не просыпается. Не знаю, как поступить.

Она повернулась и посмотрела на солдата. Она ждет моего ответа, подумал Люциуш. Сердце опять заколотилось. Он как будто снова попал в университет, его вызывали отвечать перед курсом в лекционном зале. Но когда он стоял перед легендарными профессорами, он не трусил так, как здесь, перед медицинской сестрой. Он вспомнил старого итальянца, которого осматривал когда-то во время демонстрации практических навыков. Через неделю тому человеку просверлили череп, чтобы ослабить давление на мозг, вызванное опухолью. Даже тогда это казалось варварством. А сейчас он и подумать боялся об инструментах, которые использует Маргарета.

Он встал на колени возле солдата. Изможденное лицо, на щеках жидкая поросль. Дыхание тихое, поверхностное. Повязка вокруг головы пожелтела, будто пропитанная яичным желтком.

Долгое время Люциуш просто смотрел на пациента, замерев, понимая, что он не просто не знает, что делать, но может навредить еще больше.

– Вы можете его осмотреть, доктор.

Он не шелохнулся.

– Пан доктор лейтенант?

Он пытался припомнить, как производят простейший неврологический осмотр. Вызвал в памяти страницы учебника, но порядок действий ускользал от него. Исследование ориентации в пространстве, потом черепные нервы, потом мышечный тонус…

Рядом с ним Маргарета тихо сказала:

– Сокефалви обычно проверял глаза.

Радуясь, что в полумраке не видно, как он покраснел, Люциуш наклонился ближе к больному и попросил его открыть глаза. Ответа не последовало. Люциуш снова замер.

– Когда я говорила «осмотреть», я имела в виду, что вы можете его трогать, доктор. – Теперь в голосе ее появилась новая нотка, беспокойство с оттенком раздражения или нетерпения. – Возможно, в Вене врачи более осторожны. Но здесь, если уж мы собираемся просверлить ему дырку в голове, то не боимся поднять ему веки. Если только пан доктор лейтенант не привык к другому методу осмотра?

– Нет-нет, – смущенно сказал Люциуш.

Он осторожно раздвинул веки больного большим и указательным пальцами. Маргарета протянула ему свечу раньше, чем он успел попросить ее об этом. Люциушу хотелось огрызнуться, сказать ей, что он прекрасно знает о зрачковом рефлексе. Опухоль мозга заставляет опуститься мозговой ствол, и он начинает давить на третий глазодвигательный нерв, нити которого контролируют сокращение зрачка. Он читал об этом, видел, когда препарировал трупы людей и свиней. Он поводил свечой туда-сюда и сказал как можно официальнее:

– Кажется, nervus oculomotorius не поврежден.

Она не ответила.

– Кажется, nervus oculomotorius не поврежден, – повторил он. – Это опровергает гипотезу об образовании опухоли.

– Да, пан доктор, – с сомнением в голосе ответила Маргарета. – Окуломоториус. Прелесть что за слово. Так как, сверлим или ждем?

Холодный ветер просвистел в залатанной пробоине крыши. В воздухе закружились сверкающие снежинки.

Она наклонилась к нему и прошептала так, чтобы другие не услышали:

– Доктор, Сокефалви бы подождал.

Он молча кивнул в знак согласия. Больной судорожно вздохнул, вернулось его тихое частое дыхание.

Они встали. Маргарета сказала, почти ласково:

– Давайте я сама осмотрю остальных? Закончим с травмами головы – и пойдете отдохнуть. Мы обычно не беспокоим умирающих в трансепте так поздно.

– Да, сестра, – сказал он.

Она больше не задавала вопросов. Они осмотрели еще семь пациентов, все недавно поступившие. Раз или два он говорил что-то, что запомнил из учебников, но эти реплики, кажется, только подчеркивали его невежество. Вскоре он совсем замолчал.

Закончили они около десяти.

– Спасибо, – сказала она Жмудовскому, и тот, уходя, отсалютовал Люциушу. Он тоже был свидетелем его позора, хотя милосердно не подал виду.

На мгновение Люциуш и Маргарета остались одни в средокрестии, у операционного стола, который, как он сейчас понял, был сделан из церковных скамей. Она устремила на него прямой взгляд, глаза ее оценивали, взвешивали собственные перспективы, которые, вероятно, казались ей сейчас довольно незавидными.

Она молчала не более нескольких секунд, но когда заговорила, он понял, что решение принято.

– Мы справимся, – сказала она.

Он ждал, понимая, как красноречиво его молчание, – ведь он не спрашивал, что она имеет в виду.

И тут она добавила:

– А теперь расскажите мне, что случилось с вашей рукой.

4

Люциуш разместился в бывшем доме священника, отдельной постройке, которая выходила во двор с огромным буком посредине; верхние ветви поднимались до церковного шпиля. На снегу во дворе были протоптаны дорожки, соединявшие три постройки: церковь, дом священника и еще один домик с двумя комнатами; одна служила баней, вторая была приспособлена для карантина. Дальше, за воротами, раскинулось кладбище, где кресты едва выглядывали из сугробов.

Отдельный вход в комнату Люциуша был заперт, и Маргарета показала ему вторую дверь, которая открывалась в кухню. Там двое мужчин – один из них без кисти руки – сидели и чистили картошку рядом с шеренгами полевых печей и котлов.

– Это Крайняк, наш старший повар.

Тощий как осина человек шмыгнул красным носом и отдал честь своим обрубком.

– Честь имею, герр доктор! Надеюсь, вы любите соленые огурцы.

– А, я забыла вам рассказать, – вмешалась Маргарета. – В январе нам случайно доставили двести кило огурцов вместо щелочного раствора. Это секрет. Договорились?

В конце комнаты с потолка свисали освежеванные свиные туши и несколько кур. В углу сидел еще один человек с дробовиком на коленях. Маргарета кивнула ему.

– Это хорват, немножко говорит по-немецки. Я не понимаю ни слова.

– Ружье тоже для защиты от крыс?

– Очень хорошо, пан доктор, – кивнула она. – Я беспокоилась, вы скажете – от русских, но вы все схватываете на лету.

Она положила на тарелку краюху хлеба и вареную репу, и они прошли в следующую комнату – помывочную с чанами для дезинфекции, веревками, на которых в беспорядке висела солдатская форма и разные одеяла. Они продрались сквозь влажную, замерзающую шерстяную ткань и наконец дошли до двери в его комнату.

Комната была невелика – четыре размашистых шага от стены до стены; на кровати матрас из соломы и одеяло из овчины; письменный стол, стул, дровяная печь. Это была комната Сокефалви, сказала Маргарета, и ее не стали трогать, когда он исчез, ждали нового врача. Она отперла засов на дальней двери, выходящей во двор.

– Чтоб вам не пробираться через мешки с картошкой всякий раз, когда понадобится прилечь, – сказала она.

Маленькое окно, уже запотевшее от их дыхания, сияло золотом, отражая свет, исходящий из церкви. Она поставила тарелку на стол рядом с журналом для записи пациентов и отогнула край одеяла, что показалось ему символическим жестом гостеприимства, пока он не сообразил, что она проверяет кровать на вшивость. Одеяла лежали прямо на матрасе. Простыней не было; ну разумеется, подумал он, коря себя за то, что вообще обращает на это внимание.

Осмотрев все, она повернулась к Люциушу. Ему казалось, что она собирается спросить еще о чем-то, но она сложила руки и слегка присела в подобии реверанса.

– Моя комната в ризнице. Перед дверью звонок, если вам понадобится. – Она повернулась к выходу, потом снова к нему. – А, вот еще что, доктор.

– Да?

– Не снимайте сапоги.

– Сапоги?

– Если придется бежать. И держите все документы при себе, у австрийцев дурная привычка считать, что любой человек без их бумаг – шпион. – С этими словами она исчезла в ночи.

Люциуш поставил свой ранец на пол и подошел к столу. Еда успела остыть, но он сильно проголодался. Набив рот, он листал журнал с записями. Имен и ранений было несколько сотен; все записано одним аккуратным почерком. Он попытался представить своего предшественника. Маргарета никак не описала Сокефалви – ни его возраст, ни звание, ни врачебный опыт. Люциуш представлял себе человека немолодого, потому что в его воображении все врачи были немолоды, но, задумавшись как следует, он понял, что ничто не мешало венгру быть таким же студентом, возможно, ассистентом второго, неназываемого доктора, чье преступление, как он теперь подозревал, было как-то связано с сестрой Кларой. Нет никаких оснований считать, что Сокефалви тоже не послали сюда после шести семестров обучения. Никаких, кроме того, что Сокефалви, кем бы он ни был, видимо, знал, что делать с трещиной черепа, а Люциуш – Люциуш знал, как сделать рентгеновский снимок позвоночника русалки.

Он сел. Воспоминание о русалке подтолкнуло его к мысли о Циммере, а потом о Фейермане, который теперь где-то в Сербии. Попал ли его друг в такую же передрягу? Однако госпиталь, который Фейерман описывал в письмах, был невелик, но работал исправно, там были другие хирурги, санитары, сотрудники Красного Креста, паровая прачечная, рентгеновский аппарат, бактериологическая лаборатория – а не промерзлый пункт первой помощи с вооруженной полубезумной сестрой и операционным столом из церковных скамеек.

Он провел здоровой рукой по волосам и откинулся на кровать, не снимая шинели. Что, теперь одежду тоже не снимать? Он представил себе, как убегает от орды орущих казаков голый, в одних сапогах. Смешно не было. Все его пугало – дыра от бомбы в церковной крыше, крысы, как в нянькиной сказке. Вот от этого его пытались защитить родители? Что, теперь уже слишком поздно просить их, чтобы они помогли перевести его куда-нибудь? Тут, впрочем, тоже было чего пугаться. Будь отцовская воля, Люциуш мог бы оказаться уланом, скачущим навстречу гаубицам и минометам на плохо управляемом, незнакомом коне.

Он повернулся на бок; запястье заныло, сабля ткнулась в бедро. Он почти забыл, что такое боль; страх, подумал он – неплохое обезболивающее. Когда он рассказал Маргарете о своей травме, она попросила разрешения осмотреть ее – осторожно прикасалась к кончикам его пальцев, чтобы оценить сохранность нервов, и легко нажимала на сустав, чтобы проверить, как заживает трещина. Она выдала ему несколько склянок морфия из кабинета под алтарем. Но сейчас он был благодарен перелому – только он и защищал его от окончательного унижения. Он отцепил саблю и повесил ее на спинку кровати. Да, подумал он, повезло ему с этим торопливым мальчишкой, с заледеневшей улицей. Если Маргарета и правда проводила ампутации, он сможет наблюдать за ней, учиться и, возможно, когда рука заживет, узнает достаточно, чтобы начать самому. Раз сестра научилась, у него, вероятно, тоже получится.

С этой мыслью Люциуш поудобнее устроился в кровати. Ноги в сапогах казались огромными и тяжелыми. Он закрыл глаза. Спать вроде бы не имело смысла, но он хотел хотя бы на время избавиться от чувства страха.

И, видимо, все-таки заснул, потому что стук в дверь его разбудил.

Это опять была Маргарета. На шинель у нее была накинута еще одна шинель, апостольник был скрыт под запорошенным капюшоном.

– Быстро, – приказала она, – пошли.

Еще не рассвело.

В карантинной части горел огонь, бросая отсветы в кружащуюся метель. За воротами стояла карета скорой помощи, из которой вытаскивали накрытые тканью носилки. Автомобиль был невелик – длиной в человеческий рост, а высотой и того меньше, – но количество раненых казалось неиссякаемым. Люциуш повернулся к Маргарете в ожидании каких-нибудь указаний, но она исчезла, оставив его одного. Вокруг кричали, раздавался скрип обуви, грохот дверей, но падающий снег приглушал все звуки. Две поисковые собаки – польские огары, гончие, знакомые ему по отцовским охотничьим выездам, – носились туда и сюда, словно им забыли сказать, что их работа окончена. Они выглядели как потусторонние призраки со сверкающей гладкой шерстью, похожие на угрей в непрерывном движении, и оставляли неглубокие следы там, где их носы прошлись по пушистому снегу.

Наконец один из людей – судя по обилию ругательств, понятия не имеющий, что перед ним офицер, – позвал его на помощь. Люциуш поспешил к кузову, едва не свалился с заснеженных сходней, пошатнулся, ударился лбом о фонарь, висящий над раскрытым нутром. К счастью, этого никто не увидел. Он сунулся внутрь и тотчас инстинктивно отпрянул назад от вони. Там оставалось двое раненых – на носилках, закрепленных на планках. Он помедлил. Сзади ему крикнули, чтобы хватался за свой конец носилок. Он послушался, и только когда носилки отделились от закрепляющей планки, сообразил, что забыл про свое запястье. Боль пронзила руку, и он дернулся, едва не уронив раненого.

Его бесполезность, казалось, никто даже не заметил. В кузов влез кто-то, оттолкнул его, схватил носилки, потом и вторые тоже оказались снаружи. Люциуш спрыгнул на снег. Пустой автомобиль сразу же двинулся прочь. В пятне фонарного луча закружились снежинки. Он увидел, как его собственная тень метнулась по стене церкви, и все затихло.

Внутри, в карантинной части, Маргарета повесила обе свои шинели у двери. Люциуш увидел, что Жмудовский и два человека, с которыми он не успел познакомиться, уже заняты. На плитке в углу кипел котел с бульоном. Воздух был тяжелый, спертый, влажный. Раненых раскладывали на соломенные тюфяки вокруг огня, и Маргарета быстро переходила от одного к другому, задавала вопросы, щупала пульс.

Из четырнадцати человек восемь были мертвы и уже окоченели. Один солдат замерз сидя, в лохмотьях одежды, с широко разинутым в крике ртом. Люциуш не мог оторвать от него глаз. Он никогда не видел такого крика, таких зубов, сверкающих в алой пещере рта…

– Боже мой.

– Доктор.

– Но он…

– Доктор, прошу вас, не таращьтесь, идем. – Маргарета взяла его за рукав.

– Но у него нет челюсти, это…

– Он мертв. Он с Богом. Не с нами. Пойдемте скорее.

К этому моменту живых уже отделили от мертвых. Осталось три огнестрельных ранения в руки и ноги; две травмы головы; ранение в живот. Почти у всех были обморожены конечности. Маргарета накрыла их одеялами и велела дать бульону тем, кто мог пить.

– Разве не надо их в операционную? – спросил Люциуш.

Она помотала головой:

– Не сейчас. Они должны согреться; надо уничтожить вшей. Если нет сильного кровотечения, доктор, мы их сначала приводим в божеский вид. Со вшами мы в церковь никого не пускаем. Последний пациент, занесший в церковь вошь, убил четырнадцать солдат и трех сестер. Я не могу позволить, чтобы такое повторилось.

Жмудовский стал раздевать солдат одного за другим, скрести их щеткой, которую опускал в ведро с мыльной пеной, и потом переправлял их, трясущихся от холода, во вторую комнату, поменьше, где их быстро закутывали в чистую одежду с белым налетом хлорной извести.

Присев на корточки возле солдата, стонавшего от раны в живот, Маргарета подозвала Люциуша.

– Видите? – сказала она, поднимая руку больного с ошметками кожи под ногтями. – Он чешется. Это, пан доктор, и есть Зверь.

На мундире были вышиты саперские шевроны. Под одеждой кто-то запихал в рану носок, обеденные салфетки и фотографии; когда Маргарета их вынимала, Люциуш увидел полчища вшей, падающих на пол неровными комками. На другом конце комнаты раздался крик; Люциуш обернулся и увидел, что пациент с травмой головы встал и направляется к двери. Маргарета ринулась к нему, Люциуш остался на месте. На распластанном перед ним теле он увидел последний слой – женскую шаль в засохшей крови, приклеившуюся к животу солдата. Он начал отдирать ее, и внезапно его руки наполнились внутренностями. Маргарета возникла у него за плечом.

– Вы что сделали? О Матерь Божья! Никогда – никогда не снимайте последний слой, если не готова новая перевязка. Да еще на животе! Господи.

Он попытался удержать кишки, чтобы они не валились на пол, но они продолжали вылезать горячими мокрыми свертками. Сапер начал задыхаться. Люциушу казалось, что на его глазах происходит метаморфоза, что человек выворачивается наизнанку.

– В сторону, доктор!

Люциуш отступил; рукава его намокли в перитонеальной жидкости. Маргарета схватила чистый бинт, подобрала кишки солдата одним движением и запихнула их обратно, внутрь, несмотря на налипшую на них грязь. Она продолжила разворачивать бинт и свободной рукой перевязала солдату живот. Потом повернулась к Люциушу:

– Мойте руки и пошли со мной. Вот теперь мы будем оперировать. Начнем с травм головы, потом ампутируем эту руку, эту ногу, этот локтевой сустав и это предплечье; ту руку можно не трогать. – После секундной паузы она добавила: – С разрешения пана доктора.

– А этот солдат? – спросил Люциуш, который так и не мог оторвать взгляд от сапера.

– Такой вот запах? – Она помотала головой. – Умрет к утру. Не переживайте, это не из-за вас, он и так отходил. Его надо будет согревать. Если он проснется, мы скажем, что он дома; если он будет называть вас отцом, зовите его сыном. Может, в Вене по-другому, а здесь мы делаем вот так.

Санитарам, которые обменивались тихими репликами, не слышными Люциушу, Маргарета сказала:

– Доктор сломал руку. Она скоро заживет. А пока делаем все как прежде. Пойдемте, доктор.

Но Люциуш не мог оторвать глаз от солдата. Тот что-то вытолкнул изо рта и с болезненной гримасой зашелся в кашле. Вокруг будто изменилось освещение. Запах заполнил Люциушу ноздри, голове стало жарко и влажно…

– Пойдемте, доктор. – Потом она добавила, обернувшись к Жмудовскому: – Дайте этому солдату морфия как можно скорее. Вот увидите, доктор, ему станет легче. Он не понимает, что происходит вокруг. Тяжело, конечно, но вы привыкнете. Пойдемте.

Они вышли на холодный голубой свет. Занималась заря. С ветвей бука сыпались сверкающие снежинки. В церкви она подняла кувшин с жидкостью янтарного цвета, стоявший у подножия операционного стола, сделала глоток и прыснула себе на руки, потом передала кувшин Люциушу. Он понюхал, у него заслезились глаза.

– Это горилка, доктор, – сказала она. – Местного разлива. Сокефалви называл ее «врачебная отвага». Дезинфицирует руки и согревает нутро. Возможно, единственное, в чем пока нет недостатка.

У стола стоял ящик; встав на него, Маргарета могла достать до лежащего там тела. Она еще раз сполоснула руки, на этот раз карболкой; смоляной запах держался в воздухе, пока она надевала перчатки. Начала она с солдат с травмами головы. Первый был молод, без сознания; вдавленный перелом шел от уха до середины лба. Рану перевязали в полевых условиях, и, убрав бинт, Маргарета обнаружила абсцесс, проникший глубоко в мозг. Она присвистнула.

– Матерь Божья. Этому уже несколько дней.

Она медленно выцепила несколько фрагментов черепных костей, убрала гной, промыла рану и осмотрела серо-розовую ткань при свете свечи.

– И это вот тут рождаются мысли! – восхищенно сказала она, но не стала продвигаться дальше, а поставила дренажную трубку и зафиксировала ее повязкой.

Санитары вкололи солдату противостолбнячную сыворотку и унесли его. Маргарета ополоснула перчатки карболкой и горилкой; на стол положили следующего пациента. У этого была простая трещина черепа без повреждения дуральной оболочки, Маргарета лишь промыла и перевязала ему голову. Потом велела, чтобы несли пациентов на ампутацию.

Подошел Жмудовский с маской и бутылкой для эфира, встал во главе стола. К полудню Маргарета удалила две ступни и кисть; Люциуш стоял рядом с ней и смотрел, как она перевязывает конечность жгутом, разрезает кожу, отодвигает мышцы и размеренными гибкими движениями отпиливает кость. Она сшила остатки мышц над костью, прежде чем закрыть рану лоскутом кожи. У пациента со шрапнельной раной бедра она спросила:

– Это когда случилось, рядовой?

Тот ответил, что в январе.

Когда наркоз подействовал, Маргарета начала срезать куски, что-то бормоча, как будто произнося молитву; она удаляла мертвую ткань, пока не осталась только розовая, здоровая, кровоточащая плоть. К этому моменту большей части бедра и мышц на задней поверхности уже не было. Солдат пошевелился. Они добавили эфира и отрезали ногу.

Стемнело, и Жмудовский принес фонарь. Люциуш подумал, что было бы неплохо прерваться и поесть, но в восточном конце нефа им предстоял вечерний обход, как и накануне: кавалерист-австриец, офицер-венгр, снайпер-чех и так далее. Дело шло быстрее, потому что его уже ввели в суть дела. В середине первого ряда лежал солдат, австрийский драгун, над ним кружились мухи. Маргарета показала на них:

– Бог создал мух, чтобы мы знали, где гниль, доктор. – Она опустилась на колени, чтобы осмотреть культю. – Вот, – сказала она, – начинается. Видите?

Люциуш кивнул.

– А теперь понюхайте.

Он слегка замешкался.

– Ближе, доктор, носом.

Он наклонился; от резкого запаха его едва не вывернуло. Они дотащили солдата до операционного стола, обнажили абсцесс, доходящий почти до подмышечной области, и ампутировали остаток руки. Час спустя они снова были в нефе. Грушчинский. Редлих. Черновицкий, кроткий, как ягненок. Потом – осмотр по отделениям: лихорадки, травмы головы, прочее.

Один раз Маргарета вдруг остановилась, ушла в другой конец церкви и вернулась с лопатой.

– Двигайся, – сказала она пациенту с перебинтованной головой. Он откатился в сторону, как на учениях, и она со всей силы ударила лопатой по его набитой соломой подушке. Потом потрясла ее, и оттуда, обескураженно вертясь, высунулись две маленькие розовые головки. Она снова ударила по подушке лопатой.

– Шчур, – сказала она, как будто нужно было пояснять. Крыса.

Жмудовский побежал за ведром. В отделении травм головы надо было осмотреть еще троих; после этого оставались только шестеро из умирающих – на два человека меньше, чем накануне.

Ночью Люциуш снова спал в шинели, слишком вымотанный, чтобы тревожиться. На заре раздался стук в дверь, и все началось сначала.

Дни походили один на другой.

Кареты скорой помощи возникали из черноты ночи, из метелей, из сверкающих на солнце ледяных пустынь. В своей комнатке на дворе, в церкви во время обхода он слышал свисток или крик «Едут!» – и санитары бежали, чтобы помочь таскать носилки, а Маргарета, на морозе, в двух своих шинелях, направляла их в сторону карантинного отделения. Солдаты поступали с гор или из заснеженных окопов, прорытых в холмистых долинах; многие успели умереть от ран или от холода, другие плакали или с ужасом смотрели по сторонам, пока их раздевали, дезинфицировали, пока комки замерзшей грязи и крови растворялись в воде, пока их конечности перетягивали жгутами.

Поначалу Люциуш только наблюдал. Но к концу месяца, когда рука его уже достаточно окрепла, чтобы держать скальпель, он стал помогать Маргарете с самыми простыми случаями. Да, мясницкая работа, думал он, такое вот отрезание некротизированной плоти, точно как и обещал Циммер. Но он изумлялся тому, что его допускают до больных, что ему позволено оперировать, что здесь никто не будет задавать вопросов, чтобы унизить его перед толпой, что знаменитый профессор не отчитает его за то, что он поздоровался с пациентом, что вокруг нет кучи других студентов, с которыми приходится соперничать.

Первая ампутация, которую он провел, была ампутация кисти у австрийского пехотинца. Замороженный ошметок из измолотых костей с единственным сохранившимся фиолетовым пальцем держался лишь потому, что был заморожен; в церкви, оттаивая, он начал распадаться.

– Глубокий вдох, доктор.

Маргарета стояла рядом, пока его скальпель давил на запястье и наконец разрезал кожу. Люциуш подготовил лоскут, как она ему показывала, отделяя мышцы от кости. Но когда он потянулся за пилой, она его остановила:

– Может быть, в Вене так принято, но у нас в Галиции надо отрезать лоскут побольше. В Галиции такой лоскут никогда не закроет культю.

– Хорошо. Вот так?

– Побольше.

– Так?

– Нет, побольше. Не стесняйтесь.

– Вот так?

– Вот так.

Он взглянул на нее, радуясь, что его глупая улыбка скрыта под маской.

Она протянула ему пилу:

– Ну, вперед. Не останавливаться. Жмудовский его удержит, если он проснется.

Но в Галиции, пан доктор…

Может быть, в Вене узлы шва располагаются так близко друг к другу; может быть, в Вене нормально попадать в рану грязным рукавом; может быть, в Вене забывают вату в ране, зашив ее, или оставляют жгуты там, где они больше не нужны, и пациент начинает извиваться от боли.

Но в Галиции делают вот так.

Может быть, в Вене отнимают всю ступню, когда вполне достаточно пальца.

Может быть, в Вене экономят на дренаже и разводят такую грязь.

Может быть, в Вене не отходят в сторону, прежде чем чихнуть.

Но в Галиции…

Он потихоньку учился.

Хорошо, пан доктор.

Да, правильно. Суйте палец, пощупайте. Если вы этого не сделаете, никто не сделает. Вытаскивайте пулю.

Хорошо. Теперь закройте рану, пан доктор. Вперед.

Хорошо. Очень хорошо.

Красота.

Да. Хорошо. Вот так.

Вас кто учил, доктор? Им прямо медаль надо дать.

Вот так. Да.

Вперед.

5

Февраль перешел в март. Новые грозы пронеслись над горами. Бои снаружи поутихли. Снег неустанно заметал долину. Внутри церкви стало так темно, что пришлось сооружать факелы из смолы и веревочной пеньки. От дыхания на стенах скапливалась и замерзала влага, и настенные росписи морозно блестели.

Между обходами и лечением пациентов они с Маргаретой успевали поесть за маленьким столиком, установленным на краю воронки, оставшейся от снаряда. Вначале она приносила ему еду в комнату, поскольку по правилам офицеры должны были есть отдельно от рядовых. Но Люциуш не мог считать себя настоящим офицером – для него офицер был кто-то вроде его отца, – и, независимо от звания, он не хотел есть в одиночестве.

Пока все ели, царила тишина, голоса понижались, словно из почтения, ложки ударялись об олово. Как и солдаты, Маргарета яростно атаковала пищу, сидела сгорбившись, чтобы не уронить на пол ни крошки, всегда сберегала кусок хлеба, чтобы вытереть им миску после супа, и без стеснения подчищала остатки пальцами.

– Надо торопиться, доктор, нас могут начать обстреливать.

Сначала они говорили только о пациентах: кто достаточно поправился, чтобы уехать со следующим эвакуационным нарядом, возвращающимся через перевал, а кто – они понижали голос – скоро умрет. Они как одержимые перебирали свои запасы: сколько осталось морфия и кетгута, сколько йодоформа и хлорной извести. Однако неделя шла за неделей, он все лучше узнавал пациентов и их ранения и обнаружил, что темы его бесед с Маргаретой стали меняться. У нее было мнение обо всем на свете, не только о том, как приготовлять антисептические растворы или накладывать повязки. Она считала большой ошибкой продвижение армии зимой. Генералы не понимают снег, говорила она. Снег нельзя победить, надо переждать его, как медведь в спячке, нельзя посылать солдат в непривычные им места. И кто придумал выдавать солдатам хлопковые носки и обмотки, которые так хорошо впитывают влагу? А какую им выдали обувь! И подумать только, у них хватает окаянства посылать конвой за ранеными, чтоб снова отправить тех на фронт! Последний офицер приезжал незадолго до появления Люциуша, ужасный человек, собрал всех, кто, по его мнению, мог промаршировать хоть несколько шагов. Он забирал солдат с лихорадкой! Тех, у кого не хватало пальцев! Тех, кого мучили непрерывные головные боли! Она прокляла его. Пусть его ноги съедят черви, пусть зубы его сломаются о черствую корку, пусть вся его семья сдохнет от чумы!

Факелы мерцали, снег бил в окна, и Люциуш слушал ее не перебивая. Он понимал теперь, как она заждалась кого-то, с кем можно поговорить, в этих ее захлебывающихся речах было что-то, облегчающее его вечный страх.

Бывало, Маргарета, раскрасневшись над горячим супом, расспрашивала его о медицине. Он поражался, что при таких практических навыках она не понимала элементарных вещей. Она не владела самыми основами, из которых состояло его медицинское обучение, не знала названий костей и мускулов, мнемонических правил для запоминания сосудов, но любопытство ее не знало границ. Правда ли, спрашивала она, что туберкулез вызывают крошечные животные? А от чего растет зоб? Как может быть, что память исчезает, а потом возвращается?

– Ох, я задаю слишком много вопросов! – извинялась она. – Сокефалви говорил, что на доктора учатся годами. Нельзя узнать все сразу.

Ничего-ничего, отвечал ей Люциуш. Но он мог бы добавить, что, в отличие от большинства бесед, которые ему приходилось вести в своей жизни, этих он ждал и не искал предлога, чтобы их закончить. Он мог бы сказать, что всегда предпочитает говорить о медицине. С ней как с Фейерманом, думал он. Можно обсуждать насущное, важное, можно чувствовать себя свободным от всех этих лицемерных правил этикета, столь ценимых его матерью. И если наступало молчание, то наступало оно естественно – потому что он ответил на вопрос, а не потому что не нашел ответа.

От медицины вопросы Маргареты порой разбегались в разные стороны. Она спрашивала его об университете, о лекциях и экзаменах. А каков город, может ли он описать ей памятники? Сокефалви рассказывал о трамваях – ездил ли Люциуш на трамвае? Потом Маргарета заговорила о дворцах, заполненных картинами и статуями, и он не сразу понял, что она имеет в виду музеи.

Только когда ее вопросы приближались к его семье, Люциуш начинал колебаться, не зная, как объяснить ей свое положение. Он часто думал о родителях с тех пор, как сюда приехал. Австрия оставалась верна своим эпистолярным традициям и делала все возможное, чтобы сохранить почтовую службу, так что в начале марта до него каким-то чудом добрались два письма. Теперь, когда он ушел на войну, родители смягчились. Мать, приложившая к письму небесно-голубую коробку твердых польских ирисок, писала, что ее друг, «знаменитый польский врач Карпинский», уверял ее, будто многие прославленные хирурги Европы получили уникальные навыки в военное время, а отец прислал карту, на которой отображены были битвы между Речью Посполитой и атакующими ее казаками и татарскими ордами. Карте было больше двухсот пятидесяти лет, и область вокруг Лемновиц закрывало изображение орущего казака, посаженного на кол, но Люциуша странно тронули слова отца: он гордится сыном, «продолжающим традиции». Отец также приложил список казацких трофеев, которые хотел бы заполучить для своей коллекции, с миниатюрными иллюстрациями: кинжалы, шапки с околышком из соболя, изукрашенные сабельные ножны. Кроме того, Люциушу сообщали печальную весть о кончине Пушека, в преклонном для ирландского волкодава возрасте.

Ничего из этого Люциуш не рассказал Маргарете и сначала даже спрятал ириски. Он привык видеть, как люди меняют свое отношение к нему, едва услышав о его родословной. Вместо всего этого он придумал скромную квартирку на Шумангассе, недалеко от университета; отца-дантиста, который переехал из Кракова в поисках работы.

Это ее позабавило. Неужели в Польше мало больных зубов?

Закапываясь все глубже в свое вранье, он прочитал ей краткую лекцию по истории польской диаспоры в Вене и постарался поскорее перевести разговор. Он жалел о том, что пришлось солгать, жалел о том, что ложь увеличила дистанцию между ними, даже если она об этом не знала. В то же время он прекрасно осознавал, что она вообще ничего не рассказала ему о себе. Вначале он осторожно расспрашивал ее: где она училась, в каком была монастыре, что делала до войны. Она не отвечала. Ее обеты запрещают говорить о жизни до монашеского ордена, сказала она, твердо глядя на него своими серыми глазами. Теперь важно только ее святое служение.

Однако какие-то улики оставались. Она слегка шепелявила – «с» у нее превращалось в «ш» или «ж», – «н» и «м» произносила в нос, а гласные часто растягивала, даже выпевала. Язык, на котором она говорила, – архаичный польский с примесью словацкого, ее венгерский, ее базарный русинский, смесь польского и австрийского произношения географических названий – все это говорило о том, что родом она из горных мест, откуда-то с запада. Из-за ее быстрого ума он не ожидал, что записи выдадут в ней человека, едва обученного грамоте, она писала с чудовищными ошибками. Но он не придумал, как вежливо спросить, сколько классов она окончила. И еще была ее вера, демоны селезенки, дьяволы печени, бесконечное олицетворение Вши. Ангельское вмешательство в ее мире казалось не столько частью строгой латинской молитвы, к которой привык Люциуш, сколько спиритуалистским ритуалом.

Поэтому он позволял ей вести и следовал за ней. «Как происходит вскрытие?» – интересовалась она, разгрызая твердую ириску. Может ли он рассказать о своих радиографических экспериментах? До того, как армия реквизировала рентгеновский аппарат, она все время задавалась вопросом, как удалось заглянуть человеку внутрь. И еще ампутации: понимает ли он, как может человек чувствовать отрезанную руку?

Иногда к ним присоединялись Жмудовский и другие рядовые, Жедзян и Новак, а иногда и повар по фамилии Крайняк.

Все они прибыли зимой, в разное время. Жмудовский был с хутора под самым Краковом. В прошлой жизни он работал почтальоном и сейчас перебирал письма, приходившие в госпиталь, и сдирал с них марки для своей коллекции. Война, объяснил он им как-то мартовским вечером, во время затишья, исключительно удачное время для филателии – люди, которые годами не писали писем, роются в ящиках, чтоб найти почтовые принадлежности. Он уже обнаружил несколько раритетов: марку 1908 года номиналом 10 крон, без перфорации, и номиналом 10 геллеров, голубую, 1899 года. Он вставил их в маленький красный альбом, который всегда носил в кармане, где также хранилась единственная фотография его дочери – студийный портрет серьезного младенца, сидящего на подушке, прикрытой ковром.

Он показал карточку Люциушу.

Оказалось, что на фотографии не подушка, а сам Жмудовский.

– Смотрите, доктор, вот моя рука.

И правда, из-под темного ковра виднелись два белых пальца, придерживающие младенца за руку.

Очевидно, все принимали его за подушку.

Ему нравилось брать дочь с собой, когда он разносил письма. Она это обожала. Он надеется, она станет первой в мире польской почтальонкой. У Жмудовского была красная физиономия, рыжая борода, такая густая, что он мог втыкать в нее термометр, когда обе руки были заняты, и ярко-оранжевые кустистые брови, нависавшие над парой близко посаженных глаз. Эти глаза, кожа, словно обожженная солнцем, щербатый рот, нос, дважды сломанный в юности, – все это создавало образ неотесанного малого, который скорее сгодился бы на роль конюха, чем служащего почты Его Величества. Однако он обладал дотошностью и цепкой памятью почтальона, и не однажды, когда Люциуш терялся среди десятков закутанных в одеяла тел, Жмудовский напоминал, где какой раненый.

Второй санитар, Жедзян, был из Дрогобыча, в двухстах километрах к северу, до войны он работал там на нефтяном месторождении. Жедзян необычайно гордился тем, что он тезка персонажа известного исторического романа «Огнем и мечом», хотя имя героя писалось «через „е“ с маленьким хвостиком», в то время как Жедзяны из Дрогобыча писались через обычное «е». Почему знаменитый писатель выбрал для своего героя такое имя, для Жедзяна было великой тайной. Нет, сам он не встречался с автором, хотя слышал, что тот живет совсем неподалеку, в Кельце. И никто в семье Жедзяна не слышал, чтоб какой-нибудь их родственник писал себя с этим хвостиком – Rzędzian. Но это совпадение определило всю его жизнь, прямо с девяти лет, как только он узнал про этот роман. Такая знаменитая книга, что стоит познакомиться с человеком, и он сразу спрашивает: «Жедзян? Как тот, что спас Елену Курцевич?» И ему приходилось снова рассказывать историю про хвостик. Это случалось практически всякий раз, когда поступал новый польский пациент.

Потом кто-то стал звать его «Жедзян без хвостика», и он прекратил рассказывать свою историю, но было поздно.

Жедзян был очень высокий, под два метра. Черные волосы, вислые, как у казака, усы, которые он любил пожевать, впадая в задумчивость. В гражданской жизни он выиграл однажды конкурс по поеданию колбасы, а его специализацией на месторождении был подъем всякой всячины из скважин. Бочонки с нефтью. Деревянная обсадка. Мотки веревки, которую они кидали в ствол. Он говорил, что сила тут ни при чем, важно внутри себя уметь брать верх над вещью, которую поднимаешь. Любой может это делать, даже те, кто послабее, – не хотел обидеть вас, доктор.

Люциуш и не обижался; те качества, которые служили Жедзяну в Дрогобыче, делали его отличным санитаром: им все время приходилось поднимать пациентов. У него были еще и мощные легкие, совершенно нетронутые парами хлорной извести, которую они использовали для дезинфекции. Его единственной слабостью была чувствительность, он плакал каждый раз, как они теряли больного, а это значило, что иногда ему приходилось плакать каждый день; слезы стекали по его шершавым щекам, а потом капали с кончиков усов. Как и у Жмудовского, у него были жена и дочь, но не было фотографии. Когда он вернется домой, обязательно попробует этот фокус с ковром.

– Но твоей дочери шестнадцать! Фокус с ковром нужен только затем, чтоб удерживать младенца!

Это говорил повар Крайняк. Двадцать лет. Бледный, тощий, с вечно хлюпающим носом. Русин из деревни неподалеку, один из немногих, кто хорошо понимал язык деревенских женщин в Лемновицах. Он учился в ремесленном училище, когда началась война, пошел на фронт из любви к Империи и потерял кисть в боях при Лемберге. Но война еще только начиналась, и он не успел растерять патриотизм, поэтому снова поступил на военную службу, теперь поваром. Со всем уважением, доктор, сказал Крайняк, шмыгая носом, но в Лемновицах я главный: у меня все соленья, и я решаю, кто получит гущу, а кто одну жижу.

Жмудовский, отирая с бороды горилку, соглашался: все мы в долгу у нашего чихальщика. И они с Жедзяном заводили песню:

Едят французы фуа-гра,

Британцы жрут филей,

А нам подай, а нам подай

Крайняковских соплей!

У Крайняка не было ни жены, ни дочери. Его безграмотная мать платила какой-то женщине на местном базаре, чтобы та писала ему длинные послания с наказами носить теплую одежду, не есть рыбы летом, не доверять местным девчонкам, а то ведь они как увидят парня из ремесленного училища, сразу заманят его в стог, родят младенца и помешают его великим свершениям.

А Новак? Совершенно непримечательный человек, работал в Кракове, в семейной лавке для собачников, там же встретил свою невесту, всего за несколько месяцев до войны. В кармане он таскал прядь ее волос – довольно большую прядь, Жедзян говорил, что она больше похожа на скальп.

Он гордился своими руками – возлюбленная однажды сказала, что они мужественные. На самом деле у него были вполне обычные руки, но из тщеславия он не мыл их мылом, чтоб не разъедать кожу, и в результате заразился дизентерией от пациента и умер в феврале, вскоре после прибытия Люциуша. Его заменил другой поляк, тоже по фамилии Новак, его так и называли – Второй Новак. Самой заметной чертой Второго Новака были пшеничные усы, которые он причесывал целыми днями.

– Но ведь красота, а, пан доктор? – говорил Жедзян. – Гладкие такие. Самому хочется их причесать. Уж не знаю, за кем он собирается ухлестывать, деревенские ему косой яйца отрежут. Но если ему взгрустнется, достаточно вспомнить, что там, у него под носом…

– И над губой, – вставлял Крайняк.

– И там и там, доктор, подумать только. Вот почему он всегда улыбается. Для нас тут сущий ад, а у этого вечное блаженство.

Они рассказывали истории. У маленького госпиталя, подумал Люциуш, уже сложилась своя мифология. Легенда о найденыше, о первой чуме, об исходе Десятого и Седьмого корпуса, о великом нашествии солдат с равнин. С благоговейным страхом говорили они о сумасшедшей круговерти зимних бурь, о стае волков, которая напала в декабре на русский фронт, об австрийском драгуне, который вернулся к жизни после того, как пролежал два дня замороженным посреди реки.

Загадка консервированной колбасы. Тушеный сапог. Зимний велосипедист. Сыпуха у чеха. Венгерский отряд, который смог убедить своего австрийского командира, будто порнографический роман – экземпляр катехизиса, так что им разрешили его читать в любое время. Искандар неизвестной армии. Так называемый бордель Ужокского перевала. Человек, который исчез. Что сделала с Шотмюллером жена, когда увидела, что он привез из Перемышля. Чудо неразорвавшегося снаряда.

А когда рядом не было Маргареты – Маргарета и Гусар-сквернослов. Маргарета и «французская» открытка. Маргарета и почти здоровый словенец, который не мыл за собой посуду.

Потом, когда они поняли, что Люциуш останется с ними и ему можно доверить секрет, ему рассказали историю о Жмудовском и русских марках.

Это случилось на русское Рождество.

Уже несколько недель фронт был совсем близко, через долину, у Быстрицы; по ночам они видели сполохи артиллерийского огня. Шли тяжелые бои. Церковь была переполнена, горные перевалы засыпало, отрезая пути эвакуации. Жмудовский работал на перевязочном пункте в Быстрице. Несколько дней до этого на фронте было затишье, и разведчики заметили что-то вроде эскорта, продвигающегося по долине; возникли слухи, что один из русских начальников уезжает на праздники, и тут утром в сочельник на вражеских позициях возникла одинокая фигура, бредущая по пастбищу с высоко поднятой белой тряпкой в руках.

Они позволили ему приблизиться. Это был худой человек со всклокоченной бородой, запавшими от усталости глазами, в слишком легкой одежде. Он немного говорил по-польски, а один из поляков немного говорил по-русски. У русского не было оружия, только фляга с русской водкой. Рука дружбы, сказал он, в честь Рождества, приглашение солдатам, расквартированным в Быстрице, прийти и выпить вместе. Их капитан отошел в оккупированную Надворную, чтоб справить Рождество с офицерами гарнизона, а за него остался старший лейтенант, и он устал драться.

Было много споров. Ловушка, говорили одни. Но другие поверили солдату. В конце концов австрийский командир эскадрона согласился послать одного эмиссара, и два человека побрели обратно по заснеженному полю.

Через два часа посланник вернулся. Все правда, сказал он. Солдаты действительно одни. Их человек тридцать. Среди них горстка русин, которые могут говорить с местными женщинами; кажется, некоторые с ними поладили. Танцы, еды мало, зато много выпивки.

Они пошли. В тесный сарай набилось почти пятьдесят солдат. На столах горели свечи. Несколько человек с обеих сторон хорошо играли на музыкальных инструментах, и сейчас, когда можно было не бояться выдать свое местоположение, они составили оркестр с дудками, волынкой и басолей, добытыми в деревне. Они шутили, что вернувшийся капитан накажет их за братание с врагом. Но к черту капитана, его рождественский ужин и офицерских шлюх!

Сарай использовался как перевязочный пункт и узел связи. Передвигая ящики, чтобы расчистить площадку для танцев, Жмудовский увидел марку.

До этого момента история была общей, но теперь Жмудовский рассказывал один.

– Тут надо понять, пан доктор, что с точки зрения филателии Россию нельзя считать одной страной, она слишком большая. Так, сразу после появления первых национальных марок местные советы – земства – стали организовывать свои почтовые отделения. Я узнал о марках разных земств довольно рано, как только стал коллекционировать, и мне удалось добыть редкий экземпляр книги Чудовского, 1888 года издания, «Описание русских земских почтовых марок, конвертов и бандеролей», в которой описаны три тысячи земских марок, выпущенных к тому времени. Однако редчайший случай, чтобы такая марка добралась до Кракова, учитывая, что они предназначались для местного использования. По большей части они украшены уездными гербами; пермские можно узнать по медведю, тамбовские – по пчелиному улью, даже не разбирая кириллицы. Но интереснее всего старинный и неравномерный печатный процесс, в котором получается тет-беш: одна марка печатается головой вниз. Или, в случае исключительно редких первых выпусков из Золотоноши, даже боком. Но главная мечта коллекционера земских марок…

Жедзян откашлялся и посоветовал Жмудовскому «не тянуть кота за хвост».

– Но доктор ничего не поймет, если не объяснить подоплеку…

– Он уже понял подоплеку.

– Не думаю. Ему может показаться, что я зря рисковал…

Жедзян повернулся к Люциушу:

– В общем, он увидел марку из Астрахани.

Воцарилась долгая пауза. Жмудовский нахмурился, поджал губы, шумно задышал через нос.

– Ты все испортил!

– Ничего я не испортил. Ты расскажи ему про марку.

Жмудовский беспомощно всплеснул руками.

Жедзян подкрутил длинный ус.

– Сказочный город Астрахань…

– …на Черном море, – быстро подхватил Жмудовский. – Да, я такой никогда в жизни не видел, даже в книге Чудовского. От русского, который немного говорил по-польски, я узнал, что марка принадлежала одному из их солдат, погибшему две недели назад. «Она ценная?» – спросил меня русский. Тут я понял, что карты надо разыграть с умом. Ценная? Это как посмотреть. Это тебе не краковская голубая 1868 года номиналом одна копейка…

– Да уж конечно, – сказал Жедзян.

– И не саратовская черная 1871-го. Но если кто собирает полную коллекцию, то для такого человека эта марка имеет большую сентиментальную ценность, сказал я ему. Но тут он меня прервал и сказал, что готов отдать марку за сигарету. Я еще ответить не успел, а он уже спрашивал, нужны ли мне еще такие. Солдат отвел меня к мешку с недоставленными письмами. То, что их скопилось под сотню, само по себе говорило о страшных боевых потерях. Письма он мне отдать не может, конечно, а марки – пожалуйста.

Так что пока остальные танцевали и пили, Жмудовский провел остаток ночи над кипящим чайником, отпаривая марки. Он признался, что был немного разочарован – в основном там были обыкновенные марки Российской империи, но нашлась и дюжина земских. К тому времени русский понял, какие марки интересуют Жмудовского. Если хочешь еще, можем это устроить, сказал он. Почта русской Седьмой армии сейчас в Делятине. Он должен поехать туда завтра, вернется через неделю. У него есть двоюродный брат в Киеве, который тоже коллекционирует марки, так что пусть Жмудовский принесет австрийские марки, а он ему – земские. Обмен. Но была одна загвоздка. К тому времени короткое перемирие закончится и они снова будут друг друга убивать. Если Жмудовский вернется в деревню, его возьмут в плен, а то и застрелят.

Русский подумал минутку, потом вывел Жмудовского на улицу. Там, в конце дороги, шла еще одна тропинка, которая вела к большой иве, опустившей ветки к замерзшей реке. Вот здесь они встретятся через неделю; русский устроит так, чтоб стоять в карауле. Они договорились подать сигнал, зажигая спички, – один, два, один.

Когда они вернулись в Быстрицу, все говорили Жмудовскому, что это наверняка ловушка. Как кстати русский вспомнил о брате в Киеве уже после того, как Жмудовский проявил такой явный интерес к маркам! Время братанья прошло. Возобновились обстрелы. Его возьмут в плен, за его поимку русскому наверняка дадут что-то получше, чем горсть бесполезных марок.

Но Жмудовский уперся. Великий Чудовский не отступил бы, и он не отступит. Именно так собирают великие коллекции – если только ты не миллионер и не можешь купить себе путь к величию. Так что на следующей неделе он пешком дошел до Лемновиц и, прячась от Маргареты – он понимал, что она его не отпустит, – собрал неплохой, по его мнению, комплект австро-венгерских марок для киевского кузена. В назначенный вечер он надел шапку и перчатки, завернулся в одеяло под шинелью для пущего тепла, взял винтовку и ушел в ночь.

Небо было ясным, сияла полная луна; ничего не стоило различить мужскую фигуру, идущую среди голых деревьев. Но смотреть было некому. Раздался крик совы, выше на холме он услышал что-то похожее на вой волков. Но он продолжал идти, иногда по пояс в снегу. К тому времени он совершенно погрузился в фантазии о марках, которые мог найти для него русский солдат: листы блестящих зеленых Вяток, саратовский тет-беш, темно-синий Новгород. Он жалел, что не сделал для солдата рисунок, чтобы показать, как выглядит офсетная печать, и еще не сказал ему искать марки без глубокой франкировки…

Ах, как его одолела жадность!

Он дошел до реки и зажег спичку.

Ничего.

Он снова повторил сигнал.

Ничего. Сердце упало.

Потом с другого берега реки, из темноты блиндажа, вспыхнул свет. Раз, два, три.

Медленно, осторожно он пустился в путь по замерзшей равнине. Это был самый опасный участок. До того он мог держаться среди деревьев. Но теперь он был совершенно беззащитен на глубоком снегу. Если откроют стрельбу, он окажется в ловушке. Он подумал о дочке, оставшейся в Кракове. Какая глупость идти на такой риск! Ходили слухи, что для укрепления фронта пришлют венгерские дивизии. Скоро русских отсюда выбьют. К лету война окончится. А он тут прется в ярком лунном свете и как будто просит пули из-за каких-то марок.

Но каких марок!

Он продолжал идти. Еще быстрее.

Он достиг берега. Его трясло, и он не знал, от холода или от страха. Сбоку послышался шорох. Он повернулся, но прежде, чем он успел что-то сообразить, его голова оказалась в замке, рука в перчатке зажала ему рот. Его утащили за иву. Его лицо обхватили чьи-то ладони, и он обнаружил, что стоит нос к носу с тем самым русским. Русский прижал палец к губам Жмудовского, призывая к молчанию, и медленно отпустил его. Он жестами показал, что кто-то увидел их. Приближался патруль.

Солдат махнул рукой, приглашая Жмудовского следовать за ним, и они двинулись вниз по реке, скользя на снегу. Теперь над ними с берега слышны были голоса. Двое мужчин съежились, вцепившись друг в друга. Русский пошел на большой риск, подумал Жмудовский. Рано или поздно он решит, что дело того не стоит, и сдаст его.

Но ни один из них не пошевелился.

В конце концов караульные решили, что все в порядке, или просто замерзли и повернули обратно. Они выкрикнули имя, солдат рядом со Жмудовским выкрикнул что-то в ответ – видимо, какую-то шутку, потому что в ответ раздался довольный смех.

Опасность миновала, прошептал русский, иди.

А марки!

Ах да!

Шорох. Они обменялись конвертами. Ни один не посмотрел, что внутри.

«Удачи!»

В Лемновицах, грея руки над печкой, Жедзян рассмеялся. Никогда ему не надоест эта история, сказал он.

– Так что же марки? – спросил Люциуш. Он ощутил присутствие Маргареты – не отрываясь от работы, она придвинулась ближе к ним, чтобы слышать разговор.

– Просто мусор. Ни одной земской. Такое можно купить в Кракове на рынке марок за пару геллеров.

– Ну, по крайней мере, вам досталось астраханское земство, – сказал Люциуш.

– Да нет, оказалось, что это тоже ошибка. Я мечтал, чтобы это оказалась Астрахань, но неправильно прочел кириллицу. Это был Арзамас. Логично: Астрахань была под управлением казаков, они никогда не выпускали земских марок.

– Судя по выражению вашего лица, я заключаю, что арзамасские марки не такие редкие? – спросил Люциуш.

– Некоторые редкие. Но не прошлогодние.

– Понятно.

Жмудовский пожал плечами, улыбнулся, уставился куда-то себе в колени.

– Эта марка стоит примерно столько, сколько стоит отправить письмо, доктор, – вставил Жедзян. – На случай, если вы собирались спросить.

Жмудовский открыл свой маленький альбомчик. На отдельной странице был закреплен небесно-голубой прямоугольник с изображением крошечного оленя. Люциуш поднял альбомчик повыше и рассмотрел при свете маленькую фигурку на фоне заснеженного леса.

– Вот такие дела, – сказал Второй Новак, поглаживая усы и вставая. – Война.

6

Зимой стало ясно, что наступление с целью освободить Галицию от русских застопорилось. В Перемышле австрийский военачальник расстрелял своих лошадей, истратил все артиллерийские заряды и вывел из строя все ружья, прежде чем сдаться в плен. К концу марта, когда снег еще лежал толстым ковром, бои подступили к Лемновицам на расстояние нескольких километров, медленно поднимаясь по долине, как потоп.

Рокот артиллерии был слышен весь день. Время от времени снаряды взрывались так близко, что с церковных балок осыпалась пыль. В деревне на несколько недель обосновался полевой лагерь, и Люциуш оказался в компании еще двоих врачей, а к Маргарете в ризнице подселились три суровые венгерские сестры.

Врачей звали Берман и Брош – оба австрийцы, оба на десять лет старше его. Брош был миниатюрный и тонкий, его маленькие руки создавали впечатление деликатной хрупкости; Берман был тучен и вечно смеялся, на его щеке расплывалось огромное темно-красное родимое пятно.

Люциуш поначалу считал, что их удивит скудость запасов, отсутствие рентгеновского аппарата или оборудования для бактериологической работы, одна-единственная медсестра. Но в прошлом госпитале, сказали они, было еще хуже, никакого боевого духа, так что командир соседнего гарнизона был вынужден применять к тем, кого подозревали в симуляции, наказание под названием Anbinden: их раздевали и привязывали к стволам деревьев.

– Зимой?

– Зимой.

Люциуш представил себе лед, пронизывающий ветер.

– Но я слышал, что Anbinden запретили.

В ответ австрийцы только рассмеялись. А когда они спросили, где и как он учился, их, кажется, удивило, что он завербовался еще студентом. Потом Берман сказал:

– Ну по крайней мере, хоть не ветеринар, как было у нас в прошлый раз.

До войны Берман специализировался по нервным и душевным болезням, а Брош руководил туберкулезным санаторием. В некотором смысле они были так же неопытны, как и он.

А оперировать-то он как научился?

– Здесь был еще один доктор, который меня учил, Сокефалви, венгр; потом он уехал.

Это в некотором смысле была правда. Он понимал – даже если бы Маргарета не сверкнула глазами, предупреждая его, – что про нее ничего говорить не следует.

На разговоры, впрочем, времени почти не оставалось. Солдаты, подтаскивавшие раненых на санях, подводах или прямо на стульях, к которым те были привязаны, поднимались из долины почти ежечасно. Скоро карантинная комната превратилась в отдельную палату, потом эта участь постигла и баню, потом госпиталь стал расползаться по соседним деревенским домам. Люциуш видел, что Маргарета тщетно пытается навести какой-то порядок, умоляет врачей и сестер внимательно проверять больных на предмет вшей. Они ее не слушали, даже когда Люциуш присоединялся к этим просьбам. Да и что им оставалось? Раненых было слишком много. Даже одеял на всех не хватало.

Иногда к его обходам присоединялся Жедзян или Жмудовский, но обычно – только Маргарета. Заходя в низкие темные деревенские избы, чтобы осмотреть размещенных там солдат, она обращалась к женщинам на ломаном русинском. Люциуш раньше не бывал в этих домах. Там было тесно от грубо сколоченных столов и клеток для кроликов и кур, давно уже пустых. Над кроватями висели деревянные люльки, из блюдец со свечным жиром торчали горящие фитильки. На стенах – праздничные вязаные ленты, венки с колокольчиками. В отличие от церкви, где не смолкал шум, в избах стояла таинственная предсмертная тишина; свет почти не доходил до бледных солдатских лиц, деревенские женщины медленно ходили туда-сюда в своих темных накидках, их дети без движения сидели возле лежанок. Маргарета всегда припасала для них горбушку или морковку. Люциуш иногда развлекал их театром теней – он научился этому от отца – или давал им послушать звук собственных сердец. От прикосновения холодного раструба стетоскопа круглые глаза детей еще сильнее округлялись, вряд ли они понимали, что слышат, но изумлялись от этого не меньше. Он объяснял себе, что поступает так по доброте, чтобы наладить отношения, хотя на самом деле ему просто хотелось прикоснуться к коже, не тронутой гангреной и лихорадкой, к телам, не изуродованным ранами.

Еще он знал, что Маргарета в эти мгновения наблюдает за ним, время от времени перекидываясь с женщинами непонятными ему фразами.

А потом, однажды утром, он проснулся от звенящей тишины.

Кончался апрель. Артиллерия била по ним уже две недели, соревнуясь с воем весеннего ветра.

Сев на кровати, в шинели, по-прежнему под одеялом, в сапогах, он ждал, что грохот обстрела возобновится. Маленькое окошко, покрытое инеем уже много недель, светило серебром. Он встал.

Двор сверкал под лучами солнца. Он обогнул тень церкви и на мгновение остановился, подставляя веки теплому сиянию. Издалека послышался крик – к нему приближался лыжник. Он был одет в плащ серо-порохового цвета, глаза были закрыты авиаторскими очками. На голубой фуражке сверкали снежинки. Он раскраснелся и запыхался. Бои у Быстрицы прекратились, сказал он Люциушу. Ночью русские снялись и отступили.

На следующий день прибыли вестовые из Надворной, городка в долине. Они подтвердили эти сведения. Австрийская Третья армия будет прорываться на север. Расквартированным в деревне солдатам дали час на сборы. Вскоре они стояли шеренгой перед церковью с собранными вещмешками; изо рта у них шел пар. Полевую кухню, станцию связи и артиллерийское оборудование погрузили на подводы, в которые были впряжены крохотные польские коники.

По свистку все пришло в движение.

Берман и Брош получили приказ явиться в полевой госпиталь, только что учрежденный в Надворной. Эта новость пришла, когда Люциуш был с Маргаретой; он боялся, что его тоже вызовут. Курьер долго и монотонно зачитывал приказы, но его имя так и не прозвучало.

Когда он замолчал, Люциуш осознал, что слушал его не переводя дыхание. Он чувствовал, что Маргарета стоит вплотную к нему, и ему хотелось повернуться, увидеть ее лицо – теперь, когда она уже знает, что он остается.

Апрель кончился, начался май.

Солнце грело сильнее. Снег стал таять. Неф был пронизан лучами, похожими на струны арфы.

Долину наполняли прерывистые шорохи, тихое гудение изменчивой поземки, журчание ручьев. Подо льдом перекатывалась речка. С сосулек на скатах крыш срывались капли, и в снегу образовались глубокие дыры. Снег таял, камни сверкали, тяжелые ветви избавлялись от груза и дрожали на воздухе. Появилась всякая живность – беспечные косули, кабаны, свиристели, словно выпорхнувшие из тающих сугробов.

Во дворе на кончиках буковых ветвей, влажных от тающего снега, набухли лимонно-зеленые почки. Перед Люциушем медленно открывался до сих пор не знакомый мир – кладбище, плетни, выброшенное колесо от телеги. Обвалившиеся заборы вокруг деревенских домишек. Подгнившие стога. Свиные корыта – впрочем, без свиней. Дорожка из гравия во дворе. Крошечные деревянные скульптуры Христа и Девы Марии, стертые почти до неразличимости, если бы мастер так не расстарался, вырезая Ее бюст и Его мужицкую бороду.

Каменные вазы. Поленница из серых дров. Потом – цвет. Синие небеса. Зеленый лист. Желтый всплеск золотарника. Покачивающийся рубиновый гребень взявшегося откуда-то петуха. Крошечное пятно розовых и лиловых цветов на ближайшем голом склоне.

Новых пациентов было мало. Сражения отступили, неприступные перевалы оттаяли, пути эвакуации тоже сместились ниже в долину. Сначала все испытали некоторое облегчение. В начале мая Люциуш впервые проспал всю ночь не просыпаясь. Теперь он брился, мылся, сочинял письма родным. Маргарета тоже, видимо, радовалась передышке. У нее исчезли круги под глазами. В ее походке появилась утраченная – о чем он не догадывался раньше – легкость.

Как-то днем он столкнулся с ней, когда она выходила из умывальной; щеки ее были розовые и влажные. Она была одета, апостольник аккуратно повязан, но все же как будто смутилась от этой встречи, словно он застал ее за купанием. Но он понял. Он тоже не торопился выходить из умывальной, где кожа отзывалась на плеск той же горячей воды, на прикосновение того же тесаного камня.

Вскоре солдаты, ожидающие эвакуации, начали осваивать двор, курить, пить горилку, выстругивать из деревяшек кукол в подарок своим детям и играть в бочче[2] камнями, найденными во дворе. Да – хорошо, что про них ненадолго забыли. Но недели тянулись, и запасы, оставленные ушедшими войсками, подходили к концу, и им постепенно стало ясно, что доставка провианта про них забыла тоже.

Первыми исчезли соленья. Потом рис, куски жилистого мяса, картошка. Потом лук, чечевица, морковь, консервы с кулинарным жиром. Мешки с мукой: три, два, один.

Стало голодно.

Повара разбавляли суп, резали хлеб все тоньше. Репу тоже доели.

Пшеднувек, сказала Маргарета.

Нехватка. Люциуш знал это слово – старые земледельцы так называли весеннюю пору, когда прошлогодние запасы иссякают, а сеять еще слишком рано.

Они послали Второго Новака на север, в Надворную, пополнить припасы, но два дня спустя он вернулся с пустыми руками; на дорогах, сказал он, столько грязи, что они практически непроходимы, завалены брошенными подводами и растерянными отрядами, которые пытаются куда-то идти в наступление.

Они раздумывали, не послать ли кого на юг, но дорога, ведущая через южный перевал, была еще хуже.

Пришлось отправиться в леса.

Те, кто мог ходить, двинулись целой толпой. Собирать растения их учила Маргарета; она показывала горожанам из Будапешта, Кракова и Вены, где лебеда, а где камыш, как отколупать строчки и блюдцевики от валежника, как найти колоски хвоща в реке, а как – сладкие побеги аира и орляка, которые можно запечь. На широких склонах холмов собирали зелень – щавель и лебеду, одуванчики, медуницу, марь, осот. Искали молодые сосновые иглы, чтобы добавить их к муке, делали кашицу из зеленых семян манника; выквашивали борщевик в жестянках из-под боеприпасов и варили липовые почки. Она показала им, как обдирать кору с липы, березы, клена, орешника, как высушивать и запекать ее, чтобы добавить в хлеб. Как делать похлебку из березовых сережек. Масло из березового сока. Хлеб из корней пырея, сахар из семян просвирника, корневищ ежи и папоротника-многоножки. Остерегла их от корней аира, которые вызывают видения.

Когда на следующей неделе они разбились на пары, она сказала: «Доктор пойдет со мной». Ее выбор смутил Люциуша, он чувствовал, что остальные переглядываются, но сказал себе, что ничего удивительного тут нет: она остерегается солдат, и правильно делает. Маргарета была в солдатской шинели, подвернутой, чтобы полы не волочились по грязи. На ствол своей винтовки, точно на коромысло, она повесила холщовый мешок. Люциуш понял, что она из горных мест, как он и думал. Он старался не отставать. По камням и бурелому она шагала легко. Опускала ладони без перчаток в грязь и в снег, срывала с деревьев кору, вытирала корневище об одежду, прежде чем куснуть его на пробу. Он поражался тому, что она никогда не сомневается. С другой стороны, ее подход к ранениям был таким же.

В пути они почти не разговаривали. Вокруг весь мир, казалось, обращался в воду. Земля хлюпала, по тропинкам бежали ручьи. Папоротники цвета богомолов распускали листья на грудах черного гниющего мха. От влажной коры поднимался пар, с верхних склонов остатки снега сходили небольшими лавинами, ударяясь об стволы деревьев.

Время от времени они встречали деревенских женщин, которые тоже бродили по узким тропкам в поисках чего-нибудь съедобного. Ему становилось неловко, как будто это их лес, а он его опустошает. Но здесь, в лесу, женщины не выказывали особой подозрительности и по-товарищески улыбались, проходя мимо них по тропе.

Поначалу они не решались покидать свою долину, не вполне веря, что военные действия отступили дальше. Но снег таял и таял, и они продвинулись в соседнюю долину, где половодьем бурлила другая река. Там Маргарета ломала стебель аира и давала Люциушу выгрызть сердцевину или очищала для него лисички. От рук ее по-прежнему пахло дегтярным духом карболки, но грибы не были похожи ни на что известное ему прежде, да и запах карболки он уже успел полюбить. Когда ей хотелось пить, она просила у него фляжку. Его пронзала мысль, что ее губы прикасаются к тому же месту, к которому прикасались его губы, но он тут же возражал себе, что это просто еще один обычай ее мест – она же может взять что-нибудь съестное из его рук, и это ничего не значит.

В их четвертую или пятую вылазку, в апреле, Маргарета спросила, можно ли ей петь.

Конечно, удивленно ответил Люциуш; но ей вовсе не казалось, что это странный вопрос. С тех пор, когда они не разговаривали, она тихонько пела, обычно как бы себе, но иногда как будто для него. Детские попевки и колыбельные, любовные баллады и боевые песнопения, песни о лете, о всадниках, о возлюбленных, о поцелуях украдкой, о плясках, крещениях, свадьбах, Ивановом дне, песни о ночных духах и лесных ведьмах, о волках, кошках и котятах, о ласточках и о соснах. Песни без слов, песни из рифмованных строчек. Иногда он что-то узнавал – это были дальние родственники народных песен, которые он слышал, как правило, от гувернанток, но напевы оказывались иными, более яростными, а манера пения была время от времени странной, как будто гнусавой. Она попыталась научить и его, но он стеснялся, дыхания всегда немного не хватало – в любом случае он предпочитал слушать, глядя, как она идет впереди, как колышется ее монашеское одеяние под шинелью, и позволял себе – на короткий, кратчайший миг – представить себе, что там, под ними.

Однажды она повела его вверх по долине, чтобы показать развалины сторожевой башни. Между покрытых лишайником камней прорастала трава, среди развалин угадывались неясные очертания винтовой лестницы. В бывших комнатах росли низкорослые сосны и каштаны. При их приближении из развалин выпорхнула стая ворон, оставив после себя разбросанные сосновые шишки.

Она набрела на эти руины в сентябре, объяснила она. Тут было много каштанов, и она всю осень возвращалась сюда, чтобы их собирать. Позже, в те дни, когда болезнь и смерть становилось почти невозможно переносить, она тоже приходила сюда, мучаясь вопросами, на которые нет ответов. Или представляла себе, что война кончилась, что она вернется в Лемновицы и увидит: госпиталь больше не госпиталь, это опять церковь.

Щеки у нее раскраснелись после подъема на холм. Они сидели близко, и он чувствовал ее теплый, человеческий запах, не такой, как запах леса, влажного мха, разрытой грязи, сочных, обклеванных шишек. Она молчала. Ему хотелось спросить, приводила ли она сюда кого-нибудь тогда, в сентябре.

Но она первой нарушила молчание:

– Какие они были, пан доктор, венские медсестры?

Он взглянул на нее, удивленный этим вопросом, в котором звучало откровенное любопытство к его отношениям с другими женщинами. На самом деле он не очень-то и помнил. Он смутно припоминал крахмально-белые одеяния, непреклонное трудолюбие, почти придворную церемонность, с которой они управлялись в палатах. Но больше ничего.

– Вспомнили кого-то, – улыбаясь, сказала она.

Он помотал головой:

– Нет-нет. Я думал, что обычно я их боялся. Я же был студент, не забывайте. В основном они говорили нам, чтó мы делаем не так.

– Как я, пан доктор, – со смехом произнесла она. – Когда вы только приехали. Помните?

Он увидел ее ресницы, заметил, что серые глаза словно бы впитывают зелень долины. На ее пальцах остались следы от ягод, на губе – крошечное фиолетовое пятнышко.

– Да. Как вы.

Из-под ее апостольника выбилась прядь волос; солнце подсвечивало ее. Она, видимо, почувствовала, что он это заметил, и аккуратно заправила волосы обратно.

По низкой полуразвалившейся стене пробежали две веселые белки. Он оборвал несколько стеблей травы вокруг своих подошв.

– Вы знаете, что будете делать после войны? – спросил он.

Она взглянула на него и снова отвернулась. Прочертила тонкую полосу в сосновых иголках прикладом своей винтовки. На мгновение ему показалось, что это кто-то совсем другой, не та истовая сестра милосердия, что встретила его по прибытии. Даже не та собирательница грибов и лекарственных трав, не тот надежный товарищ, к которому он уже привык.

Она шмыгнула носом и утерлась тыльной стороной ладони. Подняла голову.

– Не знаю.

Он ждал, надеясь, что она скажет что-нибудь еще. Про свой монастырь или про дом.

Она наконец сказала:

– А вы, пан доктор?

– После войны?

– После войны.

Он вертел в руках травинку.

– Вернусь, наверное, на факультет, доучиваться. Не то чтобы у меня был выбор.

– А потом?

– После? Не знаю. Может, попробую устроиться в университет. – Он осекся. Он как будто спрашивал разрешения. – Так мне казалось до войны, – добавил он, но этот мир с его лекционными амфитеатрами, с сияющими диапозитивами, со статуями в коридоре казался бесконечно далеким. Ему пришел в голову вопрос – вопрос, которым он уже много раз задавался, но который ни разу не задавал. Стараясь придать своим словам небрежность, он сказал: – Мне когда-нибудь… в зависимости от того, где я окажусь, конечно… может понадобиться медсестра, чтобы с ней работать…

Она повернулась, оценивающе рассматривая его. Он чувствовал, что она сощурила глаза, что выражение ее рта чуть-чуть изменилось, как будто она слегка прикусила губу изнутри. Казалось, что она почти обрадована, а потом, так же быстро, по лицу ее словно пробежала тень.

Подул ветер. Сосны и каштаны задрожали, Люциуша и Маргарету осыпало редким дождем сережек. Стайка птиц внезапно спустилась над поляной и, увидев их, так же быстро ретировалась, словно не желая им досаждать.

Но ответа на его слова так и не было. Он ждал и думал, не стоит ли ему извиниться, взять сказанное назад, не разрушил ли он настроение счастливого дня.

Она сбросила с колена упавшую сережку.

– Урожай каштанов в этом году будет большой, пан доктор, – сказала она. – Зимой было много снега. Надо только будет до них добраться прежде этих чертовых белок. Осенью, когда мы сюда вернемся.

Он кивнул; на сердце у него слегка щемило от того, что она заговорила о другом, пока он не сообразил, что в том будущем, которое она описывает, он тоже есть.

На вершинах холмов растаял последний снег.

В деревенских огородах женщины принялись засеивать свои делянки. Мужчины пришли в какое-то игривое расположение духа. Их к этому моменту было около тридцати; они подшучивали, что про них позабыли. Медицинских дел осталось немного – умирающие поумирали, многие пациенты выздоровели. Госпиталь медленно превращался в отдельную маленькую деревушку. Там был плотник, который привлек остальных мужчин к ремонту в церкви. Они наконец-то залатали дыру в крыше северного нефа и переложили доски там, где пол превратился в грязное месиво. Был даже сапожник – австриец, лет под пятьдесят, со лбом помятым, как консервная жестянка, кривой, одноухий, проводивший бесконечные часы за ремонтом сапог и поносивший командование за беспечное отношение к солдатской обуви.

Патрульные группки стали с осторожностью пробираться в соседние деревни. Они приносили овечий сыр, яйца. Маргарета каждый раз допрашивала их, как они добыли эти припасы, и когда выяснилось, что ягненка отняли у хозяина, она отправила солдат назад, как провинившихся школьников, пригрозив подать рапорт на любого, кого уличат в мародерстве, а то и расстрелять собственноручно.

Но они все равно рыскали по деревням. В заброшенном доме в соседней долине отыскался спрятанный буфет со старыми бутылками румынского вина и запасами сахара – и домашняя библиотека с многообещающими книжками вроде «Прелестей Мюнхена» и «Атласных спален», хотя первая оказалась путеводителем, а вторая – мебельным каталогом. В Лемновицах вино запивали горилкой. Крайняка с начала весны мучила сенная лихорадка, но он мужественно испек пирог. По ночам пели; солдат, который был кларнетистом в мирной жизни, соорудил из окопной проволоки и жестянок для боеприпасов невиданный инструмент. Случилась вспышка гонореи, неизвестно где подхваченной.

Вернулись крысы. Ненадолго разыгрался тиф, унес двух солдат, а потом Жедзяна.

Маргарета разбудила Люциуша, придя с этим известием. Санитар болел от силы три дня, уверяя всех, что это просто грипп.

– К людям нельзя привязываться, доктор, – сказала Маргарета, стоя у порога, и Люциуш не знал, ему она это говорит или себе.

Глаза у нее покраснели; он хотел ее утешить, но не знал, что сказать. Он считал, что успел привыкнуть к смерти, даже гордился спокойствием, с которым воспринимал новости об очередной кончине. Он, тот, кто некогда в ужасе пялился на замерзшего солдата без челюсти. Но тело огромного Жедзяна казалось крошечным, застывающие пальцы – слишком знакомыми, а то, как приподнялась над зубами верхняя губа, напомнило ему труп какого-то зверька.

Его похоронили под цветущими грушами на церковном кладбище. Как командующий офицер, Люциуш был вынужден написать короткое письмо его вдове и дочери, стараясь припомнить все, что дал им Жедзян, – его кощунственный юмор, его чувствительность, его уникальное умение поднимать солдат, словно бы передавая им часть своей силы.

Ему хотелось написать: он был моим другом, но от этих слов становилось слишком больно, и он внушил себе, что такая фамильярность командиру не к лицу. «Он был другом многим из нас».

Жмудовский на день исчез; когда он вернулся, от него разило горилкой, на густой бороде запеклась грязь, глаза покраснели, костяшки обоих кулаков затекли и были покрыты ссадинами.

Шли дожди. Под алтарем обнаружилось крысиное гнездо. Маргарета занялась сводничеством среди деревенских котов. Она привязала кошку к стулу в ризнице и по одному запускала туда всех местных самцов. Самка играючи ободрала четырех кандидатов, после чего пятый – рыжий котяра – овладел ею «по-татарски». Пациенты засеяли делянку, ожидая, что зима вернется.

В конце июня прибыл эвакуационный наряд. В фургоне было место только для десятерых; остальных не тронули. Позже в небе были замечены плывущие на восток цеппелины; ходячие помогли остальным выбраться наружу посмотреть на них. Люциуш, окруженный толпой солдат, стоял рядом с Маргаретой, чувствовал, что ее одеяние касается рукава его шинели, ждал, что она это заметит и отодвинется. Этого не произошло. Они так и стояли, подняв головы, и смотрели, как две гигантские рыбы медленно плывут по небу.

В конце июля в деревню заехала небольшая рота австрийских драгунов. Они накрыли стол в саду, и офицеры сели с ними обедать, а полдюжины котят между тем трепали кисточки на их сапогах.

Драгуны пересказали фронтовые новости. После того как русский фронт был прорван неподалеку от Горлиц, Перемышль и Лемберг удалось отвоевать. Теперь ожидали, что и Варшава падет. Все действия перемещались к северу. Скоро надо будет отправляться в дорогу.

В следующие недели Люциуш ожидал нового приказа. Наконец в августе с севера прискакал одинокий всадник. Германии надоела беспомощность австрийского командования, и контроль над операциями на Восточном фронте перешел под немецкое начало. Церковь, стоящая вдалеке от линии фронта, будет переквалифицирована как полевой госпиталь второго уровня, получит новых врачей, рентгеновский аппарат, лабораторию, лекарства. Вот это, подумал Люциуш, он себе и представлял, поступая на службу. Вероятно, там будет кухня побольше, библиотека, постоянный медицинский пост, белье на офицерских кроватях.

– Ну это же хорошо, нет? – сказала Маргарета.

– Да… хорошо, – кивнул Люциуш. Они сидели в саду и ели груши; он никогда таких сладких груш не пробовал. Котенок терся о его ногу. Он думал, не будут ли в полевом госпитале второго уровня держать медсестер как-то отдельно от врачей. Но прошел еще месяц, а потом другой, и никаких новостей не поступало.

В конце октября выпал первый снег – легкая пороша, которая сразу же исчезла. Потом настала зима, и Россия вторглась в Бессарабию и Буковину – когда-то это были мистические слова на дальних границах географических карт, а теперь до них было рукой подать, за горами к востоку. Долину снова засыпал снег; к ним снова стали поступать раненые. Время как будто идет по кругу, подумал Люциуш – и мог оказаться прав, если бы в один февральский вечер из морозной мглы не возник человек.

7

Был уже вечер, когда свисток у ворот возвестил о прибытии нового пациента.

Когда Люциуш вышел, Маргарета стояла у входа в церковь с крестьянином, облаченным в огромную овчинную бурку.

Налет изморози сверкал на шерсти, словно россыпь мелких стекляшек. От длинной седой бороды, заправленной в ворот, поднимался пар. Поверх был накинут плащ, и всю эту гору венчала черная шапка, тоже из овчины.

– Посмотреть, – сказала Маргарета. Человек наклонился и сдернул одеяло, под которым скрывалась тачка, а в ней – тело, свернувшееся на охапке корней.

– Живой, – сказал человек. – Из долины. Но он не двигается. Не говорит.

Его польский был тяжелым, неуверенным, с русинизмами – горловые, рокочущие звуки.

Падал снег. Они снова натянули одеяло и повели крестьянина через ворота, по нахоженной тропе к карантину. Тем временем подоспели Жмудовский и Новак. Пока санитары разжигали огонь, гость зацепился большими пальцами за пеньковый пояс своего плаща и заговорил. Это его жена нашла солдата. Они шли по перевалу, искали в лесу карпель – Люциуш понятия не имел, что это, – и вдруг набрели на подводу. Ее, видимо, бросили недавно, никто не успел разобрать ее на дрова, совсем целая, не задетая снарядами. Христианская телега, сказал крестьянин, с большим красным крестом на боку. Внутри были люди. Все мертвые, девять человек, все, кроме этого, он лежал в самом низу, под остальными телами. Ни одной живой души, кроме этого, и то еле жив. Они принесли его сюда, чтоб получить за него плату.

– Он сказал что-нибудь, когда вы его нашли?

– Нет. Говорить нет. Шевелиться нет. Дышать чуть-чуть. Если не дышать, не узнали, что живое.

К тому времени санитары всё подготовили. И снова Маргарета стянула одеяло. Солдат в тачке был совершенно неподвижен, только падали на шинель сверкающие снежинки. На мгновенье Люциуш с ужасом подумал, что солдат умер, пока они везли его от церкви к карантину.

Но дрожанье сухой травинки, прилипшей к губе, показывало, что он дышит.

Люциуш осторожно дотронулся до его плеча:

– Солдат?

В ту же секунду человек отпрянул. Вернее, он лишь слегка дернулся, но сама внезапность этого движения создала впечатление взрыва, внезапно сдетонировавшего в тачке. Голова повернулась, руки скрестились на груди. Люциуш отступил. Глаза солдата были широко открыты, белки выделялись рядом с темно-карими радужками. Ноздри раздувались, как будто он пытался вдохнуть. Но ни слова не сорвалось с его губ, только дрожь, только взгляд. Невольно всплыло воспоминание о кроликах, которых гусар украл на пути в Лемновицы, – уши назад, глаза выпучены, не в силах пошевелиться от ужаса.

– Тише, тише, – сказал Люциуш. – Вы в безопасности. Вы в госпитале. Все будет хорошо.

Все тот же взгляд.

– Госпиталь, – повторил Люциуш по-немецки. А потом по-польски, по-венгерски, по-чешски. Он мог бы продолжать. Эти слова были теперь привычны ему на множестве языков. Доктор, госпиталь, хорошо, тише.

– Надо его высушить и согреть, – сказал он, оглянувшись на Маргарету.

Она опустилась на колени, стала гладить солдата по волосам. На этот раз он не отстранился. Веки у него набрякли, щеки покраснели от холода, легкая припухлость делала его немного похожим на херувима. Мягкая борода покрывала щеки, дорожка грязи, напоминающая крыло, тянулась с одной стороны переносицы. Маргарета бережно очистила от еловых иголок его брови и ресницы, стерла грязь со лба. Она бросила взгляд на Люциуша, давая понять, что он теперь может дотронуться до больного. Он тоже опустился на колени, показал солдату пустые ладони, прежде чем начать пальпировать шею и голову. Он пытался ощупать и спину, но тачка была слишком тесной.

– Осторожнее.

Жмудовский тоже подошел поближе. Они опасались, что у солдата поврежден позвоночник, и постарались поднять его снизу, но борта тачки были расположены под углом, и она сужалась книзу, как гроб, так что они не могли подсунуть под него руки. Однако это не имело значения. Он так сжался в комок, что его можно было ухватить за сцепленные руки.

Они уложили больного на носилки; поза его не изменилась.

– Вот так, – сказала Маргарета ободряюще, хотя он не издал ни звука. Она снова погладила его по волосам и тихо добавила по-польски: – Вы замерзли, ваша одежда промокла. Мы сейчас проверим, есть ли вши, переоденем вас во все чистое. Ничего плохого не случится. Вы в безопасности.

Звук ее голоса, казалось, успокоил его, хотя было неясно, понял ли он хоть слово.

Она снова взглянула на Люциуша, показывая, что можно начинать.

Медленно они стали снимать с него одежду, сначала шинель, тяжелую, начиненную какими-то бумагами. Потом второй, более тонкий макинтош, два свитера, одеяло, два слоя тонкого нижнего белья. Человек под этими слоями одежды оказался влажным и бледным, как мякоть ореха. Руки, розовые от обморожения, распухли, казалось, что на них надеты перчатки.

Жмудовский отнес ворох одежды на дезинфекцию, Крайняк подошел с крезолом и принялся его распылять. Несколько минут больной оставался обнаженным, пока Маргарета искала на его коже следы вшей, пальцы ее двигались быстро, не делая никаких скидок на девичью скромность. Она обтерла его, укутала в одеяло; его тело по-прежнему было свернуто в клубок.

– Солдат, – позвала Маргарета. – Как вас зовут, кто вы?

Но он только таращился на нее – глаза темнели над красным блеском щек.

– Доктор, посмотрите.

В другом конце комнаты Жмудовский нагнулся над темным ворохом одежды, держа в руке ведро с антисептиком. Он поднялся навстречу Люциушу.

– Посмотрите!

Из-под подкладки шинели он извлек пачку бумаг. Бумаги промокли и помялись, чернила растеклись, к тому же теперь еще и были присыпаны хлорной известью. Люциуш осторожно взял пачку и стал разлеплять листы. Это были рисунки – изображения крестьян, солдат, поездов, гор, набросанные одной и той же умелой рукой. И еще: дети, обнаженная женщина, отдельные зарисовки женских ног, руки, груди.

– Это ты нарисовал? – спросил Жмудовский, глядя на солдата. Ответа не последовало. Он помахал изображением обнаженной женщины: – Можно я возьму ее себе? – В бороде промелькнула улыбка. Он поднял шинель и вынул еще один ком слипшихся листов, и еще.

Люциуш всегда изумлялся тому, что солдаты напихивали в свои шинели для тепла. Военные циркуляры, биллиардное сукно, любовные письма, смятые газеты. Можно составить музей, подумал он. Выставка: Лемновицы, 1915–16 годы. Материалы, используемые для обогрева.

Тут он вспомнил о крестьянине в овчине, который все еще ждал у двери.

– Спасибо, – сказал он, обращаясь к крестьянину, и повернулся к Крайняку: – Посмотри, что найдется на кухне. Может, немного луку. Или бутылка шнапса.

– Русские за своих раненых платят мясом, – сказал человек в овчине.

– Да будет вам, – отозвалась Маргарета. – Хорошо, если бурку не отнимут.

К тому времени, как вернулся Жмудовский, они одели зимнего солдата в такую же чистую одежду, в какую были одеты все их пациенты.

Крестьянин сосчитал луковицы.

– Хотите – оставайтесь на ночь, – предложил Люциуш, но мужик только буркнул что-то и исчез вместе с влажным, острым запахом конюшни.

Люциуш повернулся к остальным:

– Мне казалось, я был щедр.

– Очень щедр, – подтвердила Маргарета. – Под этой буркой больше жира, чем на всех нас вместе взятых. Это мы у него должны просить еду. – Она снова повернулась к безмолвному солдату. – Так, что с ним делать? Отнести в церковь?

– Да, сестра, пожалуйста, – сказал Люциуш.

– Диагноз?

– Ранений нет? Будем пока считать, что это Nervenschock.

– Да, доктор, я и сама так думала.

Nervenschock, нервное потрясение, – что это значит? В Вене Люциуш никогда не слышал такого диагноза. Его не упоминал Вагнер-Яурегг, профессор психиатрии и неврологии, почетный советник короля. Ни слова об этом не было в учебниках и военных руководствах, распространяемых Медицинской службой. Все, что он об этом знал, он слышал от Броша и Бермана. Новая болезнь, возникшая из-за войны, сказали они. Клиническая картина неясна: похоже на поражение нервов, но на вскрытии ничего такого не видно. Причины неизвестны. Крохотные частицы пепла и металла, попадающие в череп? Сотрясение воздуха? Следствие пережитого ужаса? На полевых пунктах и в полковых госпиталях нет даже единого названия.

Granatkontusion. Granatexplosionslähmung. Kriegszitterung. Kriegsneurose.

Самоконтузия. Паралич от разрыва снаряда. Военная дрожь. Военный невроз.

На Западном фронте еще хуже, говорили ему, настоящая эпидемия – словно какой-то вирус, впервые зародившийся во фламандской почве, теперь двинулся и на восток.

А лечение? – спрашивал он. Берман и Брош только смеялись. Как лечить, если даже не знаешь, что именно? Но он спрашивал всерьез, и они попытались ответить. Многим становится лучше, если дать им отлежаться. А другие… Вначале трудные случаи отправляли в Будапешт и в Вену, для реабилитации, которая могла занять много месяцев. Но появились новые методы: стимуляция электричеством – электроды можно присоединять к конечностям, чтобы вызвать движение, или к горлу, чтобы заставить онемевших солдат говорить. Непонятно, как работает электричество – помогает ли оно сокращаться их заторможенным мускулам или просто пугает и причиняет боль. Иногда электроды присоединяют к глазам или к яичкам. Доктор Мукк из Эссена придумал забрасывать металлический шарик в горло солдат, потерявших речь: чувство удушья заставляет их рыгнуть, а затем издать звук, а звук превращается в слова.

– И эти люди вылечиваются? – спросил Люциуш.

Брош поднял вверх палец:

– А кто сказал, что надо вылечить? Наше дело – вернуть их на фронт.

В Лемновицах первый случай «военного невроза» встретился в конце февраля, недели через две после приезда Люциуша. Австрийский рядовой, некий Георг Ленц из Винер-Нойштадта, один из троих солдат, выживших, когда снаряд попал в их окоп возле Долины. Он был весь побит кусочками гравия, но других повреждений не имелось. Однако ходить он не мог. Когда его пытались поднять, у него подгибались колени, а когда просили пошевелить пальцами на ногах, он смотрел на них со странным безразличием, как будто ноги принадлежат кому-то другому. Но рефлексы его были нормальными, кишечник и мочевой пузырь функционировали. С точки зрения анатомии такое повреждение было невозможным, но Люциуш не мог назвать Ленца симулянтом. Нельзя было сыграть тот ужас, с которым солдат смотрел на окружающих, такие крики по ночам. Они нашли кусочки других солдат в его волосах и карманах. Он провел так три дня, прежде чем его эвакуировали в тыл.

Стали появляться похожие случаи. Разрыв снаряда в окопе, в траншее, в транспорте. А потом, иногда много часов спустя, появлялись симптомы. Дрожь, паралич, подергивания, развинченная походка, странное изгибание рук.

Необязательно причиной был взрыв. В мае обнаружили молодого чешского сержанта – он бесцельно бродил по полю боя. Как выяснилось, он пристрелил собаку, чтобы ее съесть, и во рту у нее нашел детскую руку. Только через десять дней он смог рассказать, что случилось. В Лемновицах он лежал и смотрел в потолок пустыми глазами, давясь каждый раз, как пытался что-нибудь проглотить.

Они держали их среди травм головы, подозревая, что каким-то образом задеты нервы или мозг, но еще потому что другие солдаты, потерявшие руки и ноги, недобро косились на больных, которые казались целыми и невредимыми. Поскольку эти пациенты чуть ли не единственные были достаточно стабильны, чтобы отправить их в госпиталь второй ступени, они обычно не задерживались надолго. Но если задерживались и если Люциуш был не очень занят, он возвращался к ним снова и снова, заинтригованный их состоянием, повторял осмотры, пытался вытянуть из них рассказ о том, что произошло. Он писал Фейерману в полковой госпиталь в Гориции, и тот в ответ сообщал о сходных случаях. Фейерман придерживался физиологического объяснения этого феномена, а именно, что ужас битвы производит разрушения в волокнах мозга. Но Люциуша объяснение не удовлетворяло. Ужас? – переспрашивал он. С каких пор это научный термин? А нарушения в волокнах? Брош и Берман утверждали, что на вскрытии таких больных, когда они умирали, ничего не обнаруживалось, их мозг выглядел как у всех. Тогда каков же механизм? – спрашивал он Фейермана. Война и ужас всегда сопровождали человечество. А такие случаи прежде не были описаны.

Это похоже на те загадки, ответы на которые мы искали когда-то под микроскопом, – писал он, чувствуя, что его уводит в высокий стиль, но не в силах сдержаться. – Или на те, которые я пытался разгадать, просвечивая рентгеном собак. Что-то под кожей, что-то неуловимое, и когда-нибудь мы это найдем.

В последующие дни зимний солдат не вставал.

– Как тебя зовут? – спрашивали его каждое утро. – Откуда ты? Что произошло?

Вопросы оставались без ответа. Иногда он смотрел на них широко открытыми глазами, взгляд переходил с одного лица на другое, а потом останавливался на чем-то поверх голов. А иногда он с силой зажмуривал глаза и сжимал губы, так что едва мог дышать. Он не говорил, не вставал, ходил под себя, пачкая одежду и одеяла, и Жмудовский ругался, выгребая из-под него влажную вонючую солому.

В ночь, когда его принесли, он попил бульона, но после этого перестал принимать пищу.

Маргарета несла вахту у его постели, осторожно пытаясь раздвинуть его губы ребром ложки, чтобы влить суп, вытирая ему шею и подбородок, когда суп вытекал изо рта.

– Вы в безопасности, – говорила она. – Что бы ни случилось в том лесу, все прошло.

Но он все равно не глотал, когда она пыталась его кормить, а вытекшая еда только приманивала крыс, которые обнюхивали его шею, но даже при этом он оставался неподвижен. Взгляд его был пустым, веки казались прозрачными, кожа сделалась похожа на гофрированную бумагу и застывала складкой, когда Люциуш сдавливал ее пальцами. У него стало падать давление.

Умирают ли люди от потери рассудка? Люциуш не знал.

Он вернулся к книгам, но ничего не нашел.

В госпитале обнаружился назогастральный зонд из индийского каучука. Им не пользовались с тех пор, как умер последний пациент, которого кормили с его помощью. Они прокипятили зонд, засунули его через ноздрю в горло больного. Три раза в день Второй Новак стоял над солдатом, вливая чуть теплый бульон в воронку, прикрепленную на конце.

Снаружи непогода усиливалась.

Завывал северный ветер, дувший из России, Люциуш не помнил такого холодного ветра. В северном трансепте закручивались вихри, стены трещали под собственным весом. С бука отламывало ветки, разбрасывая их по крыше.

Раненых больше не привозили. Не было новых пациентов, не было нарядов, которые бы эвакуировали раненых в тыл. Все усилия были направлены на то, чтоб согреться. Отправляясь за дровами, солдаты надевали три слоя шинелей и лишь потом выходили на мороз. Влажные дрова дымили в печах. Импровизированные камины горели по углам, но к утру нечистоты в горшках замерзали намертво. Солдаты стали спать вместе, по трое под одеялами, меняясь местами – крайние по очереди перемещались в середину. Когда приходило время еды, повара старались побыстрей провезти пищу через двор, сбивая лед, который успевал образоваться на кастрюлях с супом за короткую перебежку. Люциуш делал заметки карандашом, потому что чернила замерзали в чернильнице.

Кухню переместили в церковь. В воздухе висел запах вареного лука, и солдаты собирались вокруг булькающих чанов с супом.

Иногда из снега появлялся патруль; они приходили в поисках тепла. На лыжах, на самодельных снегоступах, закутанные в одеяла; лица их были замотаны шарфами, и даже глаза закрывали тонкие слои марли. Патрульные рассказывали невероятные истории о зиме. Поезда, похороненные под снежными заносами. Вороны, замерзшие в полете и падающие с неба, как черные ледяные серпы. Теперь нет раненых, говорили они. Холод убивает любого, кто не двигается.

Поскольку новых пациентов не было, Люциуш стал разбирать рисунки, найденные под подкладкой шинели безмолвного солдата, надеясь отыскать какой-то ключ.

Он разлеплял их, один лист за другим. Их было несколько десятков, чернила выцвели от намокания и высушивания, каждый лист оставлял на соседнем призрачный отпечаток. Мастерство поражало; должно быть, солдат прежде был художником. Люциуш подумал даже, что его, возможно, наняли зарисовывать картины войны. Одинокие пастбища, деревенские сценки, наброски городских улиц. Жизнь военного лагеря с калейдоскопом пехоты и кавалерии. Уланы с пером на кивере, пехотинцы в портянках и заостренных касках, с кожаными ранцами за спиной. Священники, причащающие коленопреклоненных солдат. Поезда и станции, толпы приветственно машущих семей, полевые кухни, одинокий всадник, скачущий по дороге.

Рассматривая эти рисунки, можно сложить картину передвижений, думал Люциуш: из маленького городка в большой город, из города в лагерь, из лагеря на равнины, потом в леса, к первозданной природе – вот поваленные стволы, папоротники, рассеянные лучи солнца, дикие кабаны, косули, зарисовки певчих птичек, зайца, зимней лисы.

А потом ему стали попадаться другие рисунки, которые не так легко было объяснить. Глаза, проглядывающие среди папоротников и буковых ветвей. Небеса, усыпанные летательными аппаратами. Одинокое колесо на высоком столбе посреди поля.

Толпа голых детей с карнавальными головами волков и кабанов. Змееподобные драконы, свернувшиеся по краям листа. Лица, которые вырисовываются из искалеченных солдатских тел, существа, схоронившиеся в тени складок мятой шинели.

Иногда Маргарета составляла ему компанию.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спрашивала она.

Люциуш не знал. Однако то, что случилось с солдатом, уже не казалось просто последствием взорвавшегося снаряда. По всей видимости, это было глубже, уходило дальше в прошлое.

– Сны? – спрашивала Маргарета, взяв в руки набросок дерева, на котором, словно фрукты, были развешены тела.

Всплыло воспоминание поездки из Надьбочко: бесконечное поле, гусар, красные гвоздики, расцветающие на лошадиных головах. И глубокая темнота леса, замерзшее повешенное тело поворачивается на веревке.

– Возможно, – сказал Люциуш.

Она положила рисунок и медленно провела пальцем по висящим телам.

– Как вы думаете, ему станет лучше?

И снова он не знал, что сказать. Если это сумасшествие, у них еще меньше шансов его вылечить. Он был на трех лекциях, посвященных помешательству, видел единственного пациента, мужчину с диагнозом dementia praecox, который считал, что им управляют электрические провода, исходящие от Императора. Но как лечить таких людей? Бром, морфий, холодные ванны, садоводство… удавалось ли кого-то вылечить такими средствами? Потом он подумал о других видах безумия, о мифах, которые он читал в детстве: внезапное нападение визжащих фурий, их жертвы в ужасе спасаются от хлопающих крыльев своих мучительниц.

Они вместе рассматривали страницу, где маленькие драконы свернулись рядком между набросанными портретами, безглазые, с волнистыми гривами и загадочными символами на животах. Твари казались удивительно знакомыми, как будто Люциуш уже с ними встречался. В какой-то книге о рыцарях и чудовищах? Он не мог вспомнить.

Через неделю солдат начал стонать.

Это случилось ночью. С широко раскрытыми глазами он раскачивался взад-вперед, а резиновые трубки елозили по одеялу, мокрому от мочи и бульона. Звук был низкий, больше похожий на лихорадочную молитву, чем на мучительный стон; он поднимался и опускался, словно солдат повиновался порыву ветра, который ощущал он один.

Из дальнего конца церкви послышались протесты других больных. А ну тихо! Прекрати вопить, а то я сейчас встану и тебя заткну. Даже дезориентированные солдаты с ранениями головы заволновались и принялись сыпать невнятными шепелявыми проклятьями.

– Ш-ш-ш, – прошептала Маргарета, снова наклоняясь к солдату. Она гладила его по волосам и успокаивающе бормотала, пока он не затих.

Они с Люциушем ушли. Через час все началось снова.

На этот раз они обнаружили, что солдат сидит, вцепившись в собственные волосы. На губах его пузырилась пена, руки и ноги напряглись и казались твердыми, как трубы. Пульс в запястье был таким частым, что Люциуш не мог его посчитать. Глаза запали, веки побелели. Ужасный гул раздавался откуда-то из глотки.

Жмудовский оглядел церковь.

– Дайте ему что-нибудь, а то остальные убьют его еще до утра.

Люциуш перерыл аптечку, нашел таблетки морфия для инъекций, растворил одну и набрал в шприц. Он приблизился к больному, держа руку на поршне, готовый сделать укол.

Гудение сделалось непрерывным, теперь оно было громче. Люциуш взглянул на Маргарету, и та повернулась к санитарам.

– Держите его крепко, – велела она.

Но солдат, казалось, не заметил укола. Через полчаса они вкололи еще дозу морфия. Потом калия бромид. Атропин. Хлоралгидрат. Снова морфий.

Наконец, час спустя, он заснул. Было почти два часа ночи.

В пять Маргарета постучала в комнату Люциуша.

Не хочется так скоро будить вас, сказала она, но у солдата опять началось.

Снег кружился вокруг них, когда они быстро пересекали двор. Солдат лежал на спине, вжав подбородок в грудь. Он выглядел так, словно его связали, и приподнял голову, стараясь разглядеть своих мучителей. Тело было таким же напряженным, как накануне, вдохи-выдохи – резкими и внезапными, вены так сильно выступали на лице и шее, что, вопреки своим медицинским познаниям, Люциуш боялся, что они лопнут. Ноздря темнела запекшейся кровью, на щеке засохли следы крови и соплей.

– Он проснулся в четыре, – сказала Маргарета. – Выдрал зонд. Она пощупала его пульс. – И пульс, опять…

Солдат таращился мимо них на невидимых демонов.

И снова Люциуш принялся шарить в аптечке. Солдату явно стало хуже, глаза более безумные, чем вечером. Возможно, морфий вызывает у него бред? Но что же делать? Военные руководства рекомендовали давать транквилизаторы, чтобы взбудораженный пациент уснул. Еще хлорал? Еще бром? Эфир? Но все это казалось каким-то ветеринарным подходом, это не был обычный солдат, который бредит от боли. Но тогда что? Растереть ему грудь камфорным маслом? Дать ему еще бульона? Кроме морфия, брома, атропина и хлорала, у них имелось только еще одно лекарство от нервного возбуждения – веронал, который они не использовали много месяцев. Люциуш посмотрел на флакон – половина таблеток в нем превратилась в пыль. От припадков, но обладает и седативными свойствами, в Вене был в моде у знакомых его матери, хотя сама она, конечно, его не принимала – у нее просто не было нервов, которые нуждались бы в лечении. Люциушу в голову не приходило давать веронал солдатам, незачем было, тем более что бром медицинская служба поставляла в промышленных количествах. Он вытряхнул таблетку, потом еще одну и подошел к солдату.

Он не смог разжать ему челюсти, поэтому раздвинул губы и раскрошил таблетку о зубы. Крошки просыпались на подбородок. Маргарета подобрала их большим пальцем и запихала поглубже за щеку больному.

Солдат не двигался, лицо его покраснело, кулаки были сжаты так крепко, что, как они позже увидели, ногти вонзились в ладони.

Высокие окна окрасились кобальтом – занимался рассвет.

– Думаю, надо начать обход остальных пациентов, доктор, – сказала Маргарета. – Пока он снова не начал кричать. Если за час не заснет, попробуем что-нибудь еще.

И снова привычный ритуал – сперва переломы и ампутации. Они были на середине второго ряда, когда из южного трансепта раздался свист.

Они поспешили туда; солдат лежал на спине, дышал спокойно. Веки прикрыты, но на этот раз не зажмурены.

– Он заговорил, – сказал Жмудовский.

Они склонились над пациентом. И снова раздался шепот, очень тихий.

– Не понимаю, – сказал Люциуш.

– Szomjas vagyok, – сказала Маргарета. – Это по-венгерски: «Я хочу пить».

Из кухни принесли миску супа.

Солдат позволил Маргарете накормить его, открывая рот навстречу каждой ложке. Руки его оставались неподвижны. Он не смотрел ни на Маргарету, ни на Люциуша и Жмудовского, которые сидели на корточках у его постели, оба совершенно потрясенные, как будто им не доводилось видеть ничего более невероятного, чем солдат, поедающий суп.

Эффект продлился до середины дня.

Потом все началось снова: напряженное тело, покачивания взад-вперед. То же ритмичное гудение. Люциуш достал из кармана шинели флакон веронала и вытряс на ладонь еще две таблетки. На этот раз он засунул их глубоко за щеку солдату.

И снова через час он застал его в сидячем положении – тот разглядывал собственные руки, лежащие на коленях.

– Солдат? – окликнула его Маргарета.

Она дотронулась до его плеча. Он дернулся, но Маргарета не отняла руки, и он не отодвинулся. Она что-то спросила по-венгерски, Люциуш не понял что.

В ответ прозвучал шепот.

Маргарета снова заговорила на неуверенном венгерском, взглядывая на Люциуша, как будто не в силах одна совладать с этим чудом пробуждения. И снова солдат ответил, теперь чуть громче, иногда спотыкаясь на отдельных словах.

Наконец, после паузы, которая показалась Люциушу очень долгой, она сказала:

– Это сержант Йожеф Хoрват, доктор. Венгр, из Будапешта. Он думает, что сейчас октябрь и он находится в своем гарнизоне в Венгрии. Ждет, что за ним придет мать. Это все, что я смогла из него вытянуть. Вы же слышите, он заикается.

Заикание. Люциуш как будто снова почувствовал на языке металл цунгенаппарата.

Он взглянул на Маргарету:

– Вы спросили, что произошло перед тем, как он попал сюда?

Она наклонилась над солдатом и заговорила.

Они ждали долго, но на этот раз солдат уставился в пространство и не ответил.

Они стали давать веронал дважды в день, рано утром и на вечернем обходе. Они не хотели ждать, когда вернутся раскачивание, стоны и напряжение тела. Если раньше Люциуш боялся, что солдат умрет раньше, чем до них доберется эвакуационный наряд, то теперь он, наоборот, боялся, что солдата заберут раньше, чем удастся его вылечить. Увезут по холоду в полевой госпиталь второго уровня, где рыскают конвойные офицеры, забирающие раненых обратно на фронт. Или хуже того, в Вену, в Будапешт. К специалистам с их электричеством и шариками Мукка.

Этому человеку запихнут в горло стальной шарик, он будет рыдать и заикаться.

Снаружи продолжал валить снег. Снег: проклятье солдата, друг солдата. Сейчас только снег мог дать им время.

То, что случилось, нельзя назвать иначе чем воскрешением, – писал он в тот первый вечер Фейерману; пускай выходило высокопарно, но ему надо было разделить с кем-то свой восторг. – Я видел, как выходят из комы, я видел, как постепенно оттаивают и возвращаются к жизни люди, вытащенные из замерзшей реки. Но я никогда не видел такого преображения. Тот, кто пребывал в абсолютной недосягаемости, вернулся благодаря маленькой таблеточке. Из невероятной бездны отчаянья. На нем нет ран, но он, словно козел отпущения, несет на себе такой груз, что все чувствуют тяжесть этого несчастья.

Но как? Люциуш смотрел на свой палец, до сих пор ощущая, как крошится под ним влажная таблетка, как он запихивает ее за щеку Хорвату. Он не мог объяснить случайно открытое им странное волшебство. Но даже самая передовая медицина всегда нуждалась в интуиции. Сейчас важно было наблюдать, изучать и, шаг за шагом, учиться.

Как Лазарь, написал он Фейерману, но вычеркнул, смущенный дерзостью сравнения. Если Хорват – Лазарь, то кто тогда он сам?

Но теперь почти каждый день Хорват менялся, пробуждался, набирался сил.

Он начал садиться сам, есть бульон без уговоров, использовать горшок. Вскоре он сам держал ложку. Он встал. Встал и упал, а потом встал и удержался на ногах. Он сделал шаг. Первого марта Люциуш наблюдал, как пациент, шаркая, продвигается по проходу церкви, опираясь на руку Маргареты. Как жених и невеста, шутила она, и Люциуш смеялся, хотя и чувствовал укол ревности, совсем чуть-чуть. Он ревновал Маргарету из-за того, как она держала его за руку, но и Хорвата ревновал тоже. Ему хотелось напомнить ей: это сделали мои таблетки, мой веронал. Порой казалось, что между ними существует молчаливое соревнование – чья это победа. Как будто оба они понемногу влюблялись в своего молчаливого гостя, а еще больше – в найденное ими лекарство.

И не только они. Остальные пациенты, которые так проклинали Хорвата за его стоны, раскаялись и в своем раскаянии теперь осыпали его ободрениями. Они толпились, чтобы взглянуть на его рисунки, устраивали его поближе к огню, когда музицировали, протягивали ему свои сигареты, чтобы он мог затянуться. Когда четвертого числа внезапно выглянуло солнце и самые отчаянные храбрецы сняли рубашки, чтобы подставить тела мимолетным лучам, а другие, безрукие, с забинтованными головами, принялись играть в футбол комком тряпок, они вынесли Хорвата на улицу, чтобы он служил штангой. Он ничего не говорил, только смотрел на большой бук и наблюдал за игрой. Но теперь спокойное, почти ангельское дыхание вырывалось из его потрескавшихся розовых губ.

Да, это просто невероятно, думал Люциуш. Радость постановки диагноза, упоение учебой – ничто не могло его подготовить к этому. Ему хотелось, чтобы это увидел не только Фейерман, но и Циммер, и Гриперкандль, и ректор, и даже его собственная мать. Смотри, сказал бы он ей. Не такой врач, говоришь? Вот каким врачом я буду. И отец тоже понял бы величие открытия. Да, он чувствовал присутствие старого отставного майора в начищенных сапогах, как будто он стоит рядом с ним в церковном дворе, как стояли они однажды в коридоре среди зеркал, с великолепными страусовыми перьями за спиной.

А я когда-то готов был удовлетвориться ролью хирурга-цирюльника, костоправа, пилильщика костей.

Они дали ему бумагу и карандаш и попросили нарисовать что-нибудь. Медленно, подстегиваемый их одобрением, а иногда вероналом, он начал рисовать какие-то очертания, фрагменты пейзажей, лица. Он рисовал с усилием, морщился от усердия, облизывал губы в яростной сосредоточенности. К тому времени одутловатость, делавшая его лицо похожим на яблоко, сошла, оставив лишь тончайшие кракелюры красных сосудов на носу и щеках и слегка припухшие глаза. А он ведь красавец, подумал Люциуш. В сиянии его кожи, в нежно-лиловых кругах под глазами было что-то почти неземное, и Люциуш вновь ощутил укол ревности, глядя, как Маргарета бреет пациенту щеки, расчесывает волнистые волосы, одевает его в чистую камуфляжную форму, оставшуюся от какого-то солдата.

Постепенно в рисунках все чаще стали появляться Лемновицы, словно Хорват создавал альбом на память – возможно, единственный, какой знала деревня, ведь сюда никогда не добиралась фотокамера. Церковь. Солдаты, играющие в футбол. Солдат на соседней постели. Портрет Маргареты – в три четверти, отдельно наброски ее глаз, губ, рук. Высокая нависающая фигура в шинели – пан доктор, сказала Маргарета, хотя черты были не прорисованы. И потом снова: летательные аппараты, портреты таинственных детей, безглазые драконы, ползущие здесь и там по страницам.

– Кто эти существа? – спросила Маргарета Хорвата однажды, на исходе второй недели выздоровления.

Но Люциуш пригляделся поближе и вдруг понял.

Длинные тонкие тела с гривами и безглазыми головами. Странные символы на груди. Это не гривы, а жабры. Не драконы. Не на груди, а внутри. Сердца.

– Grottenolm, – сказал Люциуш.

Хорват поднял голову, и его темные глаза встретились с глазами Люциуша.

– Как-как, пан доктор? – переспросила Маргарета.

– Grottenolm, – повторил Люциуш. – Протеи. В детстве я ходил смотреть на них в Императорские зоологические коллекции. Это маленькие саламандры с прозрачной кожей.

Всплыло воспоминание о роскошном номере в стиле Людовика II и об испуганной девочке, с которой он должен был потерять девственность. Но как же странно снова встретить их здесь, подумал он, этих редких саламандр, живущих в самом темном углу аквариума, где одинокие мальчики стоят, прижавшись лицом к стеклу, а издерганные гувернантки стирают платочком со стекла следы их носов.

Он не отрывал взгляда от Хорвата. Тот тоже бывал в музее? И почему они сейчас возникли в его болезненных рисунках? Кошмары? Галлюцинации? Или они как повторяющиеся вновь и вновь лица – Люциуш подозревал, что это портреты его близких, – что-то, за что можно держаться? Опора? Это чудовища, которые прячутся в тени его набросков, или их антидот?

– Вы видели протеев, – сказал Люциуш и при этом третьем повторении заметил что-то во взгляде Хорвата. Что-то неуловимое – узнавание, воспоминание, но он точно это почувствовал. Существовала какая-то связь, не только между ними, но с чем-то более глубоким, более давним, из детства, что-то заключенное в этом слове.

Он повернулся к Маргарете:

– Скажите, что мы вернем его домой.

Следующим вечером в Лемновицы прибыл наряд эвакуации – забрать пациентов, достаточно крепких, чтобы перенести зимнюю дорогу до Надворной.

Люциуш и Маргарета медленно вели шофера санитарного грузовика вдоль рядов больных. Был выбран польский рядовой, выздоравливающий от пневмонии, чешский офицер пехоты с раной головы, готовый к реабилитации, и еще двенадцать солдат из «переломов и ампутаций».

– Я думаю, он готов, – сказала Маргарета, когда они подошли к Хорвату.

Люциуш заколебался, глядя на солдата, который мирно спал, прикрыв рукой лицо. Нет, подумал он, его воскрешение еще не окончено. Нет сомнений, что Хорват достаточно силен, чтобы перенести дорогу. Но что потом? Надворная – всего лишь перевалочный пункт. Оттуда его повезут дальше, в другой госпиталь, и Люциуш боялся, что в другом госпитале не будут знать, как с ним обращаться. Там Хорват может потерять все, чего Люциушу удалось добиться своей алхимией.

Маргарета спокойно слушала его, когда он излагал ей свои соображения в более осторожных, практичных выражениях.

– Он хочет ехать, – сказала она наконец.

– Хочет? Он сам это сказал?

– Он звал маму, говорил Haza. Дом.

Люциуш засомневался. Он не ожидал такого сопротивления. Разве Маргарета не разделяла с ним волнение от сделанного открытия, от первых шагов к выздоровлению, от первых намеков на проявление личности, которая вот-вот должна была им открыться? Она была с ним позавчера, видела лицо Хорвата, мимолетное пробуждение, когда Люциуш узнал саламандр на его рисунке. Разве сама она не устала от ампутаций? Ведь она тоже, наверное, хочет увидеть, что будет дальше…

Снаружи поднялся ветер, засвистело в щелях.

– Я не уверен, что он понимает, – сказал Люциуш. – Там страшный холод, и санитарный транспорт идет на север, вглубь Галиции. Не к маме. В польский госпиталь. И если ему станет лучше, его заберут обратно на фронт.

– Я знаю. Но это относится ко всем пациентам, пан доктор. Он пробыл здесь уже три недели. Веронал они могут ему давать с тем же успехом, что и мы, правда? Мы пошлем с ним инструкции. Мы не можем обращаться с ним иначе, чем с остальными, вы это знаете.

– Но он ведь и правда отличается от остальных, вы видели, какого прогресса мы достигли, – сказал Люциуш. Ему казалось сейчас, что он спорит не с ней, а с тем, кто присутствует здесь незримо, но близко. И он добавил: – Вы знаете, что они делают с такими людьми, чтоб послать их на фронт, – электричество, шарики Мукка… Это пытка.

– Я слышала, – перебила она. – Но мы полевой госпиталь, не реабилитационный. «Залатай и отправляй дальше», так? Если пациент достаточно здоров, чтобы перенести дорогу, мы его эвакуируем. Вынуждена напомнить пану доктору, что прямо по ту сторону равнины – казаки.

– Фронт в ста километрах от нас, сестра.

– Пан доктор. Фронт приближается быстро.

Снаружи снег на крыше поскрипывал под ветром. Они стояли лицом к лицу в средокрестии, сверху лился слабый свет. Впервые на своей памяти Люциуш понял, что сердится на нее. Он чувствовал, что невольно повышает голос, ему было неловко, что так много для него поставлено на карту.

– Я не могу, – сказал он. – Я давал клятву. Не навреди.

– Как скажете. – Она сжала губы и сделала реверанс; он успел хорошо узнать этот ее знак несогласия.

Маргарета повернулась, чтобы уйти, но остановилась.

– Пан доктор?

– Да?

– Вы оставляете его ради его блага. Не ради нашего, надеюсь.

Грузовик ждал у церкви.

Снег засыпал капот и брезентовый верх. Парочка деревенских детей, тащивших хворост, остановились, чтобы поглазеть на них. Люциуш проводил отобранных для эвакуации солдат, которые один за другим отдали ему честь и забрались в кузов. Брезентовый полог закрыли. Если бы не слабый кашель польского рядового, можно было и не догадаться, что внутри кто-то есть.

Водитель наклонился к мотору, повернул ручку. Мотор захрипел, но не завелся. Водитель предпринял еще одну попытку. На этот раз мотор не издал ни звука.

Он выпрямился, ругаясь.

– Шланги замерзли. Нужна горячая вода.

Водитель пошел обратно в церковь, оставив пациентов в кузове. Люциуш не двинулся с места – ему было не по себе, что больные ждут на холоде. Водитель казался ему слишком беспечным, грузовик – слишком маленьким и ненадежным. Внутри брезентового шатра голые скамейки; у пассажиров нет ничего, кроме одеял и друг друга, чтобы согреться. Что, если у польского рядового снова обострится пневмония? Может, он поэтому кашляет? А чешский офицер иногда до сих пор бывает не в себе. И солнце уже заходит. Что, если им придется остановиться среди ночи?

Хотя бы Хорвата нет среди них, подумал Люциуш. Да, он пытался успокоить себя самого: он испытывал облегчение, что Хорват остается.

Но остальные… Он почти собирался уже откинуть брезент и вывести пациентов, когда водитель вернулся с кастрюлей кипятка, которая покачивалась в его руках, выплескивая воду.

В ту ночь, сидя в нескольких шагах от Йожефа Хорвата, Люциуш высыпал на лист бумаги оставшийся веронал.

Шестнадцать таблеток. Восемь дней до того, как они снова начнут его терять; девять-десять, если считать таблетки, рассыпавшиеся в пыль.

8

Он был прав: фронт находился далеко. В Латвии и Белоруссии, в Италии, в Месопотамии, в Вердене. В Галиции и Буковине всю зиму продолжались бои, но это были незначительные стычки, бесконечные мелкие передвижения туда-сюда, переход из рук в руки заснеженных равнин, разрушенных мостов, развороченных воронок, пастбищ. Теряли мало, завоевывали еще меньше.

Однажды, в середине марта, они услышали звуки обстрела – так им показалось – и осторожно выскользнули из церкви, чтобы посмотреть, что происходит. А на самом деле деревенская жительница с раскрасневшимся от натуги лицом меняла штакетину и колотила по ней обухом топора.

Время от времени подъезжали эвакуационные грузовики, в основном из венгерских частей, чтобы выгрузить солдат, раненных в долине. Их пытались переправить через горы в госпитали Мункача и Марамарошсигета, но этому мешали снежные заносы. Среди эвакуируемых тоже попадались люди с «военным неврозом» – солдаты, которых трясло, солдаты, принимавшие причудливые позы, солдаты, которые валились на землю при попытке шагнуть. Как и у Хорвата, у них не было видимых ран; как у Хорвата, их паралич нельзя было четко классифицировать. Но они отличались от него и были больше похожи на то, что описывали Брош и Берман. Они ели, разговаривали, плакали, и движения их были целенаправленны; некоторые с головой закрывались простынями от малейшего шороха.

Люциушу хотелось попробовать дать им веронала – на предыдущей неделе запасы были пополнены. Но Хорвату, чтобы не возобновились припадки, требовались теперь дозы заметно больше, и Люциуш по-прежнему опасался, что таблеток не хватит. Хорват находился в его госпитале уже почти месяц, и Люциуш все больше мрачнел и даже злился, хотя и не знал, собственно, на кого.

В конце месяца появился конный призывной конвой.

Командовал им лейтенант по фамилии Хорст. Высокий; судя по выговору – из Верхней Австрии, с бледными веками почти без ресниц, темными усами, аккуратно подстриженными над губой, под которой скрывались необычайно белые зубы, и шрамом на лбу, отчетливо напоминающим третий, крошечный глаз. Его широкие плечи покрывала черная накидка, отороченная красным, серые штаны были заправлены в сапоги со стальным носком. По неприязненной гримасе Маргареты Люциуш понял, что это тот же человек, что появлялся прошлой зимой, тот, кого она так яростно поносила. Но Хорст как будто смотрел сквозь нее. Его сопровождали два венгерских ординарца, словно вытесанных из гранита, – оба не меньше чем на голову выше Люциуша и, наверное, вдвое тяжелее, чем он.

В церкви ординарцы мрачно уселись за стол и стали хлебать суп, пока Хорст говорил. Полтора года войны тяжелой ношей легли на армейские части, сказал он. В Вене расширяют призывные списки. А конвой объезжает госпитали в поисках солдат, которые могут воевать.

– Никто здесь не может воевать, – сказал Люциуш, не глядя в глаза лейтенанту и сосредоточившись на тусклом свете в конце нефа. – Здесь эвакуационный наряд проезжал совсем недавно, две недели назад. Они забрали четырнадцать пациентов в тыл. Остальные не в том состоянии, чтобы их перевозить, не говоря уж о том, чтобы снова отправляться на фронт.

– Сейчас боеготовность расценивается по-новому, – сказал Хорст после очередной ложки супа. – Некоторые доктора не понимают нужд действующей армии. Болезнь во время войны – не то же самое, что в мирное время.

Церковь накрыло куполом тишины, Люциуш почувствовал, что Маргарета смотрит на него. Он понимал, что дальнейшие возражения лишь вызовут подозрения Хорста.

– Как скажете, герр лейтенант, – кивнул он.

Хорст выпил остатки супа прямо из миски и встал, задев саблей за ножку стула. Из кармана он достал кожаный кисет, вытащил сигарету и протянул зажечь одному из ординарцев.

Они начали с отделения переломов и ампутаций, в нефе, под образом святого Михаила в окладе.

Один за другим солдаты демонстрировали лейтенанту свои культи. Хорст двигался между лежанками быстро, останавливаясь, только чтобы вглядеться в увечье. Он нетерпелив, подумал Люциуш, даже раздражен, что здесь столько солдат с ампутированными конечностями. На середине второго ряда Хорст остановился.

– А неврология где?

– Вон там, – сказал Люциуш, показывая на южный неф. – Их немного. Но они все очень плохи.

Хорст затянулся, стряхнул пепел.

– А я вам говорю, что это нам решать.

У первых двух пациентов были травмы головы; оба находились в коматозном состоянии и не пошевелились, когда Хорст толкал их носком сапога. На третьей койке лежал рядовой Берг, австриец, сапер; его завалило в туннеле, который он сам копал. Он ослеп, хотя Люциуш не находил никаких повреждений глаз или мозга. По ночам сапер кричал и просыпался; когда его усаживали, чтобы накормить, голова у него безвольно заваливалась набок. Он провел у них уже два месяца и пропустил последнюю эвакуацию из-за непродолжительного приступа дизентерии.

Люциуш понимал, что все это не защитит его от призыва.

– Он слепой, – сказал он.

– Слепой? – Хорст опустился на корточки, задрал солдату голову. – Вроде глаза в порядке.

– Именно. Но при офтальмологическом обследовании…

– Встать, – приказал Хорст.

Солдат не реагировал.

– Вы вроде сказали, что он слепой, – сказал Хорст, – а не глухой. – Он мотнул головой в сторону ординарца, и тот подхватил Берга и поставил его на ноги.

Берг трясся на полусогнутых ногах, как будто не знал, распрямиться ему или все-таки сесть. Подбородок его был прижат к груди.

– А с шеей у него что? – спросил Хорст.

Люциуш помедлил, раздумывая, как лучше ответить.

– Послеконтузионный кифоз, – наконец сказал он. Подойдя к Бергу, он грубо развернул его, как бы показывая, что он, Люциуш, вовсе не сентиментальный дурень. Он провел большим пальцем вдоль позвоночника солдата. – Вероятно, после взрыва у него развилась компрессионная травма. Некоторое время мы подозревали субдуральную гематому. Я думал, придется вскрывать ему череп.

Все это, конечно, было вранье. Но медицинский жаргон, казалось, подействовал на Хорста. Он двинулся дальше, а Маргарета помогла Бергу лечь обратно.

Следующий пациент был один из новопоступивших – венгр по фамилии Вираг. О нем было известно, что он отчитывался перед своим командиром, когда случайная пуля из ружья, которое чистил другой солдат, влетела командиру прямо в глаз. Два дня спустя Вираг на ровном месте рухнул на землю, с криками терзая свое лицо, которое, по его словам, горело огнем. В первые дни в Лемновицах он старался сбежать туда, где прохладнее.

Хорст велел ему встать, развернул, велел пройтись.

Вираг все выполнил.

– Одевайся, – сказал Хорст.

Люциуш сделал шаг вперед:

– Лейтенант, прошу вас. Его нельзя трогать. Он еще вчера считал, что на нас нападают. Он болен. Он не знает, где находится.

Хорст как будто не услышал.

– Одевайся, – повторил он.

Люциуш снова вмешался:

– Лейтенант. Это мои пациенты. У меня есть обязанности.

Теперь Хорст повернулся к нему:

– Ваши пациенты? Эти люди принадлежат государю Императору. – Он помолчал, глядя на Люциуша так, как будто увидел что-то, раньше не замеченное. – Вам-то сколько лет? Девятнадцать? Восемнадцать?

Люциуш не ответил.

– Нельзя его посылать обратно на передовую. Он болен не меньше, чем мои безрукие и безногие.

– Ну и безногих тогда возьму. И вас, и вашу сестру, будете оказывать первую помощь в зоне настоящих боевых действий. Увидите, что такое настоящая храбрость. А уж тогда сможете мне говорить, кто здоров, а кто нет.

Они дошли до Хорвата.

– А с ним что не так?

Если б я знал. Но пример предыдущих двух солдат внес полную ясность, и Люциуш ответил без колебаний:

– Dementia praecox, лейтенант. Кататонического типа, скорее всего, первичного характера. Классический случай, вполне соответствует описаниям мюнхенского профессора Креплина. Показатели жизнедеятельности крайне нестабильные, повышенное давление, тахикардия, а это может означать, что при прогнозе следует склониться к худшему исходу.

– Он здесь уже месяц, – сказал Хорст, глядя в карточку.

– Да, лейтенант, – подтвердил Люциуш.

– Давно, – сказал Хорст. – Если он такой больной, почему его не вывезли?

– Это всегда вопрос приоритета. У нас были другие больные…

Но Хорст уже отвернулся.

– Встать, – сказал он.

Тишина. Хорват уставился на них и ничего не сказал.

– Встать, – повторил Хорст.

Опять ничего. Люциуш сказал:

– Он венгр…

– Все солдаты понимают простые команды по-немецки, – ответил Хорст, глядя на лежащего пациента. – Вы демонстрируете неуважение к старшему офицеру, рядовой?

В ответ на это Йожеф Хорват крепко-крепко зажмурился.

На улице, наверное, солнце спряталось в облако, потому что в помещении потемнело.

Хорст взглянул на своих ординарцев, отвернувшись от Хорвата. На мгновение Люциушу показалось, что он решил не трогать солдата. Но затем, со стремительностью, невероятной для человека его габаритов, Хорст развернулся и всадил каблук сапога в живот Хорвата.

Хорват согнулся, изо рта у него потекла бледно-зеленая жижа недавнего супа, он закашлялся.

– Я тебе встать велел, говнюк.

Хорст снова пнул его. Хорват съежился, зарылся лицом в солому. Лейтенант поставил свой сапог со стальным носком ему на шею, надавил. Хорват издал приглушенный стон.

Люциуш увидел в изголовье, под шинелью, которой Хорват пользовался как подушкой, несколько рисунков.

– Лейтенант, вы ему трахею сломаете. Уверяю вас, он не выказывает неуважения. Это классический негативизм… кататонические симптомы… обычные, лейтенант, в каждом учебнике есть.

– Неподчинение, вот как это называется. Я сказал встать, рядовой.

– Лейтенант, он вам не сопротивляется. Это симптом его болезни.

Хорст надавил сильнее.

– Это симптом неуважения, – сказал он и затянулся сигаретой.

Прижатый каблуком Хорват страшно захрипел. Люциуш взглянул на Маргарету, пытаясь найти какую-то точку опоры и страшась, что она попытается вмешаться.

– Я же говорю, – начал он снова, повернувшись к лейтенанту, – говорю, что у него dementia praecox. Классический кататонический ступор. Не намеренный. Он…

– А я говорю, что никогда таких слов не слышал, – ответил Хорст. – Вы, наверное, их придумали. Если это болезнь, почему это я никогда про такое не слышал?

По губам Хорста проскользнула издевательская усмешка.

– Потому что вы невежа и не ходили в школу.

Денщики переглянулись. Маргарета шагнула вперед.

– Герр лейтенант, – начала она, неуверенно произнося немецкие слова.

Хорст повернулся; его лицо пылало гневом.

– Сестра смеет открывать рот! – Глядя ей в глаза, он еще сильнее надавил на шею Хорвата, пока она не сделала шаг назад. Солдат хрипел и дергался. Хорст повернулся к Люциушу: – Кого еще прячете, Doktor?

– Никого.

Хорст снова надавил. Хорват пытался ухватить его за сапоги. Нижняя часть тела билась, как выброшенная на берег рыба.

– Кого еще? – проревел Хорст.

– Я же сказал, никого, – ответил Люциуш, чувствуя, что к глазам подступают непрошеные слезы. – Уберите ногу.

Хорват сполз с матраса, и бумаги оказались на виду.

Хорст дал знак ординарцу, и тот подобрал их с пола.

– А это что такое?

На клочке бумаги маленькие Grottenolme хороводом окружали солнце.

– Рисунки, – с тоской сказал Люциуш.

– Рисунки. Воевать он, значит, не может, а рисовать может.

– Это лечение, – сказал Люциуш. – Оно его… отвлекает. Иначе приходится тратить на него морфий. Я позволяю ему рисовать, потому что он так отвлекается. Не мешает другим.

– Да не очень-то он мешает, я погляжу, раз вы его целый месяц продержали, – сказал Хорст и выпустил листки из рук; рисунки упали. – Вы понимаете, я надеюсь, что за дезертирство положено наказание.

– Он не дезертир, герр офицер.

Лейтенант убрал ногу в сапоге с шеи Хорвата, и тот сделал несколько судорожных вдохов. Хорст повернулся к своим ординарцам:

– Anbinden.

Люциуш взглянул на Маргарету, но она стояла неподвижная, как статуя.

– Лейтенант, – сказал он, шагнув к Хорсту. – Я принимаю на себя всю ответственность за этого пациента. Я… я понимаю, как работает медицина в военных условиях. Будь среди этих солдат трус, я бы с радостью наказал его собственноручно. Но этот человек болен. У него нет ран, которые можно увидеть, я это понимаю, но он очень болен. Он видит… духов. Слышит, как они с ним разговаривают.

– Тогда духи могут объяснить ему, как держать ружье и слушать начальство.

Ординарец рывком поднял Хорвата с лежанки. Тот застонал – так же, как стонал в первую ночь, когда его привезли. Люциуш почувствовал неприятный запах и, глядя на штаны Хорвата, с ужасом понял, что тот обделался. Хорст тоже это заметил, и его губы скривила гримаса отвращения.

– Лейтенант, – взмолился Люциуш. – Ему страшно. Прошу вас. На улице минус двадцать. Слишком холодно!

Хорст повернулся к ординарцам:

– Доктор обретается в этой тепленькой церкви, а беспокоится, что слишком холодно.

Люциуша лихорадило.

– Вся ответственность на мне. Пошлите его на медкомиссию. Если я не прав, пусть меня подвергнут любым дисциплинарным мерам…

Но Хорст не слушал. Он развернулся и зашагал к двери, выходящей во двор. Ординарцы последовали за ним, Хорват извивался между ними, стонал все громче. Многие из пациентов внимательно наблюдали за происходящим.

– Вернитесь на свои койки, – тихо сказал Люциуш, но никакого веса в его словах больше не было.

Во дворе ординарцы остановились возле бука. Они раздели Хорвата – сначала стащили с него рубашку через голову, не расстегивая, потом стянули вниз испачканные штаны. Его дрожащие ноги были перепачканы испражнениями. Фыркая от отвращения, солдаты попытались снять штаны, но на лодыжках штанины застряли, и Хорват повалился лицом в снег. Конвойные освободили сначала одну его ногу, потом другую, отшвырнули штаны и подняли его. Они связали ему руки за спиной и привязали к дереву. Стоны превратились в слова.

– Kalt! – прокричал Хорват по-немецки с сильным акцентом. – Холодно. Холодно! Очень холодно! – Он пытался освободиться от пут.

Люциуш оглянулся на церковь. В дверях сгрудились пациенты. Люциуш посмотрел на извивающегося Хорвата, потом снова назад и опять на Хорвата. Нас сорок, их трое, подумал он. В церкви полно оружия. Мы можем их одолеть.

Но никто не двинулся.

– Закройте дверь, – велел он Маргарете по-польски. – Не надо им смотреть.

Она двинулась к двери, но Хорст приказал одному из ординарцев остановить ее.

– Пусть смотрят, – сказал он. – Пусть видят, как наказывают за дезертирство.

– Закройте дверь, сестра! – У Люциуша прерывался голос.

– Если вы прикоснетесь к двери, сестра, – сказал Хорст, – мне придется взять еще одного солдата, пока урок не будет выучен.

Маргарета, похоже, не поняла его – он говорил по-немецки, – но ординарец уже стоял между нею и дверью. Люциуш снова обернулся. В пяти шагах от него извивался Хорват. На его животе расцветали синяки в форме подошвы, и еще один на шее.

От стянутых веревок на плечах уже тоже проступили лиловые линии. Появилась кровь. Замерзая, она делалась розового цвета, но Хорват, казалось, ничего не замечал.

– Холодно! Очень холодно! – кричал он. Теперь он орал, глядя на Люциуша. Было что-то жуткое в том, что он решил кричать по-немецки, как будто, несмотря на свою болезнь, он все-таки решил под конец приложить усилие, чтобы его поняли. – Kalt! Kalt! О-о-о, мои ноги!

– Теперь не кажется таким уж сумасшедшим, – сказал Хорст, и один из его ординарцев хохотнул.

Бешеный взгляд Люциуша метался между Хорватом и пациентами в дверях. Он понимал, что они сейчас думают. Это ты решил его здесь оставить. Это твоя вина, твоя самоуверенность, твоя жадность… Он бросился вперед. Ординарцы перехватили его. Он попытался вырваться. Он понимал, что они сильнее, но это не имело значения. Он хотел, чтобы Хорват видел, как он сопротивляется, чтобы это видели все его пациенты. Он хотел доказать им, что поступил так, как ему казалось правильным.

Он хотел повернуть время вспять.

И пока ординарцы удерживали Люциуша, выкручивали ему руки, ставили на колени, Хорват не отводил взгляда. Он пытался что-то сказать, но губы у него тряслись слишком сильно, чтобы произнести хоть слово. Он повторял странное извивающееся движение, словно стремился освободить примерзшие к земле ступни. Послышался треск разрывающейся кожи; он как будто не замечал. Слюна замерзла на губах, мышцы дрожали, пенис съежился в пучке лобковых волос. Его бледная кожа пожелтела, пошла белыми и розовыми пятнами, потом розовое стало снова уходить в бледность. Происходящее словно было лишено цвета – обледеневшие церковные стены, голый двор, даже ствол дерева был присыпан снегом, и Хорват исчезал на его фоне, оставалась только бледно-розовая пена у его ступней.

Голос его становился все тише, превращался в гудение. Но глаз он по-прежнему не опускал.

Это твоих рук дело.

Глаза: у Люциуша мелькнула жуткая мысль, что глаза так и замерзнут в этом выражении. Он снова обратился к Хорсту, умоляя его обрезать веревки. Он не знал, сколько времени Хорст отводил на эти наказания, но они уже переходили черту, за которой телесное наказание превращалось в казнь. Вот-вот начнется смертельная анестезия. Боль уже прошла, вред к этому моменту, вероятно, необратим. Звуков, которые издавал пациент, Люциуш никогда раньше не слышал, это была какая-то страшная физиологическая причуда, зимний воздух на голосовых связках, спазм нёба, неизвестно что.

Она же сказала тебе, что я не хочу здесь оставаться.

Взгляд. Мама, хаза. Дом.

Хорват наконец закрыл глаза – очень медленно, как будто и веки у него заледенели. По всему телу дрожащие мышцы замедлили колебания, сжались. Он был еще жив – изо рта поднимался пар. Но голова обвисла, у кожи появился потусторонний алебастровый отсвет. Он казался невероятно, невозможно спокойным. Хорст велел ординарцам отвязать его. Веревка примерзла к коже; отрываясь, она оставляла длинные красные полосы. Хорват упал, но ноги, примерзшие к земле, не сдвинулись. Один из солдат попытался их оторвать, но не смог и ударил по ним ногой; раздался пугающий хруст.

Хорст показал Жмудовскому, что Хорвата можно занести внутрь. Люциушу, громко, чтобы все слышали, он сказал:

– Есть тысячи смелых солдат, доктор, которые рискуют жизнью ради вас и вашей семьи. Мы не потерпим, чтобы наши медики становились пособниками дезертиров. В следующий раз мы казним всех нарушителей до единого. Вас предадут трибуналу, вашей сестре запретят служить до скончания дней.

Внутри церкви венгр Вираг так и стоял, закутанный в одеяло. Люциуш совсем забыл про него. Он сам повел его к фургону, стоявшему перед церковью, словно пытался – тщетно – защитить хотя бы этого своего пациента. Что они с ним сделают? Люциуш хотел спросить, но боялся, что любое его слово окажется лишь во вред Вирагу.

Кучер снял с лошадей тяжелые попоны и кожаные шоры, которые предохраняли глаза от мороза. Хорст вскочил в седло, ординарцы вскарабкались в фургон, и Люциуш остался один.

9

Он долго не уходил с мороза.

Вдали конвой спускался по дороге, исчезал за домами, потом появлялся снова и в конце концов растаял в поземке.

Дул южный ветер, шевеля верхушки сосен. А он все ждал. Он ждал, пока не заболели руки, пока слезы не заледенели в уголках глаз, пока жгучий холод не поднялся от ступней, не сковал кости, и тогда он задумался, хватит ли у него воли простоять под буком, пока не онемеет все тело.

Внутри, в тепле церкви, кровь так стремительно ударила в голову, что ему пришлось прислониться к двери.

Маргарета сидела на корточках у постели Хорвата. Она, должно быть, почувствовала его приближение и обернулась.

– Не подходите, доктор, – сказала она.

Он сделал еще шаг, но она поднялась, преградила ему путь, и голос ее прозвучал тверже:

– Пан доктор, вам надо отдохнуть. Поберегите себя.

Он попытался отодвинуть ее, но она развела руки в стороны, чтобы помешать ему.

– Доктор, вам не надо смотреть.

Йожеф Хорват провел в Лемновицах еще неделю.

Маргарета перевела его в алтарную часть и отгородила его постель простыней. Люциуш рвался к нему, хотел просить прощения, сказать, что он был бессилен остановить Хорста и его людей. Но Маргарета не позволила. На этот раз она была прямолинейна. Не ради вас, сказала она. Хорват думает, что все это с ним сделали вы.

– Что вы не дали ему уехать. Задержали его здесь. Вызвали Хорста.

– Что я вызвал Хорста? – возмутился Люциуш.

Но другое обвинение он не смог выговорить. Вы не дали ему уехать. Оставили его здесь. Он смотрел на Маргарету: лицо осунувшееся, усталое. Но у меня были причины! – хотелось ему сказать. Холодный санитарный грузовик, шарики Мукка, и ведь они уже почти его вылечили. Но с кем он спорит?

– Я думал… – начал он. – Я не знал, что так случится. Я хотел как лучше…

– Я знаю, пан доктор. Я знаю, что вы хотели как лучше.

Люциуш ждал, пытаясь понять, что именно кроется за ее словами. Ждал, что Маргарета напомнит ему слова, сказанные ею всего несколько дней назад. Вы оставляете его здесь для его блага. Не нашего, я надеюсь. Он ждал, когда Маргарета скажет, что из-за своей гордыни, из-за фантазий об общем детском воспоминании, из-за дурацких саламандр он совершил один из самых страшных медицинских грехов, выбрав чудотворство в ущерб будничной обязанности не навредить.

Но он не дождался обвинений, только сострадания.

И снова заговорил, сцепив руки в смятении:

– Пожалуйста… Пожалуйста, позвольте мне увидеть его. Я все сделаю, чтобы…

И снова замолчал. Чтобы – что? Искупить? Он знал, Маргарета знала, и Хорват – то, что от него осталось, – тоже знал. Кроме чуда, еще одного чуда, ничто не могло помочь. Слишком поздно.

Маргарета сама ампутировала обе обмороженные ступни, а потом и левую ногу, когда инфекция от раны распространилась выше колена. Что до прочего, через день Хорват оказался в том же состоянии, в каком был, когда его привезли на тачке. Он не ел. Маргарете пришлось ввести катетер в мочевой пузырь и ставить клизмы, когда у него не было стула. За импровизированной занавеской она проводила с Хорватом долгие часы, бормоча свои утешительные заклинания, как делала и прежде. Казалось, она почти от него не отходит. Однажды, мучаясь угрызениями совести, Люциуш вернулся в церковь и увидел, что Маргарета в изнеможении уснула у постели больного. Он смотрел на нее – как она сидит на полу, склонив колени на одну сторону, оперев голову на руку, плечи опущены, подрясник собрался складками – и жалел, что не может поменяться с ней местами. Он осознал, что это не просто жажда искупления. Он как будто подглядывал за чьей-то тайной, за обрядом, которого не понимал. Ему хотелось разделить с ней ту близость, которая существовала не только между ней и Хорватом, но – он теперь ясно это видел – между ней и другими пациентами. Было что-то, чего он со своей сдержанностью, своей ученостью, диагнозами и распоряжениями не мог достичь. Он не забыл рисунки Хорвата, среди которых были портреты Маргареты, а силуэт доктора вырисовывался неясно, даже угрожающе. Как будто Хорват заранее все знал.

Один, на рассвете, Люциуш раскидывал лопатой снег вокруг дерева. Но как бы глубоко он ни копал, он видел пятно, розовое и блестящее – как лед на прилавке торговца рыбой.

Когда в Лемновицах появился следующий наряд эвакуации, они завернули Хорвата в одеяла и вынесли его из церкви на носилках. Наряд уходил на север, еще дальше от дома Хорвата, от его родной Венгрии, но они не могли больше ждать. Пульс сделался неровным, они боялись, что распространяется вторичная инфекция. Может, в госпитале ему смогут помочь лучше, чем мы здесь, сказала Маргарета, и Люциуш кивнул. У него почти не было надежды, что Хорват переживет дорогу через снега, но он не мог еще раз ослушаться.

Безразличный ко всему, пришел апрель.

Лучи света пронизывали неф, а пласты снега, один за другим, соскальзывали с крыши. Свет, запах, оттаивающие холмы разбудили память о прошлогодней «нехватке», о том, как они бродили по холмам в поисках съедобных трав. Впрочем, благодаря недосмотру, который никто не спешил исправлять, им доставили столько провианта, что на этот раз голод им не грозил.

Однако он ждал – в надежде, что их вылазки с Маргаретой возобновятся. Если бы только можно было снова бродить с ней вместе, вернуться к развалинам сторожевой башни, сидеть в лесу, в косых лучах света, слушать ее песни. Может быть, тогда, там, они могли бы начать отстраивать заново то, что он разрушил.

Но стали прибывать новые солдаты.

Как певчие птицы, как талые воды, как полевые цветы, они, казалось, следовали за весной.

Первый прибыл в середине месяца, после мелкого столкновения в долине реки Прут. Безымянного, тощего как вешалка, рыжеволосого мужчину нашли, когда он бродил в рубашке, но без штанов, скрежеща зубами и уставясь перед собой пустым взглядом.

С Ужокского перевала: повар, который вышел ночью из палатки по нужде и уткнулся в исколотый штыками живот деревенской девушки, повешенной по подозрению в шпионаже. Его фамилия была Пастор, венгр; некогда франтоватые усы теперь терялись на давно не бритом лице. Недержание кала и мочи, пальцы постоянно теребят лоб, словно ко лбу что-то прилипло.

Из Станиславова: пехотинец по фамилии Корсак, позвоночник выгнут дугой, пальцы ног поджаты – с того момента, как его отшвырнуло фугасом, – шея скручена, несмотря на все усилия ее выпрямить.

И так далее. Унгвар: правая нога отрезана колесами поезда, сошедшего с рельсов, теперь не может двигать левой. Гешер, из Турки: обнаружил груду гниющих тел в амбаре, и теперь каждый раз ему кажется, что он ест гниющую плоть. Вехслер, Колмар: слепые и глухие, хотя на самом деле нет.

Люциуш вспоминал, что говорили ему о Западном фронте Берман и Брош. Эпидемия – словно какая-то зараза, восставшая из фламандской почвы, – двинулась на восток.

Еще несколько недель назад, думал он, они вызвали бы у него живой интерес, эти загадочные случаи. Но дух Хорвата витал над всем. Теперь он мог думать только о том, что сделает Хорст, если найдет всех этих солдат без ранений.

Он пробовал веронал.

Он пробовал веронал, хлоралгидрат, морфий. Он пробовал бром, чтобы успокоить их, и солянокислый кокаин перорально, чтобы растормошить. Он пробовал атропин, пока у них не начинался бред, и адреналина гидрохлорид, когда они затормаживались. Он растирал перекрученные руки китовым жиром и видел, как расслабленные было мускулы снова сводит судорога. Он упрашивал, он заставлял их ходить, он сам разжимал челюсти тем, кто отказывался есть. Он читал им вслух, нашептывал, пел. Пробовал солнечный свет и холод. Удваивал порции, грозил оставить вовсе без еды. Просил, чтобы они вспомнили своих жен и детей, возлюбленных, родителей. Предупреждал их, что может случиться, когда придут рекрутеры.

Но ничего не помогало. Нет никакого смысла в этой болезни, думал он, никакой закономерности в повреждении нервов. Теперь он сомневался уже во всем. Действительно ли он хоть немного помог Хорвату? Может быть, все его выздоровление было делом рук Маргареты? А может быть, все раны, душевные и телесные, просто заживают сами?

Маргарета тоже переменилась. Теперь она двигалась медленно и всегда наблюдала за входом. Во время еды она иногда начинала говорить, но замолкала от малейшего звука. Дважды была ложная тревога – они спешили к дверям в уверенности, что вернулся Хорст. Но каждый раз, выглядывая в узкую щелку, они видели лишь пустую улицу.

И были еще другие – солдаты, которые могли вернуться на фронт, но отказывались.

Их война закончена, говорили они решительно. Они когда-то были патриотами, но растеряли весь патриотизм.

Почему я должен проливать кровь за Австрию? – спрашивали его чешские, польские, венгерские, румынские и русинские солдаты. Почему Австрия загораживает нами своих собственных солдат?

В картонных ботинках!

С одним ружьем на двоих!

– Вас повесят за дезертирство, – говорил им Люциуш.

Ха! Пусть попробуют!

Он стоял с Маргаретой у ризницы. Поздний апрель. Дни уже теплые.

Она привела его сюда, чтобы поговорить с ним наедине.

– Целлер, новый солдат из драгун, сказал, что призывные конвои обыскивают госпитали вдоль линии фронта. Он был в Делятине, видел, как мужчин вешают за дезертирство. Теперь это только вопрос времени.

Она помолчала.

– Вы думали, что делать, если они вернутся?

Весь последний месяц Люциуш не думал ни о чем другом. Теперь он медленно произнес эти слова вслух:

– Как поступить с теми, у кого военный невроз? Не думаю, что у меня имеется выбор. Сейчас слишком тепло для Anbinden, зато для виселицы в самый раз. По крайней мере, при передислокации у них есть хоть какой-то шанс.

Поблизости стайка воробьев ссорилась из-за семян, обнажившихся в оттаявшей земле. Маргарета смотрела на них, глаза ее следили за чем-то, что двигалось в траве.

– Да, – сказала она. – Да, я понимаю.

Он всмотрелся в ее лицо.

– Я вас не убедил.

Маргарета очень медленно произнесла:

– Я думаю, на этот раз вы сделали все, чтобы помочь им выздороветь или попасть домой.

Она замолкла. Глаза ее казались темными от бессонницы, лицо осунулось. Апостольник, который всегда был так тщательно отглажен, теперь был смят и сбит набок. И все же вокруг них во дворе пели птицы, зеленели листья, распускались цветы, бурлила жизнь.

Когда она снова заговорила, ее голос изменился. Он звучал мягче, будто она произносила напутственное слово.

– Доктор, вы знаете, что ваша обязанность – возвращать солдат на фронт. Это ваша клятва. «Залатай и посылай дальше». Поймите, я тоже это знаю.

Он повернулся, встал с ней лицом к лицу.

– Что это значит?

– Только то, что я сказала. Просто впервые выходит так, что у нас разные клятвы. Вот и все.

Май.

Холмы благоухают торфом, мятой, диким анисом; перистые облака, рой комаров у ворот. Насыпь свежей земли за церковью. Если присмотреться, можно увидеть капли свечного воска на могиле; имя в конторской книге вместе с остальными.

Была середина дня, когда звук свистка пронзил неф. Она в южном трансепте, в руках – грязные бинты. Он в часовне. Оба встали. Потом слова: Хорст. Вернулся.

Он снова ощутил порыв ледяного ветра, услышал его крик, увидел его глаза.

Она побежала.

Остальное случилось так быстро, что Люциуш только позже смог сложить из фрагментов общую картину. Шорох ее одежды, когда она перепрыгивала через тюфяки. Удивленные лица солдат. Его собственные быстрые шаги, рука на ее плече, ее взгляд, сверкнувший предостережением, когда она вырвалась. Потом в притворе за ней захлопнулась дверь, она вылетела на улицу, оставив им лишь щелку солнечного света, тонкую, как стрела.

Лейтенант сидел в седле, докуривая сигарету, когда вдруг услышал рыдания, поймал краем глаза серый промельк монашеского одеяния. С ним был единственный ординарец, он тоже курил. Фургон стоял дальше, на дороге. Она оказалась прямо у них перед носом раньше, чем они успели сообразить, что происходит.

– Спасите! – закричала она. Она схватила его за ногу, стала целовать эту ногу, потом лошадь.

– Спасите! Все умерли! – Она кричала по-немецки, акцент ее звучал смазанно, странно.

– Что такое? – спросил Хорст. Лошадь всхрапнула. Сделала два шага, запрядала ушами, мухи слетели с ее боков.

Но Маргарета не ответила. Она выла, цеплялась за него, словно стараясь стащить его с лошади. Апостольник сбился, обнажая коротко остриженную голову.

Ее волосы: несмотря на весь ужас происходящего, глядя из-за двери, Люциуш заметил темное золото ее волос, белизну шеи.

Она кричала.

– Спасите! Помогите! Эта тварь! Эта напасть! Ох, она забрала их, Господь милосердный, спаси и помилуй, всех, всех забрала!

Хорст уже беспокойно озирался. Пустой двор, тишина, воющая монахиня с остриженной головой.

– Вошь! Вошь!

– Говори толком! Я не понимаю!

– Она, она!

– Да уймись же! Тиф?

Из горла ее поднялся нечеловеческий звук. Она расцарапала себе лицо грязными руками, запачканными о бок лошади. Теперь Хорст смотрел на нее с откровенным отвращением. В глазах узнавание: другие заброшенные госпитали, другие спятившие страдальцы, выжившие в эпидемии.

Она выпрямилась, схватила его за сапоги, вцепилась ногтями в ногу. Голова, кишащая вшами, вздымающиеся серые одежды, зараженные паразитами. Казалось, сейчас она стащит его с коня, Хорст поднял хлыст и стегнул что было мочи.

Но она снова бросилась к нему:

– Не уезжайте! Спасите! Христом Богом прошу! Она всех нас убьет!

Снова удар хлыста. И снова она кинулась к нему, но на этот раз он ударил ее сапогом. Дважды. Звук был громкий и, казалось, эхом отразился от окрестных холмов.

На этом все закончилось. Брызнуло красным, задрожали конские бока, и он исчез.

Когда подбежал Люциуш, она стояла на коленях.

Она обеими руками держалась за лицо, попыталась встать, но упала, попыталась снова. Кровь текла по рукавам подрясника. Она не видела Люциуша и сначала пыталась вырваться.

– Маргарета, это я.

– Бегите, прячьтесь!

На секунду Люциуш застыл, осознав свою неосмотрительность. Он повернулся. Дорога была пуста. На веревках качалось белье. Пара кур возобновила копошение в грязи.

– Он уехал. – Люциуш взглянул на ее лицо. Кровь текла ручьем. Он прижал к ране край апостольника. – Внутрь, быстро. Кажется, задело артерию.

Тут подоспел Жмудовский:

– О Боже.

– Бегите, принесите все необходимое.

– Не в церкви, – сказала Маргарета. – В ризнице. Я не хочу, чтобы солдаты меня жалели.

Жмудовский посмотрел на Люциуша.

– Идите! – сказал тот. – Скорее. Пожалуйста.

Люциуш провел спотыкающуюся Маргарету через ворота во двор и дальше, в ее комнату.

Он впервые оказался там, и его пронзило чувство, что он вторгся в ее личный мир, совсем не такой, как он предполагал. Слишком пустой, слишком маленький, слишком печальный – если подумать, сколько часов она провела здесь в одиночестве. Слишком человеческий, подумал Люциуш. Как будто он наткнулся на ее дневник и обнаружил, что мысли у нее самые обычные, простые, как у всех. Букетики засушенных цветов украшали стены, на крючке висела шинель, на единственной полке из грубо обтесанной сосны сложенное одеяло и стопка одежды. Табуретка у стола священника, на столе аккуратно разложены несколько учебников по медицине. «Раны и повязки». «Строевой устав для офицеров санитарной службы». «Военно-полевая хирургия». Кровать стояла под единственным окном, на стене под подоконником был прикреплен лист бумаги. При ближайшем рассмотрении это оказался один из набросков Хорвата. Все вокруг остановилось, в воздухе иссяк кислород. Но это был всего лишь сельский пейзаж: небольшая карпатская деревенька прилепилась на склоне холма. Роща, пастбище. На дороге – маленькая девочка с копной сена за спиной.

Если Маргарета и почувствовала пронизавшую его дрожь, она ничего не сказала. К тому времени прибыл Жмудовский. Вместе они уложили ее у окна, на свету, подсунули под голову полотенце. Люциуш наклонился, чтобы ее осмотреть, осторожно отлепил апостольник от места, к которому его прижал. Медленно ощупал голову, шею, потом – осторожно – лицо, остро чувствуя интимность этого осмотра, ее близость. Его первоначальный страх, что от удара Хорста у нее треснул череп, сменился опасением, что пострадал глаз. В этом случае учебники недвусмысленно диктовали: если повреждено глазное яблоко, его следует удалить, а после зашить сосуды глаза. Ему дважды доводилось производить эту операцию, он мог это сделать, но не знал, сможет ли сделать такое с ней.

Он продолжал осмотр. Веки опухли, глаз закрыт. Глубокие порезы, черные от крови и грязи, пересекали веко.

– Столбнячный антитоксин, – скомандовал он Жмудовскому, который уже приготовил иглу. Потом: – Соляной раствор.

Жмудовский подал ему бутыль.

– Бинт.

Он осторожно прочистил раны. Под глазом кровоточила небольшая артерия, Люциуш смывал кровь, она натекала снова.

– Нитки. – И он добавил, обращаясь к Маргарете: – Рассечение ветви лицевой артерии. – Как будто это она ему ассистировала.

– Да, доктор. Это объясняет обилие крови. – Ее голос был тверже, чем у него.

Он убрал бинт, зажал мизинцем левой руки кровоточащий сосуд, снова промыл рану. Потом правой рукой прошил сосуд и завязал нить, снова промыл. Грязь и затекшая кровь запачкали ее щеку, затекли в уши и в волосы. Он снова промыл рану, на этот раз антисептиком. Теперь он осторожно пальпировал вокруг, пытаясь определить, есть ли трещина. Она дернулась.

– Кокаин.

Жмудовский подал ему шприц.

– Что там? – спросила она.

– Кость цела, кажется. Слава богу. Я сейчас проверю глазное яблоко.

Он медленно раздвинул ей веки. Никогда он не видел ее глаза так близко. Лопнувший сосуд на роговице затопил белок ярко-алым веером. На этом фоне серая радужка, казалось, была оторочена зеленым, усыпана золотыми искрами. Он видел, как сокращается зрачок, когда она на него смотрит.

– Глаз видит? – спросил он.

Она кивнула.

Он промыл глаз, закапал атропин, чтобы предотвратить образование спаек, и дал глазу снова закрыться. Рана опять кровоточила, но теперь уже не так сильно. Он приложил еще одну примочку, бережно прижал и продолжал держать. Впервые с того момента, как звук свистка пронзил неф, он позволил себе дышать глубоко, медленно. Снова взглянул на рисунок Хорвата. Потом опять на Маргарету. Она сейчас казалась гораздо меньше, чем когда мчалась по церкви. Под золотистым ежиком виднелась бледная кожа.

– Вы подготовились, – сказал он.

– Вы о чем?

– Волосы, остриженные. – Ему было неловко, что он заметил.

Она слегка улыбнулась и тут же поморщилась.

– Может быть, теперь он чувствует, как Она ползет в его чулках по дороге в Станиславов.

– Аминь, – сказал Жмудовский.

Люциуш убрал бинт, чтобы проверить кровотечение. Прекратилось.

– Гипертоническую повязку, – сказал он Жмудовскому.

– Нет, – сказала Маргарета. – Зашейте.

Он повернулся к ней, держа в руке смоченный кусок ваты.

– Рана грязная, вы знаете порядок действий. В покое рана затянется сама. Если только вы не изобрели новый способ излечения инфекций. Мы можем попробовать наложить вторичный шов, после того как сформируется грануляционная ткань.

– При всем уважении, пан доктор лейтенант. Мне придется провести в постели несколько дней.

– А если вы будете ходить, рана не заживет. Мы справимся. Вам надо отдохнуть.

– Но я не хочу отдыхать. Я хочу, чтоб вы зашили рану, она не инфицируется. Обещаю.

– Обещаете!

– Я сама могу зашить с зеркалом.

Люциуш отвел глаза и сжал челюсти, как будто пытаясь показать ей свое неодобрение, потом повернулся и снова дотронулся до раны. Он пытался оценить увиденное. Сейчас рана выглядела розовее, чище, не было больше крови и грязи. Он поднял руки: сдаюсь, вы победили.

И сказал Жмудовскому:

– Шелковую нить.

Маргарета ударила ладонью по кровати:

– Шелк! Господь с вами, доктор! Нельзя ли что-нибудь потоньше? Это мое лицо, мне же не грязь им месить!

Люциуш сжал губы, пряча улыбку.

– Хорошо. Жмудовский, конский волос. Пожалуйста. – Он снова взглянул на Маргарету, пытаясь подражать ее легкому тону. – Конский волос чистокровного жеребца-липиццанера на службе его королевского высочества. Для вас – только самое лучшее.

Жмудовский подал нить.

– А может, доктор лейтенант, прямо из задницы самого королевского величества?

Люциуш засмеялся, радуясь непочтительной шутке, чувствуя благодарность, о, какую благодарность. Маргарета просверлила санитара взглядом:

– Напомню сержанту Жмудовскому, что глупые шутки – привилегия вышестоящих. Если пан доктор изволит шутить, мы вынуждены мужественно выносить это. Но мы не должны ему уподобляться.

– Конечно, дорогая сестра, – согласился Жмудовский. Он посмотрел на Люциуша и с улыбкой покрутил пальцем у виска. Все еще не в себе, хотя уже лучше.

Люциуш склонился ниже. Он видел три основных пореза: один проходил через бровь, а другой, более длинный и глубокий, шел от переносицы к скуле. Когда он делал первый стежок, кожа немного натянулась, потом игла появилась с другой стороны. Он вытянул нить, завязал, дал Жмудовскому отрезать. Еще один, и третий. Она была совершенно неподвижна, и он ощутил, как близко сейчас их лица. Он дотронулся до ее подбородка, чтобы аккуратно повернуть голову, как будто проверяя, симметрично ли вышло, и начал четвертый стежок.

На этот раз она скривилась.

– Кокаин, – сказал Люциуш.

– Нет. – Она подняла руку, чтобы остановить его. – Вы просто слишком глубоко вошли. – Она помедлила и улыбнулась здоровой стороной лица. – Придется при случае обсудить вашу технику.

Жар начался под утро.

Он нашел ее в ризнице, ей хватило сил объяснить ему, что произошло. Она проснулась в поту перед самым рассветом, с трудом вышла в церковь, нашла термометр. Она никому не сказала, не хотела пугать. Но в комнате упала, когда пыталась встать.

На ней была солдатская пижама, мокрая от пота. Кожа блестела, лоб обжигал.

Он проклял себя за то, что послушался, когда она попросила зашить рану. Жар мог означать, что инфекция распространяется в оболочке мышц или, хуже того, проникла в кровь. Если так, он не сможет ее остановить. Теперь у него была более серьезная причина для беспокойства, чем поврежденный глаз.

– Придется снять швы, – сказал он.

Но она только поморщилась и попросила другое одеяло, потому что ее одеяло промокло.

Всю следующую неделю он почти не отходил от нее.

Он разрезал лигатуру, увидел, что из раны сочится гной. Температура поднялась, потом упала, потом снова поднялась. Маргарета тряслась, вскрикивала. Голова моталась из стороны в сторону; пришлось убрать подушку, привязать руки, чтобы она не терлась лицом о постель. Она бредила, что-то кричала солдатам, которых давно уже с ними не было, – Хорвату, Жедзяну. Пусти меня! – говорила она ему. Надо за ними ухаживать. Они так плохи.

– Доктор! – кричала она, хотя он был тут, рядом. – Воды! Воды!

И выплевывала воду. Так жарко здесь. Она видела ребенка. Скорей, он утонет! Так жарко! Так жарко!

Он сидел и трогал ее лоб, ее руку, молясь, чтоб лихорадка утихла. Откуда этот огонь? Он ухаживал за сотней солдат в лихорадке, но они все вели себя тихо; никогда он не видел, чтобы жар был такой мукой. Сама болезнь явилась ему в новом обличье, непреклонном, нарочито жестоком. Они все проходили через это? – спрашивал он себя. Все мои пациенты? Что за вопрос! Вопрос капризного ребенка, а не человека, который видел столько смертей. Как мог он так плохо понимать болезнь? Но все это время, думал Люциуш, все то время, что он практикует медицину, он, поразительным образом, испытывал магическую уверенность, что когда он отходит от больного, страдания утихают. Когда пациента выводят из амфитеатра, когда рассеивается толпа студентов, когда солдат относят в темный угол церкви, страдание утихает. Оно должно утихать. Иначе мир не выдержит. Должно же быть какое-то облегчение.

Ее сотрясал озноб. Губы потрескались. По какой-то неясной ему причине она начала чесаться с таким остервенением, словно зуд был ее главной пыткой, хуже, чем истекающая слезами рана. Дыхание стало прерывистым. Порой он не мог больше смотреть на нее, но не мог и бросить ее одну, и тогда он отводил взгляд от ее тела и смотрел на корчащуюся тень на стене. Но там его взгляд упирался в рисунок Хорвата, в эту ужасную идиллию, память о солдате. И ведь ясно как день, что болезнь Маргареты – тоже вина Люциуша. Если бы он позволил Хорвату уехать, не было бы Anbinden, а если бы не было Anbinden, Маргарета не стала бы рисковать жизнью, чтобы прогнать Хорста.

Он соорудил себе импровизированную постель на полу. Но спать не мог. Она дышала с трудом, пульс был слишком частым, не сосчитать. Снова и снова он держал пальцы на ее запястье, смотрел на тикающие часы. Ум его бесконечно перебирал разные сценарии. Могут ли пятна у рта быть признаком менингита? Могут ли спазмы объясняться столбняком? Он вколол ей сыворотку – не могла ли она испортиться? Газовая гангрена на лице вроде бы не встречается и не было бы столько гноя… но ведь он сам видел, как рана на треснувшей челюсти стала распространяться на шею, пока солдат не задохнулся и не умер.

Он дергал себя за волосы, как будто мог вытянуть из головы эти мысли. Какое проклятье быть врачом, все это знать! Хоть в этом его пациентам повезло – они пребывали в неведении, не представляли всех ужасов, которые могут случиться. Варианты были неисчислимы. Он колебался, ему хотелось пощупать ее отекшее лицо, понять, насколько глубоко распространилась инфекция. Но это будет так больно! И что он сделает? Нога – да. Ногу можно ампутировать. А лицо… Теперь перед ним вставали все другие, солдаты, чьи раны прогнивали в нос, в глотку. Все они были мертвы.

Но она не может умереть! Только не она, она же не какой-то обычный солдат… Он вставал, мерил шагами комнату, проводил рукой по волосам, натыкался на стул, стул падал. Дрожа, он наклонялся, чтобы поднять его. Сама эта мысль была святотатством. Пусть все умрут, оставь только ее, пожалуйста. Кощунственная мысль. Пусть все умрут, только не она, пожалуйста.

– Доктор. – Это был Жмудовский.

Люциуш не слышал, как он вошел.

– Да, конечно, время обхода.

Санитар посмотрел на него с состраданием. Ничего срочного, сказал он. Прибыли два новых пациента, но они стабильны; пока что они справляются.

– Пан доктор всю ночь был на ногах. Вам надо отдохнуть.

Он не мог отдыхать. Он ходил по церкви, потом вышел наружу. Он словно продвигался через ядовитую взвесь.

Воздух был прогорклым, коричневым, все вокруг казалось проклятым. Ему хотелось пойти в деревню, попросить у жителей иконы, умолять их, чтобы они разделили с ним ночное бдение. По дороге брела старуха, наверняка болезнь забрала у нее кого-то из любимых людей. Он хотел спросить ее, как она это вынесла, обвиняла ли себя?

Старуха тащила по грязи гужевую телегу. Он посторонился, наблюдая, как комья земли налипают на колеса, а потом падают на землю. Грязь… Его единственным спасением была грязь, непроходимые перевалы. Благодаря грязи нет новых пациентов, отрывающих его от Маргареты. Он поспешил назад.

Ушел Люциуш, только когда настало время купания. Он мог трогать ее лоб, выслушивать легкие, чувствовать своей рукой тяжесть ее груди, когда слушал сердце. Но мыть ее, как она мыла солдат? Когда он благоговейно притрагивался к горлышку своей фляги, которого касались ее губы? Нет. Однажды, когда она металась в бреду, пижамная рубашка задралась и обнажила пупок, гребень подвздошной кости, маленький завиток волос над лонным сочленением, и Люциуш застыл, не в силах отвести взгляд. Нет, раздевать ее, испытывать смесь страха и томления – это больше, чем он может вынести.

Но она горела в жару. Пусть лучше Жмудовский, верный муж, филателист, почтенный отец семейства. Люциуш стоял за дверью и наблюдал за воробьями, слышал плеск воды, шорох губки.

Третий день: жар спал. Рана выглядела лучше, меньше гноилась, красноты стало меньше. Он воспрянул духом, но через два часа потрогал ее лоб и сердце его замерло. Ртуть дошла до высшего предела. Все еще хуже, чем раньше, подумал он, – инфекция внутри, невидимая, как проклятье ведьмы.

Ночью ему снился эликсир, волшебные, благословенные пилюли, которые могли изгнать бациллу из ее крови. Она застонала, он проснулся. Так жарко! Он сменил постельное белье. Так холодно! Она дрожала.

А если она умрет, думал он, если ее тело в конце концов отдаст весь свой жар? Он представил, как встает утром, а мир лежит в руинах, земля сошла с курса, полушария разлетаются на куски. Он понимал теперь, как можно отдать за кого-то жизнь, – это не милосердие; просто оставаться – пытка.

Но она не умерла. На утро седьмого дня температура снова упала. Она лежала, словно омытая схлынувшей волной, открытый глаз сверкал. Голова влажная, щеки красные, кожа в мурашках.

– Какой сегодня день?

Честно говоря, он не знал.

К вечеру она смеялась, хотела есть, хотела встать. Смотрите, отек спал, можно даже открыть глаз, чуть-чуть. Она видит!

Он не оставлял ее. Продолжал нести караул. Но что-то изменилось. Что-то главное вернулось.

Перед сном она поела, попила, сама помылась. Но потом, ночью, он – конечно! – услышал, как она ворочается. Ночь стояла безлунная, в комнате было темно. Со своей постели на полу он окликнул ее. Она не ответила. Он подождал, потом поднялся. Он смотрел на нее в нерешительности – ему не хотелось ее будить, но он с ужасом думал: вдруг опять жар? В конце концов он слегка прикоснулся пальцами к ее лбу, но лоб был прохладным. Еще мгновение он стоял над ней, позволил себе окинуть взглядом очертания ее спящего тела. Потом лег обратно.

Позже его снова разбудило какое-то движение. Маргарета? Он сел на своем тюфяке. Снова раздалось шуршание, а потом ее силуэт над ним. Прежде чем он что-то сообразил, она легла с ним рядом. Он колебался, он не понимал. Еще шуршание в темноте. Ее рука, его волосы, его шея, его лицо, его губы, ее губы.

– Маргарета.

– Люциуш.

Не «пан доктор». Люциуш. Ее горячее дыхание у его губ.

Она прижалась ртом к его рту. Ее щека остро, восхитительно пахла карболкой.

На мгновенье они замерли. Снаружи стрекотали сверчки. Потом она прижалась к нему более требовательно, нетерпеливо. Вначале он сопротивлялся, он думал о ее обетах, боялся, что, уступив, подтолкнет ее к тому, о чем она пожалеет. Но сейчас она казалась другим человеком.

Она почувствовала его неуверенность.

– Я знаю, что делаю, – сказала она и села.

Рука ее покоилась на его груди, как будто удерживая его, не давая сбежать. Потом, осторожно, она расстегнула пуговицы своей пижамы, выскользнула из нее. Поднялось одеяло. Он почувствовал ее плечи, прохладные, гладкие, ее спину, талию. Он снова произнес ее имя. Она ответила:

– Люциуш, цыц.

10

Проснувшись поздним утром, он обнаружил, что ее нет рядом.

Он машинально коснулся того места возле себя, где она вчера заснула. Пусто; и, кроме смятой простыни, ничто не напоминает о случившемся. Над ним, на кровати, ее пижама аккуратно сложена возле подушки, постель тщательно заправлена.

На дальней стене маячил квадрат солнечного света; в комнате уже было тепло. Он взглянул на свои часы: почти десять; потер глаза. Впервые после появления Хорста ему удалось нормально выспаться.

Он уже скучал по ней. Она была в нефе со Жмудовским и успела осмотреть нескольких пациентов, появившихся там за время ее болезни, перевязать пару ран и начать подготовку к ампутации руки, которая за ночь пришла в гангренозное состояние. Все та же прежняя опрятная сестра милосердия – если бы только не эта новая худоба, не затягивающийся шрам на щеке.

Он медленно приблизился, не зная, как обращаться к ней, что сказать. Она, конечно, взяла инициативу на себя, как же иначе. Доктор, я надеюсь, хорошо выспался? Ей не хотелось его будить. Он готов начинать? При всем уважении, немного странно, что все так разленились за время ее отсутствия. Постели заправлены кое-как. И что, сержант Лукач перестал выполнять свои упражнения? И почему у Рота на ноге больше нет шины? Она нашла обертку от шоколадной конфеты в грязном белье. Это уже какая-то богадельня, пан доктор, при всем уважении.

– Конечно, дорогая сестра. – Он смотрел на нее с некоторым изумлением, немного возбужденный всем этим актерством. – Хочу напомнить, что я был занят другим пациентом.

Он искал в ее глазах какого-то намека, узнавания, но она уже отвернулась.

Начали с ампутаций. Венгр из Мункача, по документам – восемнадцать лет, но Люциуш подозревал, что он прибавил себе возраст, чтобы отправиться на фронт. Они удалили ему кисть незадолго до появления Хорста. Парень держался стоически, но этим утром вся рука тускло позеленела. Стоя у операционного стола в ожидании эфира, за которым отправился Жмудовский, Люциуш краем глаза наблюдал за Маргаретой, но ничего не видел – и на какое-то мгновение задумался, не оказалась ли прошлая ночь игрой его воображения. Или она спустилась к нему, когда все еще была в каком-то бреду, и теперь ничего не помнит…

– Доктор?

Он оглянулся на голос. Жмудовский.

– Ваш пациент под наркозом. Начнете?

Люциуш посмотрел на Маргарету; она протянула ему скальпель. На этот раз ему показалось, что на короткий миг в ее глазах промелькнула какая-то искра. Что-то незаметное, признание общей тайны. Под хирургической маской он машинально прикоснулся языком к своей губе там, где она его слегка укусила. Потом глубоко вздохнул и перевел взгляд на пациента.

Но как же трудно было сосредоточиться! Он уже произвел почти сотню ампутаций, но все как будто приходилось начинать с самого начала. Даже когда он усилием воли отводил глаза от Маргареты, он чувствовал каждое ее движение – как приближаются друг к другу их руки, как долго длится каждое прикосновение.

К полудню, завершив операцию и обход, он уже не мог думать ни о чем другом.

Когда все собрались на обед, он сказал, что ему нужно заполнить кое-какие старые отчеты, и ушел к себе, прежде чем ему подали еду.

В своей комнате он принялся беспокойно шагать туда-сюда. Удивительно, как легко оказалось лишить его равновесия, как его сердце начинало колотиться лишь от одного ее взгляда или когда ее рукав касался его рукава, как неотступно следил он за ее перемещениями по приделу церкви. Он напоминал сам себе глупое животное, которое ждет от хозяина малейшего знака внимания, а она при этом казалась совершенно невозмутимой. Она что, пытается ему что-то сказать? Что случившееся – ошибка? Что последствия нарушенного обета слишком, слишком непереносимы и это не может повториться?

В дверь постучали. Он не успел еще сделать шага, как она уже вошла и закрыла дверь за собой.

Ее губы прижались к его губам.

Они стояли так не двигаясь. Он был слишком удивлен, чтобы обнять ее. Со двора доносились голоса обедающих, звяканье ложек.

Она оторвалась от него.

– Они нас заподозрят. – Взглянула на него. – Губы – не видно, что я целовалась?

Ее лицо раскраснелось.

– Немножко видно.

Глаза ее вспыхнули. С ее появления прошло меньше минуты. Она слегка поклонилась, как часто делала на прощанье, и вышла.

На протяжении всей недели они находили друг друга в мгновения, украденные у дневного распорядка. В темноте притвора, в тенях за церковью, на краю огорода, среди торжествующих кузнечиков в грушевом саду. Каждый раз коротко: поцелуй, торопливая ласка. И потом – шепот: Люциуш, довольно, отпусти, нас увидят. Люциуш, мне надо…

Так пусть увидят! – хотелось сказать ему. Но он уже жил ради этих коротких мгновений и боялся, что она даже их у него отнимет. В первую ночь он ждал в своей комнате, пытаясь в шепоте ветра различить звук шагов. Она не пришла, и он вышел в летний сумрак, чтобы взглянуть на окошко ризницы, подстеречь ее бессонную тревогу, убедиться, что она, как и он, ждет. Он смотрел на ее дверь, желая, чтобы она отворилась; пересечь двор и постучаться так просто! Но он понимал, что она установила определенные условия.

Так что это она всегда приходила к нему, и она всегда первой отрывалась от него. Они не обсуждали происходящее. Не упоминали нарушенные обеты, и что изменилось, и как, и к чему приведет. Часы, которые она проводила в одиночестве и которые когда-то возбуждали его любопытство, превратились в мучительную тайну, и доступ к ней был для него закрыт. Но он не спрашивал. Он со страхом представлял, как что-нибудь ляпнет и она больше не придет.

В середине недели привезли трех новых пациентов – после того, как грузовик попал в грязевой поток на перевале и опрокинулся; на следующий день у одного из них начались судороги. Вихрь забот на мгновение развеял чары. Он с ужасом обнаружил трещину черепного свода, которую проглядел при первичном осмотре. Пришлось сверлить кость, отсасывать кровь, ждать, следить еще два дня – когда наутро солдат очнулся и попросил поесть.

Люциуш злился на себя. По правде говоря, обнаружь он трещину раньше – вряд ли бы он делал что-нибудь по-другому. Но существенно было то, что он ее проглядел. Он позволил своим интересам, своим пристрастиям заслонить то, что важно для его пациентов. Это предупреждение, думал он. То, что случилось, не должно повториться.

Но было легче сказать это, чем сделать. На самом же деле, если Маргарета задерживалась, он впадал почти что в неистовство. Если бы только он мог с кем-нибудь поделиться, думал он. Но с кем? Со Жмудовским? С Фейерманом? С отцом? Но он никак не мог выдать Маргарету Жмудовскому. А Фейерман, до которого сейчас было несколько дней пути, поздравил бы его и посмеялся, как будто это все полная ерунда; а рыцарство отца принадлежало какому-то другому веку.

Когда ему казалось, что он вряд ли выдержит еще сколько-то дней такого чистилища, зарядили дожди. Грязь прервала поток поступлений. Через два дня снова проглянуло солнце, ветер принес из леса мшистый запах гниющей древесины, а Маргарета после обхода небрежно сказала Жмудовскому, что собирается пойти по грибы и доктор, как всегда, составит ей компанию.

И вот они опять отправились в леса, как год назад. Дождь умягчил почву и подпитал ручьи, пересекавшие их путь. В ярком свете, в сверкании росы заросли мха почти фосфоресцировали. Лесные крапивники шмыгали между стволами деревьев. Воздух полнился звуками капели.

Она снова шла впереди, снова с ружьем в руке, снова быстрым шагом. Он был несколько разочарован тем, что она и в самом деле намеревалась собирать грибы, обдирая свежие трутовики с дубовой коры, раздвигая траву под ногами, чтобы найти покрытые росой ведьмины кольца лисичек. Время от времени он останавливал ее и целовал, набравшись смелости, и она позволяла ему прижимать ее к себе, позволяла его рукам проникать под одежду, прежде чем оттолкнуть. Повремени, говорила она, явно не без удовольствия. Мы не можем вернуться с пустыми руками – что люди подумают?

От церкви она пошла вверх по склону холма и направилась к реке, и тут тропинка свернула в сторону перевала. Урожай получился знатным: к грибам добавились пучки щавеля, россыпь смородины и раннего барбариса. Она шла впереди, держась близко к журчанию ручья; там, где тропа пропадала, шагала напрямик через заросли густой травы. Он ни разу еще не уходил так далеко по реке, и казалось, что здесь, в отличие от леса, где через моховые поляны пролегали многолетние тропы, никто никогда не бывал. Теперь, наедине с ней, ему было неловко, что всю неделю он так маялся, постоянно сомневался, боялся, что она все прекратит. Вечером им предстояло вернуться к привычным обманным ритуалам, но теперь, наконец-то оказавшись с ней вдвоем, он думал, что сможет это выдержать.

Они шли почти час, с полными сумками; их влажная одежда была запачкана следами травы и желтых горчичных лепестков; но вот, миновав развесистую иву, она остановилась. Яркий свет падал на высокую зеленую траву там, где ему не препятствовала тень ветвей. За двумя большими валунами раздавался шум реки. Он сообразил, что она, видимо, знала это место и с самого начала намеревалась тайно сюда пробраться, и пока она складывала на землю сумку и винтовку и вытаскивала пару армейских одеял, он с восторгом понял, что она все продумала заранее. Он надеялся, что она его поцелует, но она села на одеяло и принялась расшнуровывать сапоги. Она ничего не говорила, и он непонимающе смотрел, как она развязала шнурки сначала на одной ноге, потом на другой и начала спускать чулки. В тот раз в ее комнате было так темно, что ее обнаженную кожу он видел, только когда она металась в жару. Она наполовину спустила второй чулок и тут остановилась.

– Ну? Я что, одна буду плавать?

Где-то рядом квакала лягушка. Его пальцы никак не могли расстегнуть пуговицы на рубашке из-за внезапной нервной дрожи и невозможности отвести взгляд от Маргареты. Она казалась ему сейчас почти незнакомой – короткие волосы немного отросли с той ночи, когда она пришла к нему впервые, кожа бледно розовела, одной рукой она стыдливо прикрывала грудь. На фоне его неловких движений она выглядела совершенно собранной и неожиданно благопристойной, несмотря на наготу. Как будто рядом с набожной сестричкой, рядом с вооруженной собирательницей обнаружилась вдруг третья ипостась – молодая, игривая; она смеялась, выбираясь из своих панталон, и исчезла за ветвями ивы.

Он едва не упал, стаскивая штаны, и последовал за ней на солнечный свет, где влажная от росы горчица доходила ему до бедер. Он следовал по пути, который она проложила в высокой траве, туда, где крутой берег спускался к валунам. Он увидел, как она исчезла между камнями, и услышал всплеск. Чтобы протиснуться через этот проем, ему пришлось слегка повернуться боком; выйдя на маленький пляж, он увидел, что она уже по шею в темной воде. Он остановился, впитывая взглядом знакомое лицо над водой, колеблющийся белый силуэт под ним.

Холодная вода лизнула ступни. Маргарета смотрела на него с улыбкой. Он старался выглядеть скромно, не ожидал, что окажется таким обнаженным перед ней.

– Боитесь! – засмеялась она.

– Не боюсь. Холодно.

– Уже июнь!

– Ранний июнь. Очень ранний июнь, – сказал он.

– Тянете время. – Она одним движением отплыла от него – на спине, над водой мелькнула грудь. – Если не идете, надо, наверное, собираться обратно.

Подожди! – хотел он крикнуть ей. Не холодная вода останавливала его. Она отплыла еще дальше – всего несколько гребков, но было видно, что плавает она отлично. Вот и еще одна подробность, тайна той жизни, о которой она молчит.

Он нырнул. Ледяной холод обжег кожу, но он не поднимался на поверхность, наслаждаясь этим всеохватным ощущением и быстро передвигаясь вперед по-лягушачьи, пока хватало воздуха. Он вынырнул, отплевываясь. Солнечный свет рябил, проходя сквозь пространство, затененное ветками ольхи, в водовороте кружился древесный пушок. Она подплыла к нему. Он почувствовал ее пальцы на своем плече. Его ступни зарылись в гальку на речном дне; она держалась на воде.

– Тут слишком глубоко, я не достаю до дна, – сказала она, и он почувствовал, как ее ноги обвивают его спину.

От холодной воды кожа у нее натянулась и покрылась мурашками; его руки были так холодны, что казались чужими.

– Пошли, – сказала она, поцеловав его. – У вас уже все губы синие. На берегу тепло.

Они лежали на одеялах в высокой траве под укрытием ивы, загороженные колышущимися рядами горчичных побегов.

На суше их охватило внезапное смущение. Он не знал, что сказать, и ему пришло в голову, что он никогда не видел обнаженную женщину, кроме как в анатомическом театре, но решил, что этим открытием лучше не делиться. Подул ветер; он задрожал от холода, подумал, не попросить ли рубашку. Земля, против их ожиданий, была жесткая, армейское одеяло кусалось. Пролетело облачко сосновой пыльцы, и он расчихался. Рядом раздалось шуршание, он насторожился, но это был всего лишь воробей. Невидимая мошка украсила их шеи вампирскими розовыми волдырями.

Сначала это их беспокоило, потом не очень.

Они обнаружили, что откатились далеко от одеяла, и, смеясь, подползли обратно. Она завернулась во второе одеяло и вытащила припасенный хлеб. Ломоть крошился, она ножом размазала по хлебу собранную смородину, откусила, еще раз откусила, передала ему. Ее руки, несмотря на купание, по-прежнему пахли почвой и грибами. Ни один из них ничего не сказал.

Единственные вопросы, которые теперь приходили ему на ум, казались слишком масштабными, чтобы их задавать. Давно ли она так чувствует. Представляла ли она, что это случится. Что дальше.

Он подумал о дорогах, уходящих от госпиталя, что навело его на мысль о далеких госпиталях, что навело его на мысль о Хорвате. За летним лесом ему привиделись снега, эвакуационный фургон, исчезающий вдали на зимней дороге. Я не заслуживаю этого счастья, подумал он.

И вздрогнул. Она прикоснулась к его спине. Зима исчезла, холмы вокруг вспыхнули яркой зеленью. Они поцеловались и вновь отодвинулись друг от друга. На ее губах оставался вкус смородины, на подбородке – мука от хлеба.

На его плече расцветал синяк там, где она его укусила. Это что, фирменное клеймо сестер Святой Екатерины? – чуть не спросил он, снова хмелея. Но напоминать ей о нарушенных обетах ему совершенно не хотелось. Вместо этого он вытянулся рядом с ней и осторожно провел пальцами по ее икре, запачканной лесной грязью. Остановился у колена, снова смутившись. По одеялу, чуть ниже двойной арки ее колен, прыгал кузнечик. Люциуш ждал и следил. Сорвал стебелек травы и провел им по ее лодыжке. Она шлепнула его по руке. Он почувствовал в себе смелость, озорство и снова пощекотал ее.

– Вошь, – прошептал он.

– Люциуш!

– О боже! Вошь!

Она зачерпнула пальцами комок земли и бросила в него.

В следующее мгновение она перебирала его волосы.

– Простите! Бедный! Господи, глаза!

Она облизала палец и стерла грязь с его века, нежно отряхнула ресницы, поцеловала его.

– Ну вот. Все чисто.

И все-таки он не должен так шутить.

Он снова лег и посмотрел вверх, туда, где на фоне неба обрисовывался силуэт ее шеи и плеч.

Не только эта сцена, но и произошедшая с ней перемена казалась невозможной. Месяц назад Люциуш ни разу не видел ее ушей; извинился бы, столкнувшись в узких проходах между ранеными. Но его первые впечатления, связанные со странной природой происходящего – неожиданность ее поцелуя, вид ее сложенного подрясника под ивой, удивительное ощущение ее холодных, мокрых рук и ног, – все это медленно отступало, оставляя какое-то знакомое чувство. В смелости, граничащей с неосмотрительностью, в страстном желании, даже в порывистости ее движений, обнажавшей ту же природную уверенность, которую он видел в ней на прогулках и за операционным столом, было то же самое ощущение: этот мир необходимо схватить и удержать.

Он легко прикоснулся щекой к ее бедру и незаметно втянул в себя запах влажных одеял и ее кожи. И еще раз – глубоко, как будто ему предстояло все это потерять.

Она подвинулась, чтобы он удобнее пристроил голову у нее на ноге. Он чувствовал солнечный свет на веках; взглядом проследил линию ее ног. Обрывки зелени виднелись на нежном пуху ее икр. Пальцы ног бледные, в песке. Над его головой у нее тихонько забурчало в животе. Он закрыл глаза.

Молчание нарушила она – теми словами, которых он страшился.

– Нас заждались.

Он не ответил. Посмотрев наверх, он увидел, что ее плечи чуть-чуть порозовели, словно она уже слегка обгорела на солнце.

– Люциуш.

– Да-да.

Перед тем как одеться, собрать вещи и пуститься в обратный путь, они еще раз выкупались, по отдельности. Оба молчали. Дважды на пути они останавливались; оба раза он целовал ее, но теперь уже казалось, что она только позволяет ему это, что ей не терпится вернуться.

Над долиной поплыли облака, нагнав, а потом и обогнав их. Его наручные часы показывали, что сейчас около двух, их не было каких-нибудь четыре часа, но казалось, что они возвращаются из другого мира. Он вспомнил летние венские дни, бульвары, влюбленных, которые идут, держась за руки. Но она все время оказывалась слишком далеко, чтобы к ней прикоснуться, и по мере приближения к госпиталю он ощущал, что расстояние между ними снова увеличивается. Он боролся с этим чувством, заставлял себя снова и снова вспоминать, как она плавает, зовет его. Но он понимал – она думает о чем-то другом, чем не станет с ним делиться.

Тропинка в конце концов свернула в сторону от реки, и они оказались в чаще. Разворошенные листья отмечали направления, куда она бросалась за грибами. Теперь он жалел, что те мгновения под солнцем прошли так молчаливо. Лишь несколько минут до дороги, где могут оказаться другие люди. До того, как у него не останется возможности ничего сказать…

В операх и романах его всегда слегка забавляло – да и верилось в это с трудом, – как мужчины и женщины, вроде бы в здравом уме, вкладывали столько значения в те слова, которые ему теперь хотелось произнести. Три по-немецки, два по-польски, одно по-венгерски (впрочем, по-венгерски все кажется одним словом). Все это так надуманно, казалось ему раньше, так чувствительно, сентиментально, поэтам просто не хватает воображения, и они вкладывают одни и те же слова в уста умирающих рыцарей, возвращающихся воинов, плачущих девиц, словно все они – богомольцы, повторяющие одну-единственную молитву…

Но теперь-то он понимал. Три слова, или два, или одно, если ему не хватит уверенности (потому что иногда в поисках уверенности влюбленные обращаются к иностранным языкам). Заклинание. И, как положено, заклинание преобразит их…

Он хотел сказать это в ту ночь, когда у нее спал жар.

И когда Хорст снова приехал.

И когда он видел, как она ухаживает за Йожефом Хорватом после Anbinden.

И в тот день, когда они добрались до развалин замка и он осмелился спросить, что она будет делать после войны.

Они вышли на дорогу. За деревьями уже виднелись крайние дома деревни. От покрытых соломой крыш и темной древесины церкви поднимался пар. Над головами по ветвям шумно скакали белки. Казалось, что она тоже замедляет шаг.

– Маргарета. – Я люблю тебя. Это же так просто, раз – и все.

Она остановилась и даже не обернулась еще к нему толком, когда он услышал собственные слова – сбивчивые, казенные, неуверенные.

– Маргарета… я… я хотел попросить вас, чтобы вы подумали, не выйдете ли вы за меня. Не сейчас, конечно. Сейчас ничего не нужно менять, разумеется. Но, если захотите, после войны… – Он беспомощно взмахнул руками. – Маргарета… я… я… вы же понимаете, что я…

Но тут он остановился, увидев, что она плачет. Он машинально дотронулся до ее щеки, она схватила его руку и поцеловала – сначала пальцы, потом ладонь.

– Ох, Люциуш, – сказала она.

И побежала – по тропинке, к повороту, за поворот, который вел к деревне и церкви.

11

Когда он добрел до госпиталя, его брюки были мокрыми от росы, обшлага забрызганы грязью; он сразу же пошел к себе переодеться, лелея слабую надежду, что она ждет его там, что они еще хоть немного смогут побыть вдвоем. Но нет, разумеется, она его там не ждала. Ей надо было отнести грибы на кухню, сменить одежду. Он сознавал, что пока солдаты во дворе, она вряд ли рискнет прийти к нему в комнату.

Оставшись один, он постарался собраться с мыслями. Он не вполне понимал, что произошло. То, как она взяла его руку, поцеловала ее, произнесла его имя; ее слезы, которые, по крайней мере в то мгновение, казались слезами радости, – все это поначалу склонило его к мысли, что она скажет «да». Но стоило ей обернуться к нему, как сгустилось сомнение. Во взгляде ее читалась печаль, и, готовый к любому отклику, он все же не ожидал, что она, всегда решительно идущая напролом, вдруг убежит. Он так и не сказал, что любит ее, – может быть, это была ошибка? Зашел ли он слишком далеко – или, наоборот, недостаточно далеко?

У себя, в одиночестве, он прикоснулся к синяку на плече, где оставался едва заметный след ее зубов. Теперь и это казалось двусмысленным: укус может быть страстным, а может быть предупреждающим. Но мгновения, пронизанные солнечными бликами, когда она прижималась к нему в воде, то, как она произнесла его имя, – в этом он ошибаться не мог.

В свежей одежде он вышел во двор. Все потихоньку собирались на ужин, и когда он шел к церкви, ему навстречу дохнуло запахом вареной картошки.

Внутри он обнаружил Жмудовского.

– А, вот и вы. – Санитар нес связку белья в прачечную. – Мы уж начали беспокоиться.

– А где Маргарета? – спросил Люциуш со всем возможным безразличием.

Жмудовский погладил бороду.

– Вы ж вроде были вместе?

– Да. – Он замер, живот свело спазмом. Не могло ли чего-нибудь случиться на коротком промежутке от леса до деревни? Это казалось маловероятным – в лесу могло поджидать всякое, но дорога была безопасна. – Мы были вместе, но она ходит очень быстро, она раньше дошла до деревни…

Санитар, казалось, был вполне удовлетворен этим объяснением.

– Ну, значит, в ризнице, наверное, или моется. А то я уж забеспокоился, что она ходила одна.

Однако к вечернему обходу Маргарета так и не появилась. Люциуш отправился к ризнице, постучался и, не получив ответа, заглянул внутрь. Там никого не было, как и признаков того, что она приходила, – ни корзины припасов, ни запачканного подрясника.

Он снова столкнулся со Жмудовским.

– Так и ничего?

Люциуш помотал головой. Они стояли во дворе; трава отбрасывала высокие тени в вечернем солнце. Он хотел объяснить санитару, что случилось. Что, возможно, она решила побыть одна, обдумать его предложение. Что, может быть, она просто пока не готова снова столкнуться с ним лицом к лицу.

– По-моему, надо бы ее поискать, – сказал Жмудовский.

Люциуш кивнул и оглядел склоны холмов, перевал, дорогу, ведущую к тому месту, где он видел ее в последний раз. Потом снова взглянул вверх, на едва заметные тропки, взбирающиеся в горы, к другим деревням – может быть, даже к ее дому. Эта мысль пришла ему в голову неожиданно. Нет, сказал он себе. Маргарета не могла сбежать. Она не поступит так ни с ним, ни со своими пациентами. Она не может их всех бросить.

Солнце только-только начало опускаться за вершины гор, когда они отправились на поиски; пышное подбрюшье облаков было залито розовым и лиловым. Такое небо что-то предрекает, подумал он. Покой или бурю. Маргарета бы знала наверняка, а ему стоило обращать больше внимания на подобные знаки.

Выше, в просвете между облаками, висел Марс. Стая ворон кружилась, каркая и словно злясь на присутствие чего-то ему невидимого.

Их было четверо. Жмудовский отправился по дороге вниз в долину, до Быстрицы, а Шварц, в мирной жизни геолог, прибывший два месяца назад с раздробленной бедренной костью и полными карманами мезозойских аммонитов, сказал, что двинется вверх по реке. Крайняк, передавший кухонные обязанности поваренку, собирался на поиски в деревню.

– А вы, пан доктор? – спросил Жмудовский.

Люциуш уже подумал о развалинах сторожевой башни.

Я приходила сюда, мучаясь вопросами, на которые нет ответа.

– Я пойду по тропинке к перевалу, – сказал он. – Там есть место, куда она любит ходить.

Даже если они и заметили в этом личную нотку, они ничего не сказали. Договорились, что если она вернется, то позвонят в колокола, чтобы дать знать тем, кто продолжает поиски. В госпитале Люциуш второпях собрал вещмешок, взял воду, хлеб, одеяло – на случай, если она замерзла. Документы, как всегда, были спрятаны в карманах. Фонарь, спички. Пистолет, принадлежавший одному из умерших.

Он молча шел со Шварцем до места, где подъем становился круче, а дорога раздваивалась. Здесь они расстались. Оказавшись один на склоне холма, он вдруг засомневался. Чутье говорило ему, что она отправилась к развалинам. Но с наступлением ночи, в тишине и темноте, он уже не был в этом уверен.

В это мгновение на дороге впереди показалась фигура, и его сердце заколотилось в ожидании. Но это была не одна фигура, а две, и скоро с ним поравнялись деревенские женщины в ситцевых платках, а потом, после длинной веревки, – корова. Он окликнул их. До… добры вечур. Попытка русинского – жалкая, но, видимо, успешная. Продолжил он по-польски: не видели они женщину на дороге, одну?

Они не поняли. У первой на плече висело старое охотничье ружье. У второй горло было раздуто массивным зобом; в руках она держала палку, заточенную как оружие, с набалдашником из звериной челюсти. Вечно они вооружены. А Маргарета тут одна.

Он снова спросил, на этот раз изображая монашеское одеяние, молитвенно складывая руки.

Они засмеялись, переглянулись.

– Да, да, – по-польски: – так, так.

– Где?

Они снова переглянулись, повернулись к нему и пожали плечами. Он показал туда, где дорога уходила вверх. Они с улыбкой кивнули, проследив его взгляд.

– Да, – снова по-польски. Одна из женщин сжала ладони, беззубо смеясь.

Да. То есть, может быть, он все-таки не ошибся.

Добры вечур!

Он пошел быстрее. Дорога поднималась в гору, выравнивалась, потом опять устремлялась вверх. Солнце скрылось, но, к счастью, облака лежали в далекой вышине, гребни светились розовым отблеском. Теплый ветер шевелил листья. Он торопился, стараясь придумать, что скажет, если найдет Маргарету. Сердится ли она на него? Или просто обрадуется, что он ее нашел? Она, несомненно, поймет его беспокойство: ночь, передвигаться в одиночестве опасно. Он не хотел нарушать ее уединение, скажет он; он только хотел убедиться, что с ней все в порядке. Днем, по дороге домой, он не собирался говорить так опрометчиво, задавать вопросы, на которые она не может ответить. Он готов быть ей кем угодно. Мужем или кем-то, с кем можно скрыться в высокой траве у воды, вдали от болезней и войны. Или, если она хочет, они могут вернуться к тому, с чего начали, – доктор и сестра.

Подъем занял около часа. К этому времени стемнело; в небе светился тонкий месяц. Откуда-то доносились едва различимые знакомые залпы – артиллерия. Но они были далеко – так далеко, что когда поднимался ветер, Люциуш слышал только шум деревьев.

Дойдя до развалин, он убедился, что там никого нет, и позвал ее. Какой-то зверек пробежал по низкой стене и исчез в тени сторожевой башни. Он снова выкрикнул ее имя, пробираясь через камни и поросль сосен, поднимая фонарь. Но никто не откликнулся.

У развалин лестницы он остановился, не зная, куда идти. Лицо горело, руки слегка дрожали; он напомнил себе, что надо сохранять спокойствие. Вспомнил деревенских женщин, старуху, которая сжимала ладони в молитвенном жесте. Но поняла ли она, о чем он спрашивает? Или попросту повторяла движения незнакомца, с которым не могла объясниться?

Люциуш почувствовал, как в нем снова закипает беспокойство. Может быть, Маргарета уже вернулась? Но тогда бы он услышал колокола. Или она приходила к этим развалинам, как он и думал, но пошла обратно другой дорогой?

От сторожевой башни тропинка вела либо вниз, в соседнюю долину, либо вверх по хребту. Но Маргарете незачем было идти ни вниз, ни вверх. Хребет поднимался еще выше, в пространство камня и горных озер, в негостеприимный ландшафт. Люциуш знал, что солдаты там пропадают; именно там нашли Хорвата.

Хорват. Воспоминание всплыло, и он с усилием его оттеснил: тело в тачке, крестьянин в своей овчине и шапке.

Над головой облака плыли со стороны равнины, время от времени начинало моросить. Он в последний раз оглядел развалины и повернул обратно, но в это мгновение вдруг заметил проблеск серого в соседней долине. Он остановился и прикрутил фонарь. Не то чтобы он что-то увидел – должно быть, показалось. Но вот опять движение внизу: фигура в юбке медленно двигалась к дальнему хребту, придерживая одеяло над головой.

Он выкрикнул ее имя, но ветер был слишком сильный, она не смогла бы его услышать. Поэтому он полез через развалины и вышел сначала на узкую тропку, ведущую вниз, потом – на дорогу пошире, которая поднималась по долине и упиралась в подножие холма. Он торопился; до нее лишь несколько минут ходу, но если она минует перевал, он потеряет ее из виду.

Люциуш снова крикнул ей вслед. Фигура застыла, затем стала карабкаться сквозь траву быстрее прежнего. Он крикнул еще раз. Она, видимо, его слышала, потому что обернулась, взглянула и снова заторопилась. Он не понимал, что происходит. Ей хочется побыть одной – вполне естественно. Но пускаться в бегство в этот ночной час – безумие. Может быть, это и в самом деле бред, подумал он, может быть, вернулась лихорадка.

Он уже бежал. Бесполезный фонарь тяжело раскачивался, свет терялся в густом тумане, разглядеть ничего было невозможно. Люциуш оставил фонарь у тропы, чтобы подобрать на обратном пути. Прорываясь сквозь заросли, он наконец достиг противоположного склона, но она скрылась из виду. Однако ее путь был ясно виден в примятой влажной траве. Он сошел с тропы и устремился по этому следу, который направлялся вверх, извивался и наконец, у вершины, скрылся в густых деревьях. Там, с другой стороны холма, клубился густой туман, и на мгновение он перестал понимать, куда идти, пока вдруг снова не мелькнул ее подрясник. Он двинулся, продираясь сквозь ветки, вышел на поляну и остановился. Пусто. Он снова пошел вперед, теперь медленно и осторожно, снова позвал. Непроницаемый туман стелился у земли. В воздухе пахло сосной. Он видел не больше чем на двадцать шагов впереди.

Голос: Стий!

Он повернулся. Она стояла сбоку от него, в траве по пояс, с винтовкой у плеча. Девочка лет двенадцати, мокрая от росы, тяжело переводящая дыхание, с платком, сбившимся на затылок. На плече у нее висел тяжелый мешок. Спустилась с гор, видимо, и возвращается домой, наворовав еды.

Стий! – снова сказала она, «стой».

Потом еще что-то.

Он медленно поднял руки.

– Не рушуме, – попробовал он по-русински, «не понимаю». Его врачебный словарь оказался вдруг совершенно бесполезен. Где болит? Не двигаться. Дыши.

Она не ответила. Убьет же меня, подумал он; незнакомец, преследующий ее ночью по всей долине. Потом девочка закричала. Что-то злобное, сердитое. Люциушу показалось, что она выкрикивает какие-то свои обиды. Он поднял руки еще выше. Винтовка дернулась; он вздрогнул. И снова; она показывала ему, чтобы он двигался. Но он боялся повернуться к ней спиной.

Дуло опять дернулось, она сделала вид, что прицеливается поточнее. И он отступил, медленно, пока туман не скрыл его.

Он долго стоял на месте, пока не почувствовал, что девочка точно ушла. Дождь полил по-настоящему, трава сильнее клонилась под ветром. Он весь промок; вытащив одеяло из вещмешка, накинул его на плечи. Пора было возвращаться. Люциуш подходил к краю поляны, собираясь углубиться в гущу деревьев, когда ветер подул с другой стороны, и на короткое, но несомненное мгновение он услышал далекий звон колоколов.

Он снова углубился в лес и стал кружить, пытаясь найти тропу, по которой бежал вслед за девочкой. Опять донесся колокольный звон. Люциуш приободрился: дают мне знать, что она вернулась. Образы, которые он пытался отогнать, – новый приступ лихорадки, пропасть, нападение диких зверей или солдат – тут же исчезли. Все оказалось гораздо проще, говорил он себе, устремляясь вперед. Она ушла, чтобы обдумать его предложение, а теперь вернулась. Она посмеется, когда он расскажет ей о своей погоне, о пронизывающем ветре на склоне холма. Он гадал, что она ответит, что решила. Он позволил себе представить ее рядом, представить, как они ложатся на землю, укутанную туманом.

Лес помнился ему как узкая рощица, но теперь казался нескончаемым, глухим, и Люциуш некоторое время брел, пока не вышел на очередную поляну. Он пожалел о потерянном фонаре. Тропы нигде не видно; он приблизился к нагромождению камней, которых не помнил, и, развернувшись, стал спускаться по склону в поисках тропинки, ведущей к перевалу. Но в густом тумане путь ускользал. Люциуш выругался. Они там, в церкви, наверное, волнуются…

Вот и пусть поволнуется, а то сбежала и все.

Сосны вокруг него подрагивали на ветру. Люциуш продолжал идти, отбиваясь от нависающих ветвей. Он уже не сомневался, что не проходил тут раньше. Снова поляна – но не та, что прежде.

Остановившись, он осознал, что заблудился. Часы показывали полночь. Люциуш пожалел, что во время прежних прогулок почти не обращал внимания на окружающие приметы и во всем полагался на нее. Но географию гор он понимал вполне достаточно, чтобы сообразить, что все долины спускаются к галицийской равнине. Проще всего отправиться в низину. Оттуда уже можно будет пройти или найти попутную телегу в сторону главной дороги, которая ведет в Лемновицы.

Он снова пошел, на этот раз вниз, на звук мелководной реки, на бормотание, которое эхом отражалось от туманного подбрюшья. Перейдя речку вброд, Люциуш оказался на долгом пологом склоне. Он ободрился – скоро, значит, местность выровняется. Через какое-то время небо начало светлеть, летняя ночь редела. Люциуш не находил себе места от тревоги, но мир вокруг напоминал сказку, тяжелый от влаги воздух сиял янтарным светом.

Он пересек луг, заросший высокой, по шею, травой. Время от времени ему слышалось какое-то движение, но звуки пропадали, стоило только замереть. К его тропке присоединилась еще одна, и путь расширился, когда он оставил за собой луг и снова вошел в лес. И вот – широкая дорога (наконец-то!) за высоким каменистым уступом.

Люциуш вздохнул с облегчением и в изнеможении остановился, вытащил из вещмешка флягу, попил. Дорога огибала склон холма, густо поросшего деревьями. Судя по положению солнца, она под небольшим уклоном уходила на север. В грязи были видны следы колес. Какой-то конвой проезжал тут недавно – может быть, ему не придется идти до самой долины, появится подвода, которая нагонит и подвезет его.

Он не прошел и десяти шагов, как услыхал треск сучьев в подлеске за спиной. Он обернулся. Было еще совсем рано, так что он не сразу сообразил, что за танк в камуфляже с треском и храпом прорывается сквозь кусты…

Медведь.

Но зверь не остановился. Он почти не заметил Люциуша, стремясь вперед, ощетинившись бурым мехом, разбрызгивая капли росы, и, перевалив за обочину, скрылся в кустах. Стоило ему исчезнуть, шум раздался снова. Два оленя с обрывками листьев на рогах вырвались из рощи. Потом, чуть дальше по дороге, – еще несколько оленей, рыжих, с облаками пара вокруг морд. Медленный гул приближался. На дорогу выскочил темно-серый кролик. Пролетела стайка птичек.

Люциуш стоял и недоумевал, что происходит, пока на память ему не пришла старинная детская история, вероятно рассказанная отцом, хотя он не помнил когда.

Два рыцаря, старый и молодой, ехали по глухому лесу. Вдруг их тропу перебежал волк, а за ним – заяц. Молодой рыцарь рассмеялся. Ха-ха! Куда катится мир? – спросил он. Что, теперь добыча преследует охотника?

Старый рыцарь молча обнажил меч.

Но разве это не странно? – спросил молодой рыцарь. – Такой здоровенный волк – и убегает от зайчика. А дальше-то кто? Мышка? Лягушка?

Старый рыцарь опустил забрало и сказал: – Он убегает не от зайца.

Вдалеке послышался гул.

Рыцари обернулись.

Люциуш обернулся.

Каменный уступ рассыпался на его глазах. Деревья наклонились в его сторону, камни взлетели в воздух. Все объяла яркая вспышка.

12

Он очнулся под стук копыт и крики.

Он лежал в кустах под дорогой, по которой до этого шел. Ноздри заполнял запах земли и пороха. Над ним сияло пространство неба, огромная дыра в лесном уборе. Он поморгал, пошевелил пальцами, кистями рук, медленно приподнял голову. Потом, внезапно осознав, что ударившее в каменистый уступ может ударить снова, быстро встал.

Оглянувшись в сторону дороги, он увидел там колонну всадников в оперенных шлемах; их сабли побрякивали о седла. Гусары, подумал он, венгры, и испытал мгновенное облегчение: свои. Они были, наверное, метрах в пятидесяти от него, он уже мог разглядеть золоченые шнуры на их мундирах, когда над кронами просвистел и ударил по дороге второй снаряд.

Он присел на корточки. Его осыпало землей. Раздалось заполошное ржание, снова взрывы. Поднявшись, он увидел, что там, где была дорога, где он только что видел передовых всадников, теперь зияет воронка. Рота спуталась, всадники пытались провести своих упирающихся лошадей через воронку, чтобы оказаться на другой ее стороне. Он побежал к ним, надеясь привлечь чье-нибудь внимание. Но глубоко в лесах, внизу, на склоне холма, снова послышался гул, который становился все громче. Что-то еще приближалось. Он остановился, посмотрел вниз, в гущу деревьев, и тогда увидел.

Проблески сабель, высокие папахи, темно-серые мундиры. Теперь отчетливо слышались крики. Он сразу понял, кто это, – чудища из кошмаров каждого польского ребенка, персонажи тех историй, что он слышал с раннего детства…

Невдалеке от него лошадь пыталась выбраться из воронки; она тащила за собой безжизненного наездника, нога которого застряла в стремени. Бросившись вперед, Люциуш схватил уздечку, потянул лошадь наверх, на дорогу, и забрался на нее, как только она вылезла из воронки. Вокруг отступающие гусары палили из ружей в сторону леса. Он подумал, что надо бы подобрать оружие убитого, но было слишком поздно, лошадь рванулась вперед, спотыкаясь о мертвого всадника. Люциуш ухватился за гриву, чтобы не свалиться. Наконец сапог всадника выскользнул из стремени, и лошадь догнала остальных как раз в то мгновение, когда казачья волна выкатилась из темноты леса и огромной ревущей массой бросилась на них.

Гусары рванулись вперед. Люциуш крепче прижался к своей лошади. Он понятия не имел, куда скачет. Казаки приближались с правого фланга, и два войска уже сливались в сине-серый поток. Воздух был наполнен стуком клинков и громом выстрелов. Все быстрее и быстрее; очередной залп русской артиллерии ударил в холм, обсыпая их гравием. Потом – другой удар, другой снаряд, теперь с противоположной стороны, прямо в наступающую казачью шеренгу. Снова каменный дождь. Они рванулись вправо, потом снова влево, огибая валун. Люциуш услышал позади крик и, обернувшись, увидел, что его догоняют два казака. Они были так близко, что он различал их темные, непреклонные глаза, но тут спереди от него, с дороги, грянул пулеметный огонь, и казак, что скакал первым, повалился набок, его лошадь ударилась о вторую, и обе кубарем полетели в придорожный куст.

Скрещение дорог. Австрийская артиллерия. Видны гаубицы, пулемет обжигает лес огнем. Отступающие двинулись влево, петляя между окопами в сторону лужайки. На миг Люциуш почувствовал облегчение, почувствовал себя в безопасности. Но гусары снова сгрудились, их лошади ржали и грызли удила. Снова крики – и они опять рванулись навстречу казачьей атаке.

Его лошадь инстинктивно последовала за ними. Он ухватил уздечку, попытался ее остановить, но она мчалась вперед вместе с остальными. Вокруг лязг обнажаемых сабель, стук стремян, хлопки хлыстов. Лошади с дикими глазами, с пеной на трензелях. Как картинка отцовских сражений.

Господи, подумал он, как будет горд майор: мой сын погиб в бою вместе с гусарами, сражаясь с ордой.

Он прыгнул, ударился о землю, закрыл голову руками. Лошади мчались мимо него, комки грязи взлетали из-под копыт. Он поднялся, шатаясь, по-прежнему стараясь уберечься от мелькающих лошадиных ног. Все вокруг кипело от выстрелов. Он побежал, пробираясь между всадниками; за его спиной столкнулись войска – такого звука он никогда в жизни не слышал. Но Люциуш не обернулся, он думал только о том, как убежать. Он пересек лужайку, двинулся вверх по склону, туда, где офицер выкрикивал команды, и достиг цели, как раз когда в шею офицера влетела пуля и повалила его. «Ложись!» – крикнул кто-то где-то. Ошеломленный, ничего не понимая, Люциуш бросился на землю. В нескольких шагах от него офицер хрипел, схватившись за горло; кровь, пульсируя, выплескивалась между пальцами. Люциуш машинально подполз к раненому и зажал сонную артерию. Кровь переливалась через его руки. Вокруг взметнулись в воздух сосновые иглы. Что-то горячее на плече, как пчелиный укус. Он попытался зарыться в землю, выставив вверх руки – все еще не отпуская шею офицера, – но тот дернулся, верхняя часть его головы взмыла вверх, как боевое знамя, и глаза удивленно распахнулись. Землю сотряс очередной толчок. Рот Люциушу забило землей, он перекатился, откашливаясь, с трудом встал на ноги и снова побежал. Прочь, быстрее, пригнув голову – пока не добежал до рощи и не схватился за ствол дерева.

Он тяжело дышал. Перед глазами маячил удивленный взгляд того офицера. Он потер глаза ладонью, будто для того, чтобы отогнать видение, и обнаружил, что руки залиты кровью.

В некотором отдалении солдат махал рукой: «Сюда!» Люциуш не знал, ему ли он машет, но пошел, перебираясь через огромную кучу земли. Он дополз до верха, и почва под его ногами взорвалась выстрелами; он скатился вперед. Вокруг него пулеметчики стреляли из-за земляного укрепления; стволы торчали в просветах. Он не остановился. Невероятно, что всего несколько сот метров отделяло его теперь от офицера с пробитой шеей.

Он продолжал отступать и увидел, что вокруг него раскинулся обширный полевой лагерь. Солдаты с боеприпасами подбегали к пулеметным гнездам, другие, с ведрами и саперными лопатками, разбредались по лесу. Мимо проехал кавалерийский полк со знаменами на пиках. Он вглядывался: откуда это все? Фронт же должен быть далеко, там, в долинах. Солдаты смотрели на него с ужасом; он понимал, что весь вымазан в крови и выглядит устрашающе. Подскочил санитар, но Люциуш отмахнулся. Вокруг – грузовики с боеприпасами, с них разгружают ящики со снарядами. Наспех сколоченные стойла. Палатка первой помощи. Полевая кухня. Наконец-то безопасное место.

Только теперь он остановился, чтобы отдышаться, согнулся, упер ладони в колени.

Так вот что такое война, подумал он. На протяжении двух лет, в Лемновицах, он считал, что знает ее, – но все это были лишь ее раны, ее шрамы, ее следы. Не война как таковая.

Люциуш вдруг резко выпрямился. Лемновицы. Он должен добраться до Лемновиц, до Маргареты, прежде чем дотуда доберется война.

Пункт связи был устроен в деревенском доме, десятки проводов тянулись вдоль потолка к набору радиоаппаратов. В глубине нервно ходил туда-сюда человек в высоких сапогах. На нем была фуражка и меховой кивер, украшенный богатым плюмажем и серебристым черепом. Капитан. Он быстро оглядел Люциуша с видом не столько пораженным, сколько раздраженным: как у такого перемазанного человека хватило духу войти к нему в штаб.

Люциуш отдал честь:

– Лейтенант медицинской службы Кшелевский, господин капитан. Австрийская Четырнадцатая армия. Из полевого госпиталя в Лемновицах.

Капитан вгляделся в форму военного медика, в кровь и грязь.

– Где-где? – Череп над его лбом бесстрастно взирал на Люциуша.

– Лемновицы, капитан.

– Впервые слышу.

– Это полевой госпиталь, капитан. К югу от Надворной.

– Господи боже, лейтенант. – Капитан присвистнул. – Здесь-то вы как оказались?

Люциуш подумал о своем походе через холмы, потом о Маргарете у реки, потом о Хорвате, о своих зимних ампутациях, о церкви, о гусаре, который вел его через метель. Потом Надьбочко. Дебрецен. Будапешт. Вена. С какого момента рассказывать?

– Простите, господин капитан. Здесь – это где?

– Здесь-то? Да это вонючая русинская дыра, которая и сифилитику для сортира не сгодится, а Вена почему-то считает, что ее надо защищать.

Не совсем те сведения, которые были нужны Люциушу. Но капитан не дал ему возможности задать еще какие-нибудь вопросы – он обернулся к адъютанту, который услужливо возник рядом.

– Проводите доктора в полевой штаб. Я думаю, там такие люди могут понадобиться.

Они двинулись по дороге. Туман отступал, обнажая пейзаж из хуторов и неглубоких долин; пятна зелени, желтизны и бурого цвета. Вдали, как одеяла, расстилались маленькие черные прямоугольники, при более внимательном взгляде становилось ясно, что это наступающие русские части. Казалось невозможным, что они уже видны, а он вот, идет себе. Как крошечные полки́ на отцовских картинах, ожившие почтовые марки, едущие по полям, где спокойно работают крестьяне. Но здесь селяне выглядели не столь безразличными. Дороги были заполнены людьми – некоторые шли группами, некоторые поодиночке; все оставляли за спиной восходящее солнце. Они несли узелки с вещами, детей, кур. Женщина на ходу кормила грудью ребенка, вокруг его рта плясал синий рой мух.

Люциуш видел, что к востоку по небу тянутся столбы дыма. На обочине лежали кучи ранних злаков, от них сладко пахло скошенной травой. Сидящий солдат боролся с размотавшимися портянками.

Он оглянулся. Позади вставали горы под покровом темно-зеленого леса. Они казались такими спокойными. Где-то там, подумал он, – Лемновицы, Маргарета. С тех пор как он услышал ночной звон колоколов, прошло меньше двенадцати часов.

Они сдвинулись на обочину, уступая дорогу пехотному полку, чьи мундиры выцвели до разных оттенков синего. За строем солдат виднелись поезда и остов города. Вокруг поднимались странные башни, назначения которых он не понимал, – тонкие, сужающиеся кверху пирамиды с большими угловатыми верхушками, как первобытные статуи безруких людей.

– Нефтяные вышки, – сказал адъютант, проследив его взгляд. – Это Слобода-Рунгурска, на ветке к Коломые.

Мы стоим тут две недели, продолжал он. Это Двадцать четвертая австрийская пехотная дивизия, под началом Фон Корды. Ну что от нее осталось. Армия разбита, люди измучились. С момента наступления русских в начале месяца они были вынуждены отступать, перебираться через Прут. На севере еще хуже. Луцк пал на прошлой неделе. На юге Черновицы в осаде, и говорят, что и они пали. Теперь оборона сосредоточивается у подножия холмов – есть опасения, что нефтяные месторождения будут потеряны или, что еще хуже, что русские снова отвоюют горные перевалы, которые у них отбили еще в первые месяцы войны.

Люциуш остановился. Он прекрасно понимал, что если адъютант приведет его в полевой штаб, его смогут немедленно куда-нибудь перенаправить.

– Капрал, я должен вернуться в свой госпиталь. Как мне это сделать?

– В ваш госпиталь, лейтенант? Но капитан же сказал…

– Я слышал, что сказал капитан. Но мне нужно в свой госпиталь. Там нет другого врача. Как мне туда добраться?

– Но капитан…

Люциуш посмотрел ему прямо в глаза. В зрачках адъютанта почти что отражался капитан со своим черепом и скрещенными костями.

– Капрал, если вы отведете меня в полевой штаб, я скажу им, что вы пытались меня подкупить, чтобы я обеспечил вам демобилизацию по медицинским причинам.

Тот залился краской.

– Но… но я же ничего такого не говорил!

– Вы пожаловались, что очень устали. Что готовы на что угодно, лишь бы оказаться дома.

Адъютант закусил губу и некоторое время раздумывал.

– Ваш капитан даже и не узнает, – сказал Люциуш, стараясь придать голосу уверенность. – Поверьте, ему сейчас не до меня.

– Говорите, это около Надворной? – наконец сказал капрал. – Тогда я бы добрался до Коломыи, а оттуда на поезде доехал до Надворной.

– Нет, это слишком долго. А что с дорогами?

– В каком смысле? Пойти прямо туда, пешком? Это безумие. Вы же видели нашу линию фронта. К завтрашнему дню на дорогах будет не протолкнуться от русской кавалерии.

Люциуш, поеживаясь, взглянул на армейские лагеря на другом краю долины, потом на городок у подножия холма. По дороге теперь двигалась еще одна длинная шеренга солдат. Он закрыл глаза и попытался представить карту. На северо-восток до Коломыи, на запад до Надворной, на юг через долину до Лемновиц – этот отрезок пешком. То есть вместо одной стороны прямоугольника придется преодолеть три.

Вдали громыхнула артиллерия.

– Благодарю вас, капрал, – сказал он, но внимание капрала уже было захвачено далекими полями сражений, пульсирующими гаубицами и восходящими к небу клубами дыма.

На станции царил хаос. Куда ни кинешь взгляд – кто-то куда-то бежал. Солдаты разгружали вагоны с боеприпасами, швыряли ящики в грузовики и на подводы. На платформе было полно мешков с провизией, ящиков с боеприпасами, бочек с порохом, стоящих в опасной близости от путей. С поезда гурьбой соскакивали солдаты. Везде вились мухи – вокруг еды, вокруг груд конского навоза. Люциуш протолкался к начальнику станции и представился со всей формальностью, на которую был способен. Начальник внимательно посмотрел на его окровавленное лицо и рукав.

– Не моя кровь, – сказал Люциуш, как будто это все объясняло. Потом торопливо рассказал, почему ему немедленно надо добраться до Коломыи.

Начальник отмахивался от мух и неожиданно для себя одну поймал. Он удивленно поглядел по сторонам, ища, чем бы вытереть синий развод на ладони, и наконец остановился на собственном сапоге. Потом взглянул на Люциуша:

– И что?

Люциуш повторил свой рассказ. Его пост, его госпиталь. Коломыя. Ближайший поезд.

Начальник кивнул в сторону локомотива, который стоял у платформы:

– Вот.

– Где мне взять билет?

– Билет? Вы смеетесь? – Он махнул рукой в сторону поезда: – Вот. – Со смехом: – Первый класс.

Толпы беженцев, в основном крестьяне, уже ломились в вагон. Люциуш ухватился за дверной проем, потом за лестницу и взобрался на крышу; поезд тронулся. Вагоны были сплошь облеплены людьми. Поезд застонал под их массой, и казалось, сейчас он со всеми этими телами опрокинется наземь. Но вот они двинулись – со станции, через городок. На крыше, рядом с ним, беженцы держались друг за друга, чтобы не свалиться. Двое мальчишек во все глаза уставились на его окровавленное лицо. Он подумал, что мгновение запечатлевается в их памяти, и когда потом они будут думать о войне, они вспомнят эту картину.

Люди крепко прижимали к себе свои пожитки. Люциуш понял, что где-то потерял рюкзак – то ли неосмотрительно снял, то ли его снесло с плеча артиллерийским залпом. Он в ужасе похлопал себя по карманам и с облегчением обнаружил, что бумажник и документы на месте. Он вспомнил давнее предупреждение Маргареты: И держите все документы при себе, у австрийцев дурная привычка считать, что любой человек без их бумаг – шпион.

Они проехали еще какие-то хутора, еще какие-то долины. Солнце пекло; люди вокруг прятались под одежду. Он прикрыл глаза козырьком ладони; отсюда долина просматривалась далеко, до широкой реки, за которой маршем двигалась русская армия. Если присмотреться, он даже мог увидеть точки всадников, скачущих через равнину. Одних пехотинцев хватало не меньше чем на три-четыре дивизии. Но они были так далеко, что он мог полностью закрыть их ладонью.

Он обернулся и посмотрел на горы, уходящие вдаль за столбом паровозного дыма. Невозможно поверить, что вчера утром, в этот же час, он отправился с Маргаретой к реке. А теперь? Когда она узнает, что произошло? Новости добираются по долине не быстро, но если направление ветра позволяло, она могла слышать обстрел… Как ему хотелось дать ей знать, что он жив, что он возвращается! Он снова представил карту. Если ему повезет, если из Коломыи ходят поезда, может быть, к вечеру он сможет добраться до Надворной; оттуда – тридцать километров вверх по долине. Учитывая передвижения войск, может быть, он сможет проехать с ними часть пути. Но если нужно – пойдет пешком, даже ночью.

До Коломыи они добрались вскоре после полудня. Лицо у него сгорело на солнце, ноги затекли.

На станции он спросил, когда пойдет поезд до Надворной.

У толстого, взмокшего от жары билетера нос был сломан, двух нижних зубов не хватало. Нет поездов до Надворной, сказал он. Весь подвижной состав перенаправили под нужды армии в Слободу-Рунгурску. Если ему нужно попасть в Надворную, придется сначала добираться до Станиславова и там искать эшелон на юг.

– До Станиславова? – с ужасом переспросил Люциуш. Станиславов был еще в семидесяти километрах к северу. Он как будто боролся с отступающей волной, которая уносила его все дальше и дальше при каждой попытке сделать шаг к берегу. – Нет ничего, что идет до Надворной прямо? Я врач, там мой госпиталь.

– Да вы хоть кайзер будьте, – сказал билетер, – поездов все равно нет.

Он разместился неподалеку от станции на кишащем блохами постоялом дворе, где лестницы постоянно скрипели под ногами убывающих и прибывающих. Оказавшись один в комнате, он долго стоял перед потемневшим треснутым зеркалом, которое висело над раковиной. Сначала он почти не мог узнать себя: грязное лицо затекло, корка засохшей крови покрывала ухо и волосы. Возле плеча рубашка была продырявлена пулей. «Да, отец, в меня стреляли казаки», – подумал он со всей веселостью, на которую был сейчас способен. Сквозь дырку угадывался синяк – там, где Маргарета его укусила. Он прикоснулся к своему плечу. Два моих шрама, подумал он.

Он закрыл глаза. Даже кожа хранила память о ней. Он мог представить себе, как она прикасается к нему, слушая его рассказ. «В меня стреляли казаки». Как и отец, она будет им гордиться.

На раковине лежал потрескавшийся обмылок. Он вымыл лицо и волосы и долго отстирывал рубашку, пока кровь не вылиняла во что-то туманное и неопределенное.

Следующий поезд на Станиславов должен был уйти после полудня, но его отменили, чтобы перебросить солдат к югу. Люциушу велели прийти на следующий день. Он провел еще одну ночь на постоялом дворе и от беспокойства уже не спал. Он пришел на станцию с твердым отчаянным намерением прошагать весь путь до Надворной вдоль колеи, а оттуда уже до Лемновиц. Можно же просто идти вдоль путей, сказал он себе, Австрия готова на все, чтобы защитить железнодорожные пути, – хотя, следуя этой логике, русские готовы на все, чтобы их отбить. Но ждать он больше не мог. В галантерейной лавке Люциуш купил новый походный мешок, а в соседней пустой булочной – два последних печенья, за бешеные деньги.

Однако, к его удивлению, в этот день поезд на Станиславов отправлялся по расписанию.

До Станиславова он доехал в вагоне, из которого вытащили все сиденья. Там ему сообщили, что ветка до Надворной пока что действует и следующий поезд должен уйти наутро. В нем снова затеплилась надежда. Через день, говорил он себе, я снова буду с Маргаретой; всего-то и надо, что подождать день. Ночь он снова провел на постоялом дворе возле станции, но спать не мог; мысли о ней сплавлялись в такое острое желание, что в конце концов он отдался его власти, закрыл глаза и позволил воспоминаниям того утра накрыть его – мурашки на ее коже, прохлада ее мокрой груди. Комнатка была слишком тесна, чтобы по ней расхаживать, и ранним утром он пошел на станцию и шагал по платформе, пока не пришел станционный смотритель. Но ожидающих было немало, и когда он наконец протолкнулся сквозь толпу, тот велел предъявить приказ, о чем накануне не было никакой речи.

Что ему Люциуш и сказал.

– Без приказа не могу вас никуда послать. – Смотритель поковырял в носу грязным пальцем. – Место есть только для перебрасываемых солдат.

– Так я перебрасываюсь, – сказал Люциуш.

– Ну покажите свой приказ.

– Нет у меня никакого приказа. Я здесь был вчера, мне ничего не сказали. Я врач. Мне нужно добраться до моего госпиталя.

– А я вам говорю, что нужен приказ. Вы врач? Идите в медчасть. На Казимировской, на другом конце города. Поезд все равно задерживается; если поторопитесь, успеете еще, когда он днем отправится. – И смотритель снова обернулся к толпе.

На площади перед станцией Люциуш огляделся в поисках фиакра, но тщетно: все лошади были на фронте. Он пошел через старый город, время от времени ускоряя шаг до бега, спрашивая у прохожих, куда ему идти. Станиславов был первым большим городом, в котором он оказался за время службы, и он чувствовал нарастающую панику: тяжелая масса зданий, солидные квартиры, большая брусчатая площадь – все сбивало его с толку.

А ведь он – дитя имперской столицы; вот что сделали с ним горы.

Длинная Казимировская улица, петляя, уходила за пределы города. Он шагал почти двадцать минут и начал уже сомневаться, не ошибся ли. Еврей-бакалейщик в кафтане толкал перед собой тележку; он удовлетворенно кивнул, когда Люциуш упомянул районную медчасть. Только она не на Казимировской, она на улице Голуховского. Бакалейщик послал своего сына проводить Люциуша; маленький мальчик с длинными пейсами отнесся к своей задаче со всей серьезностью и отдал Люциушу честь, когда они дошли до нужной двери.

Здание замыкало шеренгу бараков, растянувшуюся на несколько кварталов. Он побывал в трех разных кабинетах, пока наконец не нашел нужного человека, майора медицинской службы по фамилии Карлович, с высоким лбом и крошечными стеклами пенсне на носу. Он задумчиво слушал рассказ Люциуша о том, как тот оказался отрезан от своего госпиталя, как нужно ему вернуться обратно. К облегчению Люциуша, майор согласился, что это дело «важное». Подождите минутку… Он вышел и оставил Люциуша одного.

На стене висела карта, на которой были отмечены места расположения полевых госпиталей и пути эвакуации, явно разработанные человеком, который с невероятным оптимизмом смотрел на любые географические препятствия: дорога от Лемновиц вглубь венгерской территории шла прямо через массив, как будто там никаких гор и в помине не было. Он представил, как посмеялись бы над этой картой солдаты с присущим им мрачным юмором. Но карта также ясно показывала надвигающуюся русскую дугу, и в этом уже не было ничего смешного.

Снаружи начался дождь.

За его спиной скрипнула дверь. Карлович. Он снова сел.

– Лебовицы эвакуированы.

– Лемновицы, – сказал Люциуш.

– Да, конечно, какая разница. Нам вчера сообщили новые сведения. После падения Коломыи все госпитали в секторе эвакуированы. Там все захвачено.

Люциуш почувствовал, что мысли его кружатся и эти вести он осознать не в состоянии. Он посмотрел на карту, словно надеясь на ее поддержку. Коломыя пала? Не может быть, он же там был два дня назад.

– Эвакуированы? – повторил Люциуш; голос у него сорвался, но он старался говорить спокойно. Нахлынули видения: беженцы, далекие пожары, крики и сверкающие сабли казацкого наступления. – Вы уверены? Но вы ведь знали бы, если бы госпиталь захватили до эвакуации персонала, да?

– Не могу отвечать за каждую незначительную полевую точку, – сказал Карлович. – Район эвакуировали, это все, что мне сообщили.

– А вы знаете, куда их забрали?

– Пациентов? – Карлович пролистал бумаги на столе, покачал головой. Южнее, наверное, сказал он, искренне стараясь помочь. Обратно через перевалы. Или на север, в Стрый или Лемберг. Или на запад, в Мункач. – Вряд ли на восток. – Было неясно, шутит ли он.

– А персонал? Сестры.

Чиновник недоуменно посмотрел на него.

– Знаю ли я, где медсестры? – Он усмехнулся. – Командование Четвертую армию не может найти.

– Прошу вас, – сказал Люциуш, не реагируя на шутку, движимый отчаяньем.

Карлович всплеснул руками:

– Слушайте, если кто-нибудь что-нибудь знает про личный состав медслужбы, это штаб местного командира вашей армейской группировки. В вашем случае – в Коломые.

– Но ведь Коломыя же пала, – сказал Люциуш.

Карлович осекся, осознав ошибку.

– Ну, мы уже это обсуждали. Я вам говорю все, что знаю. – Но Люциуш, видимо, выглядел таким несчастным, что Карлович сжалился. – Слушайте, – сказал он, – вы хоть знаете, к какому полку она приписана?

Люциуш не сразу ответил: до сих пор он говорил в общих словах – персонал, сестры. Но Карлович явно понял. Смысла скрываться не было.

– Она на добровольной службе. Монахиня.

– Монахиня? Ух ты. – Карлович мимолетно ухмыльнулся этой пикантной подробности. Он снял очки и провел ладонью по лицу, прежде чем снова их надеть. – Тогда никто ничего не знает, друг мой. Спрашивайте папу римского.

Он подвинул в сторону Люциуша документ на столе. Люциуш не шелохнулся.

– Что это? – спросил он.

– Приказ о вашей перегруппировке.

Люциуш покачал головой:

– Нет, простите, не могу. Сейчас не могу. Я должен туда добраться. – Его голос зазвучал отчаяннее. – Я должен их найти. Я обещал вернуться.

Карлович уже надел очки.

– Она, должно быть, неотразима, лейтенант. Но я вам говорю – госпиталя больше нет. Kaputt. Вас перебрасывают, транспорт до Перемышля уходит сегодня вечером. Там вас припишут к эвакуационному составу. Скажите спасибо, а то могли бы и на фронт послать.

13

Теперь он был не одним человеком, а двумя.

В Перемышле, с учетом срока службы, Люциуша произвели в чин Oberartz – главного врача – санитарного эшелона из десяти вагонов. Ему повысили жалованье, вручили новую форму с саблей и тот же полевой справочник, какой он получил в Граце два года назад. Под его началом оказались два врача, три санитара и десять медсестер.

Согласно бумагам, которыми его торжественно снабдили, поезд представлял собой эвакуационный госпиталь, оборудованный по последнему слову для лечения солдат с тяжелыми ранениями. Люциуш провел на войне уже достаточно времени, чтобы усомниться в этом, но и весь скептицизм не мог подготовить его к тому, что он увидел, когда в день отъезда окружной медицинский инспектор повел его по вагонам. У поезда не было окон и половины дверей не хватало. Если бы не огромные красные кресты с обеих сторон состава, он бы решил, что эти вагоны погонят на свалку. «Отделения», разместившиеся в опустошенных купе, представляли собой ряды носилок в два яруса, подвешенных на пружинах к потолку. Медицинские запасы в металлических шкафчиках с многочисленными вмятинами были столь же скудны, как и в Лемновицах; пол в туалете был усыпан крысиным пометом. Его койка, сразу за локомотивом, представляла собой матрас, из которого уже начал вылезать конский волос. К керамической раковине зеркало не прилагалось; на ней валялась оставленная бритва, которую инспектор, смутившись, засунул себе в карман. Стенной шкафчик открывался, только если по нему ударить ногой.

Сначала они базировались в Кракове и каждую неделю отъезжали в дальние города, подбирая пациентов, стекающихся в эвакуационные пункты по всему галицийскому фронту. Поезд медленно тащился по южной Польше вдоль заброшенных полей и бесконечных армейских лагерей. Электрических лампочек не было ни в одном цоколе, и по ночам поезд освещали керосиновые лампы, пока как-то раз состав не тряхнуло и одна из них не опрокинулась на стопку постельного белья. После этого они передвигались в темноте, и на потолке мерцали отсветы далеких пожарищ. Колеса не были смазаны и скрежетали так громко, что разговаривать было практически невозможно. Его ассистентами были моравский деревенский дантист и ретивый студент-медик из Вены, только что закончивший пятый семестр; он до того плохо смыслил в практической стороне медицины, что Люциуш не мог оставить его одного ни на секунду.

Как я когда-то, думал он, и если бы не ужас при мысли о том, что может натворить порывистый юноша, он испытал бы гордость за тот большой путь, который преодолел.

Иногда, торопливо двигаясь по дергающимся вагонам, Люциуш мельком видел далекие южные горы. Но в движении, к счастью, на то, чтобы предаться воспоминаниям, времени почти не бывало. Вокруг царил хаос; он занимался теми, кто кричал громче всех или успевал ухватить его за халат. Многим пациентам в полевых условиях успевали оказать лишь самую необходимую помощь; кости не были вправлены, временные шины никто не трогал по нескольку дней. В Лемновицах Маргарета научила его не усердствовать с ампутациями; теперь он не задумываясь удалял переломанные суставы, лишь бы солдаты не мучились при каждом движении. Иногда это на медицину-то не было похоже. Он чувствовал себя мясником – взрезателем плоти, пильщиком костей.

Завершая ампутации, он приказывал медсестрам отнести конечности в отдельный вагон, где – объяснял он солдатам – их кремируют в соответствии с официальным протоколом. Но никакого протокола не было, как и отдельного вагона для конечностей. Даже для мертвецов вагона не было. Около станций они передавали тела местным властям, а если передавать было некому – просто закапывали их возле путей.

Таков был первый человек. Второй кое-что понял, как только ему сообщили новое назначение: поезда – это передвижение, передвижение – это новые станции, новые церкви, новые воинские части, новые госпитали, где он сможет искать Маргарету.

Он начал поиски на первой же остановке, в гарнизонном госпитале возле Перемышля. Сквозь переполненные палаты он добрался до старшей сестры, рассказал ей про эвакуацию, описал Маргарету и спросил, не встречала ли она кого-нибудь похожего. Высокая женщина с веснушчатыми щеками и рыжими прядями, которые выбивались из-под накрахмаленного чепца, была непривычна к таким вопросам и смотрела на него с любопытством. Да, тут все время появляются и исчезают разные люди, сказала она, но никого такого она не помнит, хотя, конечно, он может спросить у других сестер. Он спросил. Никто из них ее тоже не видел, как и сестры из 113-го гарнизонного госпиталя в Тарнуве, и сестры милосердия в госпитале для армейских офицеров в Жешуве, и в госпитале Красного Креста в Ярославе…

Но это его не останавливало. В конце июля, когда русское наступление под командованием генерала Брусилова прокатилось по горам, Люциуш был в Брюнне, далеко за линией фронта, и обыскивал широкие палаты госпитальных павильонов, раскинувшихся среди кукурузных полей. К этому времени он расспрашивал уже не только про Маргарету, но и про Жмудовского, про Крайняка, даже про Шварца с карманами, полными окаменелостей, и про тех тридцать-сорок пациентов, которых он мог вспомнить по своим последним дням в церкви. Безумие, конечно: на Восточном фронте сражались сотни тысяч – некоторые утверждали, что миллионы, – солдат, а он искал человека с обычной фамилией вроде Шварца. Все равно это его не останавливало; Лемновицы находились теперь за линией фронта, и выбора у него не было. Время от времени ему казалось, что его место среди бесконечных толп женщин в платках, которые толклись по станциям с подписанными снимками своих сыновей и спрашивали у любого, кто встречался с ними взглядом, не довелось ли им видеть их Франца, их Давида. Как три старые крестьянки на станции Надьбочко. Быстро же он позабыл про их вахту! Но теперь он понимал, что такое – жить надеждой на следующую станцию.

Гравий хрустел у него под ногами, когда он поднимался по тропинкам к барочным шато, чьи бальные залы были превращены в больничные палаты. Он посещал переоборудованные школы и лесопильни в прифронтовых городках, где по дворам расхаживали гуси. Под аккомпанемент осеннего дождя на жестяных крышах он шагал по тифозным палатам в Ковеле, заглядывал за высокие, гробоподобные стены холерных коек, обращался к сестрам, размечающим температурные графики в малярийных палатах. Прежде его не занимала иерархия, но теперь он пользовался своим званием, чтобы заставить ленивых конторщиков проверить записи. В сентябре, когда русская Девятая армия взяла Станиславов, Люциуш находился в Кракове и работал на баржах, переоборудованных в плавучие госпитали на Висле. Он разыскал довоенный адрес Жмудовского через почтовую контору, но все, что ему удалось узнать от соседей, это что жена и дочь Жмудовского уехали в далекие края к родным.

Когда в ноябре он служил в госпитале, располагавшемся в соборе Замосцья, пришло известие о кончине Императора. В то серое зимнее утро Люциуш стоял в толпе пациентов и слушал новости. Представить себе такое было почти невозможно; Франц Иосиф правил семь десятилетий, никто из присутствующих не родился до начала его царствования. Всем казалось – и это было отчетливое, ясное чувство, – что настал конец, возможно, не только его правлению, но и монархии, а может быть, и войне. Но в обед сестры снова выстроили пациентов в шеренги. За тридевять земель, в Вене, на трон восходил кто-то другой.

Люциуш всего этого почти не замечал. Когда разукрашенные лошади в резиновых чехлах на копытах – чтобы не так стучали – доставили королевское и императорское тело в Капуцинский склеп, он уже снова был погружен в свои поиски.

Но про Маргарету никто по-прежнему ничего не знал. В списках медицинских сестер находились Ренальды и Анастасии, Елизаветы и Лизелотты, Паолы, Ксении, Хильдегарды, Яны, Анеты и Евы, Кунигунды, Каты, Ливии, Магдалены, Рэки и Матильды. В Тарнуве он нашел Маргарету, но это оказалась светская медсестра семидесяти с небольшим лет, которая залилась краской, когда старшая санитарка представила ей «господина». Еще одна Маргарета, в Кракове, удивительно пухлая для этих голодных времен, оживленно перебирая пальцами, спросила, женат ли он. В Ярославе некогда была Маргарета, но она умерла от заражения крови задолго до падения Коломыи, а сестра Маргарета из лембергского госпиталя только что вернулась к умирающей матери в Берлин.

Однажды в Жешуве, в декабре, в переоборудованном лепрозории, сестра милосердия улыбнулась ему как старому знакомому. У нее были ярко-голубые глаза и веселый вздернутый носик. Он ее не помнит, да? Он задавал те же самые вопросы в августе, когда она работала в инфекционных палатах стрыйского госпиталя.

Он покраснел и извинился. Но она сказала, что много думала с тех пор о его расспросах и была бы рада как-то помочь. Может быть, он знает, какой именно Екатерине служила эта сестра Маргарета? Их же несколько, и все достойны почитания. Может быть, одна из итальянских Екатерин, из Болоньи или Сиены? Или святая Екатерина Шведская? Или самая великая из них, святая Екатерина Александрийская, великомученица колеса?

Он не знал. Хотя секунду…

– Та, что поедала коросту больных, – сказал он – слова нагнали его из первой ночи в Лемновицах.

Жешувская сестра просияла.

– Это Екатерина Сиенская, – благоговейно сказала она. – Всем бы нам такую самоотверженность. – Но про такой польский монастырь она не слыхала. Эта сестра была не из Фурлании, не из Тироля? Вы уверены, герр доктор, что она ничего не напутала?

– Может быть, из Фурлании или из Тироля, – согласился он.

Она взглянула на него не то с любопытством, не то с состраданием.

– Спросите в краковской епархии, – сказала она. – Может, там вам смогут помочь.

Через десять дней помощник архиепископа, вида совершенно херувимского, провел указательным пальцем по столбцам внушительного тома в переплете из телячьей кожи.

– Вот, – сказал он, – монастырь Святой Екатерины. В Триесте.

Невозможно. Люциуш был там в детстве и помнил выбеленную солнцем адриатическую набережную, едкий запах вяленой рыбы. Мир, не имеющий с Маргаретой решительно ничего общего.

Но он все-таки написал. Сначала – просто небольшую записку, по-немецки. Получателю сего: я ищу одну из Ваших сестер. Если Вы знаете, где она, не могли бы Вы переслать ей приложенное? Второе письмо находилось в запечатанном конверте. Он начал с того, как был отрезан от них, с атаки на Слободу-Рунгурску, со своих отчаянных попыток вернуться. Он написал, что часто о ней думает, зачеркнул, написал все время, сказать по правде, Маргарета, я ни о чем больше не могу думать.

Он послал письмо в тот же вечер из Кракова, указав полковой штаб как обратный адрес.

Но у него уже возникли вопросы.

Дело было не только в вопросительном взгляде жешувской сестрички. Бродя по палатам, наблюдая за другими сестрами – молчаливыми, деловито-почтительными, – он начал задумываться: может быть, Маргарета никогда и не принимала никаких обетов?

Его поражало теперь, как из всего спектра вероятностей он никогда не рассматривал именно эту. На поверхности, разумеется, были их любовные отношения. Но это никак не доказывало, что она не монахиня. Обеты нарушались; он же сам унаследовал культуру, весьма внимательную к эротическим соблазнам монастыря, от соитий в садах у Боккаччо до низменных извращений де Сада. В конце концов, в самом отрицании плоти было что-то утверждающее силу плотских наслаждений. И ему не надо было читать Фрейда, чтобы это понять; Фрейд дышал с ним одним воздухом.

Нет, его удерживало что-то другое. Не в том дело, что она размахивала винтовкой, могла выругаться, опрокидывала стопку перед операциями. Или что у нее на столе лежала не Библия, а «Военно-полевая хирургия» и «Строевой устав». Нет, было что-то неявное, непроговоренное, что-то театральное в ее манере поминать Бога и ангелов Его. Как будто она разыгрывает набожность – как разыгрывала тиф перед Хорстом.

Эта мысль пришла ему в голову в Ярославе. Он сидел в кабинете настоятельницы Сестер Милосердия, величавой женщины лет сорока с добрыми глазами, привычными к бдению у постели очень напуганных людей. Он не знал, что именно в сосредоточенных, строгих манерах этой женщины заставило его подумать: «Нет, Маргарета не такая», но, подумав так, он уже не мог выбросить эту мысль из головы.

Но зачем? Зачем молодой женщине притворяться кем-то другим, только чтобы провести следующие два года в жутком окружении умирающих солдат, часто без сна, часто в каких-нибудь двух часах от линии фронта?

Как я, подумал он. Он спускался по ступеням ярославовского госпиталя и на секунду остановился. Мы притворялись теми, кем не были.

Оказавшись за госпитальной оградой, под светом неожиданного солнца, игравшего на заснеженных крышах, он спустился к набережной Сана. Огромные льдины громыхали, стукаясь об опоры моста. Ему вспоминались обрывки их разговоров. Мои обеты. Мое служение. Земная жизнь, которую я оставила. Так что же она скрывала? Он пожалел, что не усомнился раньше, еще в Лемновицах. Не разузнал, в кого она была влюблена. Он чувствовал, что многое упустил – не только возможность лучше ее узнать, но и возможность понять, как теперь ее найти.

В Кракове его ждало письмо со штемпелем Триеста. Его написала монахиня, сестра Илария. Никакой Маргареты она никогда не знала, писала она по-немецки. В ее ордене польских сестер не было, и новые имена сестры не принимали. Она пожелала бы ему удачи, если бы польская лавочница не перевела ей содержание второго письма. Я не могу представить себе, что произошло между Вами и этой несчастной Маргаретой, синьор. Но мой долг – напомнить Вам, что обеты каждого ордена строго запрещают любые плотские наслаждения. Прошу Вас, синьор, – поймите, что речь идет не больше и не меньше как о ее спасении. Адское пекло обжигает. Я молю Вас смириться со своей утратой и оставить нашу сестру в покое.

В ту ночь он позволил себе напиться в офицерском клубе сразу за воротами гарнизона – впервые с тех пор, как начал работать на санитарных поездах. Помещение было переполнено. В углу стояло пианино, на котором лейтенант-улан играл военные марши, а товарищи подбадривали его, колотя стаканами по столам. Люциуш в одиночестве сидел в полукабинете под старым портретом молодого Франца Иосифа, которого еще не успели поменять на Карла I. Он дважды разворачивал письмо сестры Иларии и дважды перечитывал его, с каждым разом злясь все сильнее. Дело не только во мне, хотелось ему написать в ответ. Это она первая пришла ко мне. Это она меня поцеловала. Это она отвела меня к реке, чтобы предаться любви. А теперь она не просто исчезла – она скрылась, унеся частичку его самого, о существовании которой до их встречи он даже не подозревал.

Он заказал еще сливовицы. Мутноватая жидкость выплескивалась из наполненной до краев рюмки, обжигая ссадину на костяшках. Жара, запахи, покалывание в пальцах напомнили ему горилку, которую они пили, чтобы согреться перед операцией. Он откинулся на спинку дивана, схватился за голову – волосы были влажными от жары. Даже напиться он не может, без того чтобы снова не столкнуться с памятью о ней. Левой рукой он скомкал письмо, написанное на дрянной бумаге военного времени, правой помахал официанту. Еще сливовицы! Губы горели, борода намокла.

Он встал, слегка пошатываясь. Он хотел Маргарету яростно, в этом было что-то клиническое. Он заражен. В маленьком помещении, слишком маленьком для него, смех и полковые марши рвались вперед в пугающем темпе. Он повернулся, и сабля проехала по столу, смахнув на пол пару стаканов. В пылу пения и хохота никто этого не заметил. Подбежал извиняющийся официант, как будто это его неудачный выбор места для стаканов привел к такому фиаско.

Адское пекло обжигает. Надо выйти на улицу. Расстегнув воротник кителя, он с извинениями проковылял через толпу офицеров, которые не обратили на него никакого внимания. У входа он прислонился к стене, пока швейцар бесконечно рылся в одинаковых висящих шинелях. Потом он вышел на холод, остановился, глубоко вдохнул и выдохнул, и его дыхание спиралью вознеслось по желтым колоннам света. Снова песни – теперь это беспорядочная толпа на деревянном помосте возле еще одного заведения чуть дальше по улице. Из-за ставней доносился женский смех. Теперь он понимал, почему напился, чего ищет. Впереди толпа расступилась, пропуская двух рядовых, вывалившихся из двери под поздравления и ободряющие крики. Они подобрались и отдали честь при приближении Люциуша; красный фонарь над дверью придавал их разгоряченным лицам дьявольский оттенок. Но он офицер, а красный фонарь отмечает заведение для солдат. Он кивнул им – мол, вольно, – и они снова смешались с толпой. Мир заслужил такую войну, подумал он. В Лемновицах у него не было отчаянно нужной противостолбнячной сыворотки, а вот как распределить между собой шлюх – на это у них ума хватает.

Он шагал дальше, глядя по сторонам в поисках зеленого фонаря, который должен был отмечать заведение для офицеров. Под распахнутый ворот начал проникать холод, и он на ходу завозился с пуговицами. На темных улицах всюду попадались стайки солдат. Где-то там дремали усыпальницы столичного королевского города, но Краков в его нынешнем виде больше всего напоминал ему приграничное поселение. Повсюду пахло угольным дымом, и черная птица тенью носилась над разбросанными пятнами света.

Наконец он увидел неровное мерцание изумрудной лампы и остановился, глядя, как в дверь заходят два офицера, выпуская наружу отзвуки танцевальной музыки. Швейцар учтиво кивнул ему, и Люциуш поспешил прочь. Стук сердца отдавался в ушах. То, что несколько минут назад казалось необходимым, теперь представлялось невозможным. Он не мог вообразить, что сядет с другими офицерами в гостиной и станет напиваться и горланить полковые марши, пока все не разбредутся по спальням.

Под легким снегопадом он добрался до Главного рынка.

Он видел, что они стоят под каждым из фонарей. Снег шел весь вечер, и площадь была покрыта ровным белым слоем. Приближаясь к ним, он засомневался, опустил голову, не оборачиваясь на их призывы. Больше никого не было видно – только женщины, как часовые, уменьшающиеся по мере удаления, в освещенных кругах под фонарями.

– Холодно.

Высокая, почти с него ростом. Черное пальто доходит до края ботинок. Резкий запах духов выдвинулся из темноты суконных рядов прежде ее самой. На голове низко натянутая шерстяная шапочка, украшенная шерстяной розой; щеки слегка подрумянены.

– Холодно, да. – Он остановился. Посмотрел себе на ноги, потом назад, как будто там было что-то очень занимательное. – У вас есть… куда пойти?

Она назвала улицу.

Он кивнул; горло пересохло, он вдруг полностью протрезвел.

Они шли рядом. Пройдя немного, она взяла его под руку. На мгновение, смутившись от такой близости, он попытался воспротивиться. Но, судя по всему, это был не элемент обольщения, а чистая формальность; было бы странно идти, никак не касаясь друг друга. Он подумал, надо ли ему что-то сказать. Ему мнилось, что он уже делает что-то не так, – что было диковатым, учитывая природу сделки. Но мысль не отступала: надо развлекать даму. Снова детство. Камушки-подсказки в кармане. Портрет Собеского: завести разговор о путешествиях; бюст Шопена: спросить что-нибудь у гостя.

Но губы его не шевелились, язык присох к нёбу, а она ни о чем не спрашивала. Все ее поведение выдавало профессиональное безразличие, успокоительный авторитет, который исходит от врача или священника. Он на мгновение почувствовал некоторое облегчение. Навстречу прошла женщина, обменявшаяся с его спутницей взглядом, выдававшим знакомство, но ничего не сказала. Взгляд ее был странным, как будто нарочитым, и на мгновение ему почудилось, что за ними кто-то наблюдает – его родители или Маргарета. К счастью, они наконец дошли до дверей. Была названа цена «за обычное». Если ему нужно что-то еще, будет дороже.

Они вошли; ореол зимнего воздуха последовал за ними, как еще один путник.

Внутри швейцар в поношенной ливрее поприветствовал их и принял его шинель. На стене висел очередной портрет Императора, а над письменным столом на цветистой картине нимфы щипали друг друга за соски. Фейерман бы посмеялся, подумал Люциуш, глядя, как швейцар исчезает за потайной дверью. Культурные вы люди, поляки. Даже в порнографии вам нужна добрая порция неоклассицизма! Но эта мысль быстро потонула в беспокойстве: он оказался как раз в таком заведении, которого пытался избежать. Подъезд! Потайная дверь! Швейцар в этой своей форме символизировал дух прошлого, увядшего декадентства былой эпохи. Как будто вот-вот появятся аристократы в масках, ласкающие друг друга в преддверии оргии. Или еще хуже: ему придется танцевать.

Он ужасно нервничал. Слегка повернувшись, он посмотрел на женщину, которая изучала содержимое своего кошелька. На ней была простая белая блузка, длинная плиссированная юбка. Если бы не румяна, она походила бы на учительницу или на гувернантку. На мгновение в его голове промелькнула дикая мысль, что она и не проститутка. Что они встретились, чтобы заняться чтением или рисованием.

Швейцар вернулся с ключом. Она поблагодарила его и, пройдя через дверной проем, повела Люциуша по узкой, неосвещенной винтовой лестнице.

На втором этаже они остановились и свернули налево по скрипящим половицам. Длинный разветвляющийся коридор поднялся на пролет, повернул, снова спустился, пошел зигзагом, прежде чем снова подняться и спуститься. Люциуш понял, что гостиница строилась помещениями наружу, проникая в соседние здания и извиваясь, как штопор. Он велел себе запомнить путь, если, подобно Гензелю из сказки, ему придется выбираться обратно. Вокруг раздавались приглушенные шаги и голоса, но они, видимо, доносились из другого коридора, который спирально закручивался вокруг этого, не сходясь с ним.

Наконец они добрались до места назначения. Ключ поначалу не поворачивался, и он подумал, что им придется повторить весь этот путь в обратном порядке. Но потом механизм сработал, дверь отворилась, открывая комнату с облупившимися обоями и матрасом на полу. Женщина повела носом; в комнате стоял резкий запах парафина. Он решил, что последний постоялец опрокинул лампу. Когда она зажгла прикроватную свечу, он ждал – и даже надеялся, – что все сейчас взорвется.

Она закрыла дверь. Из-за стены слышалась приглушенная возня, но женщина не обращала на это никакого внимания. Не говоря ни слова, она сняла блузку, затем, остановившись на мгновение, чтобы оценить его решительность, сняла юбку, ботинки на кнопках и вот стояла перед ним в чулках с подвязками и в бюстгальтере. Он по-прежнему был в зимней шинели.

– Тебе помочь? – спросила она после паузы.

Люциуш помотал головой.

– Не торопись, – сказала она.

Но вид ее тела внезапно навел его на мысли о последствиях деяния. Воспоминания: отец в монокле изучает сертификат о девственности хорватской девочки; безумица в общем госпитале, страдающая сифилисом позвоночника. Предупреждения фон Гольцгейма, видного профессора-дерматолога, палец которого маниакально кружился в воздухе, о том, что ничто, ничто – ни антисептические обливания, ни ненадежные средства из кроличьей кишки, ничто, – Ничто, дорогие студенты, ничто! – кроме благословенной coitus absentia[3], не может предотвратить эту чуму.

Она пожирает мозг, дорогие мальчики – и вы, сударыня студентка, – до тех пор, пока пациент не может испытывать ничего, кроме боли и безумия. Это самая мучительная боль на свете…

Я говорю о наших пациентах, разумеется.

Люциуш подумал о том, как эта женщина держалась за него, пока они переходили рыночную площадь. Не прихрамывала ли чуть-чуть?

Но все уже было решено. Куда ему бежать? К новым снам о Маргарете, после которых он весь трепетал от желания? К новым бесплодным поискам? К новым унизительным выговорам от далеких монахинь, которые самонадеянно считали, что они все понимают? Нет, если Желание следовало уничтожить, полумеры не годились.

– Пройдитесь, пожалуйста, – сказал он, и она растерянно затанцевала по направлению к нему, думая, что он просит ее о каком-то трюке. – Нет-нет, идите нормально, – сказал он, но не увидел ни сухоточной походки, ни голубоватых следов ртутных инъекций на ягодицах. Он положил ладонь ей на грудь и не услышал шума аортальной недостаточности. Он опустил руку, чтобы пощупать ее гениталии – нет ли шанкра. Она поняла его иначе, начала мурлыкать, изображая удовольствие, потом облизала руку и взяла его ладонь в свою.

В соседней комнате стоны становились громче. Напоследок он вспомнил о подсвечнике на полу: надо развести ей ноги, посветить, чтобы завершить осмотр. Но демон внутри испытывал нетерпение. Сейчас, сказал он. Уничтожь ее, не то она останется с тобой навеки. Он убрал руку. Женщина навзничь растянулась на матрасе. Освобожденная от бюстгальтера грудь вяло дрогнула, на животе темнел широкий шрам от кесарева сечения. На мгновение эта человеческая деталь – не столько то, что она была чьей-то матерью, сколько то, что она была чьей-то пациенткой, – почти отпугнула его. Но он был настойчив и сдаваться не привык.

После он лежал рядом с ней, скатившись в сторону. У нее были длинные черные волосы, и он глубоко вдыхал запах духов поверх неясной, карболовой памяти о Маргарете. Он вспомнил сотни перевалочных станций, тысячи солдат, впитывающих последний поцелуй, по которому они будут вспоминать своих жен. Он чувствовал, что гонится именно за этим, только наоборот – не чтобы запомнить, а чтобы забыть.

– Ты был там, в горах? – спросила она. На мгновение он испугался, что у нее там муж или сын, что ему придется задуматься о том, не знает ли он их. Но она больше ничего не сказала.

– Да, был.

– Я так и знала, – кивнула она.

Он долго ждал, что она объяснит ему, почему спросила.

– Час прошел, солдат, – сказала она.

Солдат. Но она, разумеется, обращалась к нему. Он может остаться, добавила она, но за дополнительную плату.

Когда он снова вышел в ночь, было около часа.

Он шел прочь, и ветер закручивал вихри снега вокруг фонарей. Похоже на Лемновицы, подумал Люциуш, зимой, когда ветер кружит метелью вокруг света, исходящего из Маргаретиной комнаты, а он, на бегу из здания церкви, останавливается, чтобы вдохнуть сосновый воздух и оглянуться на тень этого дома Божьего во всем его величии, и иногда, иногда, если прислушаться, слышит, как она поет. Он вспомнил все это и впервые за несколько лет заплакал.

На следующее утро он подал рапорт об отпуске.

Ему одобрили два месяца. Вена казалась невероятно далекой; трудно было поверить, что до нее всего один день долгой дороги.

С его отъезда прошло два с половиной года. Выйдя из состава, он был немедленно взят в окружение шеренгой военных полицейских, которые указали ему на павильон в конце платформы. Он стал нетерпеливо возражать.

– Вы с востока, – сказал полицейский. – Кто с фронта, все подвергаются противовшиной обработке.

Противовшиной – слово, которое во всех случаях употребления приобрело мистический смысл. С этого мы начинали.

Холодная комната была отделена от станции грязной висячей холстиной; там он разделся вместе с остальными солдатами. Они оставили одежду в паровой камере и прошли дальше голые. Он посмотрел на свое тело: руки в царапинах и занозах, длинные пальцы на ногах, бледные, как у кадавра, грудная клетка узкая и напряженная, жесткие волосы на ней такие светлые, что кажутся стариковскими.

В новой очереди, в которую он встал, через несколько человек от него, впереди, стояло инвалидное кресло, а в нем тщедушный человек с отстраненным взглядом Хорвата, и на мгновение у Люциуша перехватило дыхание. Это был не он, конечно, это был не он; его больше не было, и Лемновиц не было, и Маргареты тоже, и настало время избавиться от того, что еще оставалось. Вокруг него у солдат не было кистей, ступней, все они были истощенные, грязные, но, медленно передвигаясь вперед, они через силу посмеивались, вспоминая свою тамошнюю еду, и тамошних девиц, и каково это будет – оказаться в теплой постели после стольких месяцев на соломе. Впереди одноногий солдат поднялся со своего кресла, и Люциуш двинулся за ним, а тот, причудливо подпрыгивая, добрался до голой скамьи рядом с дезинфекционной цистерной, где им всем следовало сесть, и санитар включил струю. Люциуш не закрывал глаза сколько мог и смотрел, как розовые тела исчезают в брызгах тумана. Вкус крезола проникал даже сквозь плотно сжатые губы.

И тогда, в тумане дезинфекции, воспоминание о его первой ночи поднялось и обрушилось на него, и сквозь дымку он видел ее почти так, как если бы снова был там, – выпотрошенный солдат, блуждающий раненый с травмой головы, Маргарета, которая бегала от одного к другому и кричала, пока он бесполезно стоял в стороне. Он слышал, как она ругает его, видел, как меняется выражение ее лица и в глазах загорается понимание, почти никому не доступное: она поняла, кто он на самом деле.

– Глаза закройте, – сказал санитар, и он закрыл глаза.

14

Вена, в которую вернулся Люциуш в феврале 1917 года, была темной, голодной, уставшей от войны. Исчезли беснующиеся дети. Исчезли торговцы с бочками карпов и огурчиков, хорошенькие девушки в белых платьях Военного общества; исчезли гирлянды и оркестры с военными маршами, исчезли груды оловянной посуды, которую собирали для фронта; исчезли простыни, на которых пряниками были выложены изображения русского медведя или царя. Как будто, подумал он, на город обрушилась чума. На улицах, где ему помнился постоянный щебет скворцов, все деревья были спилены.

Он остановился на тротуаре, выйдя из здания Северного вокзала, и его немедленно облепила толпа сероглазых детей, шумно пытающихся продать разные нитки-пуговицы. Он торопливо двинулся вперед. Человек в шапокляке и с поднятым воротником подошел к нему и раскрыл ладонь, демонстрируя мутный шприц. «Хочешь заражение ноги, солдат? Абсцесс, сам заживет за две недели. Гарантированный отвод, никаких последствий». Люциуш с отвращением отвернулся и тут же увидел безногого, который передвигался на тележке, отталкиваясь руками, замотанными в тряпки. Он уставился на калеку, непривычный к картинам такого страдания в городе. Словно какой-то фрагмент картин Босха, ад грешников. Стоило ему дать инвалиду пригоршню крон, как подкатил другой калека.

Нахлынули непрошеные воспоминания: его солдаты, скрежет ампутационной пилы о кость. Перед глазами встали ранения, кожные лоскуты, поблескивающие сухожилия. Отрезанные руки, отпиленные тяжелые ноги. Кисти и ступни с отмороженными пальцами, Хорват, кричащий на снегу.

Хорват. На такую, значит, судьбу он его обрек? Разъезжать на тележке, отталкиваться ото льда обмотанными руками…

Крик. Нет, это грузовик проехал, скрежеща ободами по заледеневшим булыжникам, – шины конфисковали ради резины.

Вот и все, сказал он себе. Никаких криков. Просто шины, просто грузовик.

На другой стороне площади холодный ветер налетел на пустые кадки.

Люциуш шагал по улицам. Его дом располагался в южной части города, но по прошествии стольких месяцев он не торопился. Мысль о Хорвате его взбудоражила; пожалуй, он пока что не готов увидеть родителей. Поэтому возле колонны Тегетхоффа Люциуш свернул в парковые угодья Пратера. Когда он оказался под аркадами, сверху по виадуку загрохотал поезд. Впереди, словно чудесное видение, стояли деревья, избежавшие участи пойти на дрова, колесо обозрения все еще высилось над парком, недвижная карусель сияла яркими цветами. Карузела, подумал Люциуш. Отец как-то раз сказал ему, что это польское слово означает «маленькая война». Только теперь он осознал его смысл: украшенные кони, военная музыка, которая гонит их вперед.

Он вошел в парк вместе со стайкой школьников, которых сопровождал учитель, настойчиво дующий в свистульку каждый раз, когда его подопечные разбредались. Неожиданная беспечность этой сцены – старик-учитель в суконной кепке, мальчишки, пытающиеся сдержать бурную радость, по-матерински строгие увещевания девочек постарше – на мгновение отвлекли Люциуша от нарастающего в нем ужаса, вызванного тем, что стало с городом. Он перевидал множество детей в толпах беженцев, на грязных улочках вокруг госпиталей и почти забыл, что они умеют бегать и смеяться так беззаботно.

Поэтому он незаметно следовал за учителем, фальшиво выдувающим сигнал кавалерийской атаки, и за детьми, разбегающимися вокруг припорошенных снегом аттракционов, по тропинке со многими ответвлениями, которая вела в другую часть парка.

В отличие от променада, тот отдаленный участок не уберегся от топора. Как это по-венски, подумал Люциуш, сохранить лицо. Казалось, что здесь начали и прервали какое-то строительство. Сломанные автомобили, забытые лопаты. По краям примитивных окопов высились земляные кучи, между ними что-то вроде импровизированных деревянных укрытий, и все засыпано снегом. Но потом произошло нечто странное. Молодые люди, пара, обогнали детей, мужчина прыгнул в один из окопов и протянул руку своей даме, которая последовала за ним. Они как будто разыгрывали какую-то сцену, высовывали головы наружу, хихикали, снова прятались внутрь, смеялись, и Люциуш увидел, как они целуются, а потом бегут куда-то, скрываясь за толпой детей, пригнувшись, как будто под обстрелом. Немного дальше мальчик играл на крыше одного из укрытий. Он что-то кричал, но, как ни странно, изо рта у него не исходило ни звука, и Люциуш несколько запоздало осознал, что после свистульки он вообще ничего не слышал. Неожиданная глухота его почему-то не напугала, только удивила, но разворачивающийся вокруг маскарад удивлял еще сильнее. Два мальчика затеяли драку, как в пантомиме, обмениваясь притворными ударами, а другие дети, выстроившись в две шеренги по трое, проползли на пузе к краю окопов и выстроились как для расстрела. Девочка закружилась, прижав ладонь ко лбу, и рухнула на предусмотрительно подставленные руки одноклассников. Они опустили ее на землю, о чем-то неслышно переговариваясь, а еще двое мальчиков подъехали на невидимых лошадях, аккуратно спешились и бесстрашно присели возле раненой. Подошла еще одна девочка, встала на колени, приложила ухо к груди павшей, после чего подняла ее руку, чтобы пощупать пульс, посмотрела на небо и отпустила безвольное запястье.

Люциуш не понял еще, что происходит, когда внезапно в его сознании образовалась пустота. Он знал, где он, помнил обстоятельства прибытия, помнил, как его зовут, – да, это тоже следовало проверить, – но, глядя на эту площадку, он словно бы глядел на карту с белым пятном. Как будто простые детали повседневной жизни – звуки, смысл детской пантомимы, законы, по которым эти люди отбрасывают тени, – вдруг ускользнули от него. Даже плакат над раскопанной площадкой, который до этого он умудрился не заметить, казалось, состоял из слов, лишенных всякого смысла:

«ФРОНТ» В ВЕНЕ:

ПОСЕТИТЕ ОКОПЫ В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ!

ХРАБРОСТЬ, ЧЕСТЬ, ПОДВИГ!

Они из камня, подумал он, глядя на учителя, на детей. Просто лед и камень, и под ними ничего; и на кратчайшее мгновение он не сомневался, что представший перед ним мир состоит только из пустоты и неясных фигур, пронизанных серебристым светом.

Пропела свистулька.

– Довольно!

Его захлестнули звуки: грохот виадука, свист паровоза, взрывы хохота, ветер. Топот шагов: дети выкарабкивались из игрушечных окопов, слезали с игрушечных укреплений, мертвая девочка вставала и отряхивала снег с темно-серого пальто.

Люциуш был ошеломлен и теперь думал только о том, как поскорее добраться домой. Лишь бы не видеть еще одного безногого солдата, еще одного ребенка, что притворяется убитым.

В канале под мостом трескался лед; он прошел во Внутренний город, двинулся вдоль узких и опустевших улочек возле Фляйшмаркта, где они с Фейерманом когда-то покупали халву у греческих торговцев. В конце переулка из теней выступила женщина, распахнула тяжелую солдатскую шинель, открывая поношенное кружевное белье. Он опустил голову и поспешил к широкой улице, к прохожим. В сумерках одинокие фигуры двигались вдоль заколоченных витрин. Он увидел очередь, вьющуюся по улице и заворачивающую в переулок, а потом, под тенью Святого Стефана, – другую очередь, растянувшуюся почти до центра площади.

Все стояли очень смирно. На мгновение он подумал, что у него снова приступ. Он не знал, что они делают, но боялся, что если спросить – примут за чужака, и поэтому шел дальше. На собор он тоже не поднял взгляд; как и весь город, он пугал теперь одним своим размахом, в шпиле легко поместилась бы вся лемновицкая церковь.

До Кранахгассе, 14 он добрался, когда уже стемнело. На звонок ответила горничная, незнакомая женщина с высоким накрахмаленным воротником и белым чепчиком на каштановых кудрях, взглянувшая на него с немым вопросом.

– Я Люциуш, – сказал он.

– Сын.

Слово прозвучало одним почтительным выдохом. Она на секунду замешкалась, не зная, что делать в такой ситуации – в некотором смысле он был одновременно и хозяином, и гостем.

– Если хотите доложить моим родителям, я подожду, – сказал он.

– Нет-нет, пан Люциуш. Нет. Прошу вас, заходите.

У подножия лестницы по-прежнему стояли два гусара с плюмажами. Ковер был тот же, но какой-то более густо-сиреневый, чем ему помнилось.

Его родители пили кофе с пожилой четой; мужчина, как и отец, был в форме с орденами. Все поднялись, приглядываясь к бледному призраку, от которого еще пованивало дезинфекцией. Кажется, он впервые в жизни застал мать врасплох.

– Мамочка, папочка, простите за вторжение. Добрый вечер, полковник; мадам.

Он поцеловал им руки. Они уставились на него; рука матери так и осталась висеть в воздухе. Отец безмолвствовал. Пушека не было – значит, нового пока завести не успели.

– С вашего разрешения, я пойду к себе?

И он исчез, прежде чем они успели ответить. Из столовой, мимо старых знакомых статуй, мимо климтовского портрета матери, где маленького Люциуша навечно засы́пал сверкающий золотой дождь. Всплыла мысль о Жмудовском, который скрывался под ковром на фотографии с дочкой. Только тут все было наоборот.

И – снова вверх по лестнице, к двери его комнаты.

– Постель готова, пан Люциуш, – сказала горничная, которая по-прежнему была рядом. – Так повелось с тех пор как вы ушли.

Он поблагодарил ее. Как ее зовут?

– Ядвига, пан Люциуш.

– Спасибо, Ядвига. А Боженка здесь?

– А! Вам не сказали? Боженка в положении, сударь. Ее уволили. – Она сказала это с легкой ноткой игривости, с мимолетным блеском в глазах. Вот что ты наделала, Боженка, теперь получай.

Сделав реверанс, Ядвига исчезла.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться к устройству комнаты, к высоте потолка, к положению письменного стола и кровати. В его воспоминаниях комната съежилась, краски слегка потускнели. Теперь все цвета в комнате, как и ковер в прихожей, казались почти кричащими. Ярко-голубое небо на паре батальных сцен, подаренных ему отцом. Персиковое покрывало. Алый коврик.

На стене висел его давний портрет, с оттопыренными ушами и шеей, тонущей в глубинах ворота. Глядя в висящее рядом с портретом зеркало, он потрогал свою всклокоченную бороду, провел рукой по загоревшим щекам под усталыми глазами. По сравнению с юнцом на портрете зеркальное отражение казалось каким-то зимним призраком, картиной в жанре memento mori, призванной напоминать о неизбежности смерти. Когда это произошло? Он вспомнил вечер на постоялом дворе в Коломые после расставания, вспомнил, как отмывал засохшую кровь с волос и лица. Щеки были обгоревшие, грязные, но еще живые.

Он подошел к столу. Старые анатомические атласы, рукописные конспекты лекций. Мышцы плеча. Подключичная мышца. Мышца, поднимающая лопатку. Передняя зубчатая мышца. Большая и малая ромбовидные мышцы, крепящиеся к грудным позвонкам с первого по пятый.

Френологический череп из керамики, подарок от Фейермана на двадцать первый день рождения.

Еще конспекты. Кости черепа. Строение и функции сердца.

Как он ее когда-то учил в обмен на уроки по завязыванию узлов.

Бумага слегка пожелтела, начала сворачиваться.

Следы зубов на цветном карандаше. Моих зубов.

Понимает ли он, спросила она, как может человек чувствовать отрезанную руку?

Он не стал принимать ванну. Постель была такой мягкой, что на мгновение ему почудилось, что он в ней задохнется; через некоторое время он встал, снова надел сапоги, лег на покрывала, почти прижимаясь к стене. Когда он все-таки заснул, это не было знакомое прежде ощущение сна – что-то громыхало и качалось, как будто он снова спал в поезде. Проснувшись, он увидел, что на краю кровати сидит Йожеф Хорват, голый, кожа в сосновых иголках. Он был побрит наголо, щеки розовые, тонкий язык печеночного цвета высунут. Он яростно облизывал губы, словно пытаясь впитать что-то сладкое до последней капли. Люциуш не сводил с него глаз. Смотри, сказал Хорват и, закусив палец зубами, как делают с пальцем перчатки, отделил руку от запястья.

Видимо, Люциуш закричал. Сидя на кровати, переводя дыхание, он увидел какую-то фигуру в дверном проеме. Опять что-то снится? Но это была его мать, все еще в вечернем платье. Ему показалось, как будто он снова очень мал, как будто проснулся в мире, населенном взрослыми. Он на секунду подумал, что она сейчас подойдет, чтобы утешить, но в его детстве такая обязанность возлагалась на гувернантку.

А она стояла неподвижно, касаясь ладонью деревянной обшивки стены, глядя на него, словно пытаясь решить, что делать.

– Спасибо, мама, все в порядке. – Он закрыл глаза, попытался перевести дыхание. – Все пройдет. Мне просто надо отдохнуть.

Когда Хорват снова появился в следующую ночь, а потом опять, Люциуш начал бродить.

Он надевал кальсоны, два свитера, шинель и шарф, натягивал полковую фуражку, сбегал по лестнице и выходил на улицу.

Не то чтобы у него была цель. Просто надо было двигаться, изнурить себя в надежде, что сны тоже окажутся изнурены. Он не понимал этих игр сознания, не понимал, почему это с ним происходит именно сейчас. В военных циркулярах писали, что сны о войне обычно отступают вдали от боев. Часто мирный сон возвращается к солдату после нескольких ночей в тылу. Но он и был в тылу. Может быть, призраки нашли его, как только он остановился? Может быть, они и раньше преследовали его, просто он не замечал? Может быть, поиски Маргареты каким-то образом мешали им поднять головы?

Выйдя из дома, он свернул на темную улицу и зашагал ко Внутреннему городу. Мимо призрачных дворцов на Ландштрассе, мимо бараков на Карлсплац, мимо проституток, шатающихся по вырубленным сегментам Ринга. Мимо заколоченного оперного театра, мимо покрытой снегом статуи Гете в Императорском саду, где в хмельные добровольческие дни какая-то девушка поцеловала Фейермана. Мимо Музея естествознания с его знаменитым Ужокским метеоритом. Ужок, подумал он, – это некогда бессмысленное слово приобрело новый вес; это так близко от Лемновиц, надо же, что именно там решил упасть метеорит.

Он шел. Иной ночью он доходил до Универзитетштрассе и до госпиталя, входил во внутренний дворик, смотрел на санитаров, снующих между зданиями, на складчатые чепцы медсестер в желтом оконном свете. Они тоже не спят, думал он. Мой город ночных скитальцев и медсестер.

Люциуш уже понимал, что зря вернулся домой. Вена была для него пуста. Все последние месяцы его изводили мысли о Маргарете, но в поездах он по крайней мере не страдал от одиночества. А здесь у него никого не было. Родителей он видел лишь мельком. Он понимал, что они беспокоятся, и иногда заставал их вдвоем, без гостей; они молчали, и он подозревал, что они только что говорили о нем. Если этого требовали приличия, он здоровался, целовал руки, спрашивал, как прошел день. Но это были светские условности, заграждения, защищающие от других вопросов, и, к их чести, они, видимо, понимали, где проходит эта граница. Мать никого не приглашала познакомиться со своим героем-завоевателем. Она не сообщила о его прибытии ни братьям, служившим мирными столоначальниками в Граце и Кракове, ни сестрам, жившим со своими семьями. Слуги тоже держались на расстоянии, кроме Ядвиги, постоянно приносившей ему чашку цикориевого кофе, кусок пирога.

Ему пришло в голову, что он мог бы поговорить с отцом, который следил за войной по огромной карте, покрывающей почти весь стол на застекленной террасе, где позиция каждой армии была отмечена разноцветными деревянными брусочками. Он ведь тоже когда-то вернулся домой, после того как итальянский мушкет ранил его при Кустоце, думал Люциуш. Он тоже вернулся из мира, которого больше не существует. Но разница была – очевидная и непреодолимая. Майор Кшелевский вернулся с пулей, застрявшей, как оправленный бриллиант, в большом вертеле его бедренной кости, с наградой, которой следовало гордиться не меньше, чем медалями, – а у молодого лейтенанта-медика не было ничего, кроме воспоминаний о том, как он не смог защитить своего пациента.

Снова сны. Хорват кричит. Хорват держит свою ампутированную ногу. Хорват широко разевает рот, пережевывая переплетенных саламандр. Хорват направляет себе в горло дуло пистолета и смеется, а Люциуш на свинцово-тяжелых ногах устремляется к нему.

Он задавался вопросом – может быть, надо его найти?

Но как? Люциуш не знал, к какому полку Хорват был приписан, знал только, что он пехотинец из Будапешта. Фамилия это распространенная, в армии таких солдат наверняка сотни. Но даже если бы Люциуш знал адрес, его страшила мысль о том, что он там обнаружит. Ему представился солдат, дрожащий на чердаке в своем городе, с мраморной, изъязвленной кожей на местах ампутации, лежащий на провалившейся кровати. По-прежнему немой? Или они излечили его электричеством, шариками Мукка в гортани? Страдает ли он по-прежнему от своих снов? Или теперь ему в кошмарах является Люциуш, как Люциушу является он? Словно какие-то чудовищные веревки оплели их двойными путами в зимней ночи.

И, мчась среди невидимых потоков, соединяющих два имперских города, Люциуш находил себя в комнате, провонявшей запачканными бинтами и утками, видел, как женщина, закутанная в платок, дрожа, поднимается, чтобы поприветствовать гостя. К тебе пришли, сынок, это твой армейский товарищ. И расширяющиеся глаза Хорвата, его перекошенный рот при виде врача, который, сняв фуражку, приближается к его кровати.

Он попытался написать Фейерману в Горицию.

Их переписка прекратилась после появления Хорста. Фейерман продолжал писать и когда Люциуш уже не отвечал, прислал три письма, с каждым разом все более встревоженных. Надеюсь, ты здоров, написал он в последнем из них, надеюсь, ничто из написанного мной тебя не обидело. Но после Хорвата Люциуш больше не мог обсуждать своих пациентов. И когда он злился, а злился он на всех, он обвинял Фейермана – ведь это он подтолкнул его к военной службе.

Вернувшись в Вену, неприкаянный, мучимый страхом, Люциуш сокрушался о своем молчании, винил себя за трусость, хотел исправить дело. Мой полевой госпиталь пропал, написал он тем утром. Я потерял свою медсестру, своих пациентов. Ты скажешь, что все мы теряли пациентов. Что все мы теряли многих, многих пациентов. Но я потерял того, кого должен был спасти.

Я убил того, кого должен был спасти.

Он разорвал листок, стал писать снова.

Я не хотел прерывать нашу переписку. У моего молчания есть причины, я их объясню, когда мы снова встретимся.

Он отправил письмо. Через неделю, не получив ответа, написал еще одно. Через два дня – еще; и потом каждый день, каждый раз извиняясь за свое молчание. Рассказывая снова и снова про эвакуацию, про поезда.

Но ответ так и не приходил, и впервые за все время их дружбы он стал писать про что-то кроме медицины – про городскую тьму, про одиночество, про сны, которые догнали его дома.

Теперь я с каждым днем все больше чувствую себя так, как некоторые из моих солдат, которые, казалось, навечно застряли в своей нескончаемой зиме. Я думал, что возвращение с фронта поможет. Так нам объясняли: сны про сражения отступают, когда опасность сражения уходит. Но это не так. Если только речь не о сражении, которого я пока не постиг.

Он разыскал дом Фейермана в Леопольдштадте, на другом берегу Дунайского канала.

Несмотря на их многолетнюю дружбу, здесь он оказался впервые. Дверь открыл старик, крошечный человек с мягким голосом и тяжелой бородой восточноевропейского еврея, с непокрытой, впрочем, головой и в обычным пиджаке из голубовато-серой ткани. Единственная комнатка была больше похожа на лагучу старьевщика, чем на портняжную мастерскую, и Люциуш поначалу не мог поверить, что это отец его друга. Но в разговоре тот закрывал глаза так же, как Фейерман, и, как Фейерман, подчеркивал каждую фразу движениями длинных красивых пальцев.

Старик предложил Люциушу присесть. У стула не было спинки – видимо, ею пожертвовали, чтобы согреться. Это был единственный стул, и Люциуш было отказался, но старик настаивал. Он вскипятил чайник над очагом. Потом, сев на груду мешков, Мозес Фейерман сказал, что в последний раз получал весточку от сына в августе, когда того перевели в полевой госпиталь полка в Доломитовых Альпах.

– Но он писал, что он в Гориции, в полковом госпитале, – возразил Люциуш.

– Да. Но он говорил, что устал быть помощником. Что с ним обращаются как со студентом, дают ему душевнобольных, не подпускают к операциям. Я думаю, он вам завидовал. Всем вашим обязанностям. – Когда он открыл глаза, в них стояли слезы, и Люциуш подумал, насколько немыслимо было бы для его родителей знать о сыне такие вещи.

Пожалуй, отцу Фейермана можно рассказать про Хорвата, подумал Люциуш.

Но мысль мелькнула и ушла. За пустыми столами виднелась потухшая керосиновая лампа, а за ней – кровать, несколько досок, накрытых покрывалами, пара подушек, а еще дальше – стопка книг, старые издания учебников по анатомии и физиологии, которые он покупал для друга. «Одалживал» – Фейерман не соглашался на благотворительность, хотя Люциуш совершенно не рассчитывал получить их обратно. Выше лежали тетради, которые Фейерман заполнял, сидя рядом с ним. Ему страшно захотелось их пролистать, но так не поступают с вещами живого человека, поэтому он отвел взгляд.

– Он писал неустанно, – сказал отец. – Почти каждый день.

Август, подумал Люциуш. Сразу после по всей Изонцо возобновились упорные бои.

– В горах со связью совсем скверно, – сказал он.

– Да, – кивнул отец Фейермана, – мне так и говорят.

Люциуш мог пообещать ему сходить в военное министерство или воспользоваться материнскими связями, чтобы попытаться найти друга. Но отец Фейермана ни о чем просить не стал, и когда Люциуш наконец попрощался и вышел на людную, узкую улицу, он уже понимал, что ему сообщат. В этот момент он решил вернуться в медицину, хотя бы потому что пережить такое известие в одиночестве он не мог.

В этот же день он подал прошение о передислокации.

В медицинском дивизионном штабе полевых операций на Восточном фронте чиновник записал его имя и адрес. Это займет некоторое время, сказал он высоким гнусавым голосом. Им надо будет связаться с его полком в Кракове; он получит вызов в течение нескольких недель.

– Но мне необязательно возвращаться в Краков, – сказал Люциуш. – Я готов поехать на любой театр. Как только представится возможность. Если вам нужен медик…

Чиновник откинулся на спинку стула и, не снимая очков для чтения, уставился на Люциуша.

– Медик? Вы самоубийца, что ли? В чем срочность? Венские девушки вам недостаточно хороши?

Это было в понедельник. В пятницу он вернулся домой после своих блужданий и обнаружил письмо – но не из военного министерства. Вместо этого на потускневших университетских листках ему неверной рукой писал его старый профессор, Циммер. «Ваша мать говорит, что Вы дома и готовы к передислокации. Я сейчас возглавляю госпиталь для восстановления пациентов с неврологическими проблемами в старом Ламбергском дворце и думаю, что Ваше участие может оказаться весьма кстати. Если Вы надумаете…»

Мать. То есть письмо о передислокации ему все-таки пришло. И она снова вмешалась, словно deus ex machina. Он вспомнил, как в хмельные дни мобилизации, когда она сделала совершенно то же самое, он демонстративно не обратил внимания на письмо Циммера. Но теперь дела обстояли иначе. «Ваше участие может оказаться кстати». Он хотел вернуться к медицине, к любой медицине. Может быть, он расскажет Циммеру про Хорвата, про свои сны.

Вечером он отыскал профессора во дворце, в огромной бальной зале, обращенной в палату.

За три года Циммер практически не изменился: те же пушистые бакенбарды, та же желтозубая улыбка. Он казался чуть ниже, стал еще больше похож на пирата. Глаза были слегка затянуты дымком катаракты, на макушке расцветала печать парши.

Когда Люциуш нашел его, он совершал обход в сопровождении двух сестер и санитара. Мухобойку с ручкой из слоновой кости он заткнул за пояс, как солдат шпагу. Он протянул Люциушу руку; пальцы его были гладкие, искривленные артритом более суровым, чем помнилось Люциушу. «Мой студент», – сказал Циммер и держал руку Люциуша, не отпуская, еще долго после того, как рукопожатие закончилось.

Как лемновицкая церковь, как школы и замки по всей Галиции, армейский реабилитационный госпиталь неврологических травм в Ламбергском дворце был одним из бесчисленных гражданских зданий, которые австро-венгерская медицинская служба переоборудовала под размещение раненых. Госпиталь был организован под личным патронажем эрцгерцогини Анны, кузины Франца Иосифа. Это был семейный дворец, построенный во времена Иосифа II, с высокой шиферной кровлей, позолоченными пилястрами и фресками на потолке, где среди зубцов-обманок сияло обманное небо. Эрцгерцогиня добавила к этому щедрый личный вклад в виде экспонатов из семейной коллекции. Тематика их была военной – статуи святого Михаила, гобелены с турецкой осадой Вены, огромный холст, изображающий марафонские болота с разбросанными по ним телами. Над медицинским креслом висело впечатляющее полотно с Кадмом, бросающим в землю драконьи зубы. Люциуш задался вопросом (даже вслух), разумен ли такой декор в помещениях для раненых солдат, но Циммер сказал, что эрцгерцог свято верит в целительную силу боевого духа и возражений не терпит. Разве драконьи зубы не превратились в храбрейших бойцов, основавших потом Фивы?

Более того, отметил Циммер, к чести эрцгерцогини Анны, она участвует в добровольческом движении. Конечно, в основном она просто читает военные стихи, а когда ухаживает за солдатами, прикасается к ним только выше пояса, не прикасается к лицам, не любит раны, если там есть кровь или гной.

– Так какие тогда любит? – спросил Люциуш.

– В общем, в основном она читает военные стихи, – сказал Циммер. – Но это все-таки добровольческое усилие.

Следовало отдать должное невероятному многообразию и постоянству медицинской профессии, если это учреждение могло хоть чем-то напомнить церквушку с воронкой в полу. Но не прошло и нескольких часов, как Люциуш погрузился в знакомую рутину. Да, отличия были. Раны здесь были старые, травмы стабилизировавшиеся, чтобы их лечить, требовалось большее упорство. Меньше перевязок, больше рубцов, больше контрактур. Маленькие грифельные доски в изножье кровати с именами и диагнозами. Впечатляющий набор металлических и кожаных устройств для закрепления. Фонограф, разумеется, – это же Австрия, страна Гайдна, Шуберта, Моцарта. Но столько всего было таким же. Морфий против боли. Фенобарбитал против судорог. Камфорное масло против всего. Хлорал против бессонницы.

В первый вечер он задержался надолго после того, как Циммер ушел домой. Пациентов было почти сто двадцать, и, в отличие от лемновицкого контингента, где речь, как правило, шла о простых переломах и ампутациях, все случаи были невероятно сложные. Поэтому, когда свет потушили, он взял груду папок с историями болезни и углубился в чтение. Анамнезы обычно составляли в госпиталях, откуда перевели больных; на полях Циммер нетвердой рукой писал свои заметки. Всё сплошь раны головы, и, читая, Люциуш вдруг вздрогнул, представив, что Маргарета рассказывает ему о них, как в ту первую ночь в Лемновицах. Это, пан лейтенант доктор, Грегор Браз из Праги, пулевое отверстие за ухом, потерял зрение; это Маркус Кобольд, сапер из Каринтии, чуть не похоронили заживо, с тех пор не прекращается тремор. Это Гельмут Мюллер, пехотинец, преподаватель рисования, обгорел во время сражения на Марне, самострел – стрелял в себя, узнав, что ослеп. Самуэль Кляйн, пан доктор, сын сапожника из Леопольдштадта, тупая травма над самым ухом. Это Золтан Лукач, гусар, сброшен с лошади, эпилепсия. Это Эгон Ротман, потерял память после взрыва магниевой бомбы в непосредственной близости. Это Матиас Шмидт, проникающая травма левого виска. Это Вернер Экк, синкопальный синдром; это Натан Бела, полный левосторонний паралич после облыжного обвинения в шпионаже; веревку успели перерезать до того, как он задохнулся. Это Генрих Рóстов, ранен штыком в правый висок, не может глотать. Это Фридрих Тиль, доктор. Это Ганс Бенеш. Это Бохомил Молнар. Мацей Кравец, Даниэль Лёв…

– Доктор.

Он открыл глаза. Перед ним стояла сестра с чашкой цикория в руках, от чашки поднимался пар.

– Вы заснули. Можете лечь в бывшей библиотеке, там есть походная кровать.

Женщина постарше – может быть, ровесница его матери. Накрахмаленный чепец в форме корабельного киля поднимался над лицом, испещренным оспенными отметинами. Она участливо смотрела на него.

– Спасибо. Простите…

– Нечего вам извиняться, доктор, – мягко сказала она. – Солдатам повезло, что вы так преданы делу. Но у нас сто восемнадцать пациентов. Вы их всех перепутаете, если станете торопиться.

Было почти четыре часа ночи. Он прошел за ней в библиотеку, небольшое помещение, обитое деревянными панелями, с созвездиями, нарисованными на потолке. Но книг не было – вместо них на него уставились десятки полуоформленных лиц, слепых или разрисованных. Лбы, носы, скулы.

– Я надеюсь, вам не помешает, – сказала сестра, увидев, куда он смотрит. – Это протезы, из меди и гуттаперчи. Чтобы прикрыть изуродованные части. Днем здесь мастерская.

Он внимательно осмотрел полку со странным чувством, что знакомится с пациентами, для которых сделаны эти протезы, – Кляйн, Лукач, Молнар, Экк.

– Нет-нет, не помешает. Хорошо, что такое делают.

– Да, доктор, хорошо. У многих есть жены, которые не в силах на них смотреть. И детишки орут, когда видят отцов. Нам очень повезло, что у нас есть маски. Когда пациенты выпишутся, на улице от них не станут шарахаться.

Люциуш ждал, что она продолжит, но она молчала. На секунду он пожалел, что она заговорила об этом, – он был готов к встрече с пациентами, а с их семьями – нет. В Лемновицах можно было заботиться только о пациентах, не воображая тех взволнованных родственников и друзей, что ждали их дома. Теперь это упущение казалось почти немыслимым. Что он себе воображал? Что они явились из незаселенных миров? Словно у него вовсе не было сострадания; тот врач, которым он недавно был, казался каким-то мальчишкой.

Он поблагодарил сестру, и она ушла, оставив его с аккуратно сложенным армейским одеялом, чья грубая поверхность и кисловатый запах казались знакомыми. Как одеяло из Лемновиц, на котором он лежал с Маргаретой в то утро у реки. Он накрылся им, не снимая сапог. Люциуш тревожился, что не заснет, что мысли о Хорвате снова застигнут его, но он и моргнуть не успел, а та же сестра явилась и сказала, что уже шесть и Циммер его ждет. И только тогда, быстро шагая ей вслед по мраморному полу коридора под потолком, разрисованным херувимами и облаками бурно цветущей сирени, он вдруг понял, что ему ничего не снилось.

15

В последующие месяцы он находил прибежище в объятиях Медицины.

День его начинался в шесть утра с обходов; в десять пациентов выводили в дворцовые сады для оздоровительных упражнений. В полдень обедали. В два наступало свободное время – карты, музыка. Маршевый ансамбль для одноруких, настольный теннис для одноногих, театральный кружок для тех, кто восстанавливал речь. В четыре пациенты мылись. В шесть снова ели. В семь те, кто был достаточно здоров, помогали с уборкой отделения. В восемь сестры гасили свет.

Он почти не покидал госпиталь, спал на походной кровати в библиотеке, зачастую ел с пациентами. Это были тихие трапезы, не то что в Лемновицах, где еда сопровождалась песнями и шнапсом, но все равно они объединяли присутствующих. А иногда он просто украдкой откусывал от польской колбасы, которую держал в кармане пальто.

Работал он, как правило, один. Не прошло и недели, как Циммер, которого больше всего интересовал кабинет с сокровищами герцогини на третьем этаже дворца, возложил на Люциуша все клинические обязанности.

И это, как вскоре понял Люциуш, было к лучшему. Врачей не хватало, и Вооруженные силы Австро-Венгерской империи не только выпускали студентов-медиков досрочно и призывали дантистов и ветеринаров на медицинскую службу, но и возвращали в строй пенсионеров вроде Циммера, патологов, специалистов по сравнительной анатомии, которые давно уже сменили белые халаты на фартуки патологоанатомов. Несмотря на прекрасно укомплектованную аптечку, Циммер считал, кажется, что большинство недугов превосходно лечится атропином, настаивал на патентованных снадобьях, о которых никто не слышал, и до сих пор прописывал молочную диету при пневмонии, хотя все приличные учебники начиная с 1900 года утверждали, что прописывать надо овсянку. Ему нравилась мантра «Смерть – часть жизни». И еще у Циммера было слабое зрение, засаленный монокль, который он то и дело терял, и мухи, на которых он охотился, размахивая своей мухобойкой с ручкой из слоновой кости, – Люциуш вскоре понял, что этих мух один лишь Циммер и видел.

Вначале, оставшись один, Люциуш испытал головокружительное ощущение, будто он снова попал в Лемновицы, снова стал полным профаном. Большинство сестер работали здесь с самого основания реабилитационной клиники и выполняли свои обязанности сноровисто и умело, хотя и с некоторой суровостью. Как и Маргарета, они не стеснялись его поправлять, хотя и не командовали им так явно, не перебивали, не читали проповедей. Но день шел за днем, и Люциуш стал привыкать. Он установил режим сна, еды и упражнений, велел применять терпентинное и эвкалиптовое масло при пневмонии, мазал воспаленные миндалины хлоридом железа. При запоре он прописывал касторовое масло, а при поносе – висмут. Он давал стрихнин пациентам с сердечной недостаточностью, говяжий бульон – при кожных инфекциях, морфий от боли и меланхолии. При апатии и ностальгии он полагался на сигареты, если только пациент не страдал кардионеврозом; в ход шли бром, миндальное молоко или бренди – в зависимости от того, что удавалось раздобыть сестрам.

Столкнувшись с более сложными случаями, Люциуш разыскивал своего старого профессора; как правило, тот сидел в позолоченном кабинете и курил табак из трубки, утащенной из кунсткамеры, с чашей из безоарового камня и резным мундштуком, сделанным, по уверению Циммера, из копчика любимого слуги Франца II.

– При всем уважении, герр профессор, я бы не стал брать это в рот.

Циммер выдувал кольца дыма, пока Люциуш рассказывал ему о пациентах с загадочными приступами боли или паралича. Профессор порой погружался в грезы, иногда Люциуш даже опасался, не случился ли у старика инсульт. Но, когда нужно было найти ответ, лицо Циммера озарялось, пальцы принимались нащупывать черепные нервы или скрученные пересечения пирамид продолговатого мозга, и он словно из воздуха извлекал точное и красивое объяснение. Как будто я снова вернулся в лекционный зал, думал Люциуш, слушаю стариков, столь одаренных в диагностике и столь беспомощных в лечении.

Иногда профессор расспрашивал Люциуша о пациентах, которых тот видел на фронте.

Циммер откидывался на спинку кресла, с упоением жевал чубук трубки и складывал руки на животе с видом человека, который только что насладился отменным обедом и готовится к десерту. Несомненно, Люциуш видел какую-нибудь необыкновенную патологию!

– Да, была необыкновенная патология, герр профессор.

– Говорят, встречаются великолепные, изумительные случаи военного невроза! Наши раны головы и позвоночника кажутся в сравнении такими тривиальными, такими скучными…

Люциуш смотрел на собственные руки.

– Были случаи, герр профессор, да…

И он рассказывал ему о пехотинце со скрюченными пальцами ног и перекрученной шеей, о сержанте-чехе, которому казалось, что он ест гниющие трупы, о поваре, который наткнулся на повешенную девушку с проколотым животом.

Он не мог заставить себя говорить о Хорвате. Он знал, что Циммера заинтересуют раскачивание взад-вперед, волшебный эффект веронала… Но Люциуш не искал научного объяснения и не хотел обсуждать чудеса. Его вера в чудеса привела к тому, что Хорват подвергся Anbinden. Ему хотелось узнать, доводилось ли самому Циммеру совершать такие ошибки, терял ли он пациентов, как потом искупал свою вину.

Как-то раз он подумал мельком: можно было бы рассказать Циммеру о молодом враче, страдающем от чувства вины и зимних видений. Как этот врач влюбился, и это, казалось, спасло его от собственного преступления, но потом потерял женщину, которую любил. Как он до сих пор чувствует ее присутствие каждую минуту: она наблюдает за ним, призывает к терпению с самыми трудными пациентами, радуется заживающим ранам. Как он скучает по ней. Проводит часы досуга, гуляя и гадая, как ему снова начать жить.

Вместо этого Люциуш рассказывал, как один пациент потерял правую ногу, которую отрезал сошедший с путей поезд, и из-за этого не мог двигать левой ногой.

– Поразительно, – говорил профессор. – И никакой раны. По крайней мере, видимой.

В апреле Люциуш осматривал солдата по фамилии Зимлер с пневмонией, когда внесли нового пациента на носилках, и он был так похож на Йожефа Хорвата, что у Люциуша потемнело в глазах, он испугался, что его стошнит.

– Доктор?

Зимлер смотрел на руку Люциуша, в которой дрожал стетоскоп. Он торопливо прижал стетоскоп к груди Зимлера и сжал его плечо.

– Дышите, – сказал он. – Так. Глубже. Дышите.

Новый пациент был австрийцем, череп его пробило снарядом. Как и Хорват, он, свернувшись, лежал в постели, но веронал ему не помогал. Иногда им удавалось распрямить ему ноги, уговорить сделать несколько шагов, но, как правило, он лишь смотрел перед собой непонимающим взглядом. Солдат не нуждался в срочной помощи, он пребывал в таком состоянии уже несколько месяцев. Но Люциуш постоянно возвращался к нему в течение дня, снова и снова проверял назначения, сам измерял давление и пульс. Садясь на край постели, он помогал ему есть, кормил с ложки, как Маргарета кормила Хорвата, и водил его, как Маргарета водила Хорвата, по коридорам дворца. В конце концов сестры положили этому конец. Незадолго до того, как солдата выписали домой все в том же состоянии, они сказали Люциушу: ваши усилия делают вам честь, но кормление, прогулки, занятия речью – это наши обязанности. Врачу нельзя посвящать все время уходу за одним пациентом. Он должен просто отдать распоряжения.

Дни становились длиннее, а он все чаще оказывался на Кранахгассе, 14.

Вначале это происходило почти случайно. Он приходил туда иногда полистать свои старые учебники, перекусить, узнать, есть ли письма (их не было). Но постепенно он почувствовал, как сам разрушает возведенные им же бастионы.

Он стал есть вместе с родителями. Несмотря на нехватку продовольствия, они питались хорошо – продукты покупала на черном рынке Ядвига у девушек, которые прогуливались по Нашмаркту с детскими колясками, набитыми свеклой или вязанками чеснока. Иногда еды было мало, иногда им доставалась подгнившая ржаная мука или прогорклое молоко, но по сравнению с остальным городом они чувствовали себя неплохо. Люциуш достаточно знал о голоде, чтобы испытывать чувство вины перед людьми с улицы, которые нападали на продуктовые составы и разоряли их, и, когда мог, приносил шоколад и пралине, контрабандой привезенные из Варшавы, в госпиталь, чтобы поделиться с пациентами. В июне явилась полиция и стала задавать вопросы: прошел слух, что в Ламбергском дворце подают десерты, в то время как остальной город голодает. Люциуш солгал: подарок благодарного пациента, сказал он им, но они упорствовали, пока он не сообразил, что они хотят получить свою долю.

Дома за столом никогда не говорили о его кошмарах в первые дни после возвращения, и мать никогда не упоминала свое вмешательство в его военную судьбу. Вместо этого она с любопытством расспрашивала его о буровых вышках Слободы-Рунгурски, поскольку ее все больше интересовали сталелитейные заводы в южной Польше. Полезно услышать рассказы очевидца, говорила она, выспрашивая, что он помнит о мостах и железных дорогах.

Но Люциуш чувствовал, что самые большие изменения произошли в отце. Майор в отставке Збигнев Кшелевский старался почаще оставаться наедине с сыном, чтобы снова и снова рассказывать ему о кавалерийских атаках – совсем не таких, как те, что довелось наблюдать Люциушу. И когда Люциуш находил в себе смелость задать самый трудный вопрос – снятся ли отцу битвы в Кустоце? видел ли он такое, что не может забыть? – отставной майор начинал рассказывать ему духоподъемные истории о героических товарищах, которые, истекая кровью, переползали через груду тел, чтобы пустить по итальянцам последнюю пулю из мушкета. Уже несколько месяцев отец Люциуша отказывался осознать, что его сын служил врачом, а не солдатом. Но когда до Збигнева наконец стало доходить истинное положение вещей, нечто странное начало происходить с Люциушем: казалось, разговаривая с отцом о военной форме и геральдике, он хотя бы на мгновение мог вернуться в те места, которые оставил.

Правда ли, что немецкие драгуны носят такие же островерхие каски, как и пехотинцы? – спрашивал отец. А гвардейские кирасиры больше не носят нагрудник? Но ведь Люциуш был на востоке, а кирасиры в основном на западе. А как он оценивает венгерскую кавалерию по сравнению с австрийской и германской?

Особенно отца интересовали уланы, которых Люциуш видел в стычке возле Лемновиц в самом начале. Его уланы. Но как возмутительно, что они теперь не носят кивер!

– Кивер делает их легкой мишенью для стрелков, отец.

Отец всплеснул руками:

– Ты думаешь, в наши времена не было стрелков? И без нагрудников?

– Отец, там было минус двадцать. Они были в шинелях, как и все.

– Ты думаешь, в наши времена не было морозов?

Но ничто не вызывало у отца такого интереса, как те семь или восемь минут, в течение которых Люциуш удирал от казаков. Вверх по склону! Через леса! А у них были сабли и мушкеты? И то и другое? Боже милосердный. А седла их видел? А у них на мундирах были нашиты газыри? Он слышал, что русские их отменили из экономии.

– Я не видел. Я спасался от погони.

– На гусарском коне!

– Да. Всадника убили. Я взял его коня.

Отец поглаживал усы, его глаза сверкали.

– Поразительно. Прямо взял и вскочил в седло!

И все же отца возмущала мысль о храбрых гусарах, обратившихся в бегство. Если бы на них были крылья, казаки бы крепко подумали, прежде чем нападать.

– Я объяснял тебе преимущества крыльев?

– Да, отец.

– Представляешь, какой ужас чувствует тот, кого преследует крылатый всадник с копьем наперевес?

– Да, ужасный ужас, отец.

Именно в этот момент Люциуш увидел во взгляде отца что-то очень похожее на любовь. И майор Кшелевский сделал то, чего на памяти Люциуша не делал никогда, – он протянул руку и нежно коснулся щеки сына.

– На гусарском коне! Это значит, что он погиб, а ты выжил. Мой сын! Пошел врачом, а даже казак не смог догнать тебя.

Но больше всего отцу нравилось сидеть с друзьями на крытой террасе, склонившись над военной картой. Никогда он еще не был так занят за все время своей отставки начиная с 1867 года. Но карта, как вскоре понял Люциуш, была не просто эксцентричным времяпровождением ностальгирующих старых солдат, которым нравилось облачаться в навощенные сапоги для верховой езды и парадные шлемы с кисточками. Многие из них все еще занимали армейские должности, или у них были такие же ностальгирующие друзья на армейских должностях, и на протяжении долгих часов за игрой в тарок и выпивкой они не говорили ни о чем, кроме войны. Карты, напечатанные в газетах, зачастую оказывались отчаянно неточными и, конечно, подвергались цензуре, отец же обновлял свою карту по нескольку раз на дню.

Проходили месяцы, и Люциуш наблюдал, как маленькие деревянные брусочки – зеленые, синие, красные, желтые и черные – борются за картонные пяди. И пока он позволял отцу рассуждать об устройстве западной системы траншей или о горных сражениях в Италии, его глаза возвращались к одной и той же точке, к левому краю буквы «т» в слове «Карпаты» и ниже, к букве «в» в слове «Надворная». Там крошечная насечка, такая же, как тысячи других, отмечала перепад высоты. Здесь. Как будто какое-то волшебство привязывало этот крошечный штрих к далеким горам.

Он думал: бои отступят, и железная дорога откроется, я вернусь и найду ее. Вот тут, в единственном месте, где я еще не искал.

Первые шесть месяцев 1917 года российская Седьмая армия – голубой брусок размером с его палец – держалась на Коломые, отбрасывая зловещую тень на штрих, отмечавший Лемновицы. В июне, к его ужасу, фигура стала продвигаться дальше: еще одно наступление, снова под командованием Брусилова. Но потом пришла весть, что русские солдаты, устав от боев, начали дезертировать.

К июлю российский брусок отступил к востоку. К августу даже поздним вечером он не отбрасывал злосчастной тени, поскольку Карпаты опять были заняты германским черным и австрийским зеленым.

Но у него не было никаких шансов попасть в Лемновицы. Осторожно, не желая всполошить Циммера, Люциуш пытался выяснить, возможна ли отправка на восток. Сначала клерк в медицинском штабе вроде бы живо отозвался на его предложение. Легко будет найти ему на замену волонтера, который захочет служить в венских тепличных условиях.

Боясь вмешательства матери, Люциуш дал адрес кафе. Потом он месяц ждал новостей, только чтобы узнать, что «его перевод не представляется целесообразным»; война в Галиции затихала, солдат постепенно переводили из прифронтовых госпиталей, и даже в Вене врачей уже не хватало. Это подтвердило его худшие опасения. Все лето он наблюдал, как растет численность пациентов; к сентябрю они поступали ежедневно, пришлось открывать отделения на втором и третьем этажах.

Потом, в ноябре, большевики захватили Зимний дворец в Петрограде, и между Россией и центральными державами начались мирные переговоры, которые в марте закончились заключением Брест-Литовского соглашения. Ни одно из этих событий не должно было существенно повлиять на непреходящее дело врачевания, если бы, по слухам (официальные источники сообщали гораздо меньшие числа), в российских лагерях не содержалось почти два миллиона австро-венгерских пленных, которые теперь должны были вернуться домой.

Поток солдат, уже и так возросший к Новому году, превратился в потоп. Они прибывали на поездах, ютясь в ледяных вагонах для скота и на крышах. Платформы на Северном вокзале пришлось превратить в импровизированные госпитали, поскольку на всех не хватало больниц. К тому времени дворец, крышу которого засыпало снегом, перестал быть неврологической клиникой. Казалось, Люциуш вернулся в полевой госпиталь. В дополнение к переломам и ампутациям пациенты привозили с собой малярию и волынскую лихорадку, обморожения, полученные русской зимой, холеру, подхваченную в лагерях. Циммер заболел пневмонией, и Люциуш вместе с сестрами оттаскивал позвякивающее реабилитационное оборудование, чтобы освободить место для дополнительных коек. Они раскладывали тюфяки и одеяла на полу. Когда появились первые случаи тифа, им доставили мобильную станцию дезинсекции и дезинфекции, с палаткой и ржавым бойлером, и установили ее под платанами на лужайке дворца.

Господи, откуда же столько солдат, думал порой Люциуш. Однако он ведь сам видел их миллионное великолепие, когда они маршировали на фронт. Казалось, война сворачивается, подчиняясь какой-то мистической силе тяготения. В течение зимы можно было прямо-таки прочитать события, происходившие в дальних краях, по грязи на брюках и сапогах солдат: темная, затхлая земля Бельгии, белая глина Доломитовых Альп, сосновые иголки, застрявшие в шерстяных носках тех, кто воевал в Карпатах. Выбившись из сил, он подал прошение в военное министерство, чтобы прислали еще одного врача, умолял эрцгерцогиню, просил мать употребить свое влияние. Но даже мать не могла победить тиф. В конце концов эрцгерцогиня послала консультанта, который должен был помогать Люциушу каждое второе воскресенье. Это был австриец из Инсбрука, который слушал байки Циммера с плохо скрытым ужасом. Люциушу выдали передвижную бактериологическую лабораторию, чтобы подсчитывать микрофлору в ранах, но не дали эозина, чтобы прокрашивать стекла; у него был теперь рентгеновский аппарат, чтобы облегчить извлечение инородных тел, но в нем вечно не хватало пластинок. Резина назогастральных трубок была старой и потрескавшейся, и мухи хмелели от смеси глюкозы и морфия, которая вытекала на постели пациентов. Каждую неделю кончался фенобарбитал, который использовали от судорог. В марте, когда опять не хватало топлива, они не смогли дождаться весны и срубили на растопку печей платаны.

В апреле, вконец измотавшись, он получил записку от матери – она приглашала его на обед.

Записка была послана с нарочным – маленьким человечком в ливрее и тирольской шляпе, из-под ленты которой расходились веером перья дрозда. Мать впервые писала ему в клинику. В записке не содержалось никакого объяснения.

– Ничего не случилось? – спросил Люциуш. В руках он держал большой шприц, которым откачивал кровь, медленно собиравшуюся вокруг легкого одного из пациентов.

Человечек покачал головой.

– Она предупредила, что вы можете задать такой вопрос. Нет, ничего не случилось. Мадам сказала, что просто по вам соскучилась.

Это было маловероятно, и мать знала, что он не поверит. Но таким образом она отрезала ему возможность отклонить приглашение.

Он не выходил из госпиталя уже две недели. На улицах растаял последний снег, между булыжниками мостовой проклюнулись побеги иван-чая и примулы. Небольшая колонна детей из Общества военных сирот маршировала по Гюртелю под аккомпанемент сурового барабанщика. Воздух был прохладным, порой дуновение приносило запах навоза от вереницы фиакров, праздно стоящих в ожидании пассажиров.

Когда он пришел, мать сидела одна за длинным обеденным столом, который семейство привезло с собой при переезде в Вену. На ней было плиссированное платье из бледно-голубого шелка. Шея обмотана жемчужным ожерельем в несколько рядов, на руках витые серебряные браслеты. Она не решилась бы выйти из дому в таком виде: среди толп, одетых в обноски, наряд выглядел бы непатриотично. Осанка воинственная, волосы скручены в тугой узел.

Угол стола был уютно накрыт на двоих, тот самый угол, на котором влюбленный ягеллонский принц вырезал инициалы своей возлюбленной, – так любила хвастаться мать, хотя вся семья знала, что это сделал старший брат Люциуша, Владислав.

Он поцеловал ей руку.

– А отец?

– На охоте, с Касиновским.

Герцогом Бельско-Бялским и Катовицким.

– Это тот, слепой?

– Не совсем слепой, Люциуш.

– Мама не боится, что он случайно пристрелит отца?

Она улыбнулась, показав безупречные зубы. Самый короткий путь к ее сердцу лежал через насмешки над другими аристократическими семьями.

– Нет, если только нам не придется вешать на стену его голову, – сказала она. – После этих зебу у нас совсем не осталось места. – И она кивнула на прилегающую террасу, где красовались ряды трофеев.

– Это ибексы, мама.

– Конечно. – Она дотронулась до виска. – Мой ученый сын. – Она опустила руку. – Ты, должно быть, страшно голоден, вас же там кормят помоями. Приступим?

Они сели. Спиной он опирался на атласную подушку, эта деталь не ускользнула от его внимания – обычно мать хвалила кресла, украшенные резными розочками в стиле рококо, за то, что они не дают гостям устроиться слишком удобно и остаться слишком надолго. Разговор не будет коротким, подумал он. Стол был накрыт камчатной скатертью, в вазе стояли белые и желтые тюльпаны. Фарфоровая посуда и хрустальные фужеры располагались так, что мать оказалась во главе стола, а он по ее правую руку. Он сидел спиной к огромному камину. Камин достаточно велик, говорила она, чтобы зажарить в нем Франца Иосифа, образно выражаясь. Шутка, конечно, но он заметил, что она заменила юбилейную императорскую керамику, которая когда-то гордо украшала каминную полку. Ему открывался вид на окно, ей – на всю длину стола и на портреты предков в мехах и доспехах, на колонны желтого мрамора, отделявшие комнату от террасы.

Вошла Ядвига, в черном платье с высоким воротником, в кружевном фартуке, толкая перед собой тележку с их обедом: голубцы в томатном соусе со сметаной, тарелка с кровяной колбасой, картофель, запеченный с майораном и луком, свиная вырезка с грибной подливой. Выложенные рядком вареники с уткой.

– О боже, – сказал Люциуш, переводя взгляд на мать. – Вы, кажется, собрали дань со всего города.

Он знал, как рискованно делать покупки на черном рынке. Газеты с удовольствием писали об арестах контрабандистов. Даже на Кранахгассе, 14 несколько месяцев не видели говядины.

Ядвига с достоинством присела в реверансе и исчезла за створчатыми дверьми. Обычно она прислуживала во время еды; мать, видимо, распорядилась оставить их одних.

– Ешь, Люциуш, – сказала мать.

Пока он ел, она говорила о политике, о гражданской войне в России, о новых международных соглашениях, о сварах в австрийском командовании. Хвалила президента Вильсона и его «Четырнадцать пунктов», радовалась перспективе независимой Польши. Настоящей независимой Польши, с территорией, на которой живут настоящие поляки, со свободным и безопасным выходом…

– …к морю, – подхватил Люциуш. – Я знаю.

Это только вопрос времени, сказала она. Море! Давненько Польша не мочила ног, с 1795 года.

Но Люциуш уже понимал: все это прелюдия к какому-то другому разговору.

Мать замолчала, дотронулась до жемчугов на шее. Ее взгляд скользнул по его лицу, по камину, по фарфоровым часам с Ганнибалом и его слонами, висевшими над дальним комодом, по портрету Собеского на стене, в леопардовой накидке и лавровом венке. Она остановила на нем взгляд, будто советуясь, а потом ее глаза снова обратились к Люциушу. У него было такое чувство, словно над ним кружит хищная птица – трепещет крыльями, готовится напасть.

– Я думаю, ты должен взять жену.

Его нож застыл над вареником. Жену. Он с трудом проглотил то, что было во рту.

– Да, мама. Продолжайте.

Дом Габсбургов обречен, сказала она, Люциуш должен это понимать. Будущее уже не за титулом, а за капиталом. Его братья женаты на графинях, его сестра замужем за маркграфом, все они носители титулов в том мире, который не проживет и года. Она видит будущее: оно уютно устроилось на мягких диванах в гостиных, чьи хозяева владеют сталелитейными заводами, нефтяными месторождениями и шахтами.

Он заставил себя положить в рот еще кусок.

– Вы шутите, мама.

– Мой сын считает, что я склонна шутить?

Она не притронулась к еде на своей тарелке. Он видел, что она выжидает. Люциуш с осторожностью перешел в наступление.

– Я почти все ночи провожу в госпитале. С возвращением военнопленных все только осложнилось. Едва ли из меня получится преданный муж…

– Прости, – прервала она. – Здесь кто-то говорил о преданности? Мой сын один из немногих мужчин в Вене, не ставший ни инвалидом, ни дезертиром. Сколько бы времени ты ни уделял жене, она должна быть довольна.

Он вглядывался в мать, пытаясь оценить степень ее убежденности. Она улыбалась, хотя улыбка выглядела скорее как оскал. Теперь он понимал, почему для этого разговора потребовалось отсутствие отца, – его отец все еще не расстался с такими иллюзиями, как романтическая любовь.

– Это очень неожиданно, – сказал он наконец. – Мне понадобится время, чтобы подумать.

– Нет, Люциуш, времени на размышления нет. Мужчины уже возвращаются с фронта. Брачный рынок такой же, как всякий другой. Весьма оборотный рынок к тому же. Представь, какое влияние на предложение и спрос окажет перемирие.

Люциуш откинулся назад и скрестил руки. Над ним мерцали свечи массивного канделябра, сделанного из оленьих рогов. Он посмотрел в окно, на квадрат вечернего неба.

– Мама весьма прямолинейна.

– Мои интересы – твои интересы, – сказала она, сидя совершенно неподвижно. – Тебе сколько лет?

– Мама, право. Что за вопрос. Хочется верить, что вы присутствовали при моем рождении.

– Я хочу, чтобы ты ответил.

– Мама…

– Сколько?

Он вздохнул и сдался:

– Двадцать шесть.

– Расскажи мне о девушке, которую ты оставил в Галиции.

– Что?

Теперь она в первый раз взялась за нож и вилку, перенесла единственный вареник с нагретого блюда на свою тарелку и надрезала его; из уголка вырвалось крошечное облачко пара.

– Я жду, Люциуш. Рассказывай. Иначе я решу, что ты извращенец, хотя для этого у тебя недостает куража. Была какая-то девушка.

В окне над ее головой стайка скворцов поднялась с соседней крыши, словно вырвавшись из шляпы фокусника. Они взлетели вверх, закрутившись пружиной, прежде чем взорваться широким, трепещущим кругом.

Он медленно произнес:

– Я работал в полковом госпитале, как я много раз вам говорил.

– Да, да, конечно.

– Там не было девушек.

– Ну конечно. Ни единой медсестры. Интересный госпиталь, без сестер.

– Там была одна сестра милосердия. Из ордена Святой Екатерины.

На секунду он увидел ее – смеющееся лицо над своим лицом, берег реки, кожа, прохладная от воды и теплая от солнца.

– Хорошенькая?

– Мама. Я удивляюсь вам.

– Полька или австрийка? Могу я спросить, из какой семьи? Люциуш, у тебя покраснели уши.

– Никого не было, я же сказал.

– Нет? А кому же ты писал все эти письма, которые так старательно разрывал на кусочки? Почему ты все время проверял почту?

Пауза; нет ответа. Он мог сказать, что писал Фейерману или другому товарищу. Но они оба знали, что мать победила.

– Люциуш… – Она наклонилась вперед и положила ладонь на его руку. – Можно, я дам тебе материнский совет? Ты дома уже почти два года. Если бы она хотела, она написала бы тебе. Если только она грамотная.

Дверь позади них открылась, и в нее просунулась голова Ядвиги, проверявшей, не надо ли убрать со стола. Мать помахала рукой, прогоняя ее. Скворцы тем временем вернулись – водоворот, дуга, большая птица. Не два года, хотелось ему сказать, всего четырнадцать месяцев. Но это не считая времени, когда он искал ее, переезжая с места на место на поездах.

Теперь мать говорила мягче.

– Ты ведешь себя так, как будто я против тебя. Но это… – она сжала его руку, – это я. Это моя плоть. Ты не можешь вечно прятаться в госпитале. Мы говорим о твоей жизни.

Она убрала руку, села прямо, осанка ее по-прежнему была изумительной. Она достала длинную сигарету из серебряного портсигара.

Он сказал:

– А я-то думал, мы говорили о капитале.

– Ну я ведь не прошу, чтобы ты женился на прачке. Я составлю меню. Ты выберешь блюдо.

Возвратившись в свое отделение, Люциуш ждал, что скоро нарочный прибудет с новой депешей. Но Агнешка Кшелевская, как он позже осознал, была куда умнее. Она сказала вслух то, в чем он не мог признаться себе все эти месяцы. Сколько можно пребывать в трауре? Он объездил половину госпиталей в северной Галиции в поисках Маргареты. Он сделал все, что мог, – разве что лично не отправился в Лемновицы, что без разрешения начальства означало бы дезертирство.

Были и другие мысли, которые он гнал от себя, но они неизбежно возвращались. Маргарета, в конце концов, тоже могла бы с ним связаться. Если даже ей нельзя никуда ехать, она знает его имя, умеет писать. Это было бы совсем нетрудно. Медицинская сестра может затеряться в хаосе перемещений, иное дело лейтенант-медик. Если письма доходили до него в горный полевой госпиталь, тем более письмо дошло бы в Вену. Он писал Фейерману, указывая на конверте только имя и полк; полевая почта не требовала даже марки.

Еще неделю он ждал нарочного от матери, но тщетно. И не по недосмотру. Недосмотров его мать не допускала. Зерно было посеяно, она давала ему время взрасти.

К тому же была весна. По всему городу, на бульварах, в парках он видел солдат, воссоединившихся со своими возлюбленными. Юбки стали немного короче. Он не знал отчего – то ли из-за нехватки ткани, то ли из-за погоды, то ли от легкомыслия, которое охватило всех после стольких трудностей. Но повсюду были открытые щиколотки и шеи. Поскольку все драгоценности были предположительно отданы на военные нужды, девушки стали украшать себя полевыми цветами, собранными в заброшенных садах, продевали их в петлицы, крепили к шляпкам. Теперь, когда его пациентов навещали родные, он видел, как молодые жены заботятся о раненых мужьях, и чувствовал укол желания. Безумием было завидовать солдату, парализованному ниже шеи, или тому, кто принужден был надевать жестяную маску, чтобы не пугать собственных детей. Но жены всегда так принаряжались, так прелестно звучал акцент – чешский, словенский, – и иногда, когда они благодарили его, они даже протягивали ему руки. Всего на мгновенье, и он не подносил их к губам, а просто легко пожимал, принимая их благодарность, как будто в кругу друзей.

А иногда он слышал шуршание простыней в углу. Вспыхнувшие щеки, возня с юбкой, расстегнутая пуговица на блузке. Это неважно, говорил он себе, хорошо, что солдаты могут сорвать это мимолетное удовольствие. Но томление в груди было тут как тут, невозможно было его отрицать.

Чтобы справиться со всем этим – с весной, толпами, материнским советом, хорошенькими солдатскими женами, – он снова начал совершать прогулки. Мимо дворцов на Ландштрассе, казарм возле Карлсплац, мимо проституток, прохаживающихся по лишенному деревьев Рингу. Мимо заколоченного здания Оперы, мимо статуи Гете в Императорском парке, по маргариткам, растущим прямо под ногами. К каналу, к собору Святого Стефана, к Северному вокзалу – смотреть, как прибывают поезда.

Однажды поздним апрельским вечером, когда его на несколько часов подменил приходящий консультант, Люциуш обнаружил себя в парке Марии Йозефы, возле Арсенала и Южного вокзала. Почти всю неделю шел дождь, а теперь распогодилось, и парк был запружен семьями, нежными парочками и компаниями солдат, получивших увольнительную. Солдаты флиртовали с гувернантками и с девицами, торгующими всякой мелочью. Он принес с собой пару выпусков «Военно-медицинского журнала» и устроился на скамейке посреди парка, недалеко от пустого фонтана, где Нептун, выбеленный голубиным пометом, вздымался над стаей дельфинов, плывущих по мраморным волнам. Воздух был влажный, небо низкое, цвета вороненой стали. Он пытался читать, но мысли его постоянно возвращались к Маргарете и к предложению матери, и вдруг он услышал взрыв смеха из толпы, собравшейся на аллее за ракитником, недалеко от главного входа.

Вначале он не обращал внимания на шум. Улицы кишели бродячими артистами: они играли на скрипках и аккордеонах, показывали фокусы. Зачастую это были ветераны, и он приближался к ним с осторожностью, боясь воспоминаний, которые они вызывали. Но гуляющие явно получали от представления гораздо больше удовольствия, чем он от статьи о психозах, вызванных голодом, поэтому он поднялся и пошел к толпе, собравшейся вокруг шарманщика и медведя.

Шарманка стояла на коляске с большими черными колесами, как у дилижанса, с лакированными ободами; железная ручка была обита плюшем. На крышку шарманки было накинуто покрывало, а корпус расписан блестящими зелеными завитками и ягодами земляники. И еще на нем позолоченным витиеватым шрифтом было выведено имя, неразличимое на расстоянии.

Медведь оказался в действительности коренастым человечком, полностью скрытым в настоящей медвежьей шкуре, только лапы были отрезаны, а руки и ноги танцора продеты в дырки. В этом было что-то первобытное и одновременно ужасное. Большая часть медвежьего черепа была удалена, и кожа натянулась неровно: нос был скособочен, одно ухо выше другого – все это мучительно напоминало Люциушу перекошенные гримасы пациентов, раненных в лицо. На месте глаз красовались белые ракушки с намалеванными красными зрачками.

Танцор выглядывал изо рта медведя, который был широко открыт, а губы были закреплены так, чтобы казалось, будто зверь скалится. Шарманка играла тарантеллу. Медведь кувыркался, крутился и как раз закончил танец с грудастой девицей в ситцевом розовом платье с оборками, когда легкая морось перешла в дождь.

По толпе прошел стон; сначала шарманщик просто получше прикрыл шарманку, а медведь продолжал танцевать. Тут и там с треском открывались зонтики, парочки теснее прижимались друг к другу, женщины накидывали шали на голову. Люциуш засунул журнал под пальто. Потом небо потемнело, как будто что-то огромное проплыло и закрыло солнце – цеппелин или гигантская птица. Дождь перешел в ливень. Тарантелла замолкла, шарманщик торопливо укутал шарманку, медведь снял голову с плеч и пошел с ней по кругу собирать дань.

Люциуш, который без особых на то оснований считал, что чувствует погоду, не взял с собой зонтика. В конце аллеи была беседка, и он спешил к ней вместе с веселой стайкой фабричных работниц, когда взгляд его вдруг упал на фигуру, проходящую мимо поникших кустов сирени в направлении Южного вокзала.

Люциуш застыл на месте.

Белая блузка. Юбка из грубой синей фланели. Темно-синяя шаль, золотая памятная лента на запястье.

Уже не в монашеском одеянии, подумал он, но это была самая неважная загадка из всех.

Толпа обтекала его.

– Маргарета!

Но она была слишком далеко, люди кричали и смеялись слишком громко. Он зашагал быстрее, подпрыгнул, перешел на бег, столкнулся с парочкой, которая бежала, пытаясь прикрыться блестевшей от дождя газетой. Еще одно столкновение – на этот раз с мужчиной, который нес на руках собаку. Казалось, что толпа сгущается: полицейский в черном плаще, трое молодых людей в котелках, женщина с брыкающимся ребенком. Он проталкивался сквозь них, даже не извиняясь, оставляя за собой маленькие вихри негодования.

Она вошла в широкую людскую реку, которая текла из парка к убежищу вокзала. Он следовал за ней, «Военно-медицинский журнал» теперь служил ему козырьком, защищая от дождя глаза, чтобы не потерять ее из вида. Переходя улицу, Люциуш чуть не распорол живот о декоративный металлический обод фиакра, возница в пелерине выругался, кнут просвистел совсем близко. Еще одна лошадь, еще один фиакр, скрипучие колеса разбрызгивают воду, еще один крик. Телега, автомобиль – казалось, весь транспорт имперской столицы сговорился преградить ему дорогу. Он снова услышал ржание лошади, уклонился, взметнулась грива. Вокзал был уже прямо перед ним, серо-белая громада, колонны вздымаются вверх, к мраморным рыцарям и грифонам, высоко в дымке дождя – фигура Победы. У подножия – толпа. Он пробегал глазами платки на головах женщин, разноцветные юбки и блузки. Зонтики закрывались, когда их владельцы входили под крышу аркады. Он потерял ее. Во второй раз.

Все еще прикрываясь журналом, он медленно пробирался вперед, внешне спокойный и собранный, но внутри все бушевало, чувства были обострены, глаза вбирали в себя все сразу. Люди были везде! Сколько же народу в этом чертовом городе! Сколько расцветок блузок, сколько узоров ситца! Сколько фланелевых юбок и лент, сколько шалей и лиц под ними, розовых лиц, и серых, и землистых, прочерченных морщинами, немолодых, с тяжелой челюстью, с короткой шеей, с длинной шеей и низким лбом, долихоцефальных и брахицефальных; утомленные лица, надменные лица, сластолюбивые, безразличные, разгоряченные и бледные, блестящие от дождя…

И – нет, нигде нет. Он выбрался из толпы и пробежал вдоль аркады, заглядывая внутрь, выглядывая шаль, ленту. Дождь усилился. Кто-то толкнул его в спину. Звонок: трамвай выпустил пассажиров, и они припустили к сухому укрытию.

Он вошел внутрь, прошел по главному вестибюлю – высокие газовые лампы мигали в своих янтарных шарах. Колонны с каннелюрами поднимались к высоким потолкам; толпы сновали вверх и вниз по огромным лестницам, которые вели по направлению к путям. Люциуша несло к платформам, и ему пришлось с боем вырываться из потока, одновременно крутя головой, чтобы не пропустить никого вокруг. Его мучили неизбежные вопросы: почему здесь, как, что означает памятная лента, которую носят по мертвым и пропавшим, если только она носит ее не по нему?

В нос ударил запах пудры из корзин двух торговок сухими цветами, которые бесцеремонно расселись прямо на ступеньках в своих пышных юбках.

Он снова пошел в толпе и вышел наружу; еще один трамвай, серебристо блестящий на дожде, с содроганием встал на остановке.

И тут он снова увидел ее: блузка, золотая лента; она вышла из аркады и заспешила по дорожке вдоль трамвайных путей к пешеходному туннелю. Юбка колыхалась от быстрой ходьбы знакомым движением. Он вспомнил высокую траву, тропинку в лесу. Так в тот день она удалялась от него, вся в слезах. Он побежал.

Мимо клумб, проложенных вдоль тротуара, пустых, если не считать торчащие пни. Лавируя между раскрашенными оградительными столбами и пассажирами, высыпавшими из еще одного трамвая. Тоннель был темным, шорох крыльев в стропилах, воздух тяжелый от запаха шерсти и человеческого дыхания. Выйдя обратно на свет, он увидел ее на дальней стороне кругового перекрестка, все еще вне пределов слышимости, она сворачивала с бульваров в какую-то улочку. Лицо его горело, он чувствовал тяжесть лет, месяцев, видел все, что вернется к нему. Она была уже осязаема, всего в квартале от него, и он уже предвкушал, каково это будет – обнять ее, утешить и быть утешенным, поцеловать ее губы, мокрые от воды, как тогда, на берегу реки.

Он крикнул, но его зов заглушил свисток поезда. Он наступил в лужу, подвернул ногу, споткнулся, но не упал. Снова выкрикнул ее имя. Но она уже говорила с мужчиной, стоявшим в проеме открытой двери, и вдруг исчезла внутри. У Люциуша была лишь секунда, чтобы охватить взглядом эту боковую улочку, ящики и телеги, порванные навесы над лавочками, балконы с развешенным мокрым бельем. Потом мужчина оторвался от дверного проема и шагнул ему навстречу.

Белая рубашка, заплатки на локтях, потрепанная коричневая жилетка. Длинные, ухоженные усы, гладкий купол головы. Один глаз застывший, контуры радужки расплываются и тонут в молочно-белой мути. Незнакомый акцент.

– Что вам нужно?

Но Люциуш смотрел мимо него, на крыльцо.

Она стояла там, в безопасности, на третьей ступеньке, под фонарем, который отбрасывал ее тень на противоположную стену. Она сняла шаль, и влажные волосы завивались кольцами вокруг шеи. От блузки шел легкий пар, грудь вздымалась.

Теперь было понятно, почему он ошибся: эти высокие скулы, этот взгляд, этот рот.

Дождь стих, маленькая улочка начала оживать. Из окон потянуло чем-то жареным. Что-то выкрикивал голос на незнакомом языке. Он снова взглянул на молодую женщину, которая встала между двумя перекрученными кариатидами, охранявшими вход. Она подняла руку, чтобы зачесать назад волосы, лента скользнула по запястью.

Всплыло воспоминание о той ночи, когда он гнался за Маргаретой, следуя за серой фигурой в тумане. Та молодая крестьянка с винтовкой в горной долине – как она что-то прокричала, подняла винтовку, прицелилась. Предостережение, подумал он. Которого он не послушался, снова погнавшись за призраком.

Его волосы прилипли к лицу, пальто намокло, он чувствовал, как дождь капает с затылка и стекает между лопатками.

– Простите, – пробормотал Люциуш, смущенный тем, как сильна была надежда. Он снова посмотрел на девушку; как ученый он понимал, что произошло – дождь, призрак, таинственная химия памяти, – так магический кристалл возникает из раствора, прежде чем снова исчезнуть в глубине.

Он слегка поклонился с тем почтительным видом, какой его учили принимать в детстве при знакомстве с новыми людьми. Учитывая обстоятельства, это выглядело нелепо. Но так было принято в их кругу, а он оставался сыном своей матери.

16

На этот раз Люциуш сам отправился к матери – с мрачным намерением завершить начатое ею.

Он застал ее на террасе за чтением отраслевого журнала Шахтерской ассоциации, который она аккуратно сложила, прежде чем отодвинуть на край стола. Казалось, она искренне ему рада. Как прекрасно, что он наконец решился, заметила она почти небрежно, словно им обоим было очевидно, что для этого просто должно было минуть некоторое время.

Не прошло и дня, как мать уже назначила расписание необходимых визитов. Сначала, разумеется, к портному, потом к цирюльнику, чтобы разобраться – она провела по лбу, изображая его вихор, – с этим вот. А потом к делу – начнем с четырех, чтобы у него была возможность сравнить; если эти его не устроят, она подумает, как удовлетворить его вкус.

– Улыбнись, – сказала она ему. – Ты собираешься свататься, а не изгонять бесов.

Он принужденно улыбнулся, внутренне дивясь ее выбору слов.

Как и ожидалось, мать сопровождала его в этих визитах.

Четыре встречи в четыре субботних дня, в четырех гостиных, переполненных сверкающими мраморными статуями, туго набитыми диванами и пестрыми, безвкусными семейными портретами, которые вызывали такое высокомерное подрагивание материнских ноздрей, что он ожидал отмены каждой из встреч еще до ее начала. Все это были дочери промышленников. Катерина Словода, Мария Ростокловская, Вильгельмина Шмидт, Кристина Сюч. Единственные дочери владельца металлургических заводов (чеха), изготовителя железнодорожных вагонов (поляка), организатора оружейного производства (немца) и крупнейшего венгерского производителя бурого угля. Все хорошенькие. А как же, сказала мадам Кшелевская, у них у всех были хорошенькие матери, которые пошли замуж за большие деньги.

Как и предполагала мать, они все страшно боялись остаться старыми девами и понимали, что их ждет серьезная конкуренция. Но ни она, ни Люциуш не представляли, как отчаянно жалко это будет выглядеть. Катерина, которую воткнули между родителями, разнервничалась так, что у нее пошла носом кровь, и Люциуш хлопотал возле откидного кресла, промокая ее ноздри носовым платком. Мария, в шляпке, на которой были вышиты оперенные останки голубя, так сильно сдавила свою болонку, что та попыталась ее тяпнуть и скрылась под бидермейеровским стулом. Кристина попросила родителей обеих сторон удалиться, обменявшись со своей матерью заговорщическим взглядом. Когда дверь закрыли, она подалась вперед и сказала Люциушу, что ему не придется ждать брачной ночи. Он не сразу понял. Ее брови со значением поднялись и опустились. Нервный тик? Что, двусторонний? Затылочно-лобной мышцы? Не может… но… а, понятно!

Даже бедная Вильгельмина, чей выбор чтения уморил бы благочестием и архиепископа, была одета в платье с таким вырезом, что мать не сдержалась и тихонько по-польски отметила невежество девушки в области современных изобретений вроде лифчика. По бокам от декольте у девушки располагались патриотические медали. На протяжении десяти минут, пока фрау Шмидт восхваляла дочь, Вильгельмина выпячивала грудь, а Люциуш заставлял себя любоваться россыпью рубинов на ее тиаре. Приняв это за скромность, бедняжка выдвинулась в их сторону еще решительнее, пока мать Люциуша, с видом крайне раздраженным, не прервала ее попытки царственным жестом:

– Вполне достаточно. Мать уже рассказала нам о твоих достоинствах, детка.

– Простите?

– Твоя грудь, дитя. Она – как это вы говорите по-немецки – нам угрожает. Ты свалишься с дивана.

На мгновение воцарилась изумленная тишина. Его мать, разумеется, прекрасно, идеально говорила по-немецки, что не ускользнуло от внимания хозяев.

– Но я… я же… я… – начала бедняжка Вильгельмина под звон своего патриотического иконостаса, но тут ее мать воскликнула Apfelstrudel! – хватая пирожное с серебряного подноса и вгрызаясь в него с треском в облаке сахарной пудры.

После каждого из таких провалов Люциуш испытывал что-то вроде злорадства, его верность памяти Маргареты как будто находила опору, а в душе поселялось легкое разочарование. Именно это он чувствовал накануне пятой аудиенции, предметом которой была Наташа Боршовская, младшая дочь генерала Польского легиона Боршовского, про которого в кругах, где вовсю шла подготовка к независимости Польши, утверждали, что ему открыта прямая дорога к командованию южной группировкой войск в стране.

Они встретились третьего мая, на приеме, который его родители организовали в честь польской конституции 1791 года. Люциуш беседовал с отцом, когда Наташа вошла под руку с генералом Боршовским – пожилым человеком в шлеме с плюмажем и таким количеством наград, что издалека казалось, будто он облачен в кольчугу. Она с благодарностью улыбнулась слуге, принявшему ее палантин, и Люциуш был уверен, что на мгновение все разговоры в зале прекратились. Он почти надеялся, что это не она. Слишком хороша; смутный ужас, не отпускавший его на большинстве светских приемов, сдавил горло. Он подумал, не сбежать ли. Но отец тоже их увидел, повернувшись одновременно с Люциушем, как сочлененная деталь часового механизма. А мать на другой стороне зала заметила и появление генерала, и реакцию мужа и сына.

Она не теряла времени. Стремительно проплыв по паркетному полу, подвела их друг к другу. Люциуш – Наташа Боршовская. Наташа – мой сын. Старый Збигнев, все еще по-старосветски очаровательный, уже подносил ее руку к губам.

– Enchanté.

Мадам Кшелевская мягко оттеснила мужа. Может быть, молодые люди хотят поговорить, познакомиться? Терраса, кажется, свободна. Ядвига принесет им напитки.

На ней было шелковое платье, небесно-голубое, свободное, без рукавов, и длинные шелковые перчатки. Длинное жемчужное ожерелье было перехвачено узлом на уровне грудины. Позже он узнал, что волосы у нее длинные, но в тот день они сложным узлом были подобраны вверх, открывая шею.

Они уселись у торца низкого столика с инкрустацией в виде лесной сцены. Нимфа скрывалась от стрел Купидона. Он молчал, терзаясь внезапно снова возникшей угрозой заикания, и старался понять, что невежливее – смотреть во все глаза или опустить взгляд. Выбрал первое. Она глубоко затянулась гвоздичной сигаретой, медленно осматривая комнату со свисающими из горшков папоротниками, шахматным узором на полу, роялем в углу, большим столом с картой военных действий.

Потом она повернулась к нему с улыбкой.

– Привет.

– Привет!

Получилось громковато. Он подумал, что разговор на этом и закончится. Но она быстро поняла его затруднение. После ее возвращения из поездки все вокруг только о нем и говорят, сказала она. Отец сказал – это герой войны, спасся от казацкой атаки в Карпатах. А сейчас руководит благотворительным госпиталем герцогини. Медицина ее очень занимает. Неврология. Он читал «Толкование сновидений»?

Нет еще.

– Ну как же так. Я вам дам свой экземпляр, если вас не смутят пометки. Скажете, как вам понравилось.

Если она заметила, что уши его покраснели, то никак не дала этого знать. Его мать говорила ее отцу, что студентом он серьезно изучал возможности рентгена. Он еще этим занимается? Однажды, перед самой войной, ее ради шутки просветили – пластинка до сих пор у нее, на ней видны контуры колец, ожерелья, всего. Ей кажется, что их, поляков, связывают с радиацией патриотические чувства. Ребенком она даже как-то раз видела мадам Кюри в Париже и много лет не сомневалась, что свою дочку назовет Марией. А Люциуш с ней не встречался во время своих исследований? Ах, как глупо считать, что только из-за занятий радиографией…

Встречался!

Рассказ зажег огонь в ее глазах. Русалка? А нельзя ее как-то увидеть? Не может ли он провести ее на медицинский факультет?

– Нет, но… подождите, – сказал он.

Он бросился наверх, прыгая через две ступеньки.

Пластинка так и лежала там, на самой верхней полке, в бумажной папке среди книг. Он чуть не свалился с лестницы на обратном пути.

– Невероятно! – Она подняла картинку на свет. – Кто же такое придумал? Вот в чем загадка. И кого пытался одурачить?

Он внезапно понял, что именно этим вопросом всегда и мучился.

На дальнем конце длинного столика, разделявшего их, стояла пепельница. Она могла бы попросить, чтобы он ее подвинул, но вместо этого скромно прижала платье к груди, склоняясь вперед, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, а потом, поправляя выпроставшийся локон, на мгновение его отпустила.

Сватовство проходило, как заметила Наташа, в манере восемнадцатого века и состояло главным образом из переговоров матери Люциуша с генералом Боршовским. Они поженились в начале августа 1918 года, незадолго до ее двадцать первого дня рождения. Церемония была скромная; оба семейства считали, что демонстративная роскошь неуместна в текущей политической обстановке. Наташа поначалу предлагала провести медовый месяц в семейном поместье близ Зальцбурга, но это значило, что Люциушу пришлось бы оставить своих пациентов на Циммера, который после пневмонии стал еще рассеяннее, чем прежде. Поэтому они провели брачную ночь в гостинице «Империал» – после шумного ужина, в ходе которого оба отца напились и стали распевать уланские песни, пока его мать не кивнула молодым, пусть, мол, идут.

Поднявшись в свои покои, Люциуш и Наташа погрузились в молчание. Она принесла с собой стеклянную фляжку с миндальной настойкой и налила две рюмки. Это немного помогло. Его весь день преследовал образ Маргареты – казалось, что она появится в церкви, или на свадебном ужине, или столкнется с новобрачными на лестнице. Представить это было почти невозможно – Маргарета в своих солдатских сапогах и шинели, с Манлихером за плечом, с грязными пальцами, которые только что выкапывали коренья.

Это Наташа подтолкнула его к постели, разделась первая. Она загорела в горах и вся состояла из углов и сочленений, гладконогая, как будто бронзовая. Он смотрел на нее, а под потолком тихо вращался вентилятор. Ему почудилось, что он такого не заслуживает, что он все еще заикающийся мальчик, изгнанный вместе с Фейерманом из студенческих союзов, случайный ребенок.

– Можно не так нежно, – сказала она через некоторое время.

Кроме Маргареты, он никого еще не целовал. Сначала его смутила жесткость ее языка; губы рефлекторно сопротивлялись, потом расслабились. Во вкусе ее рта было что-то незнакомое, почти металлическое, замаскированное сладостью настойки.

Через несколько минут она встала и вытащила из своей сумочки gummi[4]. Он же не возражает? Она не хочет забеременеть прямо сейчас. Лыжи зимой – и вообще война кончается, столько всего происходит. Он покачал головой, слегка шокированный предметом, который видел до этого только среди солдатских вещей. Но нет, не возражает, конечно, не возражает.

То, что произошло за этим, наводило на мысли о ее несопоставимо большем опыте.

Потом он лежал рядом, глядя на золотой отлив ее кожи, как человек, нашедший сокровище. Он видел едва заметные следы от теннисного ансамбля без рукавов, купальника и позволил себе дерзость провести пальцами по линиям загара. Этого было достаточно, чтобы ненадолго удержаться здесь, рядом с ней, чтобы мысли не улетали снова за далекие горы.

Она заснула; он встал, чтобы погасить свет. У кровати он остановился, дивясь новизне этого опыта – ложиться на теплые простыни, где ждет его кто-то другой. Роскошь целых часов – часов, – на протяжении которых их не спугнут и не потревожат, казалась абсурдной. Не считая тех коротких мгновений, когда Маргарета лежала рядом с ним после, он никогда не спал по-настоящему рядом еще с кем-нибудь. Но теперь, в свете луны, колеблющемся на теле спящей Наташи, новизна уступала место чему-то еще. Он на протяжении целых недель ждал брачной ночи, но невероятные перспективы соития завладели его рассудком настолько, что он не подумал о сне, который должен за этим последовать. Однако засыпать было рискованно. После возврата к медицине упорные сны о Хорвате несколько отступили, но порой по ночам – и не раз – он по-прежнему в ужасе просыпался.

Он взглянул на нее, на теплый отсвет ее плеча.

Завтра, подумал он, завтра я расскажу ей про сны. Не сейчас – нельзя испортить эту ночь. И он с легким сердцем лег обратно и ждал, не смыкая глаз, глядя на рассветные тени за окном.

Неранним утром она проснулась и поцеловала его. Как ему спалось?

– Сладко, как солдату на ночном дежурстве, – пошутил он и, закрыв глаза, ответил на ее поцелуй.

Они въехали в квартиру, принадлежавшую ее отцу, недалеко от его дома, на Хольвеггассе. На протяжении первой недели он все ждал, когда сможет рассказать Наташе про свои кошмары, но момент как-то не подворачивался. Вместо этого по ночам, после объятий, он ждал, пока она уснет, и шел в гостиную, а возвращался до того, как она проснется. Чтобы избежать неловкости, он объяснил, что уходит поработать с бесчисленными бумагами из госпиталя. Он понимал, что долго так продолжаться не может, но за время войны он отлично научился быстро засыпать в свободные дневные часы. И к измотанности он тоже был привычен. Нет, думал Люциуш, она ему жена, но все еще незнакомка. Он не может ее так скоро обременить. Разговор о снах подразумевал разговор о Хорвате и о стволе бука, о том, что он сделал и чего сделать не смог. Пройдет время, и они сблизятся, как произошло с Маргаретой.

Днем она читала, ходила в гости, играла в теннис в спортивном клубе. По вечерам они куда-нибудь шли. В первую неделю его мать, справедливо предполагая, что он понятия не имеет, в какие рестораны надо ходить, сама заказывала им столики. Это подарок, сказала она, но он понимал, что это скорее приказ. Она посылала им французское шампанское, патриотически переименованное в игристое «Рейнгау», и на диванчике «Гранд-отеля», жмурясь от пузырьков на языке, он набрался смелости, чтобы расспросить Наташу про ее интересы, ее детство, ее семью. К его удивлению, она отвечала подробно. На следующий вечер, снова нетрезвый, осмелев, он продолжил расспросы – о друзьях, об образовании, о ее планах поступить в парижскую художественную школу после войны. В третий вечер Наташа сказала, что он похож на врача, составляющего историю болезни, и внезапно все сразу же обрушилось.

Ко второй неделе их трапезы стали проходить в молчании.

– О чем бы ты хотел поговорить? – раздраженно спросила Наташа, и он пробормотал: «О м-медицине», прежде чем успел поймать себя за язык. Губы ее скривились, он подумал, что она расхохочется. В прошлом, хотелось ему сказать в свою защиту, была та, что меня слушала. Но он боялся вымолвить имя Маргареты в присутствии другой женщины, как будто сама память о ней хрупка и беззащитна.

Когда они вернулись домой, Наташу ждало письмо. Как здорово, сказала она, княжна Дзедушицкая зовет ее в Зальцкаммергут. Раздосадованный Люциуш наконец-то нашел возможность использовать энциклопедические знания матери о шляхте и сообщил ей, что в роду «княжны» Дзедушицкой не было ни единой княжны после смерти Яна Собеского (1696). А затем, с чувством облегчения и подступающего неминуемого одиночества, он согласился: поезжай, конечно.

Всю следующую неделю Люциуш безмятежно спал в госпитале. Вернувшись в квартиру в день, когда Наташа должна была вернуться, он обнаружил телеграмму, сообщавшую, что озера прелестны, хорошо бы он приехал. Он, разумеется, приехать не мог и понимал, что она это понимает. Думать о ее бронзовом теле в озерной воде ему было мучительно. Она вернулась в следующий понедельник с небольшим альбомом фотографий, на которых позировали ее загорелые приятели – женщины в полосатых купальных костюмах, мужчины с приглаженными волосами и сигаретами. Снимки изображали такую витрину идеальной человеческой красоты, что казались рекламными. На ее шее блестели капли воды, тонкий купальный костюм мягко очерчивал грудь. Глядя на фотографию, он видел перед собой высшее существо, наделенное властью казнить и миловать. В тот день он пытался справиться с судорогами восемнадцатилетнего солдата, который на фронте чуть не задохнулся в прилетевшем обратно облаке фосгена. В конце недели она спросила, нельзя ли ей опять уехать.

Он стал снова ночевать в госпитале. Ему казалось, что Наташа положит конец его одиночеству, но то, что происходило теперь, оказалось еще хуже прежнего. Он не хотел думать о ней, а потом всю ночь представлял, где она спит. Пять дней спустя она позвонила в Ламбергский дворец и сказала, что уже вернулась; с некоторой надеждой он поспешил домой. Там он обнаружил ее в компании сестры, длиннорукой и почти неотличимой от нее, и мужа сестры по имени Франц, сына немца-фабриканта. Четыре вечера подряд Люциуш таскался с ними по ресторанам, только чтобы заявить свои права на Наташу по возвращении домой. Было бы неплохо, если б они сплетничали и злословили, давая ему возможность по крайней мере почувствовать свое моральное превосходство. Но Франц был ветераном Марны, год провел в полевом госпитале с гнойной инфекцией из-за раздробленного бедра, а по возвращении домой основал сиротский приют. Его скулу украшал перламутровый, идеально расположенный шрам, шутил он так же искрометно, как Наташа, и, что особенно сильно раздражало, был прекрасно осведомлен о собственном обаянии. Но к Люциушу он относился с участием, отчего все становилось как-то еще хуже. Какие у него пациенты? Нужно ли им новое оборудование, чтобы восстанавливаться? Его приятель доктор Зауэр в своем учебнике пишет, что верховая езда – самый быстрый путь к восстановлению, после того как постельный режим можно отменить, – как кажется Люциушу?

Люциуш понятия не имел. Он не читал учебник доктора Зауэра, да и не слыхал, честно говоря, о докторе Зауэре. Все трое ждали, что он скажет что-то еще. Он заметил, что врачи, склонные к широким обобщениям без внимания к особенностям конкретных пациентов, нередко больше вредят, чем помогают. Наташа уставилась в тарелку. Ее сестра натянуто улыбалась. Франц сказал «Слова истинного знатока» и зажег сигарету. Люциуш почувствовал, что они все объединились против него. На другом конце зала, в зеркале, он видел собственное отражение – розовые уши, хохол белобрысых волос. Каким, наверное, уродливым и чужим он им кажется! Злясь на них, на себя, на мать за то, что надеялась его пристроить, он повернулся к Францу:

– Но я подумаю про лошадей для наших пациентов, спасибо.

А потом задумчиво произнес, не захочет ли Германия их предоставить бесплатно для солдат-территориальцев, которых посылали в бой первыми, без касок, с одним ржавым ружьем на двоих солдат.

Поздно вечером Наташа спросила у Люциуша, почему он грубил, Франц же просто хотел вовлечь его в общий разговор, после того как он несколько часов просидел, не говоря ни слова. Как невежливо! Люциуш, конечно, гений, сказала она с едва заметной издевкой. Врач, специалист по человеческим душам! Мадам Кшелевская показывала ее отцу университетскую характеристику 1913 года. «Необычайная способность воспринимать то, что находится под кожей». Если он может разговаривать с заиками, которые притворяются контуженными, уж наверное, он мог бы поговорить и с Францем.

Тут Люциуш почувствовал, что сам опять вот-вот начнет заикаться, и, видимо, что-то просквозило в его лице, потому что она улыбнулась улыбкой, доступной лишь очень красивым людям, одновременно проказливой и примиряющей. Просто не надо так безмолвно сидеть, сказала она, а то примут за одного из его немых пациентов. Потом небрежно спросила, можно ли ей с сестрой поехать на выходные в Триест.

Люциуш сказал, что на этот раз хочет к ним присоединиться. Она отшучивалась. Он настаивал. Она сказала, что ему будет скучно – он же не играет в теннис, не танцует. Он продолжал настаивать. Она сказала, что не хочет ходить с ним по ресторанам; она однажды видела, как он пялился на официантку – не потому что она хороша собой, а потому что хромает. Если бы девушка была хорошенькая, она бы могла это понять. Но увечная? Она сказала, что сестра перепутала его пальто с пальто Франца, нашла в кармане кусок колбасы и решила, что это какой-то орган пациента. Она сказала, что ей все равно, что он делает в госпитале, но пусть, по крайней мере, надевает другое пальто. Она сказала, что сестра ей сказала, будто запах Люциуша напоминает ей санаторий нервных болезней, куда она когда-то ездила, и теперь она, Наташа, не может выбросить это из головы.

Он спросил, ждет ли ее в Триесте кто-то еще.

– Да, – сказала она. Даже не задумалась. И добавила: – И в Зальцкаммергуте, и в Берлине. Как по-твоему, почему папаша так мечтал сбыть меня с рук? Они, по крайней мере, не уходят из кровати. Они спят, они едят как люди. А ты какое-то чудище.

Она употребила польское слово, означающее не столько злобное чудовище, сколько жалкое, невнятное создание, которым называют ребенка с каким-нибудь уродством или козленка с двумя головами.

Если бы ты знала, подумал он, но говорить уже не мог. Сама грамматика родного языка словно потешалась над ним – он подумал, что она единственный человек на свете, которого он по-польски звал на «ты», да и это тоже быстро рушилось.

Она зажгла сигарету и прижала ее к губам, как часто делала после ночных ласк.

– Не надо изображать скорбь, – сказала она. – Ты тоже женился, чтобы успокоить матушку.

Да нет, хотел он ей сказать. Это как раз было мое решение. Но отдать ей сладость этой победы он тоже не мог. Я потерял гораздо больше, чем просто тебя, подумал он, а она еще раз затянулась и вышла.

На этот раз возвращение домой было нетрудным по сравнению с демобилизацией.

– Жена не была мне верна, – сказал он матери, и от такого объяснения ему было меньше всего стыдно.

Не надо было говорить о молчании за ужинами, о невозможности заснуть. К его удивлению, мать отнеслась к этому сочувственно и почти пристыженно. Он подумал, что, может быть, скандал из-за разъезда может каким-то образом оказаться ей полезнее, чем брачный союз, – теперь у нее в руках были крайне неприятные сплетни о дочери польского южного командования. Но он немедленно отбросил эту мысль. Да, мать безжалостна, но такие интриги были бы беспредельно жестоки, а она блюла преданность польской крови. Но все-таки она наверняка знала, что нечто подобное произойдет; она знала своего сына.

Произошло это в конце сентября. Его вещи доставили на адрес родителей – он даже не все там успел распаковать. Но у него не было времени думать о Наташе. В последние безнадежные дни его супружества армейский госпиталь неврологических травм и заболеваний в Ламбергском дворце накрыло волной инфлюэнцы. К ноябрю он потерял двадцать семь пациентов и трех сестер и сам провел почти две недели в карантине на третьем этаже, в жару, в бреду, прислушиваясь к хрипам с соседних коек.

Когда жар наконец спал, он вылез из постели и спустился в основное отделение. Вечерело; стояла странная тишина. Сквозь высокие окна проникал тусклый свет, из-за нехватки топлива люстры не горели. У противоположной стены бального зала, среди теней, он видел сестер и, подойдя к ним, обнаружил, что они окружили рыжеволосого, запыхавшегося санитара, еще не успевшего снять запорошенное снегом пальто, который держал в руках листовку.

Вечером он вернулся на Кранахгассе.

– Ты слышал, да? – спросил отец, когда Люциуш зашел на террасу.

Перемирие, отречение императорской семьи, конец Империи.

Они медленно подошли к столу с картой, где старый отставной майор достал саблю, которую носил в битве при Кустоце, и торжественно смахнул все армии на пол.

17

В тот вечер он возвращался в госпиталь поздно, по пустым улицам.

Ночь была странно теплой, он не стал застегивать пальто. Электричества не было, и в окнах двигались тени в желтом мерцании ламп и свечей. Снаружи стояла тишина, но внутри, он знал, одно и то же слово было у всех на устах.

Перемирие. Как и он, все ждали, каждый чего-то своего: возвращения сына, давно назначенной свадьбы, встречи с дочкой, которая из младенца стала маленькой девочкой. Конца продуктовым очередям – хотя, учитывая приближение зимы, на это надеяться не стоило. Потери титулов и земель. Его отец и мать ждали новой Польши, или, как они непременно поправили бы его, возрождения прежней. Но для Люциуша за все эти месяцы ожидания мир сузился до одной точки, которая могла открыть ему главный секрет: что стало с Маргаретой.

Лемновицы. За два долгих года в Вене он уверился, что на его пути выстроились все возможные препятствия: русская армия, возвращение военнопленных и теперь, по его собственной милости, Наташа. Но Наташи больше не было, она исчезла из его жизни, как будто и не появлялась в ней, да и Брусилов вернулся в Россию. Теперь наконец, после всех поездов, бесцельных блужданий, дней, проведенных в грезах о Маргарете, настал его час.

Однако во многих отношениях тот мир, который встретил его наутро во вторник, после Перемирия, стал еще сложнее, чем был в понедельник вечером. Существовала практическая проблема поездов, все еще забитых возвращающимися домой солдатами. Внезапное появление границ там, где раньше была единая Империя. Необходимость путевых документов для выезда из новопровозглашенной «Немецкой Австрии», которая, в сущности, была пока что одним названием. Ко всему прочему добавлялась проблема политики. Когда отец сбросил со стола все армии, это был не более чем драматический жест. По-хорошему им следовало бы всем вместе сесть за этот стол, маленькими кисточками перекрасить австро-венгерские силы в восемь разных цветов и заставить их воевать друг с другом. Уже неделю назад Сербия атаковала Венгрию, Чехословакия атаковала Венгрию, а революционеры штурмовали Рейхстаг в Берлине. Ходили слухи, что граница между Польшей и Чехословакией не устраивает обе стороны; а Россия, конечно, все еще находилась в состоянии гражданской войны. И – что больше всего волновало Люциуша – в Галиции начались стычки между Польшей и Украиной.

Как будто кто-то наступил на костер, не потушив его, и горящие угли разлетелись во все стороны – так сказал отец.

Но все эти препятствия казались преодолимыми, все, кроме одного. После перенесенной пневмонии разум Циммера все больше слабел, и Люциуш не мог оставить своих пациентов на одного старого профессора – это было бы равносильно предательству. Почти сразу после Перемирия он стал подавать петиции, чтобы ему прислали временную замену. Ненадолго, писал он в разных прошениях разным министрам. Инфлюэнца отступила, Люциуш не был в отпуске уже почти два года. Две-три недели – вот все, о чем он просит. Этого будет достаточно, думал он, чтобы добраться до Лемновиц, найти кого-нибудь, что-нибудь, что приведет его к Маргарете. Теперь оставались лишь Лемновицы – если только он не собирается вновь обыскивать всю Галицию и стучаться в каждую избу каждой деревни.

Но ему никто не отвечал. И вскоре, когда медицинская служба Австро-Венгерской армии официально прекратила существование, а эрцгерцогиня Анна, опасаясь какого-нибудь якобинского бунта, отбыла в Швейцарию, он не знал больше, к кому обращаться.

Наконец, в мае, пришло письмо.

Он получил его в госпитале. Вначале он думал, что это ответ на одно из его прошений. Но письмо поступило из неизвестного ему ведомства. Госпиталь переезжает, говорилось в письме, пациентов переводят в государственный санаторий в Бадене. Им стало известно, что Люциуш не является выпускником медицинского факультета, степени военного времени аннулированы, и если он хочет и дальше практиковать медицину, ему следует вновь записаться на медицинский факультет и продолжить обучение с осени. Тон был суровым; императорское правительство не имело права возлагать на него столь ответственную должность, это просто фарс. Эрцгерцогиня продает дворец. Отделения будут закрыты к концу месяца.

Он нашел Циммера в кабинете.

– Герр профессор доктор слышал новости?

Его старый профессор кивнул, жуя зубочистку, и на секунду Люциуш испугался, что это какой-то новый трофей из кунсткамеры эрцгерцогини – диковинная безделушка из позвоночника морского ежа, или позолоченная кость пениса какого-нибудь грызуна, или изящный маленький скипетр короля из кукольного домика. Но это была просто зубочистка, и впервые за долгое время на столе не стояло никаких заспиртованных чудовищ. Циммер перебирал пальцами, как будто искал что-то, какую-то пропажу. Он напоминал Люциушу одного из его двоюродных дедушек, барона, который провел последние годы жизни, присматривая за гусями, жившими в пруду на задворках его замка: он как ребенок хлопал в ладоши всякий раз, когда гуси выхватывали хлеб у него из рук. Но Циммер, кажется, понимал, что к чему.

– Когда вы уедете? – спросил он.

Над головой Циммера висел гобелен с единорогом, пьющим из лесного ручья. На заднем плане высились живописные горные вершины, на небе парили птицы. Странно, что я не замечал его раньше, подумал Люциуш.

Он видел ее – как она идет, как колышется ее одеяние, как она сжимает в руках коренья и травы, видел ее над собой в то утро, полное солнечных бликов, под ивой на берегу.

– Мне нужно найти одного человека, – ответил Люциуш.

Наконец-то.

Армейские санитарные автомобили начали прибывать на следующей неделе.

Это были все те же грузовики, ставшие привычными на войне; пара носильщиков вылезала из них все с теми же носилками. Один за другим пациенты исчезали, кланяясь или салютуя на прощанье или целуя Люциушу руку. Золтан Лукач, гусар, сброшенный с лошади, эпилептик… Мацей Кравец, Даниэль Лёв… Сейчас, когда он прощался с ними, в нем поселилось сомнение, что он сам отсюда уедет, и приходилось напоминать себе, что у него нет выбора. Выражение лица, по всей видимости, выдавало его чувства, потому что одна из сестер подошла и встала рядом.

– Ничего-ничего, герр доктор, – прошептала она. – Там о них будут заботиться. В Бадене хороший госпиталь, очень современный.

Люциуш кивнул. Он не сказал ей, о чем думает: вот бы так уезжали его пациенты из Лемновиц – в баденский госпиталь, а не к новым ужасам войны.

Санитарные автомобили трогались, гравий хрустел под колесами; потом прибывали новые. Когда пациентов не осталось, приехали перевозчики, вынесли койки и походные кровати, опустошили складские помещения, разобрали сестринский пост, устроенный в центре бальной залы.

Циммер отбыл в фиакре в свой старый кабинет в университете. Он выразил надежду, что Люциуш будет его навещать, и Люциуш кивнул. Они пожали друг другу руки. За последние месяцы катаракта у профессора сделалась еще толще и походила на инкрустацию из перламутра. Потом уехали сестры; выходя из дверей одна за другой, они церемонно кланялись Люциушу. Вскоре остались только разрозненные предметы мебели, но Люциуш все медлил. Пустая комната, свет из высоких окон падает на потолок, расписанный фальшивым небом. Когда-то, до госпиталя, тут были многолюдные балы, званые обеды, но теперь казалось, что дворец веками стоял заброшенным. Паркет был весь в царапинах и пятнах. Канделябры затянуты паутиной. Картину, изображающую Кадма и дракона, водрузили на прежнее место, высоко на стене.

Дверь в конце залы открылась. На мгновенье он подумал, что поступил новый пациент, до которого не дошли новости. Но он был один, не считая воинов, которые вырастали друг за другом из зубов дракона.

Снаружи поднялся холодный ветер.

Вопрос состоял в том, как ему вернуться.

Вся надежда была на поезд в Долину, к тому времени ближайшую к Лемновицам станцию на территории под польским контролем. На Северном вокзале, наводненном пассажирами, Люциуш спросил о билетах. Да, бывшая Северная железная дорога императора Фердинанда до Кракова полностью открыта, сказал ему кассир; отсюда можно доехать в западном направлении до самого Лемберга, теперь он называется по-польски: Львов. Но из-за украинских волнений железная дорога южнее Львова находится под польским военным контролем. Гражданским туда ехать запрещается.

– Спасибо, – сказал Люциуш, отходя от окошка кассы, в то время как другой пассажир протолкнулся на его место. От Львова можно нанять автомобиль, но он слышал, что дороги совершенно разбиты и проехать по ним почти невозможно. Только в этом месяце его обычно неустрашимая мать отменила поездку в Дрогобыч, после того как народные мстители поймали двух ее агентов и держали в плену, пока она не выплатила выкуп.

Думая о матери, он прикидывал, можно ли к ней обратиться, чтобы она использовала свое влияние и дружеские связи в польской армии и обеспечила ему проезд. Но он знал, что она не поддержит такое безумие. Подумай, как выгодно тебя похитить, скажет она. И все из-за смазливой сестрички, которой, скорей всего, там уже нет.

Шумная голубиная стая возилась в деревянных балках под потолком вокзала. Вокруг толпы людей продолжали проталкиваться в кассы. На мгновение ему показалось, что все его мечты снова рушатся, мысли снова вернулись к матери, к армейскому начальству, и он понял, что надо делать.

Он нашел Наташу на Хольвеггассе.

День был жаркий. Она открыла ему в кимоно, в пальцах сигарета, на голове шиньон.

– Люциуш. Какой сюрприз.

По старым законам страны они все еще были женаты, но она ждала объяснения его внезапному визиту, как будто могла распрощаться с ним, так и не впустив в дом.

Но теперь от него не так легко было отделаться. Он посмотрел сквозь нее.

– Можно?

– Конечно. Входи. Давно тебя не видела.

Они сели рядом в гостиной, где он когда-то проводил ночи. Если она помнила об этом, то не показала виду. Теперь она была холодно-любезна, безразлично спросила о семье, о работе. Он рассказал ей о закрытии госпиталя и что он собирается вернуться к учебе осенью.

– Ты! Снова учиться!

Я не против, сказал он. Я научился военной медицине, настало время научиться чему-то еще.

В свою очередь, она рассказала, как жила последние полгода в Италии. Теперь, когда новое австрийское правительство собирается реформировать брачное законодательство Империи, она тайно обручилась, с итальянцем, он скульптор. Да-да, итальянский скульптор, так банально. Свадьба состоится сразу же, как только она получит документ о разводе.

Нашем разводе, подумал он.

– Вероятно, я должен тебя поздравить.

Она затушила сигарету.

– Я полагаю, ты пришел не со светским визитом.

В другом конце комнаты стояло зеркало, рядом – мольберт, краски. Он смутно удивился, зачем они там. Но он тоже устал от светской беседы.

– У меня просьба.

– Вот как?

– К твоему отцу.

Она холодно слушала, пока он объяснял ей ситуацию с железной дорогой. Ему просто нужно письмо, сказал он. До Львова он сможет добраться сам. Но оттуда ему нужно разрешение ехать на юг на поездах польской армии.

Она прикурила еще одну сигарету и покачала головой. Увы. Отец сейчас в Варшаве, встречается с маршалом Пилсудским. Мы воюем с Россией и Украиной, он слышал об этом? И, кроме всей этой мороки с Россией, генерал недоволен ее новым женихом, он хочет, чтоб она снова вышла за поляка. Сейчас совсем некстати напоминать ему о Люциуше.

Пока она говорила, в Люциуше поднимался гнев.

– Что ему стоит послать телеграмму, – возразил он. – Продиктовать письмо помощнику.

– Говорю же, сейчас его нельзя беспокоить. Может быть, через пару месяцев, когда мы встретимся в Кракове.

– Просто письмо. Одно предложение. Восемь слов, может, десять. Он диктует такие сотнями.

– Повторяю: не сейчас. Зачем тебе вообще туда ехать?

Люциуш откинулся назад, борясь с желанием повысить голос. Ну после того, что было, думал он, ты должна мне хотя бы это.

Она замолчала, в своей манере давая понять, что разговор окончен. Но он не пошевелился.

– Что-нибудь еще? – спросила она наконец.

Люциуш посмотрел на свои руки, потом снова на нее.

– Моя мать говорит, репутация генерала удивительно безупречна. Особенно во времена таких повсеместных злоупотреблений.

Наташа посмотрела на него настороженно.

– И что это значит?

– Просто меня всегда удивляли те твои истории, как вы покупали шампанское у врага или как вас с сестрой сопровождали солдаты Третьей бригады в Закопане, чтобы вы могли покататься на лыжах во время войны. Солдаты, которые должны были быть на фронте.

Она застыла. Мельчайшее движение, почти незаметное. Но он увидел, и она это поняла.

Она затянулась сигаретой.

– Шантаж с нами не пройдет, Люциуш.

– О, у меня нет намерения тебя шантажировать. Что ты. – Он сделал паузу, осознавая, что на мгновенье ощутил сладость мести. – Но, с другой стороны, именно такие истории обожает моя мать.

В дальнем конце комнаты он разглядел изображение на мольберте, обнаженная, автопортрет. Он ждал, что в нем что-то дрогнет, но этого не произошло.

Письмо пришло через неделю.

Одна-единственная фраза, в которой Люциушу Кшелевскому, другу Польши, давалось разрешение на проезд от Львова до Долины и обратно.

Обратно – приятное дополнение, подумал он. Великодушно с ее стороны. Он об этом не просил.

Он отправился прямо на станцию, купил билет на поезд, отправляющийся утром до Львова через Одерберг, который теперь назывался Богумин, на территории новорожденной Чехословакии, всего лишь восьми месяцев от роду.

В ту ночь он проскользнул в кабинет отца. Оба его родителя были на каком-то приеме в городе, а Ядвиге дали неделю отпуска, чтобы она могла повидаться со своей семьей. На одной из стен красовалась коллекция аркебуз, копий и штыков, под ней – витрина с огнестрельным оружием. Там, среди старинных образцов – четырехствольные залповые пистолеты, кремневые трехдульные, итальянские длиннозарядные ружья, – лежал старый служебный револьвер, из которого отец пытался учить его стрелять в начале войны.

Витрина скрипнула, когда он открывал ее.

На полках, встроенных в деревянные панели, он нашел имперский атлас и, пролистав страницы, остановился на карте Карпат. 1904 год. Но горы-то не изменились. Он вырвал лист. Взял компас из отцовского охотничьего набора. Он уже заблудился однажды. На этот раз нельзя рисковать.

Глубоко в шкафу обнаружились заплечный ранец и фляжка, которые ему выдали, когда он работал на поездах. Люциуш пробежал пальцами по застежкам; несмотря на то что он много месяцев не надевал ранец, он все еще помнил его тяжесть, и как снег собирался в швах, и как он поскрипывал, когда был нагружен. Он надел ранец на плечо. Он почти забыл такого себя, оторвавшегося от дома на Кранахгассе. Того, кто два года владел лишь тем, что мог унести на себе.

Из кухни: краюха черного хлеба, жестянка с пралине, кусок сыра. Из ящика стола: запас крон и потом, поколебавшись – можно ли использовать австрийскую валюту в Чехословакии и в Польше? – коллекция серебряных монет, которую он собирал еще мальчишкой.

В своей комнате Люциуш вновь склонился над картой, прослеживая вершины гор. Лемновицы не были отмечены, но он нашел Быстрицу и, ведя пальцем вверх по долине, – изгиб реки, где расположилась деревня. Оттуда тонкая голубая линия вилась через зеленую полосу леса. Где-то там была ива. Два валуна на речном берегу.

Его старый медицинский карандаш пометил деревню крестиком.

Родители в тот вечер вернулись поздно, и Люциуш притворился спящим. Утром он выскользнул из дома, пока они еще спали. На столе в столовой, там, где мать предлагала ему взять жену, он оставил короткую записку. Он едет в Галицию повидаться кое с кем из армейских знакомых. Не волнуйся о выкупе, хотел он добавить, но записка и так уже была достаточно вызывающей. Она поймет, куда он поехал.

На Рингштрассе он нанял фиакр до Северного вокзала, где, под зубчатыми арками, ждал поезд.

Когда они выезжали из города, начался восход.

Он сидел у окна, по ходу поезда. В купе с ним была семья из шести человек, четверо большеглазых детей, сбившиеся в кучку на двух сиденьях, молодой солдат, принарядившийся для путешествия, театрально внимательный к молодой беременной жене. Снаружи, в приглушенном свете, был виден склад, где железнодорожные рабочие грузили в вагон ржавые трубы. Дальше поезд миновал ряд списанных составов с облезлой краской и пустыми окнами; пучки травы, похожие на стариковские брови, прорастали в узких колеях.

Они замедлили ход, когда пересекали Дунай по дребезжащему железному мосту.

Потом набрали скорость. Напротив дети лузгали семечки, аккуратно сплевывая шелуху в жестянку, которую передавали друг другу. Теперь солнце было высоко, оно согревало окно янтарным свечением. Ему пришлось прищуриться, чтобы смотреть на убегающий пейзаж. Мальчишки играли возле путей, делали вид, что целятся в проезжающие вагоны, потом драматически изображали, что их подстрелили. Проезжая Дойч-Ваграм, он вспомнил давнюю поездку с отцом и двумя братьями: они ездили посмотреть на место наполеоновского сражения. Всплыло воспоминание, как братья ищут на поле кости и пули. Отец смотрел куда-то на горизонт в бинокль, а обгоревший на солнце Люциуш держал «Правила боевого порядка», как маленький флигель-адъютант.

Отец говорил: Представляешь? Тела, лошади. Здесь лежали трупы, везде, сколько видит глаз. Но нет, тогда Люциуш не мог этого вообразить.

У реки Мархи железная дорога повернула к северу, оставляя позади пойму, и они стали подниматься выше.

В полдень они достигли границы. В Бржецлаве, который раньше был Лунденбургом, поезд наводнила полиция Чехословакии в старой габсбургской униформе, но имперские знаки отличия были содраны с эполет. В них было что-то ненастоящее, как будто это имперские офицеры, изображающие офицеров свободной Чехословакии. Они остановились у их купе, собрали паспорта пассажиров, хотя ни пассажиры, ни сами полицейские, казалось, не знали, зачем они это делают. Люциуш мимоходом подумал об отцовском револьвере, который находился в ранце на багажной полке над его головой, вспомнил истории об ополченцах, о переходе на другую сторону, задался вопросом, что подумают полицейские.

Но они не проверили.

За городом поля сменились лесом. Снова показалась река Марха – теперь Морава, – темно-синяя, по берегам испещренная маленькими поселениями. Где-то вдалеке виднелись баржи. Напротив него молодой человек и его беременная жена развернули пахучий бутерброд с яйцом и луком. Эта домашняя сцена казалась почти нереальной – ведь всего через несколько часов они въедут на территорию, развороченную войной; но в тепле он и сам вскоре почувствовал, что его клонит в сон.

Уже настал вечер, когда они пересекли Одер; была ночь, когда поезд достиг Богумина.

На вокзале Богумина ему сказали, что поезд на Львов будет рано утром.

Люциуш отправился искать ночлег. Было жарко, воздух казался тяжелым от дыма фабрик, расположенных по бокам дороги. Здания как будто покрыты масляной пленкой, вокруг сновали торговцы с тележками груш или лука, пара тощих кляч мотали головами у бакалейной лавки. Повсюду попрошайки; каких-то семь месяцев независимости, но во всем уже чувствовался дух приграничного города, ощущение, что все оказались здесь случайно и застряли, как мусор, скопившийся в углу.

Заморосил дождь, от улиц исходило зловонное дыхание. На вокзале ему подсказали название отеля – солидного имперского здания недалеко от главной улицы, с толстым красным ковром на ступеньках, ведущих к стойке портье. За стойкой сидела дородная женщина в платье, напоминающем черную ночную сорочку, выкроенную из траурного одеяния. Дряблые обнаженные руки, красное лицо, затрудненное, хриплое дыхание. Она выдала ему ключ от номера.

Спал он урывками. Стены были оклеены кроваво-красными обоями, которые висели клочьями, на прикроватной тумбочке чадила свеча, закрепленная собственным воском. Простыни были старые и грязные, он дважды включал свет, чтобы их осмотреть, в уверенности, что они кишат вшами. Но вшей не было. Просто разыгралось воображение, говорил он себе, пытаясь найти комическую сторону в своей панике. Как только вы почувствуете Ее, пан доктор, вам уже не будет спасения.

Около полуночи он пробудился от неглубокого сна. Из коридора доносился шум: хлопали двери, раздавался чей-то командный голос; Люциуш приготовился к тому, что кто-то сейчас ворвется в его комнату. Потом он услышал плач. Рыдания усиливались и стали такими громкими и отчаянными, что он вскочил и бросился к двери, думая, что кто-то рожает или умирает прямо тут. Но все стихло. Было уже четыре утра. Больше он не уснул.

Вернувшись на вокзал, он отправился на платформу, откуда поезда отбывали на восток. Даже при дистанции в двести шагов, которые отделяли восточное и южное направление, разница была ощутимой. Все больше людей, говорящих по-польски, больше деталей галицийского костюма: жилетки, вышитые блузы, несколько женщин в национальных головных уборах. Нетрудно было вообразить среди них Маргарету. Он приближался к ней. Или, по крайней мере, к месту, где можно начать поиски.

На платформе он узнал, что поезд на Львов задержали, потому что на бреславской линии меняют колею. Он купил у разносчика кусок черствого пирога и чашку цикория, который рекламировался как кофе.

Пришел поезд.

Купе было на шестерых, и, когда он вошел, все места были заняты. У дальней стены бок о бок сидела пара старух в одинаковых, застегнутых до подбородка платьях из грубого коричневого муслина. Еще там были два старика в жестких зеленых жилетках – он решил, что это мужья старух, – один читал чешскую газету, другой польскую, с аккуратной складкой вдоль колонки на каждой. На оставшихся двух сиденьях располагалась женщина в голубой блузке и спящий ребенок в сорочке.

Люциуш сделал шаг назад, в коридор, чтобы сверить номер билета с номером купе, но женщина уже усадила ребенка к себе на колени.

– Простите, – сказала она по-польски. Она подвинулась к окну, оставляя ему место в середине.

Люциуш кивнул в ответ, положил ранец на верхнюю багажную полку и уселся на свое место. Снаружи раздался свисток, поезд тронулся.

Снова склады труб, кирпичные фабрики, дымоходы, мелкие мастерские. Еще не было девяти, но уже чувствовалось, что день будет жарким. Он снял шинель и сложил ее на коленях. Город остался позади. Снова поля. Вдалеке можно было различить невысокие холмы, где-то сквозь дымку маячили горы.

– Я видела ваш билет. Вы в Лемберг… то есть во Львов.

Он повернулся. У нее были волосы цвета меда, падающие на спину. Темно-карие глаза, бледная кожа, чуть тронутая солнцем. Ребенок уснул у нее на руках.

– Вы там бывали раньше? – спросила она.

Он колебался, не понимая, что ей нужно. Некоторая развязность почудилась ему в том, что женщина, путешествующая в одиночестве, сама начала разговор. Но он был рад, что можно с кем-то поговорить.

– Только во время войны.

– Вы воевали?

– Не совсем. Я врач.

– О. Не в Четвертой армии случайно?

Он помедлил, удивленный таким конкретным вопросом.

– Нет, – ответил он настороженно. – В Третьей. И потом в Седьмой.

Она просияла.

– Но после Брусиловского прорыва многие части Четвертой армии вошли в Седьмую! Может быть, вы встречали кого-то из Четвертой?

Если бы в голосе ее не прозвучала мольба, он бы улыбнулся неожиданному сходству с его отцом, рассуждающим об организации армии.

– Вы, кажется, знаете больше меня, – сказал Люциуш. – Я покинул армию после Брусиловского прорыва. Я служил в медицинских войсках, потом на поездах, потом в госпитале в Вене.

– Понятно. – Но, казалось, она его не услышала. Осторожно, чтобы не разбудить ребенка, она склонилась к парусиновому мешку, стоявшему у ее ног, и достала пакет, перевязанный пожелтевшей веревкой. Одной рукой развязала веревку и развернула бумагу, которую, очевидно, складывали и раскладывали много раз. Внутри оказалась фотография, наклеенная на плотный картон.

Женщина протянула ему карточку. Люциуш разглядел на ее руке обручальное кольцо, отметил, что ногти обгрызены до мяса.

– Вы не видели его? Его зовут Томаш Бартовский. Девятый корпус, Десятая пехотная дивизия.

На фотографии она сидела на террасе кафе с молодым человеком. На столе – декоративная скатерть и единственный роскошный кусок торта, в который воткнуты две вилки. Его рука лежит на ее руке, оба улыбаются; на нем соломенная шляпа, игриво сдвинутая набекрень, ее полосатая белая блузка застегнута под самым подбородком. За ними стоит официант с подносом, на подносе сигареты и шоколад, голова официанта в кадр не попадает.

– Мне очень жаль, – сказал Люциуш, теперь понимая, почему она так много знает об армии. – Я его не видел.

– Вы не могли бы посмотреть повнимательней? Ведь если вы служили врачом, вы лечили многих мужчин.

Многих, многих мужчин, подумал Люциуш.

Но лицо было незнакомым.

– Я ищу его с конца войны, – сказала она, укладывая обратно снимок. – Я даже ездила в Вену, в военное министерство. Его нет в списках погибших. Значит, у меня есть надежда. Говорят, он мог попасть в плен, и хотя большинство пленных вернулись, большевики некоторых оставили для работ. В Кракове я встретила его товарища, он сказал, Томаша ранили в Луцке, но нетяжело. Что он может быть в полковом госпитале в Ярославе. Но его там не оказалось. Правда, его узнала медсестра, она была уверена, что видела его среди раненых в госпитале Перемышля. Только там его тоже нет. Теперь, говорят, всех выписывают из госпиталей, чтобы освободить место для раненных на украинской войне. Поэтому я снова еду в Ярослав, чтобы начать сначала. Может, вы просто его не узнали, – добавила она, когда увидела, что Люциуш не знает, что ответить. – Это старая карточка, ее давно сделали.

Она вручила ему еще одну:

– У меня еще такая есть.

Вторая была свадебная: молодая женщина в национальном платье галицийских долин. Люциуш задержал на ней взгляд. Его поразила эта картина: ее лицо горело, глаза казались более темными, более дикими. Волосы были заплетены в косы и уложены на голове, обвязаны белыми лентами, украшены цветами. Шея блестела, грудь натягивала собранную ткань блузки. Она танцевала, сообразил он. До самого момента, когда фотограф решил сделать снимок, и вот она стоит перед ним, слегка запыхавшись.

Ему показалось, что он смотрел слишком долго, но она не возражала. Она, казалось, гордилась этим смеющимся изображением.

– Я тогда была толще, – сказала она и нежно прикоснулась к фотографии. – А теперь похудела, из-за ребенка, из-за тревог.

Он перебирал фотографии. Краем глаза он видел ее шею, открытую этим теплым утром, бледную россыпь веснушек, которая заканчивалась как раз над воротником.

Третья фотокарточка оказалась студийным портретом, скорее всего сделанным в то время, когда Томаша уже призвали. Он – в новенькой военной форме, с серьезным выражением лица, а его молодая жена улыбается, как будто она как раз подшучивала над ним, когда сработала вспышка.

– А вот карточка, которую он послал мне с войны.

Она повернула ее и показала Люциушу марку. Тарнув. Он невольно прочитал надпись: Дорогая Аделаида! У нас все хорошо. Я все еще с Ханеком, у него тоже все хорошо. Думаю о тебе и всегда ношу с собой твою карточку, у самого сердца. Завтра мы отправляемся – но тут синее перо цензора яростно вымарало две строки. Она всматривалась в них, как будто наконец, после стольких попыток, слова вдруг станут различимыми. Потом она снова сложила фотографии стопкой и завернула в бумагу. Ребенок заерзал у нее на коленях. «Тише, тише, – зашептала она. – Спи, мы скоро найдем папу. Спи».

Она снова повернулась к Люциушу:

– Его лихорадит уже пять дней. Я думала, пройдет. Вы же доктор, может, посмотрите его.

Он колебался. Был доктором. Теперь уже нет, если верить новой Республике. Однако останавливало его не столько это, сколько тот факт, что лекции и практические занятия по педиатрии приходились на седьмой семестр, который он должен был начать как раз в первую осень войны.

Он вспомнил о деревенских детях в Лемновицах, как он учил их слушать собственное сердце.

– Я лечил только солдат, – сказал он.

Она как будто не услышала его ответ.

– Я ему давала вот это. – Она достала склянку с патентованным снадобьем, на красной этикетке которого цветисто описывались его чудодейственные свойства. – Аптекарь сказал, давать по три капли, когда он плачет. Но он от этой микстуры только спит.

Она дотронулась до лба ребенка тыльной стороной ладони, а потом до собственного лба и снова потрогала лоб ребенка.

– Такой горячий.

За все время пути Люциуш впервые внимательно посмотрел на мальчика. Ему, должно быть, было года два. Босой, в чем-то вроде ночной сорочки из хлопка, с пятнами на шее и на подоле. Он спал, закинув руки за голову, как будто изображая падающего человека. Розовые щеки, почти прозрачные ногти, уши словно сделаны из фарфора.

Люциуш чувствовал на себе взгляды других пассажиров во время этого осмотра, но ребенок так раскраснелся, что он не мог различить, есть ли у него сыпь. А еще какие-нибудь симптомы, спросил он у Аделаиды. Кашель. Ох, да. Понос? Да, немножко. Язвочки во рту? Нет, вроде не видела. Но он ест? Только немножко молока. Они попытались открыть ребенку рот, но тот не давался, прижимая голову к груди. Шумы в сердце? Но в дребезжании поезда он не мог ничего расслышать. Желёзки увеличены, но не до такой степени, как могло бы быть при ангине; хотя он судил по тому, как бывает у взрослых.

– Его прививали от оспы?

Она покачала головой; было мало вакцины, оставляли для солдат. Но она видала оспу, это не то, у него нет волдырей.

Пока нет, мрачно подумал Люциуш. Кашель делал такой диагноз менее вероятным, но от одной мысли Люциуш почувствовал, как горит его ухо и щека, прикасавшиеся к груди ребенка. Но я ведь привит, напомнил он себе.

Лихорадка у детей. Краснуха, скарлатина, корь, инфлюэнца…

Фейерман после своих практик в сельских больницах знал бы наверняка.

Он посмотрел на снадобье – видимо, какой-то опийный раствор, без указания дозы. Она сказала, что дает это ребенку каждый раз, как он заплачет. Ей повезло, что он еще жив. Значит, Люциуш все-таки может помочь, хотя бы немного. Он протянул ей склянку:

– Я бы не советовал это принимать.

Они снова проезжали поля. Где-то за ними, как ему показалось, виднелись горы. Они въехали в Тарнув. Теперь следы войны виднелись повсюду. Сломанное артиллерийское оружие заполняло свалки у вокзала, сквозь заброшенные остовы грузовиков прорастала трава. Аделаида положила сверток обратно в чемодан, и через некоторое время он понял, что она тихонько плачет. Одна из старух бесстрастно наблюдала за ней, а остальные пассажиры старательно отводили глаза. Ему хотелось утешить ее, но он не знал, что сказать. Что надо прекратить поиски мужа? Вернуться домой, хотя бы пока болеет ребенок?

– Я тоже потерял на войне близкого человека и теперь ищу.

Эти слова вырвались у него невольно.

Наступило молчание. Она шмыгнула носом, потом повернулась и посмотрела на него с состраданием:

– Жену?

Почти. Может быть, когда-нибудь…

– Нет, не жену.

– Но вы ее любили.

Она сказала это так естественно, что он ответил:

– Да.

Она тут же просияла:

– Значит, вы как я! Знаете, мне как-то один таможенник сказал, что сейчас половина континента ищет другую половину. Вот и вы тоже! Правда?

Он кивнул. В ее надежде было что-то успокоительное, она действовала на него как бальзам. Он почти видел ее такой, какой она была за несколько минут до того свадебного снимка, – вихрь цвета и смеха, глаза горят, косы, убранные цветами, летят в танце.

Она спросила:

– Вы думаете, она во Львове?

– Не во Львове. Я не знаю, где она. В последний раз я видел ее в полевом госпитале, в горах. Поэтому сначала я поеду туда.

– А когда это было?

– В июне. – Он помедлил. – В шестнадцатом году.

– В шестнадцатом? – Он почувствовал, как тает ее уверенность в успехе. – В шестнадцатом. И вы не перестали искать.

Он не знал, сказано ли это с восхищением или с жалостью, и хотел уже объяснить, что искал не все время, но тут поезд накренился и стал с дребезжанием замедлять ход. Багаж на верхней полке зашатался, ребенок чуть не слетел с колен матери и расплакался.

Они остановились. За окном одинокая тропа вела куда-то вдаль, сквозь необработанные поля, на которых тут и там были разбросаны островки дикой горчицы. Пассажиры переглядывались, один из мужчин вынул часы.

– Я не знал, что мы едем с остановками, – сказал Люциуш.

– Остановок не должно быть. По крайней мере, до Жешува. – Аделаида прислонилась к окну, пытаясь что-то разглядеть. – Иногда на путях случаются поломки. Приходится ждать. Бывает, подолгу.

Мимо окон проехала группа всадников, и Люциуш почувствовал, что Аделаида встревожилась. Потом состав двинулся в обратном направлении. Где-то дальше вдоль путей голоса переругивались по-польски, что-то о посадке на поезд, но Люциуш не мог толком разобрать слов. Сзади послышался скрежет, двери вагона отворились, кто-то что-то выкрикнул. Потом шаги, стук в дверь купе.

По-польски: «Все остаются на своих местах!»

Сын Аделаиды, который затих было у нее на руках, снова захныкал. Гладя его по волосам, она наклонилась к Люциушу и прошептала:

– Ополченцы, лояльные Польше. В прошлом месяце тоже так было. Они ищут пособников врага. Из-за войн с Украиной и Россией. – И добавила еще тише: – Прошлый раз они задерживали всех молодых мужчин, которые ехали в одиночестве. Скажите, что я ваша жена.

Он вспомнил подробную карту Галиции и револьвер отца, тщательно запакованные в ранец над его головой. И там его старые документы, еще до Наташи.

– Но по паспорту я не женат.

Аделаида не отводила взгляда.

– Ну и что. Мы поженились в Вене в 1916 году, а новая Австрийская Республика потребовала обновить свидетельство о браке перед поездкой. Но они все перепутали и задержали оформление; поляки обожают истории о том, как австрийцы все путают. Это наш сын, Павел Кшелевский, – это же ваша фамилия, да? Я видела на билете. А моя девичья фамилия Бартовская, как написано на моем. Мы вместе едем в Ярослав к моей тете, Ванде Ценек. Она военная вдова; ее муж погиб в Полесье, сражаясь за независимость Польши, как настоящий патриот. Мы собираемся провести с ней месяц, на хуторе, принадлежащем моему двоюродному брату. Сейчас в городе слишком жарко для ребенка, а он ведь болеет – надо сказать им, что он болеет.

– В моем билете место назначения – Львов.

– В вашем билете место назначения Львов, потому что в кассе на Северном вокзале все перепутали. Вы выходите со мной в Ярославе, чтобы навестить мою тетю.

– Но… – начал было Люциуш, и в эту минуту дверь купе открылась.

– Документы, – сказал молодой человек в униформе без опознавательных знаков.

Аделаида положила свободную руку на плечо Люциуша.

Люциуш достал паспорт и билет и передал их вместе с документами двух пожилых пар.

– Ваши документы, – сказал молодой человек Аделаиде.

– Они у меня в сумке, – сказала она. Наклонившись, она стала рыться в вещах одной рукой, придерживая Павла, который снова стал плакать.

– Поторапливайтесь, – сказал проверяющий. Наконец она протянула ему бумаги. Солдат изучил документы стариков и отдал их обратно. На вид ему можно было дать лет шестнадцать – розовые щеки, покрытые персиковым пушком, яркие голубые глаза. Через плечо у него была перекинута винтовка, на поясе в кобуре висел пистолет.

Он посмотрел на Люциуша:

– Вы едете вместе?

Аделаида не дала ему ответить.

– Муж встретил меня в Богумине. Я была в Рыбнике у своих, а теперь мы едем в Ярослав, к моей тете.

– У вас в билете указан Львов. – Он смотрел на Люциуша. – И по документам вы не женаты. Но это, значит, ваша жена.

И снова Аделаида вмешалась:

– Мы подали документы в январе.

– В самом деле? – Молодой человек улыбнулся, словно ему удалось раскопать грязный секрет. – Ребенку сколько? Два года? Три?

Ее лицо потемнело.

– Не ваше дело.

– Ну как сказать. Концы с концами-то у вас не сходятся.

– А я бы сказала, что не у всех было время возиться с документами во время войны. – Она сделала паузу. – Или вам об этом неизвестно? Мой муж даже не видел собственного сына до демобилизации. Вы сами выглядите как ребенок. Может, вы еще в куклы играли, когда ваши братья служили?

Люциуш посмотрел на нее. Вначале он думал, что она нарочно изображает обиду. Но теперь вдруг испугался: кажется, тут было что-то другое, и она уже не владела собой.

Он вмешался:

– Моя жена не хотела сказать ничего плохого. Я… Я… видите ли, мы столько пережили…

Но молодой человек не отдал им документы.

– Следуйте за мной, – сказал он.

Сердце Люциуша колотилось, он начал подниматься с сиденья.

– Не вы. Она, – проверяющий показал подбородком на Аделаиду.

Аделаида помотала головой.

– По какому праву?

Молодой человек шагнул к ним. И тут Люциуш вспомнил о письме генерала Боршовского, лежащем в ранце. Друг Польши. Уж наверное, оно имеет какой-то вес, как и подпись генерала. Но там не было ни слова о жене.

– Позвольте, я объясню.

Но молодой человек не обращал на него никакого внимания.

– Я жду, пани.

Она гневно взглянула на него:

– Я этого так не оставлю. Я родилась в Польше. Мой брат отдал жизнь за Польшу, мой муж чуть не погиб. Мой сын впитал любовь к Польше с моим молоком…

– Прекрасно. Вы расскажете все это моему капитану. – Он сделал паузу. – Пойдемте.

– Я пойду, – сказал Люциуш громче.

– Вы останетесь здесь, – сказал проверяющий, все больше сердясь. – Побудете с ребенком, а эта патриотка пойдет со мной.

Аделаида посмотрела на него. Оба понимали, что если она не передаст ему Павла, они рискуют окончательно выдать себя. Она наклонилась и прошептала что-то, чего Люциуш не услышал. Потом: «Побудь с папой, я скоро вернусь».

Но как только она отстранилась, Павел начал яростно хвататься за нее, за руку, за волосы, за блузку. Ей пришлось отдирать его от себя. Он успел ухватиться за палец, а потом снова за волосы и испустил громкий вопль.

– Пожалуйста, – сказала она Люциушу, который встал, чтобы помочь. Но мальчик, несмотря на болезнь, сопротивлялся так неистово, что понадобилось еще несколько попыток, чтобы оторвать его от Аделаиды.

«Ш-ш-ш», – зашептал Люциуш, но вопли стали еще громче. Он старался удержать мальчика, и наконец ему удалось устроить его у себя на руках. Ему пришло в голову, что он никогда в жизни не держал ребенка – не так чтобы просто дотронуться, а держать на руках. Это казалось странным. Наверняка же был какой-нибудь кузен, племянник, когда-нибудь давно. Но сила маленьких рук и ног оказалась совершенно неожиданной. И лихорадка была такая, какую он никогда не ощущал у своих пациентов, сухой, обжигающий жар, проникающий сквозь легкую ткань рубашки. И все-таки Павел продолжал выворачиваться из рук, стремясь к матери. «Ш-ш-ш», – снова прошептал Люциуш.

Он чувствовал на себе взгляды попутчиков. Что бы сделал настоящий отец?

Краснуха, скарлатина, корь, инфлюэнца…

– Ш-ш-ш, – шептал он, касаясь губами горячей детской головы.

– Пошли, – сказал солдат.

И снова Аделаида взглянула на Люциуша, в глазах ее было отчаянье. Он внезапно почувствовал такую глубину потери, о существовании которой не знал раньше. Он поднял глаза:

– У меня в ранце… Письмо…

Но солдат положил руку на кобуру:

– Вы хотите, чтобы ваш сын увидел, как я делаю его сиротой, пани?

Она встала.

– Быстро!

Она шагнула к двери. Жизнь покидала ее, кожа словно сделалась зеленоватой, на мгновение Люциуш решил, что она сейчас упадет. Она снова повернулась.

– Павел, – сказала она. – Это папа. Оставайся с ним. Он позаботится о тебе, пока я не вернусь. Он позаботится о тебе…

Ее голос надломился. Мальчик кричал, лицо его побагровело, он вырывался с такой силой, что Люциуш едва его удерживал. Он видел его крошечные зубки, дрожащий язык.

Но Аделаида не могла идти дальше. Она повернулась и бросилась к ребенку. Солдат схватил ее за плечо и отшвырнул в коридор.

Выстрел.

Потом голоса, шаги, громыхающие по вагону. Еще солдаты, проталкивающиеся к выходу. Он увидел, как Аделаида поднимает руки, закрывает голову. Снова крики. Скорее! Солдат схватил Аделаиду и швырнул ее обратно в купе, билеты и паспорта рассыпались по полу. Павел вырвался и рухнул ей на руки. Люциуш оглянулся на дверь, но солдат там уже не было, они все высыпали на поле, по которому бежал прочь какой-то человек. Еще один выстрел. Он увидел, как человек упал в траву, снова поднялся, наклонился, снова упал. Трое солдат настигли его.

Они подняли его и несли, сопротивляющегося, куда-то к голове поезда и вот уже пропали из вида. Потом раздались крики откуда-то из задних вагонов, и еще двоих препроводили вперед, руки за голову. Проехал всадник, расстегнутая шинель развевалась на ветру.

Потом тишина.

Где-то вдалеке над полями парил ястреб.

Возле Люциуша Аделаида крепко обнимала Павла, прижималась лицом к его щеке, ко лбу, к рукам. Она закрыла его своими волосами так, что они вдвоем оказались как будто в укрытии. У ребенка на руке был браслет из четок, и иногда она целовала его, бормоча: «Мать Мария, мама, мама…»

С сиденья напротив за ними бесстрастно наблюдали старухи-близнецы. Люциуш знал, что они наверняка слышали большую часть недавнего разговора. Они могли их выдать. Он хотел поблагодарить старух за молчание, но это значило бы признать их соучастие, подвергнуть всех риску.

Мимо проехал еще один всадник. «Опустите шторы! – прокричал он. – Пассажиры! Опустите шторы на окнах! На что вы уставились? Сограждане, опустите шторы, смотреть тут не на что!» Люциуш встал и дернул за шнур. Его рубашка промокла от слез Павла, по рукаву протянулась дорожка соплей.

Шум моторов усилился.

Аделаида рядом бормотала все тише: «Мама, мама, мама».

Они рывком тронулись, поехали.

В Ярослав поезд прибыл уже на закате.

Остаток пути они почти все время молчали. Она сосредоточила все внимание на ребенке, прижимая его к себе и баюкая. Люциуш подозревал, что она корит себя за неосторожность, за глупый риск, за то, как опасно близко подошла к непредставимой потере. Он чувствовал себя так, будто совершил какой-то проступок, и знал, что она чувствует то же самое. Несмотря на всю серьезность их разговора, в нем было что-то еще, невысказанное, не то чтобы флирт, но намек на некую возможность.

Скажите, что я ваша жена.

Это наш сын, Павел Кшелевский.

Эти слова можно было понять по-разному.

Муж встретил меня в Богумине.

Но теперь оба вернулись в реальность из той грезы, которую, быть может, на себя примеряли. Он – в свой мир, она – в свой. В Жешуве поезд наводнили дети, продававшие грозди смородины, и Люциуш купил ягоды Павлу, но Аделаида только прошептала «спасибо» и больше ничего не сказала.

Он смотрел в окно на приближавшуюся станцию. Начало пути – молодая пара, евшая бутерброд с яйцом и луком, старики в своих жестких жилетках с похрустывающими сложенными газетами в руках – все это казалось картинкой из прежней, довоенной жизни и погружало его в благодушную фантазию о будущем. Но встреча с ополченцами заставила его гораздо острее почувствовать безумие того, что он затеял. Он снова напомнил себе, что, согласно всем сообщениям, боевые действия сконцентрированы вокруг городов и железных дорог. Что в горах будет безопаснее. Ему хотелось на это надеяться.

Поезд остановился, Аделаида начала собирать свои пожитки. Люциуш наблюдал за ней, ждал, что они еще что-то друг другу скажут. Но сейчас она вела себя так, будто они незнакомы, и только у самой двери оглянулась. Ребенок спал у нее на плече. Она махнула рукой на прощанье и вышла.

Но через мгновенье вернулась. Села, задев рукой Люциуша.

Он подумал было, что она решила ехать с ним. Но потом она очень тихо прошептала название улицы в Рыбнике. «Может быть, если вы не найдете ту, которую ищете, вы приедете и найдете меня».

Она не стала ждать ответа. Люциуш снова поднялся. Через купе за ним наблюдали старухи. Он слышал, как Аделаида идет по коридору. Он повернулся к окну, поезд уже двигался, она была там, на платформе, пробиралась сквозь толпу, он хотел, чтобы она обернулась, но, очевидно, она твердо решила не оборачиваться.

Была уже почти полночь, когда они прибыли во Львов. Теперь все происходило быстро, без заминок. На следующее утро он явился в гарнизон, где солдаты практиковались в стрельбе на тех же темно-серых манекенах, которые он запомнил годы назад. К полудню, с письмом в руке, он уже сидел в поезде на Долину, в вагоне для перевозки скота, вместе с пьяными бойцами польского стрелкового батальона, которые отправлялись на свою новую войну. Поздно вечером эшелон доехал до нужной станции. В небольшой привокзальной гостинице были свободные места, но он не хотел больше задерживаться и двинулся пешком вдоль заросших травой путей.

18

Ночь Люциуш провел на заброшенной железнодорожной станции к югу от Долины. Вид у нее был стандартно-имперский; габсбургского двуглавого орла еще никто не скинул. Находись он по другую сторону гор, это могло бы быть то же самое здание, где несколько лет назад его ждал гусар с лошадьми. Такая же доска для расписаний, такая же скамья, где некогда сидела тройка окаменевших от ожидания матерей. Крыша уже просела. Стены начали осыпаться, превращаясь в труху. Здание было пустым – если не считать поросли золотарника в просвете пустого дверного проема.

Он лег на шинель, расстелив ее прямо на земле, сырой после летнего дождя. Сон его был чуток; в видении, которое накладывалось на сполохи пробуждения, он снова был в поезде, бежал по коридорам, искал Маргарету в каждом купе. Потом в сон проникло шуршание: кто-то шебуршился в его ранце, усики коснулись щеки. Нос к носу; он вздрогнул и проснулся.

Снаружи в облаках постепенно проступали горы, освещенные ранней летней зарей.

Люциуш достал из ранца лист, вырванный из имперского атласа, и разложил его на скамейке. Еще в Вене он сосредоточил внимание на дороге, которая петляла у подножий холмов, прежде чем влиться в другую, пересекала Быстрицу и шла в Лемновицы. Но после встречи с ополченцами в поезде он хотел как можно скорее покинуть равнину. Светлые полоски в горах означали, вероятно, дороги, по которым можно проехать верхом. Если они сохранились за пятнадцать лет, прошедших со времени публикации атласа, для пешего путника они тоже сгодятся. Пустынно, да – но он теперь гораздо больше боялся людей, чем волков.

Дорога на юг от станции была широкой, грязь – тяжелой и густой. В полях высокий бурьян теснил кукурузу и подсолнухи. Господи, подумал Люциуш, глядя на зеленый простор, он почти забыл, какая это плодородная земля. На обочине бурно росли лен и зверобой, а сама дорога, вся в подсохших узорах из шинных следов, поросла мятликом. Впереди вставали величественные горы – нависающие, огромные, как наспех опущенный занавес с торжественными парчовыми складками.

Вот он где, стало быть, среди маленьких светлых полосок на отцовской карте, возле слова KARPATEN, расстилавшегося перед ним. Но надо было продвинуться еще на полногтя.

Он шагал быстро, настороженно озираясь, нет ли других путников, – но никого не видел. Спустя час он дошел до развилки, где в грязи, словно занесенные потопом, виднелись следы полевого лагеря – пустые консервные банки, погнутая вилка, прогнивший кусок парусины. Воробьи ссорились в тени ржавеющей полевой печки, где поднималась поросль чернокорня. Дальше виднелись обрывки военной формы, которые шевелил утренний ветерок. Череп, россыпь зубов, клок волос, пара белых, как камень, реберных клеток.

Как у Кадма, подумал Люциуш, припомнив картину над медицинским креслом – земля засеяна драконьими клыками, и из них вырастет племя бойцов.

Еще не было девяти, а трава уже дышала жарой и жизнью. Он снял шинель, свернул и привязал ее к ранцу, закатал рукава, на одном из которых змеился след сопли. На воротник садились бабочки; поначалу он их сгонял, потом великодушно оставил в покое. Через час он наконец увидел людей – двух землепашцев в поле. Они бросили работу и уставились на него, но даже не кивнули. Потом – двое мальчишек, которые вели двух недовольных, перемазанных овец.

Люциуш шел, пока не стало вечереть, останавливаясь, только чтобы перекусить, обходя стороной любое поселение – мало ли как они отнесутся к незнакомцу с наступлением темноты. Вымотавшись, он наконец свернул с дороги и расстелил шинель возле узкого ручья, под покровом ивы.

Квакала лягушка. В покое воспоминания, разогнанные светом дня, начали возвращаться. Запах примятой травы, слабый отзвук сосновой смолы. Грациозные па воробьев, которые охотились за насекомыми, порхая вокруг зонтиков дикой моркови. То, как запеклась грязь на его сапогах. Да – в шелесте ивы он почти мог расслышать смех Маргареты. Ее присутствие было таким явным, что ему приходилось напоминать себе – вряд ли он ее найдет прямо сейчас. Нельзя отдаваться на волю надежд и мечтаний. Если ему повезет, если очень повезет, кто-то из деревенских жителей сможет сказать, что там произошло, или в церкви отыщется какой-нибудь намек. Как стежок, проведенный по широкой ткани возможностей. И тогда он продолжит свой путь.

Он понимал, что может быть по-другому. Может быть, деревня окажется разорена, разрушена, как тысячи других. Развалины церкви, трупы, брошенные разлагаться в кадмейской почве.

Он уставился в ночное небо и напряг все силы, чтобы отогнать эти мысли.

Когда он снова пустился в путь, еще не рассвело.

Рельеф стал холмистым, и Люциуш часто сверялся с картой и компасом, продвигаясь по узкой каменистой тропе. В животе урчало. Стопы ныли в старых армейских сапогах, и, остановившись, чтобы поправить носки, он увидел, что натер обе пятки. Под рубашкой после проведенной в траве ночи краснела россыпь пятен – укусы каких-то насекомых. Лицо обгорело; голова гудела. Он забыл взять шляпу. Он, со своей кожей бледного исландца, взял антикварный револьвер, но забыл шляпу.

Навстречу попался человек; он вел осла, впряженного в телегу, на которой громоздились пожитки и сидели двое детей. У тележных колес не было спиц – их вырезали из цельных деревянных кусков, как на картинке из статьи детской энциклопедии об изобретении колеса. Люциуш вспомнил семейство, на которое натолкнулся с гусаром, конфискованных кроликов. Словно те самые люди скитаются с тех самых пор. Но тут дети были с отцом, а не с матерью, летняя одежда висела лохмотьями, повязанная заскорузлой бечевой.

У него оставалась половина краюхи от хлеба, купленного два дня назад в Богумине. При виде детей он устыдился их голода и протянул хлеб им. Дети глянули на отца, тот кивнул, и они слезли с телеги, схватили остаток краюхи и торопливо зарылись обратно в мешки.

– Куда идем? – спросил их отец на чем-то среднем между польским и словацким после двух неудачных попыток с другими наречиями.

– В Лемновицы.

– А.

– Знаете, где это?

– Да.

– Далеко?

– Ну, откуда вы пришли – оно дальше.

Дети пощипывали хлеб, не сводя с Люциуша глаз.

– А вы один? – спросил отец.

– Да.

Долгая пауза.

– Значит, вам так надо, – сказал он.

Дорога продолжала виться по лугам, между редких рощ. Он допил воду, доел все, что у него было. Поверхность вздымалась круче прежнего, по склону стекала вода. Наплывали дождевые тучи, распахивались над ним и исчезали вдали.

Вскоре Люциуш стал жалеть о своем приступе благотворительности. Ему хотелось есть; речная вода была слишком мутной, чтобы ее пить. Вместо этого он сжимал стебли высокой травы в пучок и высасывал дождевую влагу, как учила Маргарета. На берегах ручьев рос аир – и Люциуш жевал побеги. Видишь, я помню. На меловой почве его подошвы оставляли четкий след.

Вскоре после полудня Люциуш миновал пару разрушенных деревень. Первая в 1904 году, очевидно, была немаленькой – впрочем, названия в имперском атласе она не удостоилась, только небольшой отметки. Во второй обнаружилась синагога, разрушенная, с обугленными стенами. За руинами одного из домов старик в черной шляпе и черном одеянии толкал плуг в огороде; маленький мальчик вел по тропинке дряхлую старуху. Кто это сделал? – хотел спросить Люциуш, но мальчик, увидев его, переполошился и вместе со старухой скрылся среди развалин.

Через некоторое время он прошел через еще один хутор, сожженный дотла. Здесь никого не было, и по обхвату деревьев, проросших сквозь развалины, он предположил, что это случилось еще в первые дни войны.

После этого Люциуш старался в деревни не заходить.

Иногда вдали, меж деревьев, ему чудилось чье-то присутствие; однажды, в уединенной долине, он увидел всадника в каске с плюмажем, с копьем, в сверкающих доспехах. Люциуш сморгнул, думая, не призрак ли это, но всадник никуда не делся – видимо, заблудился в бездне времен.

Сгустились сумерки. Из высокой травы поднялся густой рой мушек. Над долиной появилась стая черных птиц; они спускались к земле и взмывали ввысь повзводно, разворачивались, выстраивались в шеренги, рассеивались.

Лес стал гуще, среди дубов теперь встречались сосны и ели.

Ее леса. Вокруг него, везде – ее папоротник, ее чертополох, ее лебеда. На гребне холма Люциуш наткнулся на воронку и торчащий из нее пулемет с заржавевшим, погнутым стволом, вокруг которого обвивался грязный платок. Ряд могильных холмиков с порослью тонких сосен меж ними. Развороченная немецкая каска, кожаная перчатка.

Все вокруг было усыпано старыми использованными гильзами, словно осенними желудями.

Стемнело; ночь Люциуш провел в окопе, в уголке, который давным-давно принял форму свернувшегося спящего человека. Там ничего не было, кроме фляги, наполовину заполненной водой. Сколько она тут стоит, подумал он – и, несмотря на жажду, пить не стал.

Когда он проснулся, шел дождь. Капли стучали по дубовым листьям. Теперь Люциуш шагал быстрее – от голода; пробовать грибы он не решался, на то, чтобы остановиться, содрать с дерева кору и выгрызть внутренний слой, было жалко времени. Все вокруг говорило ему, что цель близка; у памяти был собственный рельеф, собственная топография. Запах леса, ощущение земли под ногами неуловимо переменились. По берегам бурных ручьев теперь поднимались хвощи. Камни приобретали знакомые очертания. Он зашагал еще быстрее. Да – вот тот гребень холма, где Маргарета остановилась вытащить камешек из подошвы. Вот скалистый утес, под которым они однажды укрылись. Еще быстрее, напролом, под хруст веток, которые ломались, пока он прорывался к открытому пространству. А потом, там, где земля пошла под уклон и лес распахнулся, он остановился. Вот оно. Церковь, дома, долина, тонкая пелена тумана, поднимающаяся к тем самым деревьям, – как в его последнюю ночь.

Люциуш некоторое время стоял, почти не веря собственным глазам. Сердце бешено стучало; он впитывал знакомый вид, готовясь к тому, что может вскоре узнать.

Ветер из долины шелестел листвой, и этот звук скрыл шаги за его спиной, когда из леса вышли трое.

С учетом всех обстоятельств, они были весьма обходительны. На голову Люциушу надели пыльный мешок, ткань запихали в рот и закрепили камнем. Сказать он ничего не успел. С него стащили ранец, руки связали. Стандартная процедура Императорской и Королевской армии по перемещению военнопленных, решил он позже, хотя камень во рту – это, пожалуй, местное нововведение. В голове возникли образы пленных с мешками на головах, которые бредут по снегу, подталкиваемые дулами винтовок.

Он ждал, и оно явилось: ощущение холода у основания шеи.

Они повели его вниз по склону холма, в долину, – двое по бокам, один, напоминавший о себе периодическими тычками дула в спину, – сзади. Путь пролегал по грязи, и Люциуш то и дело спотыкался. Время от времени он слышал, как они переговариваются по-русински, но то, что удавалось понять, не особо помогало: утро, капитан, мешок. Он предположил, что это солдаты украинских частей, ушедшие в горы, после того как польские войска вытеснили их из долин. Они уже должны были найти револьвер, горсть монет, карту и, если разбирали по-польски, должны были прочитать письмо генерала. Люциуш Кшелевский, друг Польши. Теперь объяснение, что он доктор, возвращающийся в деревню, покажется совершенно неправдоподобным. Только идиот такому поверит. Если ему вообще дадут открыть рот.

У него скрутило живот, и он на мгновение обеспокоился, что наложит в штаны, как бесчисленные его пациенты; этот негигиеничный факт в учебниках не упоминали. Но позыв отступил; обошлось. Он почувствовал, что кровь прилила к лицу, и чихнул в пыльную темницу своего мешка.

Тропа выровнялась. Они вышли из леса. Сквозь ткань Люциуш смутно различал гряду низких домиков. Теперь он чувствовал солнечное тепло, вдыхал затхлый запах гумна и курятника. Детские голоса, звук еще чьих-то шагов по дороге. Это его немного успокоило. Не станут же они расстреливать его на глазах у детей? Его конвоиры свернули с дороги, немного поднялись по склону, остановились. Скрипнула дверь. Они вошли в темную комнату. Запах стойла, льна, навоза. Его посадили на табуретку. Веревку на шее развязали, камень вынули, но мешок оставили. Из-за камня он прикусил губу и теперь слизывал соленую кровь.

Полузабытое воспоминание – металлическое устройство во рту, язык в крови.

Ему связали ноги.

Теперь они обращались к нему, но он по-прежнему не понимал. Ствол пистолета переместился от шеи к затылку. Люциуш понимал, что должен что-то сказать. Он попытался вспомнить обрывки русинского. Я врач. Работал здесь в войну.

– Поляк? – спросил солдат.

Смотря кого спрашивать, подумал он. По имени да, а по документам нет. Он рискнул:

– Австриец.

Тишина. Шепот. Дверь отворилась, и кто-то вышел.

Теперь он смутно различал обстановку хижины. У двери сидел часовой, на стене над ним висели крестьянские орудия. Люциуш подумал, что их можно использовать для побега, но понимал, что это безумная фантазия. Скорее всего, он и с одним-то охранником вряд ли справился бы, даже без мешка на голове. Голод и жажда давали о себе знать все сильнее. «Вода», – сказал он по-русински, но стражник не отозвался.

Оставленный в одиночестве, с замотанной головой, сидя на неудобной табуретке, он чувствовал пустоту; мысли замедлились, как будто он собирается идти навстречу смерти и встретить ее на полпути. Ему было страшно – очень страшно, но к тому же он очень устал и обнаружил, что думать о предстоящем почти не в силах. Он размышлял, у всех ли это так. Если смерть так близка, ее почти приветствуют, а не боятся. Может, будет проще, подумал он, если его путь на этом и прервется. В этом есть что-то символическое – возле той церкви, где началась его новая жизнь. К этому, значит, его так влекло – к некоему финалу, к освобождению?

Потом Люциуша охватила паника, он почувствовал, как глаза наливаются слезами, живот снова скрутило. Его уже одолевали не фантазии о побеге, а лишь желание упасть, свернуться, чтобы кто-нибудь унес его далеко-далеко – легкого, ничтожного, как скорлупа, как оболочка.

День уже был в разгаре, когда наконец он услышал стук копыт; потом кто-то спешился. Дверь снова открылась. Шаги.

– Так ты, значит, австриец? – Странно, но этот человек говорил по-немецки.

– Да.

– И что ты тут делаешь?

Люциуш поколебался, пытаясь найти правильный ответ, но попытка перехитрить масштаб войны и многообразие ее участников была обречена на провал. Он выбрал правду.

– Я жил здесь во время войны. Здесь был полевой госпиталь. Я работал врачом. Я вернулся, чтобы найти друга.

Молчание. Через ткань мешка ему было видно, как новоприбывший повернулся к охраннику, что-то произнес – вероятно, потребовал документы, потому что раздалось шуршание бумаги. Люциуш сжался, готовый ко всему.

– Кшелевский.

Это было произнесено правильно, хотя с легким русинским призвуком.

– Д… да? – ответил он.

Внезапно – свет.

Перед ним стоял однорукий человек, держа здоровой рукой мешок и утирая нос обрубком запястья. Цветастый вышитый горский жилет был накинут на старую серую австрийскую форму. На голове, несмотря на жару, овчинная шапка с поднятыми ушами. Густые усы закрывают губы.

– Доктор!

Люциуш уставился на него, не зная, что ответить.

– Это же я, Крайняк! Крайняк! Да елки, дедушкина борода, не помните, что ли?

Да-да – однорукий, шмыгающий. Едят французы фуа-гра, британцы жрут филей. Обрубок машет ему вслед в тот последний вечер, когда они пошли искать Маргарету. Повар.

Но теперь лицо его было загорелым, жестким, усы – длинными.

– Господи!

Крайняк повернулся к охраннику и знаком велел ему развязать веревку на руках и ногах Люциуша. Потом приблизился, обхватил Люциуша за щеки ладонью и культей:

– Пан доктор! Повезло вам, друг мой. Они тут спорили, повесить вас так или сначала расстрелять.

Крайняк повел его наружу, к столу на задней стороне дома; мгновенно появились бутылка горилки и две деревянные кружки. Из дома вышла деревенская женщина в блузе и узорном платке. Одной рукой она прижимала к груди тощего серого поросенка, в другой держала длинный изогнутый нож. За ней шла девочка лет шести-семи с почти лысым ребенком на руках, чья макушка была усыпана пятнами кожной инфекции.

– Моя жена, – сказал Крайняк, положив руку женщине на поясницу. – Деревенская, вы, может, помните? Малыш вот наш.

Он обратился к женщине по-русински, и ее лицо прояснилось. Люциуш ее смутно помнил: тяжелые монгольские складки век, бледная родинка на крыле носа. Она засмеялась. Потом, не отпуская поросенка, она зубами подняла рукав на свободном предплечье и показала Люциушу свое запястье.

Он на мгновение задумался, что это за горский обычай, о котором он не слышал. Надо поцеловать ей запястье? Или, может быть, нож? Она выжидательно помахала рукой и что-то сказала. Крайняк улыбнулся:

– Вы ей нарыв на руке вскрывали, не помните? Прошло! Как и не было!

Люциуш был практически уверен, что нарыв вскрывал не он, но не имело смысла омрачать их радость. Он дотронулся пальцем до запястья:

– Как зажило-то.

Женщина опять что-то сказала, Крайняк ей ответил. Он повернулся к Люциушу:

– Завтра двинетесь дальше, но сегодня вы наш гость. Проголодались небось?

Поросенок дернулся, как будто догадался, о чем речь.

– Только если вы и так что-то готовите, – ответил Люциуш со всей беспечностью, на какую был способен.

Он смотрел, как Крайняк наливает горилку. Вот сейчас спрошу, думал Люциуш. Сейчас все узнаю. Но повар еще ни разу не упомянул Маргарету, и это его останавливало. Он торопливо глотнул, как будто набираясь сил для дальнейшего. Знакомый запах напомнил ему, как в «операционной» стерилизовали руки. Но вкус успел забыться; он закашлялся.

Крайняк рассмеялся и ущипнул пегого младенца за нос; тот расплылся в улыбке.

– Город-то разнежил доктора.

Он засунул свою единственную руку в нагрудный карман, достал металлический портсигар, протянул Люциушу, но тот, все еще кашляя, помотал головой. Крайняк открыл портсигар, вытащил сигарету, зажав ее между безымянным пальцем и мизинцем, закрыл портсигар, поднес сигарету к губам, вернул портсигар в карман и достал оттуда спичечный коробок; прижимая его мизинцем, зажег спичку. Ловкая, уверенная череда движений, выдающая неожиданную координацию. Он затянулся. На колени к нему запрыгнула кошка, и он погладил ее культей.

Люциуш подумал, объяснит ли ему Крайняк, что это были за люди, что у них за оружие, что за цветастый китель у него поверх старой формы. Но отсутствие воинских отличий и каких-либо признаков полевой организации подсказывало ему, что они не относятся ни к польской, ни к украинской армии. Но кто же они тогда? Крайняк вроде бы родом из близлежащей деревни. По тем солдатам казалось, что они из каких-то местных частей, – Люциуш знал, что после падения Австрии даже горцы стали провозглашать собственные республики. Он вспомнил отцовские слова в тот вечер на террасе возле карты военных действий, подумал о костре, из которого во все стороны разлетелись горящие угольки.

Но Крайняк не сказал ничего, и взгляд его, казалось, остановился на шпиле церкви, которая была от них в двух шагах.

– Вы, значит, вернулись, чтобы найти друга, – сказал он, обращая свои темные глаза на Люциуша. – Надо думать, вы имеете в виду нашу сестру.

В ту ночь, когда все пошли ее искать, Маргарета вернулась очень поздно.

Она никак не объяснила свое отсутствие и вообще была рассеянна. Ее явно что-то расстроило, но что – она не говорила.

Они ударили в церковные колокола. Вернулся Жмудовский, потом Шварц – помните, пан доктор, этот, с окаменелостями? Все, кроме Люциуша. Спустя несколько часов Маргарета и еще несколько человек отправились на поиски. Но туман сгустился так сильно, что тропинку-то едва было видно. Все равно искали; наша добродетельная сестра не сдавалась.

Только наутро они услышали первые артиллерийские залпы. Они снова выслали поисковую группу, но найти его не могли – пан доктор и сам знает. Военные действия шли уже прямо за холмами, ходить далеко было рискованно. Она совсем голову потеряла, сказал Крайняк. Металась по церкви, выходила на дорогу, шла вверх по реке, чтобы еще поискать.

Во второй половине дня снизу из долины прибыл вестовой. По холмам движется русская кавалерия, сказал он. Приказано эвакуировать пациентов в Польшу; по донесениям, к югу русские части захватывают местность в клещи.

Крайняк отпил еще.

– Но она не хотела.

Невероятное упрямство! Когда прибыли эвакуационные бригады, речь шла уже о том, что казаки добрались аж до Коломыи. В церкви была полная неразбериха. Раненых по одному сгружали в грузовики. Маргарета ждала, пока самых тяжелых пациентов погрузят в последний санитарный фургон, потом залезла туда же. Когда они добрались до устья долины, от равнин поднимался дым, дороги были запружены войсками. В Надворной солдат поделили по тяжести травм, самых тяжелых послали в Самбор, она поехала с ними, Жмудовский остался. Больше Крайняк ни его, ни ее не видел. Стоило им добраться до Надворной, как его отправили обратно на фронт – на этот раз не поваром, а солдатом.

– Вот с этим. – Он поднял свою культю.

Но после слова «Самбор» Люциуш почти ничего не слышал. Перед его глазами возникла железнодорожная карта, впечатанная в память за время, что он служил в санитарном поезде. Самбор. Он был там вскоре после нового назначения. Наши пути пересеклись. Он почувствовал головокружение, пока пытался переварить этот факт. Лето, август. Да, он помнил эти изнывающие от зноя палаты.

– А в какой госпиталь, не знаете?

– В какой госпиталь? Я же вам говорю, нас разделили уже.

– Ну, может быть, вы от кого-нибудь слышали…

Крайняк посмотрел на него с сочувствием.

– Нет, доктор. Ни от кого не слышал. Я вам говорю – через неделю я уже был под ружьем.

Люциуш медленно кивнул, все еще не желая смириться с тем, что больше он ничего не узнает. Но она жива, сказал он себе. Последнее, что о ней известно: она была в Самборе. Он на это и надеялся – на пылающий уголек, оставленный в глуши лесных троп.

Самбор, безопасно расположенный в глубине того, что ныне было польской территорией, чуть к западу от линии Львов – Долина.

Солнце потихоньку клонилось за холмы, и небо над ними приобрело коралловый цвет. На дворе курица вскарабкалась на кучу навоза, держа в клюве дергающегося желтого жука. За ней с голодным видом следила кошка. По соседству один из товарищей Крайняка рубил дрова. Появилась еда: борщ, ржаной хлеб, луковые клецки. Они замолчали, сосредоточившись на еде; ложки стучали по оловянной армейской посуде, как во время трапез военного времени.

Потом Крайняк подал голос:

– Пан доктор, помните историю Жмудовского про марки? – Он зачерпнул еду из тарелки. – Оказалось, неправда.

– Да? – Люциуш медленно опустил на стол кружку. Какое это имеет отношение к Маргарете? Почему Крайняк вдруг заговорил об этом?

– В общем, дело было не так, как он вам рассказывал, – продолжал Крайняк. – Этот русский солдат, ему наплевать было на марки. Он хотел что-нибудь послать своей подруге. И вот как-то раз, когда Маргарета отлучилась, Жмудовский проник в ее комнату, надеясь что-нибудь раздобыть – чулки, сорочку, что угодно, чтобы обменять. Ну, разумеется, там ничего толком не было, кроме одеяний других, умерших сестер. Но под ее подушкой он нашел платочек, шелковый, с именами «Малгожата» и «Михал», объединенные в вензель первыми буквами. Молодой человек мог такое купить своей суженой. Так что Жмудовский взял платок и его-то обменял на марки.

Малгожата, думал Люциуш, осмысливая услышанное. Маргарета, только по-польски. То есть она не совсем сменила имя.

Появились еще двое детей; они гнали по ухабистому двору обруч от старой армейской бочки. Летнее солнце давно зашло, они бегали в полутьме.

– А когда она обнаружила это, что произошло? – спросил Люциуш.

– Вот в этом-то и странность, – ответил Крайняк. – Она вообще не отличалась тихим нравом, но тут ни слова не сказала. Если это был подарок брата, отца, даже приятеля – я уверен, она бы спросила. Или не давала бы солдатам морфия, пока кто-нибудь не сознался бы. Я поэтому подумал, что она что-то скрывает – может, у нее был муж, может, она была помолвлена. Но она никогда ни о ком не упоминала, ни одного письма не получала. Она никогда не говорила о доме, но я понимал, просто по тому, как она разговаривает, что она выросла в горах. Если бы этот ее парень был жив, она бы отправилась его искать. Но ничего такого не происходило. Два с половиной года.

– И что, по-вашему, это значит? – спросил Люциуш. Он думал: Малгожата. Земная жизнь, которую я оставила.

– Что это значит, по-моему? – Повар замолчал, оглянулся на детей. – Парни в горах могут пропасть по-всякому, даже и до войны. Я думаю, она его потеряла. Может быть, перед тем, как уйти в монастырь. Или, может, монастыря никакого не было, может, она просто прибилась сразу к нам.

Люциуш посмотрел на шпиль, вырисовывавшийся на фоне ночного неба. Он медленно кивнул. Ему вспомнилось, как она стоит на пороге и сообщает ему, что умер Жедзян, – К людям нельзя привязываться, доктор.

Песни в лесу про свадьбы и летние празднества.

Ее слезы, ее побег, когда он попросил ее руки.

– Понимаю, – медленно сказал Люциуш, в чьей памяти она мерцала сейчас, как фигура в потоках воды, готовая в любой момент рассыпаться. – Я тоже думал о том, кто она такая на самом деле.

Крайняк снова высморкался.

– Если позволите, доктор, – вы же ведь были в нее влюблены, да?

Дети повалились друг на друга, обруч покатился дальше.

– Немного, – сказал Люциуш.

Уже перевалило за полночь, но имя Маргареты потянуло за собой воспоминания о лемновицких днях, и никому из них не хотелось останавливаться. Истории так и сыпались. Люциуш говорил о том, как они собирали еду в тяжелые весенние дни, как успевали порадоваться солнцу зимой, как играли в футбол на снегу. Крайняк напомнил ему про усилия Маргареты по разведению кошек – «Теперь везде коты, доктор! Не советую есть гуляш!» – и как все вокруг казалось усыпанным известковым порошком. Люциуш вспомнил про нетрезвые летние посиделки с пением, про карточные игры под звездами. Крайняк воспевал случайно обнаруженные соленья, вино, украденное летом из окрестных домов. Оба они вспоминали Жедзяна и то, как слезы скапливались у него в усах; и Новака с его страхом мытья рук; и фотокарточку дочери Жмудовского, и всех остальных, которых могли припомнить, – усмиренного сержанта Черновицкого, кларнетиста с инструментом из жестянок и проволоки, венского портного, сапожника с вмятиной на голове.

На наручных часах Люциуша было четыре, и небо уже чуть-чуть окрасилось рассветом. Он устал от долгой дороги, но все-таки не был готов остановиться. Он вдруг понял, как ему этого не хватало. Дело было не только в воспоминаниях – Крайняк словно бы хранил какую-то его часть, которую он, казалось, уже потерял. Теперь он хотел – жадно хотел – восстановить потерянное, понимая, что они вряд ли еще свидятся. Вы помните, когда я прибыл, спросил он. Ту первую ночь? Солдат – один без челюсти, у другого кишки наружу?

Крайняк помнил.

А первые операции?

Да, пан доктор. По правде сказать, некоторые из нас считали – вы понятия не имеете, что надо делать.

А докторов – Броша и Бермана?

Помнил.

А первых контуженных?

Да.

– Помните Йожефа Хорвата?

Слова вырвались почти неосознанно.

Наступило долгое молчание. Даже звук этого имени казался нереальным; прошло два года с тех пор, как он последний раз произносил его вслух.

Люциуш добавил без всякой необходимости:

– Венгр, которого нам в первую зиму привез крестьянин на тачке; нашел его на перевале.

Люциуш не знал, от чего увлажнились глаза у Крайняка – от горилки или от воспоминаний. Он сидел боком, опершись рукой о стол, и смотрел на розовеющее небо.

– Помню. Конечно, помню, пан доктор. Как такое забудешь.

Наступила долгая тишина. Потом Люциуш неожиданно для себя медленно заговорил. Он рассказал Крайняку про кошмары, мучившие его по возвращении домой, про то, как он винил себя за нежелание отпустить Хорвата, считая, что сам его вылечит. Он говорил о многочисленных случаях, когда Хорват мерещился ему среди пациентов и на венских улицах, о невозможности примириться со своей памятью, найти отпущение или облегчение. Он боится, сказал он Крайняку, что останется среди этой зимы навеки. Что даже если он найдет Маргарету, он не сможет уйти от мысли о Хорвате, принесенном в жертву, и это отравит любую его будущую радость.

Странно, что эти мысли одолевали его годами, а рассказ о них занял считаные минуты.

Он замолчал. Он ждал ответа от Крайняка.

Но Крайняк не торопился. Люциушу стало вдруг стыдно, что он обременил его, увел разговор от воспоминаний про кошек и бочки с соленьями. Или, может быть, Крайняк винил его за судьбу Хорвата? Может, поэтому он о нем не упоминал, пока Люциуш не заговорил сам? В сумерках из тени и обратно пролетела пара летучих мышей. Крайняк налил себе еще стакан горилки.

Люциуш собирался что-то еще сказать, когда Крайняк поднял обрубок руки:

– Я ее по-прежнему чувствую, пан доктор.

Люциуш даже не сразу понял, что Крайняк говорит о руке.

– Ага, – сказал он, гадая, решил ли Крайняк таким способом сменить тему разговора или просто мысли его двинулись в этом направлении. Может быть, они оба потерялись в своих мыслях. – У некоторых моих пациентов то же самое…

Голос Крайняка звучал сдавленно.

– Иногда она как будто горит. А иногда я чувствую, как пальцы шевелятся, как я что-то трогаю – шерсть зверя, деньги, кусок мяса. Я долго не мог этого выносить. Закрывал глаза и хватал то место, где чувствовал свою руку. Бил ее, резал, однажды попытался отпилить ножом. Не культю, пан доктор, руку – руку, которой нет.

Он замолчал, допил горилку из кружки. Люциуш ждал, что Крайняк скажет еще что-нибудь, откроет какую-нибудь искупающую все мудрость, объяснит, как ему удалось жить дальше.

Летучие мыши вернулись, порхая вокруг, хорошо различимые теперь в утренних сумерках.

Но Крайняк долил себе остатки горилки, и, когда заговорил, его голос звучал ровнее. Люциушу надо скоро уходить. Он может проводить его до долины, но, к сожалению, не дальше. Север контролируется польской армией; вы будете там в безопасности. А на равнине, со своим письмом, Люциуш найдет польских конвойных – их там много, – и они отведут его к самборской железнодорожной ветке.

Вот и все.

– Я бы предложил вам остаться, доктор, но есть много причин, по которым нам лучше разминуться.

– Конечно.

Крайняк встал. Он достанет лошадей. На все уйдет час. Люциуш, наверное, очень устал. Можно маленько поспать…

Но Люциуш думал о другом. Поднялся легкий ветер, и ему казалось, что вдали шумят листья на ветвях. Мысленным взором он видел бук, заполненный пациентами двор, зимнего солдата, исчезающего в белой пустыне. Крайняк был прав: иные раны болят и после ампутации. Но он должен был еще отдать дань прошлому.

Последние сто шагов он прошел в одиночестве.

Солнце только-только поднималось из-за холмов. Вокруг него по дворам разносились хрюканье и гогот. Лица старых женщин обернулись ему вслед. От хижин исходили запахи растительного масла и лука, через солому, покрывавшую крыши, пробивался дымок. Люциуш вспомнил дни, когда они с Маргаретой под взглядами молчаливых детей осматривали солдат, расквартированных в комнатушках, где летали перья и пахло свечным жиром. Как, подумал он, деревенские жители вспоминают об этом – как о визите друга или захватчика? Раздался птичий гомон, пара соек опустилась на поваленный столб изгороди. Перед ним распахнулось полотно дороги: он пришел.

Снаружи мало что изменилось. Деревянный фасад по-прежнему выглядел темным и старым, фундамент оброс травой. На колокольне угнездились два черных аиста; вокруг дверного косяка осторожно подбирались вверх побеги желтофиоли. Но все остальное в общем осталось прежним. В узкой щели ждала зачарованная темнота, как было четыре года назад.

С врачом? – откликнулась она, по-прежнему скрываясь в тени дверного проема, на пороге его новой жизни. – Вы же говорите, что врач – это вы.

На этот раз дверь оказалась незаперта.

Во многом все было таким же, как в его воспоминаниях, только уменьшилось, и свет сейчас проникал сквозь полуразрушенную южную стену, а не с севера. И было пусто. Не было, разумеется, солдат – но не было и одеял, и тюфяков, и операционного стола, сооруженного из церковных скамеек.

Видимо, все сожгли. Что ж, так и должно было случиться. Он никого не винил; наверное, кто-то смог согреться зимой.

Было прохладно, и воздух не отдавал знакомым запахом извести, йодоформа, карболки, соломенных тюфяков, гниющих ран.

Люциуш медленно прошел по центру нефа, следуя тем путем, которым обходил своих пациентов, и, дойдя до конца, повернул и вошел туда, где находилась палата для умирающих. На полу ничего не было, он мог идти напрямик, но привычка ежедневного обхода его не отпускала; нехорошо ступать там, где когда-то лежали больные.

Это Бауэр, пан доктор лейтенант, обморожение; это Черни из Четырнадцатой дивизии фузилеров. Московиц, Грушчинский, Киршмайер. Редлих, профессор из Вены, подстреленный казаками пониже хвоста…

На полу след воронки. Крыша, которую они починили, еще держалась, хотя южную стену пробил другой снаряд.

Природа брала свое, папоротники и трава пробивались сквозь щепки. Пол засыпан землей и листьями, пара робких побегов тянулись вверх, к свету. Сцена распятия раскрашена потеками птичьего помета, и, проследив взглядом наверх, Люциуш заметил движение в стропилах – лицо уставившейся на него совы. Когда он шагнул вперед, птица обеспокоенно встрепенулась и, расправив огромные крылья, ринулась к нему, а потом резко взмыла вверх бесшумным комком перьев и пуха.

Он продолжил обход. Благовещение в алтаре намокло и разбухло, краска полопалась, пошла трещинами, вздулась вокруг Гавриила, как будто Мария упала в экстазе на колени не от появления ангела, а от этого провала в позолоченном мироздании.

Он остановился возле шкафов, где когда-то хранились медикаменты. Теперь они были пусты, если не считать нескольких ампул атропина и хлоргидрата среди залежей крысиного помета. Веронала не было. Он нашел старую разгрызенную упаковку бинтов. Несмотря на кошек, крысы явно распоясались, стоило Маргарете исчезнуть.

Перед дверью ризницы Люциуш мгновение помедлил, словно надеясь найти там ее. Но внутри было пусто, совершенно пусто, там не осталось ничего, как и во всей церкви. На полу виднелись следы – там, где когда-то стояла ее кровать. Кровать тоже унесли. Даже пейзажный набросок Хорвата исчез. Может быть, она успела взять его с собой, несмотря на неразбериху эвакуации? Вот важная разница между ними: для Маргареты Йожеф Хорват оставался пациентом, которого она могла вспоминать с нежностью, даже с любовью, как любишь человека, о котором заботился, хотя его и нельзя было спасти.

Люциуш снова остановился и посмотрел в окно на квадрат неба, к которому обращал свои бесчисленные мольбы, пока она лежала больная. Сквозь ветви он видел контуры своего прежнего жилища, которое было, оказывается, расположено так близко от нее. Ведь здесь она сидела, смотрела в сторону его двери. Он прикоснулся к подоконнику и замер.

Кто-то положил туда два маленьких белых, почти идеально круглых камешка.

Это мог быть кто угодно, подумал он, пока его мир сужался до размера этих точек. Любой солдат, любой деревенский ребенок.

В руке они были прохладными; в пыли отпечатались два пустых кружка.

Оставалось еще только одно место. Дверь, ведущая во двор из ее комнаты, заскрипела под его нажимом, преодолевая слой земли, облепивший порог. Снаружи двор зеленел некошеной травой. В воздухе ткались поденки, мелкие мошки, комары и бабочки. Бук шелестел листвой, с высоких ветвей свисали сережки. Его алтарь, его памятник – в прямом смысле слова, не дающий забыть, – с серой, гладкой, ничем не тронутой корой. Никакого солдата. Никакого обезображенного призрака. Никаких криков, никакого желто-красного снега. Ничего у подножия – кроме высокой зеленой травы, колеблющейся на ветру. Старый, безразличный памятник тому, что утрачено.

Он подумал о военных памятниках Вены, о том, как скорбящие опускаются перед ними на колени, возлагают венки, зажигают свечи, молятся о благополучном возвращении сына. Но он искал прощения и искупления и не мог придумать, какое подношение годилось для такой цели.

Ветви бука снова зашелестели. В вышине подала голос белка.

Да. Я знаю. Пора.

Они выехали на паре карпатских лошадок – маленьких мышастых созданиях, которые безропотно продвигались по грязи. В лесу было влажно и тепло. Стаи комаров звенели в столбах света, протянутых сквозь лиственный покров. Крайняк ехал впереди, положив винтовку поперек седла, внимательно вглядываясь вперед. Было уже ясно, что он не объяснит Люциушу, с кем он тут, за что они сражаются. Но Люциуш не настаивал. Их горстка казалась такой беззащитной перед армиями в долинах. Может, будет спокойнее, если он ничего не узнает.

Один раз, пересекая поляну, Крайняк тихо свистнул, и откуда-то из чащи раздался ответный свист. Но они никого не встретили, и в лесу было так тихо, что Люциуш то и дело проваливался в дремоту.

Уже вечерело, когда лес расступился; Люциуш спешился, Крайняк тоже. Стоя на опушке, Люциуш подыскивал слова, чтобы поблагодарить повара. Но что он мог сказать? Что в их пьяном разговоре про соленья, зимние игры в футбол, про солдата, носившего в карманах аммониты, Люциушу как будто вернули что-то потерянное? Что Крайняк оказался теперь единственным из всех, с кем он по-настоящему попрощался?

– Прощайте, – сказал Крайняк. Он поцеловал его в обе щеки и третий раз – в лоб.

– Прощайте.

И, взяв лошадку Люциуша за поводья, повар шмыгнул носом и исчез в глуши.

К полуночи Люциуш вышел на пустынную дорогу в сторону Долины.

Ему удалось поспать в стороне от обочины, под укрытием перевернутой телеги. Утром мимо проследовала польская колонна, направляющаяся на запад. Взглянув на письмо Боршовского, военные без разговоров взяли его с собой, так что Люциуш даже не успел выложить им заранее подготовленное витиеватое объяснение.

Через два дня он был в Самборе.

Он заночевал в гостинице «Коперник» в центре города.

Люциуш уже неделю не мылся; обувь и одежда не оставляли сомнений в том, что позади у него долгий путь. Он нашел цирюльню прямо напротив гостиницы, и косоглазый человек с обветренными розовыми руками, у которого отчего-то не было больше ни одного посетителя, царапая ему шею туповатым лезвием, поделился зловещей историей о нехватке барсучьего волоса. Освободившись, Люциуш нашел на другой стороне площади галантерейный магазин. На полках почти ничего не было; самые длинные штаны оказались ему коротковаты. Светло-болотные, в духе тропического исследователя. Но что делать.

Районная больница размещалась в том же здании, что и прежний полковой госпиталь, который, в свою очередь, располагался на месте еще более старой холерной лечебницы за столетними укреплениями, из-за которых казалось, что осада продолжается. Он бывал здесь уже, когда служил на санитарных поездах. Но внутри стен ничто не напоминало о постоянной суете, которую он помнил по военному времени. Высокая статуя кого-то, чье имя ему было незнакомо, стояла возле дорожки, ведущей ко входу, – видимо, борец с холерой из давних времен. По траве бродили козы. Семейство расположилось на пикник.

Он остановился. Сестра милосердия сидела рядом с молодым человеком в инвалидной коляске и тихонько кормила его из миски. Люциуш почувствовал в горле ту знакомую дрожь, что каждый раз охватывала его, когда венские инвалиды напоминали ему Хорвата. Это, конечно, не был он, это не была она, но в мягкой манере сестры что-то напомнило ему давнюю картину – Маргарету и их солдата. У этого не было ни кистей, ни ступней. Обморожение, скорее всего, подумал Люциуш, пытаясь найти убежище в медицинских мыслях. Хотя по неподвижности, по остановившемуся взгляду можно было предположить, что обморожением дело не ограничивается.

Возле входа в больницу несколько стариков играли в тарок и не обратили на Люциуша никакого внимания.

Он поднялся по лестнице и зашел в корпус. В войну, насколько он помнил, даже фойе было заполнено пациентами, но сейчас там никого не было. Стол, рядом пустующий стул, на листке расписано время посещения. У дальней стены – небольшой стеклянный шкаф, по обе стороны от него висели ежегодные групповые фотографии сотрудников, как и в каждой виденной Люциушем больнице. Двери вели в отделения, что было указано в табличках над ними, – Oddział 1 и Oddział 2.

В дверях имелись небольшие стеклянные вставки, через них Люциуш видел, что в отделениях кто-то передвигается. Но он мешкал – как и прежде, с Крайняком. Дело было не столько в боязни напороться на очередной оборванный след; он страшился того, что еще может узнать. Ему было известно только, что в 1916 году Маргарета была жива и находилась в Самборе. До решающей волны русского наступления, до эпидемий тифа в переполненных госпиталях, до испанки.

Он подошел к шкафу, как будто его содержимое каким-то образом могло подсказать дальнейшие шаги. Там были выставлены фотографии, относящиеся к истории госпиталя, старый кирпич из кладки первого фундамента, зубоврачебные щипцы вполне средневекового вида и пара птичьих чучел без этикеток; одно повалилось на бок. Он взглянул выше, на настенные снимки. На первом два серьезных врача позировали на том крыльце, которое он сам только что миновал, в окружении медицинских сестер. На рамке значилась дата – 1904 год.

Он быстро просмотрел остальные фотографии – 1905, 1906 – и проследовал дальше, к другой стороне шкафа. После 1913-го была пауза; следующие снимки относились к 1916-му. Люди выглядели иначе: они были худее, сложные чепцы сестер сменились более простой формой Красного Креста.

1917-й. И тут Люциуш замер.

Она стояла в первом ряду, вторая справа. Даже в скудном свете фойе, даже с темными длинными волосами, спускавшимися из-под простого сестринского чепца, не узнать ее было невозможно. Те же ожидающие чуда глаза, приоткрытые, готовые улыбнуться губы, взгляд, слегка отведенный от объектива, устремленный к небу. На ней была светская форма медицинской сестры, а не монашеское одеяние, но этому он уже не удивился.

Он посмотрел на соседний снимок, 1918 года. Ее не было. Объяснений может быть сколько угодно, подумал Люциуш, но в голове крутилось лишь одно. Инфлюэнца разыгралась в полную силу как раз той осенью, в 1918 году.

На фотографии земля была запорошена снегом, но январский это снег или декабрьский?

Люциуш помотал головой. Объяснений множество. Но он не мог не вспоминать о яростном продвижении испанки по его собственному отделению, про солдат и сестер, которых она скосила.

Он снял снимок, перевернул, почти мечтая, чтобы это была вовсе не она. Он надеялся, что там будут имена, которые это докажут, но увидел на обороте только изящный штамп с адресом ателье.

– Кто-то знакомый? – Голос сзади, по-польски.

Люциуш обернулся; перед ним стоял невысокий человек в белом халате. Лысеющий; сломанная оправа крошечных круглых очков аккуратно заделана проволокой. Тонкая полоска усов. Он показал на фотографию в руках у Люциуша.

– Да, – сказал Люциуш. Он вдруг понял, что должен объясниться. – Простите, что не представился и вообще не дал о себе знать. Я вошел, увидел это все и…

Он вдохнул и, решительно сделав шаг вперед, протянул руку:

– Доктор Люциуш Кшелевский, из Вены. – Доктор. Нет необходимости говорить, что он опять студент-медик, а с учетом того, что занятия еще не начались, даже и не студент. Профессиональная солидарность была его единственной надеждой. – Я во время войны служил в госпитале в Карпатах. Я ищу свою медсестру. Мне сказали, что она работала здесь.

Доктор оглядел его с ног до головы: короткие штаны, разбитая губа, загорелая кожа, раздраженная бритвой цирюльника. Снимок в руке, пустое паспарту, лежащее на шкафу за его спиной.

Он шагнул к Люциушу, посмотрел на снимок.

– Вот, – Люциуш ткнул пальцем, – вот это она.

Доктор склонился, наморщил нос, чтобы очки не съехали. В ухе его распускалась густая седая поросль. Он выпрямился.

– Не узнаю. Но я здесь всего год. – Он задумался, потом указал другую сестру на снимке: – А вот эта здесь. Может, она знает.

Он провел Люциуша через второе отделение – мужское, переполненное, но чистое и ухоженное. У изножья каждой кровати висела маленькая грифельная доска с именем и диагнозом пациента. Возле многих сидели родственники, играли в карты, читали газеты, придерживали извивающихся детей, которые мешали беседе. Сестра передвигалась в глубине помещения, в руках она держала подкладные судна. Увидев, что они направляются к ней, она остановилась.

Многоуважаемый польский коллега из Вены был представлен, история поведана.

Сестра взглянула на снимок и почти сразу же закивала:

– Да, да. Малгожата, да. Фамилия, по-моему, Малыш. Она прибыла с эвакуированными, в шестнадцатом, да? Умелая. У нее были слегка командирские ухватки, как будто она все знает лучше врачей. Но она хорошо справлялась, особенно с контуженными. Если я правильно помню, несколько человек той зимой были переведены в реабилитационную клинику в Тарнуве, и она тоже.

– Той зимой?

– В марте, по-моему. Я просто помню, потому что примерно в это время армия стала использовать газ, к нам начали поступать солдаты с фосгеновым отравлением, и надо было освободить место.

– Вы имеете в виду – в семнадцатом?

– Да, доктор. – На ее лице читалось некоторое недоумение: почему это важно? Но это было важно. Тарнув, 1917-й год. Инфлюэнца и тиф все еще лежали между ними, но теперь он оказался ближе – к месту, ко времени, к цели своих поисков.

Малгожата Малыш. Незнакомое имя.

Проводив Люциуша вниз, доктор вручил ему снимок:

– Возьмите. По-моему, вам эта карточка нужнее, чем нам.

Он снова передвигался, снова ехал на поездах. Хыров, Ярослав, Жешув – эти городки теперь были частью его самого, знакомые станции его кочевых дней. Снова толпы, дети с гроздьями смородины. Люциуш чувствовал, что совершает некое паломничество, только на этот раз – безостановочное. На этот раз важен был один-единственный пункт – Тарнув.

Но найдет ли он ее там? В Ярославе, битый час пережидая какую-то непонятную задержку на ветке, он вынул снимок из ранца и снова стал рассматривать его, словно желая себя убедить: да, это она. Не привидение, не убегающая крестьянка, не призрак с Южного вокзала. Как удивительно, что на снимке виден тот взгляд, знакомый по короткому переглядыванию в операционной, взгляд, который теперь, кажется, выдавал бесконечное изумление большой игрой, в которую она ввязалась. На соседнем сиденье его соседка, пожилая женщина, одетая, несмотря на лето, в зимнее пальто, не пыталась скрыть своего любопытства: что за фотографию он так самозабвенно разглядывает? Может быть, ее спросить? – подумал Люциуш. Аделаида же вот спрашивала всех, кто попадался на пути. Кто сказал, что его поиски закончатся в Тарнуве, что это не будет просто еще один перевалочный пункт? Да, доктор, помним ее. Она уехала в Краков. Нет, в Ярослав. Нет, в Самбор. Нет, в Стрый. Она же была родом с гор, да, доктор? Сказала, что поедет домой.

Может, если туда доберетесь, вам кто-нибудь что-нибудь скажет.

И так далее. И он, призрак в поисках собственных костей и плоти, продолжит путь.

– Сейчас гляну, – сказал регистратор тарнувской районной больницы, проводя сосредоточенным пальцем по рядам штатного расписания. – Да, вот ее имя, как вы и сказали. Реабилитационное отделение, на той стороне улицы.

– Что?

– Она тут. Если только не тезка. Но если вы хотите ее застать, поторопитесь, у нее дневная смена, они скоро заканчивают.

Узкая улица вилась между госпитальными строениями; стрелки указывали на родильное отделение, туберкулезное отделение, педиатрию, хирургию. Он некоторое время плутал, пока не нашел наконец зеленую изгородь, которая вела к реабилитационному отделению. Темнело. Из здания в конце дорожки начинали выходить сестры. Он остановился, окруженный их потоком; они торопливо шли по двое и по трое, некоторые все еще в чепцах, некоторые уже распустили волосы. Они смеялись или болтали и проходили, не обращая на Люциуша никакого внимания.

Он стоял, переводя взгляд с одной проходящей мимо сестры на другую, не зная, что он сделает, обнаружив ее, что скажет, с чего начнет.

– Люциуш.

Она увидела его первая. Не «пан доктор» – Люциуш. Как в ту ночь, когда она спустилась к нему в темноте.

Они стояли на дорожке, между изгородями, глядя друг на друга с расстояния в несколько шагов. За ее спиной продолжали выходить из здания сестры; они огибали их, как вода огибает камни. По обеим сторонам дорожки кирпичные стены поднимались от земли к черепичным крышам, к вечернему летнему небу, к розовому и лиловому.

Если бы он обернулся, то увидел бы за своим плечом тонкий месяц. Воздух золотился пыльцой от шеренги сосен, стоявшей за зданиями. Бахромчатая белая занавеска колыхалась в открытом окне. Парочка воробьев напряженно щебетала, как будто подталкивала своих человеческих собратьев к разговору.

– Люциуш.

Она ждала объяснений и снова оказалась подготовленной лучше, чем он. Ему нужно было просто постоять тут немножко, впитать ее. Он не ожидал, что она изменится, что жизнь, конечно же, и ее увлечет своим течением. Да, это она, Маргарета, – и все же! Лицо ее теперь круглее, нет тревожных кругов под глазами. На ней по-прежнему была сестринская форма, но теперь белая, а не привычная серая, как в Лемновицах. Сверху – голубая кофта, застегнутая на груди. Вместо старых крепких зимних сапог – зашнурованные белые туфли на каблуке.

А волосы! Длинные, гладкие, рыжеватые – над ними явно поработал парикмахер, хотя Люциуш не знал, как называется такая прическа. Они были убраны за уши, спадали гладкими волнами к плечам. Наверное, она причесалась перед самым выходом из госпиталя. Для кого-то другого – вот на что следовало обратить внимание.

На ее скуле был виден шрам от каблука Хорста, цвета слоновой кости на фоне румянца. Она держала в руках сумочку – а не винтовку Манлихера! – и, слегка скосив взгляд, словно бы тоже пыталась впитать его присутствие. Обнять ее? Прямо здесь? При людях? Память захлестнула картина солдат, вываливающихся из составов с распростертыми руками навстречу своим женам.

По гравию звучали шаги; сестры продолжали идти мимо. Он ждал, что она возьмет его под руку, предложит пойти куда-нибудь в тихое место, где можно будет сесть или хотя бы остаться наедине. Он не думал о таком многолюдном месте, под открытыми окнами больничного отделения.

– Люциуш. Как?

Ее губы были полураскрыты, словно в изумлении. Она прикоснулась к своему шраму. Он по-прежнему хотел лишь стоять здесь рядом с ней, незнакомой в этом новом, непривычном облике, ничего не говорить. Но она ждала, и он кувырком пронесся по своим приключениям – Брусиловский прорыв, санитарные поезда, госпиталь в Вене, поездка в Лемновицы. Потом – Крайняк, госпиталь в Самборе, снимок, другая сестра, поезд. Детали, которые теперь казались лишенными всякого значения. Но – вот так.

– Лемновицы… – с некоторым изумлением произнесла она. Как будто давным-давно про это не вспоминала. Пока он ни о чем другом не думал.

– Да.

– И – ты приехал, чтобы найти меня? – В ее голосе он теперь услышал другой призвук, более четкий, менее певучий.

– Чтобы найти тебя, да.

– Ох, Люциуш. Ох, Люциуш. – Она стояла и покачивала головой, потом снова прикоснулась к шраму – привычка, которая, видимо, появилась уже после их расставания. Ему показалось, что она чем-то смущена, потом – что скорбит о чем-то хрупком, только что разбившемся. – Ох, Люциуш. Что же тебе сказать.

Большая часть смены прошла. Они были почти одни. Он вспомнил их внезапные, тайные поцелуи возле церкви, под покровом темного леса. Он сделал шаг вперед, готовый обнять ее.

Она закрыла глаза.

– Не надо. Прошу тебя.

Строчка из письма сестры Иларии, которое он столько раз перечитывал: «Я прошу Вас смириться со своей утратой и оставить нашу сестру в покое».

Но эти волосы, эти туфли…

– Я не думал… Ты соблюдаешь свои обеты?

– Нет. Нет… Ох, Люциуш. – Она потерла одну руку другой. – Столько всего надо тебе сказать. Столько всего, но с чего начать? Не было никогда никаких обетов. – Она глубоко вздохнула. Вот ответ еще на один вопрос. – Не было обетов, – повторила она. – Но… А, я просто скажу! У меня дочка, Люциуш, девочка.

Воробьи упорхнули. Ему вдруг стало очень холодно.

– Дочка. – Он впустил в себя это слово.

Перед его глазами возникла та лужайка у реки. Ее ноги, холодные от воды; медленный кузнечик. Оба молчали о том, что ему хотелось спросить.

– И… она… – Но он не мог это произнести. Моя?

– Ей шесть месяцев.

Тоже ответ. Он посмотрел на ее руки, на маленькие руки Господа, которые он так хорошо успел узнать. Простое, без камня, кольцо.

– Ты… вышла замуж?

– Год назад. Но ведь мы… о, Люциуш! – воскликнула она, теперь почти что жалобно. – Ты должен понять! Ты пропал… а потом… – Она замолчала, закрыла глаза. Как будто она пыталась подготовить его, не причинять лишней боли. – Ты его знаешь. Он… Господи, какой этот мир странный и прекрасный. – Но теперь вдруг и ей отказали слова, и она начала дрожать. – Люциуш, я пыталась найти тебя. Мне снилось, что ты жив. Многие месяцы мне снилось, что я тебя вижу. Я знала! Я послала письмо – два письма, полевой почтой. Я думала поехать в Вену, но не могла бросить госпиталь. А потом… потом я нашла его…

Она замолчала.

– Я должна радоваться! – Это было сказано через силу, прерывающимся голосом. – Мой друг жив. Ты жив. Я думала, я тебя никогда больше не увижу. Я – мать, и моя дочь здоровая, красивая…

Но он почти ее не слышал. Он повторил:

– Я его знаю.

Она смотрела в сторону, не в силах теперь встретиться с ним взглядом. Сделала вдох.

– Я нашла его случайно, в Самборе, – сказала она. – В госпитале. Среди других инвалидов. – Имени его она по-прежнему произнести не могла. – Он был очень болен. Три месяца он вообще не мог пошевельнуться. Раны от ампутаций зажили, но он снова был такой, как в тот зимний день, когда его притащил к нам крестьянин. Тогда я поняла, что мой долг не выполнен. Я поняла. Я попросилась, чтобы меня приставили к нему сестрой. Это было нетрудно – никто не хотел с ним возиться, он все время стонал. Я была с ним почти шесть месяцев в Самборе, пока его не перевели. Я поехала с ним. Сначала в Перемышль, потом в Ярослав. Я не могла его оставить после всего случившегося – не могла его отпустить. И он уже начал поправляться. Когда нас перевели сюда, в Тарнув, он уже говорил и тогда впервые рассказал мне про свою довоенную жизнь. Я помогала ему написать родным в Венгрию. Они приехали навестить его. Мать, брат – отца он потерял в раннем детстве – и сестра от второго брака матери, чудесная девочка, он часто ее рисовал. Но они уехали, а он решил остаться здесь, со мной. Он окреп, ему было намного лучше. Но все равно он иногда просыпается с криком. Бывают печальные дни, бывают дни, когда деревья или облака обращаются к нему неведомым мне способом. На это нужно время. Многие солдаты выздоравливают очень долго. У нас есть хорошее инвалидное кресло; днем, когда я работаю, он присматривает за Агатой, за нашей дочкой. Он ее очень любит. Он иллюстрирует детские книги для варшавского издательства, и…

Тут она прервалась. Все было сказано.

Она слегка задохнулась от потока слов, как тогда, в первую их встречу, годы назад. Теперь во взгляде ее читалась тревога – как он воспримет все это? Но происходило нечто удивительное. Люциушу казалось, что мир меняется, словно вокруг него собирается какая-то великая сила – в булыжниках, в зданиях, в рельсах, в поездах, в облаках, в свете, в далеких горах на фоне неба.

Шевельнулась тень; гигантская зимняя птица выпустила его из когтей и взмыла в воздух. Сверху закружились сверкающие искры.

А он устоял.

– Я бы хотел увидеть твою дочь, – сказал он.

Маргарета посмотрела на него тем терпеливым, понимающим взглядом, который он так хорошо знал.

– Я хочу этого больше всего на свете, – сказала она. – Но не могу. Ради Йожефа. Он преодолел такой путь. Не могу. Если он увидит тебя… Ты же помнишь… Ты должен понять.

Потом она вдруг расплакалась.

– Маргарета. – Люциуш шагнул ей навстречу. Не Малгожата – ее прежнее имя, ее nom de guerre.

Она посмотрела на него; слезы текли по ее щекам.

– Ну вот что ты наделал, – сказала она и рассмеялась. – Господи, как это все глупо. И смотри, ты тоже плачешь. Люциуш, он любит нашу девочку. Он смеется, представляешь? После всего, что с ним было. Что бы я только ни дала, чтобы ты услышал, как он смеется…

А уж чего бы я ни дал за это, подумал Люциуш. Он смотрел, как она вытирает слезы с глаз тыльной стороной ладони. Потом она шмыгнула и потерла нос – знакомое движение самых холодных дней.

В кармане он нащупал камешки. Не отдам, подумал он. Потом очень медленно склонился к ней, как будто собирался поделиться секретом, хотя вокруг никого не было.

Он все еще тут, подумал он, легкий запах карболки. Я не забыл.

– Спасибо тебе, – сказал он.

Вдали свистнул поезд. Она в последний раз посмотрела на него. На мгновение ему показалось, что она спросит у него что-то еще – про его жизнь, про то, что случилось после их расставания или что он будет делать дальше. Так многое оставалось нескáзанным. Но что-то в его лице дало ей ответы на все вопросы. Она опустила глаза. Потом быстро, словно стараясь не передумать, повернулась и пошла прочь – сначала неуверенно, потом решительнее, как человек, которого ждут, который идет домой.

Он проводил ее взглядом до угла, за который она завернула. В небе продолжали плыть облака. Налетел холодный ветер. В окне билась занавеска. Воробьи вернулись с громким щебетом. Он сделал шаг, и мир принял его.

Слова благодарности

За поддержку в течение долгой работы над этой книгой я хотел бы поблагодарить за щедрость Беатрис Монти фон Реццори из Фонда Святой Магдалины, Фонд Камарго, Фонд Макдауэлла и Национальный фонд искусств (National Endowment for the Arts).

Советом и добрым отношением мне помогали Роберт Мейлер Андерсон, Рейган Артур, Надим Аслам, Джон Барри, Крис Беннетт, Джастин Бернбаум, Зузанна Бжезинская, Кэти Блэк, Томас Вайзер, Салли де Голиа, Дэвид Грюэл, Робин Дессер, Йована Кнежевич, Даниэла Кэммак, Таня Лурманн, Шэннон Лэнгон, Карен Лэндри, Гитте Маркс, Джед Перди, Лора Робертс, Тим Ройтман, Кэтрин Сэнборн, Грэйн Фокс, Рона Ху, Крис Хэйуорд, Адам Чанзит, Мелисса Шиншилло, Эва Шоош Сёке, Анна Шпильфогель, Ганс Штайнер и Анна Ярота. Эллис Маккензи и Питер Хафтелинг верили в эту книгу с ее самых ранних страниц, и я скорблю, что теперь, когда она окончена, их нет с нами.

За последние двадцать лет я не раз благодарил Тинкера Грина, Кевина Макграта и Джоша Муни не только как друзей, но и как самых внимательных читателей.

За мудрые советы я особенно благодарен моим агентам Кристи Флетчер и Дональду Ламму и моим редакторам – Ли Будро и Асе Мучник из издательства Little, Brown and Company и Марии Рейт из издательства Mantle and Picador в Великобритании.

И конечно, спасибо вам – Дебби, Эмма, Фиора, Сильвия, Сьюзен, Перл, Шарлотта, Аарон, Боб, Коттон, Эд, Элизабет; спасибо моей сестре Ариане и племяннице Селе; моим родителям, Роберту и Наоми, – за то, что приветствовали появление этой книги в своей жизни. Спасибо, Рафаэл и Питер, за то, что напоминали мне о могуществе историй, и за то, что поддерживали меня на крыльях, – я надеюсь, когда-нибудь вы в этом убедитесь. И главное – спасибо, Сара, тебе я обязан каждым из этих слов.

Благодарности переводчиков

Переводчики выражают глубокую благодарность врачам Дмитрию Радионову, Владимиру Капустину и Наталии Шеремет, знатоку филателии Павлу Худякову, специалисту по нефтяным месторождениям Борису Сапожникову, переводчику с венгерского Оксане Якименко, переводчику с польского Елене Рыбаковой, переводчику с немецкого Ирине Алексеевой, филологу-классику Всеволоду Зельченко, а также Владимиру Грамагину, Марии Панич, Игорю Мокину и всем, кто помогал выбрать написание имени героя из пяти возможных вариантов (увы, пришлось остановиться на одном). Отдельное спасибо Юлии Штутиной, от которой мы впервые узнали об этой книге.

Об авторе

Дэниел Мейсон – врач, автор романов «Настройщик» и «Далекая страна» и сборника рассказов «Свидетельство моего земного пути». Его труды переведены на двадцать восемь языков и адаптированы для оперного и драматического театра. Он лауреат стипендии Национального Фонда Искусств. В настоящее время он профессор клинической психиатрии в Стэнфордском университете, где читает курсы по гуманитарным дисциплинам и медицине. Он живет возле Сан-Франциско со своей семьей.

Примечания

1

Ты (нем.).

2

Старинная итальянская игра в шары, сходная с английской игрой «боулз» и французской игрой «петанк». – Примеч. перев.

3

Coitus absentia – отсутствие соития (лат.).

4

Презерватив (дословно «резинка», нем.).

Content

Дэниел Мейсон
Зимний солдат
Роман

1

6

2

6

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Слова благодарности

Благодарности переводчиков

Об авторе

Примечания