Б. Заболотских

ГРЕКОВ

*

ЗНАМЕНЩИК

И

ТРУБАЧ

ХРОНИКА ЖИЗНИ

*

© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г.

О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шел своей.

Жизнь художника заключена в его картинах. А картины отраженно его личности.

«Чрезвычайно скромный в личной жизни художник Греков, — говорилось в приказе наркома обороны К. Е. Ворошилова, — оставался таким же в своем творчестве. Он старался показать только историческую правду, как он видел ее собственными глазами. И он знал, что эта правда настолько прекрасна, так насыщена недлинным героизмом восставших масс, что она не нуждается ни в каком искусственном приукрашивании, и потому полотна художника Грекова с их беспредельными южными степями, охваченными революционным пожаром, красными всадниками, в дыму кровавых схваток мчащимися навстречу смерти и победе, навсегда останутся ценнейшими живыми документами суровой и великой эпохи классовых битв…»

Картина, о которой хочется сказать особо, не исключение в общем ряду грековских работ. Это «Знаменщик и трубач». На фоне знойного индигового неба двое конников с развернутым знаменем и сверкающей медью трубой. Они просты, мужественны и одновременно приподнято-торжественны, как само воплощение Победы.

Может быть, в «Знаменщике и трубаче» Митрофан Борисович запечатлел и самого себя. Ведь и он, подобно знаменщику, вел за собой художников-баталистов и, как трубач, звал их к вдохновенному служению правде в искусство.

ШАРПАЕВКА

Петербурге уже после окончания Академии художеств, в 1911 году, а по другим сведениям в 1912-м, буквально за несколько дней, настолько хорошо прошлое запечатлелось в памяти, Греков написал небольшую картину. Среди степи на фоне выжженных солнцем желто-бурых холмов, напоминающих застывшие волны, раскинулся убогий хутор: тесно прижавшиеся друг к другу подслеповатые мазанки, хозяйственные постройки под ветхими соломенными кровлями, за ними могучие стога сена.

Показывая жене картину, художник вспоминал:

— Вот с такого же стога я свалился мальчишкой да так сильно ударился о землю, что меня в бессознательном состоянии принесли домой. Недели две после этого отлеживался…

Его юная жена, в своем беленьком кружевном фартучке походившая на гимназистку, недоуменно подняла глаза:

— Почему тебя не отправили в больницу?

— Ближайшая больница находилась в пятидесяти верстах от хутора. Да этого и не требовалось — отец прекрасно разбирался в медицине, выписывал различные учебники и справочники по врачебному делу. Вся округа лечилась у него.

Долго молодая женщина разглядывала картину и наконец взволнованно проговорила:

— В том, что Александр Бенуа стал художником, нет ничего удивительного: вся его родня поклонялась искусству, над его колыбелью висели полотна Гварди, вывезенные из дедовского палаццо в Венеции!.. А вот как ты сделался художникам — это непонятно!.. Ведь единственно, что ты видел в своем детстве, — степь да лошадей!..

Картина, которая вызвала эти воспоминания, изображала хутор Шарпаевку.

Здесь 3 июня 1882 года в семье отставного казачьего офицера Бориса Ивановича Грекова появился третий по счету ребенок — мальчик, которого нарекли Митрофаном.

Будущий художник-баталист происходил из древнего, известного на Дону казачьего рода. В хорошем расположении духа глава семьи нередко пускался в генеалогические розыски. При этом он не без гордости говаривал: «В нашем роду были и турки, и поляки, и греки. Оттого и фамилия наша — Грековы».

Представители обширного рода Грековых были по из робкого десятка. Многие из них прославились как отважные воины, дослужились до высоких чинов. Однако Борис Иванович не сделал военной карьеры. Вспыльчивый, независимый по характеру, он плохо ладил с начальством и вышел в отставку в первом офицерском звании хорунжим.

Согласно действовавшим на Дону законам офицеры имели право на увеличенный земельный надел. Выходя в отставку, они как бы становились помещиками. От настоящих помещиков их отличало то, что весь год они сами трудились в хозяйстве и лишь в страду приглашали наемных работников.

Оставив службу, Борис Иванович Греков поселился неподалеку от Морозовской. Обзавелся семьей. Вскоре жена его умерла, и тогда в усадьбе появилась молодая красивая крестьянка из Шарпасвки Ирина Алексеевна Мартыщенко, а в девичестве Адамова.

Церковь не одобрила этого союза, поскольку Ирина Алексеевна была замужем. Но и развода по дала. Пришлось Борису Ивановичу и Ирине Алексеевне жить в гражданском браке, невенчанными. За это они были отлучены от церкви.

Немало горя хлебнули отставной хорунжий и его молодая жена. Недобро косились на них хуторяне. Родственники Мартыщенко не упускали случая бросить вслед ехидное, а то и грязное словцо. Несмотря на атмосферу всеобщего недоброжелательства, семья жила дружно. Каждый год появлялись дети. Вначале шли мальчики: Ипполит, Терентий, Митрофан, Николай, Александр. Потом родилась девочка, ее назвали Евдокией.

Детям тоже пришлось несладко. Рожденные в гражданском браке, они с момента своего появления на свет были поставлены вне общества. Все шестеро считались незаконнорожденными. При оформлении метрического свидетельства они получали фамилию матери, а отчество по имени крестного. Вот почему долгое время, почти до тридцати лет, будущий художник-баталист во всех официальных документах значился как Мартыщенко, и по отчеству — Павловичем. Его крестным был шарпаевский крестьянин Павел Скоробогатов.

Эта история, порожденная казуистикой церковников и столь тягостная для ее участников, продолжалась до 1911 года, когда скончался первый муж Ирины Алексеевны — Мартыщенко и она обвенчалась с Борисом Ивановичем. Лишь после этого дети получили право носить фамилию отца. Тогда-то из официальных бумаг исчез Митрофан Павлович Мартыщенко и появился Митрофан Борисович Греков.

Мы имеем возможность много раньше, чем это произошло в действительности; восстановить попранную справедливость. Для нас с самых первых страниц повествования художник будет носить ту фамилию, под которой он вошел в историю живописи, — Греков.

…Нежаркое вечернее солнце опускалось за край земли. Длинные тени побежали от приземистых мазанок и плетней, от высоких тополей, упирающихся своими голенями в безоблачное небо. Скоро красный диск исчезнет за дальними буграми, и тогда на степную траву ляжет холодная роса. Над рекой поплывет, заклубится туман. Но пока что в воздухе разлита теплынь.

В такие ясные, спокойные вечера Борис Иванович Греков любил посидеть на крылечке. В ожидании рассказов да побывальщин вокруг него сбивалось многочисленное потомство. На коленях устраивалась самая младшая в семье, Дуняша, к правому плечу на правах любимца приникал Митя, как звали домашние Митрофана, остальные рассаживались кто где.

В один из таких вечеров, посасывая трубочку с обкусанным мундштуком, Борис Иванович негромко рассказывал:

— Сражение это произошло в 1813 году под Лейпцигом. Густыми колоннами пустил Наполеон свою кавалерию на русские войска, построившиеся на поле четырьмя линиями. Стремительна была атака кирасир-латников Понятовского. Будто туча саранчи налетела. Одну за другой пробили французы три линии войск, осталась последняя…

Плавно льется привычный рассказ, слово цепляется за слово, фраза за фразу. А мысли идут своим чередом…

«Как быстро бежит время, — думает отставной хорунжий, ласково придерживая крохотную дочку. — Давно ли я вот так же держал на коленях старших сыновей Ипполита и Терентия? А они теперь уже совсем взрослые — скоро будут поступать в училище… Да и средние догоняют… Как-то. сложится их жизнь?.. С Ипполитом и Терентием вроде все ясно. Оба они смышленые, понятливые, всякое слово ловят на- лету. Эти и в опасности не сробеют, и в беде не пропадут… Евдокия, как говорится, отрезанный ломоть. Подрастет, выйдет в девки, махнет подолом — и поминай как звали…»

В голубые колечки завивается дымок самосада над головами притихших детей.

— Тут выскочил вперед полковник Ефремов: «Братцы, умрем, а дальше француза не пустим!» Двинулись казаки рысью, размыкаясь в лаву, беря пики наперевес. Со страшным гиком устремились на неприятеля…

«С Николаем тоже понятно, — тянется нить размышлений. — Он хоть и мал, да не по возрасту ловкий и расторопный. На копе скачет — рубаха пузырем. Лихой, видно, будет казак… За меньшого Александра особо волноваться не приходится. Останется при родителях дома, будет помогать по хозяйству… С одним только Митрофаном неясно. Уже восьмой год Мите, а он тих и робок, словно красная девица. Лишнего слова не скажет. Все молчит да думает… О чем его думы?»

Отставной хорунжий искоса глянул на любимца. Глаза у того широко раскрыты, на щеках лихорадочный румянец. Кажется, крикни сейчас у него над ухом, ничего не услышит, так увлечен рассказом.

— Завидев казаков, заволновались французы, как вода в корыте. Стали осаживать коней, поворачивать назад. Ударились в бегство. На их плечах ворвались казаки в Лейпциг. Сам Понятовский, не желая сдаваться в плен, бросился в реку и утонул в своих тяжелых доспехах…

На крылечко вышла Ирина Алексеевна. Подхватив с коленей мужа заснувшую дочурку, недовольно попеняла:

— Ну кто рассказывает детям на ночь такие страшные истории? Опять Митя спать не будет!..

Докрасна раскаленный диск солнца нырнул за дальние бугры. В воздухе разлилась сиреневая мгла. «И в кого он такой уродился? — попыхивая трубкой, беспокойно размышляет отставной хорунжий. — Трудно ему придется в жизни!.. Может, оттого и люблю его больше других?!».

Чадолюбивые родители, предугадывая судьбу своих детей, мысленно взвешивая их способности и разбирая характеры, все же зачастую впадают в ошибку. Не явился исключением и Борис Иванович.

Он довольно точно определил жизненное место старших сыновей. Энергичные, смекалистые Ипполит и Терентий стали неплохими инженерами… А вот с Николаем случилась осечка. Несмотря на бойкость, военную карьеру он так и не сделал. Ему пришлось помогать отцу в хозяйстве… Напротив, младший, Александр, которому была предуготовлена роль землепашца, стал военным… И все же наибольшую промашку хорунжий допустил с Митрофаном. Даже в самых смелых своих предположениях он не видел Митю художником…

Куда большим прозорливцем оказался Андрей Алексеевич Адамов, родной брат Ирины Алексеевны. Малограмотный крестьянин, он отличался природной сообразительностью и художественным даром. Для своих малолетних племянников дядька Андрей частенько вырезал из дерева фигурки коней, быков.

— А у Мити быстрый глазок, — однажды доверительно сообщил он Борису Ивановичу, — Кому я только не делал лошадок, а никто не говорил, что ноги у них грубые — не гнутся. Только он один! Очень тонко чувствует мальчик красоту. Непростой ребенок растет! Непростой!..

Отставной хорунжий и сам замечал необычность поведения сына. Особенно переменился Митя с момента появления в доме большой и толстой книги — годового комплекта «Нивы». Над журналом он мог просиживать Часами, рассматривая картинки.

А потом мальчик стал неожиданно исчезать. Кричат, зовут его — никакого ответа. Борис Иванович дознался, куда он забивается с книгой, — за амбар, где вымахала высокая и густая трава. Здесь тайком от всех Митя рисовал. Однако и тут не обошлось без странности. Свои рисунки он никому не показывал. Нарисует и сразу же скомкает, порвет бумагу. Почему?

Где было простодушному хорунжему догадаться, что одновременно в душе сына рядом со страстью к рисованию поселилась творческая неудовлетворенность, взыскательность к себе. Собственные корявые рисунки доводили его до слез, заставляли безжалостно уничтожать сделанное.

В том же 1890 году, когда в Митины руки попала «Нива», на хутор вернулся отбывший воинскую повинность Мартыщенко. Он стал донимать Ирину Алексеевну попреками и угрозами. За полцены продав усадьбу, Борис Иванович поспешил покинуть хутор.

В одно прекрасное утро немудрящий скарб был погружен на повозки. На узлы посадили детей. Глава семейства хлопнул кнутом кряжистую лошадку, и повозка покатила по большаку.

Прижимая к груди «Ниву», Митя в последний раз окинул взглядом Шарпаевку. Мгновение — и пыльное облако заволокло убогие мазанки, покосившиеся плетни, стога сена.

БЕРЕЗОВАЯ РЕЧКА

утор Ивановка, куда переселилась семья, находился верстах в семидесяти от прежнего места жительства. На реке Березовой. Свое название эта неширокая, со спокойным течением река получила за то, что по-над ней росли тонкие березки, столь редкостные в безлесном степном-краю. Здесь на правом высоком берегу родители своими руками слепили простую мазанку, поставили хозяйственные службы, плетни. Позади дома насадили тополя, чтобы было где укрываться от летнего зноя.

Осенью Митю определили в приходскую школу, бывшую в Маньково-Березовской слободе. Способный мальчик легко усваивал науки, какие преподавал старый дьячок. С молчаливого разрешения своего нестрогого наставника, поощрявшего его страсть к искусству, Митя рисовал даже на уроках. Увлеченно перерисовывал картинки, изображавшие военные походы, всадников, лошадей.

Подслеповато сощуривая вечно красные, слезящиеся глаза, старый дьячок с умилением рассматривал рисунки. Положив руку на кудрявую голову мальчика, прочувствованно говорил:

— Счастлив человек, в коего заронена божья искра!.. Старайся, глядишь, со временем из тебя выйдет художник. Станешь писать божественные картины, возвышающие человеческие души, очищающие людей от житейской скверны. Подрастешь, отправлю тебя в Афонский монастырь, будешь работать в иконописной мастерской…

Наивный старик и не подозревал, что иконы со штампом «Афонский монастырь» на обороте кипарисовых досок писались не в далекой Греции, а в Одессе и отсюда целыми возами отправлялись по всей Руси.

Сыновнее увлечение рисованием не на шутку встревожило Ирину Алексеевну. Выросшая в лишениях и нужде, она больше всего боялась, что и ее дети хлебнут горя. Застав сына склоненным над бумагой, она сердито налетала на него:

— Смотри, станешь маляром, какие красят по станицам крыши да заборы у богатых казаков. Умрешь в нищете!

— Пусть рисует, — успокаивал жену Борис Иванович. — Кто в детстве не калякал на бумаге… Подрастет немного, сам бросит пустые забавы…

В 1894 году отставной хорунжий определил двенадцатилетнего сына в училище. Поездка в окружную станицу Каменскую, где находилось училище, была для Мити целым событием. Впервые он надолго оставлял родной дом. Впервые ехал по железной дороге.

Каменская, расположенная на возвышенном берегу полноводного Северского Донца, произвела на мальчика огромное впечатление. В центре станицы стояли красивые двухэтажные дома, доселе им невиданные. И что совсем было удивительно: главная улица была замощена, и посередине ее тянулся сквер.

— Каменская, — рассказывал Борис Иванович сыну, — самая большая из донских станиц. По числу жителей она уступает лишь Новочеркасску. Одних только церквей здесь семь…

При виде огромного, вытянувшегося почти на квартал каменного дома с затейливой кладкой по фасаду и железными жалюзи зеленого цвета отставной хорунжий почтительно понизил голос:

— Это хоромы обувного короля Шевкоплясова. У него под началом сотни рабочих. Вся Донщина щеголяет в его сапогах…

Истинный облик Каменской открылся Мите позднее. Оказалось, что каменные дома стоят лишь в центре. Основная же масса жителей обитает в мазанках да хибарках. Большую часть населения богатой станицы составляли бедняки. Не случайно, что именно в Каменской в октябрьские дни 1917 года возник первый на Дону Военно-революционный комитет… Глядя на детей, играющих на пыльных задворках станицы, Митя и не догадывался, что в недалеком будущем они, бойцы революции, станут героями его батальных картин.

В училище, вдали от дома, страсть к рисованию вспыхнула у юного художника с новой силой. Копирование картинок из «Нивы» было забыто. Он начал рисовать «от себя». Придумывал какое-нибудь захватывающее путешествие и иллюстрировал его. «Как ловко у тебя получается!» — восхищались, разглядывая его работы, ученики. Некоторые откровенно завидовали.

Самым способным рисовальщиком в училище до сей поры считался Туроверов, умело перерисовывавший олеографии, изображавшие Киево-Печерскую лавру, Афонскую гору, море с кораблями. Он с пристрастием допытывался, откуда Митя копирует свои «баталии» и «охоты на диких зверей». Когда же узнал, что тот выдумывает сюжеты сам, потрясенно ахнул:

— Да ты же прирожденный талант!

Такого же мнения придерживался и директор училища. И вот юный художник закончил курс обучения. Борис Иванович приехал в Каменскую за сыном, директор пригласил его к себе в кабинет для беседы.

Долго они перебирали Митины рисунки. Большой поклонник Каразина, помещавшего свои блестящие композиции на страницах «Нивы», директор убежденно произнес…

— Ему непременно надо учиться. Из него вырастет второй Каразин!..

На это Борис Иванович хмуро возразил:

— Не казацкое дело возиться с красками! Где это видано, чтобы казаки были художниками!..

Директор сделал несколько быстрых шагов и указал на олеографию на стене кабинета:

— Видите?

Картина изображала дубраву, над которой нависла тяжелая грозовая туча. Работа была мастерская. Художник чутко уловил тревожное состояние природы, напряженно притихшей в ожидании первого раската грома.

— Автор ее Дубовской. Донской казак. Известнейший пейзажист!

Однако Борис Иванович не думал сдаваться:

— Многие из художников добиваются известности? Единицы. А остальные влачат жалкое существование… Тут мало одного таланта, еще нужна и поддержка. А чем я могу помочь?

— Вы знаете, как Дубовской стал художником? — перебил его директор, решивший во что бы то ни стало уломать несговорчивого казака. — В военном училище, куда мальчика отдали родители, он поднимался на два часа раньше своих товарищей, чтобы заняться рисованием… Такую же целеустремленность я вижу и в вашем сыне!..

Всю обратную дорогу Борис Иванович обдумывал слова директора. «Конечно, у Мити талант, — говорил он сам себе, припоминая виденные рисунки. — С другой стороны… А ну как дело не пойдет, что тогда?» Глянув на сосредоточенно молчавшего сына, понимавшего, что решается его судьба, сочувственно подумал: «Впрочем, отчего не попробовать?»

— Ладно, учись! — обронил он коротко.

Решение отправить Митю в Одесскую рисовальную школу больше всех обрадовало дядьку Андрея. Обнимая племянника, он весело шумел:

— Учись, пока молод! Упущенного не наверстаешь. Жизнь что вода, не успеешь заметить, как она пробежит между пальцами!..

Однако поехать в Одессу в том же, 1897 году не удалось. Семья испытывала материальные затруднения. Борис Иванович рассчитывал, что Ипполит после окончания технического училища будет помогать. Ио его забрали на военную службу. Не порадовал и урожай — год выдался засушливым.

Поездку отложили до следующего года.

НА ИСХОДЕ ВЕКА

арким августовским днем 1898 года небольшой колесный пароход, курсировавший по Азовско-Черноморской линии, вошел в Одесский порт. Перед глазами Мити уступами поднимались веселые домики под краевыми, желтыми и оранжевыми крышами. Над ними на самом верху обрыва возвышались величественные здания с торжественными фронтонами и колоннами. Невольно он почувствовал себя путником, остановившимся у подножия Олимпа.

Оставим на миг юного Грекова с его тревожными мыслями и окинем взглядом художественный Олимп, на который он вознамерился взойти.

Русская живопись на исходе века переживала непростое время.

Художники-академисты еще четверть века назад окончательно уступили пальму первенства передвижникам. Даже в своей альма-матер — Академии художеств — они перешли на вторые роли.

Передвижничество, наоборот, процветало. Заявив о себе в 1871 году картинами «Грачи прилетели» Саврасова, «Сосновый бор» Шишкина, «Охотники на привале» Перова, «Майская ночь» Крамского, «Петр и Алексей» Ге, передвижники год от года упрочняли свои позиции. Они сделались властителями дум. Имена корифеев передвижничества знала вся Россия. Подлинным кумиром публики стал Репин, прогремевший своими полотнами «Бурлаки на Волге», «Не ждали», «Крестный ход в Курской губернии», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Иван Грозный и сын его Иван». В 1894 году ведущие художники-передвижники Репин, Владимир Маковский, Шишкин были приглашены профессорами в Академию художеств.

Товарищество художественных передвижных выставок с первых дней существования видело свою главную цель в приобщении народа к искусству. Свои выставки, не случайно именовавшиеся передвижными, оно устраивало не только в Петербурге и Москве, но и в других городах.

Выставочная деятельность Товарищества достигла своего расцвета в 90-х годах при Николае Никаноровиче Дубовском, ведавшем всеми хозяйственными и финансово-расчетными делами организации. Прекрасно сознавая высокую просветительскую миссию передвижных выставок, он старался направлять их в отдаленные губернские города и чтобы пробудить интерес к искусству, и чтобы вызвать к жизни новые художественные таланты.

К несчастью, не все передвижники разделяли воззрения Дубовского. Со временем в Товариществе заботы о доходах начали затмевать творческие и идейные искания.

Обстановка кастовости, недоброжелательства и зависти к молодым художникам, ко всему новому разлагала организацию изнутри, Новичков с великой неохотой допускали в Товарищество. Даже Валентина Серова передвижники старшего поколения встретили в штыки. И здесь объективность изменила принципиальному и доброжелательному Ярошенко. Поддавшись общему брюзжащему настроению, он писал Касаткину в Москву:

«Подожду поздравлять вас с выбором Серова. Я его не знаю. Он хороший художник, но, мне кажется, без увлечения и без хороших творческих задатков…»

И это говорилось об авторе картины «Девушка с персиками»…

Неудивительно, что в среде передвижников начались серьезные разногласия. Первым возмутился Репин, обладавший обостренным чувством справедливости. При встрече с Савицким, занявшим место председателя Товарищества после смерти Крамского в 1887 году, он заявил:

— Мне невыносима бюрократическая атмосфера, царящая в Товариществе. К сожалению, о товарищеских отношениях здесь и помину нет. Организация превратилась в какой-то чиновничий департамент. Чтобы перевесить на выставке картину, надо подавать прошение! А эта скупость приема новых членов! Эта вечная игра втемную при приеме экспонентов!..

Репин вышел из Товарищества.

Самое же неприятное было то, что передвижники старшего поколения упорно не желали признавать исканий молодых художников в области цвета… Осенний пейзаж Левитана — речку, деревья, смутно виднеющиеся в тумане серого дня, — обозвали «разноцветными штанами», а коровинский портрет женщины в белой шляпе и голубом корсаже удостоился клички «антимония».

Среди молодых передвижников нарастал протест… В это же время заявляют о себе новые художественные группировки.

Провозвестницей крутых перемен явилась скромная «Выставка русских и финляндских художников», открывшаяся в Петербурге в январе 1898 года. Ее устроителем выступил Сергей Дягилев, человек кипучей энергии и тонкого художественного вкуса, чутко улавливавший дух времени.

Публика, приглашенная на вернисаж, была приятно удивлена многими нововведениями. В фойе выставки играл оркестр. Картины помещались не на голых стенах, а на затянутых цветной тканью стендах, образовавших небольшие ниши. Перед полотнами на полу стояли горшки с гиацицтами. Но главным «новшеством» были, конечно, сами картины — вызывающе яркие, обескураживающие по своим сюжетам.

Петербург встрепенулся.

Когда осенью того же, 1898 года вышел богато иллюстрированный журнал «Мир искусства», на титульном листе которого значилась фамилия Дягилева, все уже знали, кто это такой.

В следующем, 1899 году Дягилев потряс любителей искусства международной выставкой. Да еще какой! В ней приняли участие «гранды» европейской живописи: Ренуар, Дега, Бенар, Уистлер, Ленбах; из русских — Репин, Нестеров, Врубель, Левитан, Коровин, Бенуа, Серов…

С этой выставки в русской живописи начался разлад. Старые мастера встретили свистом «зловредные» новации, а молодые художники оживились, почувствовав свежую струю… Народилась новая художественная группировка, одинаково неприемлющая искусство академической школы и передвижничества. В историю русской живописи молодые новаторы, ставившие в картинах превыше всего живописность, вошли под именем мирискусников. Все сии группировались вокруг дягилевского журнала «Мир искусства»…

О многих переменах в художественной жизни Петербурга Кириак Константинович Костанди, педагог Одесской рисовальной школы, узнал от Репипа, который летом 1898 года сделал краткую остановку в Одессе на своем пути в Палестину, где намеревался писать этюды для новой картины «Иди за мной, сатано».

Рассказав о нашумевшей «Выставке русских и финляндских художников», Илья Ефимович убежденно заметил:

— И Александр Бенуа, и Сомов, и Бакст — все это небесталанные художники. Несомненно, что они ярые поклонники французских импрессионистов и в своем творчестве копируют известные образцы. Но несомненно и другое — все они искренне увлечены живописью. При благоприятных условиях деятельность этих художников может принести богатые плоды!

Разговор этот происходил в степах Одесской рисовальной школы, куда Репина пригласил Костанди, желавший похвастаться своими усовершенствованиями.

Илья Ефимович мелкими шажками прошелся по просторным, светлым классам, вслух восхищаясь увиденным. На стенах висели хорошие картины, в том числе и полотна Айвазовского, на подставках стояли античные скульптуры и вазы. Сиденья для учеников были расположены ярусами.

— Превосходно! — забравшись на самый верхний, третий ярус, восклицал он. — Отсюда натурщик виден как на ладони… Теперь понятно, почему работы «одесситов» столь безупречны в техническом отношении.

Его радовало то, что в школе имеются все условия для развитая художественного дарования. Это особенно важно!.. Теперь с каждым годом поступающих будет все больше и больше. В народе пробудился невиданный доселе интерес к живописи. И это обещает уже в скором времени появление новых замечательных талантов!..

Из рисовальной школы художники направились в порт. Репин, посетивший Одессу восемь лет назад в дни работы над картиной «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» и сделавший тогда в местном музее ряд этюдов оружия и предметов быта запорожцев, на каждом шагу встречал разительные перемены. Город похорошел. На улицах поднялись огромные здания.

С высоты обрыва открылся живописный вид на бухту. Будто густой лес, стояли мачты. Между кораблями сновало бесчисленное множество лодок и фелюг. Внимание Репина привлекла баржа с камнями, которую разгружали рабочие. Один из них в красной рубахе и фуражке с изломанным лакированным козырьком, другой — в картузе и домотканых портках.

— Какие колоритные типы! Если бы не поездка, непременно бы их написал…

Воспользовавшись удобным моментом, Костанди спросил про задуманную картину. Репин словно бы омрачился, но тут же улыбнулся, стал словоохотливо объяснять:

— Внешне она будет совсем простая. На фоне скалистых неприютных гор по каменистой дороге идет Христос, а за ним плетется странное женоподобное существо. Христос олицетворяет все возвышенное, что есть в людях, а бредущее за ним существо — все низменное, с чем человечество борется испокон веку…

Он вдруг замолк, наблюдая, как рабочие понесли носилки с тяжелой ношей, с грохотом ссыпали камни на землю. Убежденно проговорил:

— Вон тот, в красном, несомненно, из мастеровых, а другой только недавно из деревни…

Обернулся к Костанди.

— Вы говорите, будто Одесса растет на доходы от хлебного торга. Нет! Она поднимается трудом вот этих людей… Вернусь из Палестины, непременно напишу картину из жизни трудового люда!..

Задумке великого мастера не суждено было сбыться. Его отвлекла и измучила работа над картиной «Иди за мной, сатано». Художник-реалист, прекрасно воплощавший жизненно правдивые сюжеты, становился беспомощным, когда сталкивался с надуманными, далекими от реальности темами. В 1901 году он уничтожил картину. И разом испытал облегчение.

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Одесской рисовальной школе, одной из старейших в России, ведущей свое летосчисление с 1865 года, шел прием документов. Запись абитуриентов велась сразу на четыре отделения: архитектурное, скульптурное, живописное и гравировальное. Больше всего поступающих было на живописное отделение. Вокруг стола, за которым восседал Костанди, кипела толпа. Мелькали студенческие тужурки, офицерские мундиры.

Абитуриенты жадно ловили каждое слово художника. Несмотря на свой сравнительно молодой возраст, ему но было еще и пятидесяти, Костанди был популярен. Известность пришла к нему еще в 1884 году, когда после окончания Академии художеств он дебютировал на ХИ передвижной выставке картиной «У больного товарища». Ее заметил Стасов. Тогда же картину купил для своей галереи Третьяков. Высокую репутацию топкого художника-жанриста Костанди подкрепил в 1885 году поэтической картиной «В люди», изображавшей девушку-крестьянку у вагонного окна.

Наплыв был невиданный. Высокой была и подготовленность поступающих. Будущие художники несли уже готовые картины. Костанди обратился к чернявому пареньку, примостившемуся перед ним на краешке стула:

— Ну-с! Показывайте, что принесли…

Не дожидаясь, пока дрожащие пальцы справятся с непокорными тесемками, притянул папку к себе. Нахмурился — в папке лежали только карандашные рисунки.

— Очевидно, вы другими материалами не работаете?.. Нет… Боюсь, что вам будет трудно поступить в школу, — решительно произнес он. Однако постепенно суровые складки на лице художника разгладились, когда он внимательно стал рассматривать рисунки с всадниками. Кони нарисованы были мастерски.

— У кого вы учились? — уже другим тоном осведомился Костанди и, услышав про дядю Андрея, по-настоящему разволновался: сидевший перед ним робкий паренек был самородком, своим умом дошедшим до многих тайн рисования. По сюжетам рисунков Костанди понял, что все они сделаны «от себя». Ну где можно увидеть яростно рубящихся всадников? Или бредущий по пескам верблюжий караван? Способность рисовать «от себя» — редкостный дар. Порой даже опытные художники, умело рисующие с натуры, пасуют, когда приходится работать, полагаясь только на свою фантазию.

Открыл Костанди и еще один «секрет» начинающего художника.

— Ваш кумир, конечно, Каразин? — с улыбкой поинтересовался он, догадываясь, где автор понравившихся ему «баталий» черпал свое вдохновение. Юноша мгновенно вспыхнул до корней волос.

Костанди успокаивающе поднял руку.

— Напрасно вы так смущаетесь. В начале творческого пути все художники непременно кому-то подражают. Кумиром Репина был Рембрандт, Васнецова — Микеланджело, Левитана — барбизонцы… Каразин — прекрасный рисовальщик. У него есть чему поучиться…

У Каразина, — продолжал Костанди, адресуясь уже ко всем поступающим, — есть еще одно ценное качество, которое не грех перенять. Он всегда верен жизненной правде… Как-то Каразин исполнял в Академии художеств курсовую работу «Посещение Авраама тремя ангелами». Своих ангелов он изобразил как стражников, беседующих с Авраамом. «Почему вы лишили ангелов подобающего им украшения?» — рассердился профессор. «Потому, — отвечал Каразин, — что считаю Авраама догадливее академиков, увидел бы он ангелов с крыльями и тотчас бы понял, кто перед ним!»

Улыбку Костанди с готовностью подхватили молодые художники. Но он Тут же ее погасил.

— Естественно, за дерзкий ответ Каразина исключили из академии. Впрочем, это не помешало ему стать большим мастером… Но вообще-то без «школы» нельзя. Она да природа — вот наши учителя!..

Экзамен по рисунку Греков выдержал с легкостью. Однако его радость была преждевременной. Для зачисления в рисовальную школу требовалось знание французского языка. В Каменском окружном училище иностранные языки не изучались.

— Разве юноша виноват, что петербургское начальство посчитало излишнюю образованность вредной Для казаков! — гремел Костанди на педагогическом совете.

Директор школы Попов судорожно сцепил пальцы. Он был осторожным человеком. Ему не хотелось обострять отношений со своим лучшим педагогом. В то же время он не желал нарушать устав.

— Что вы предлагаете? — наконец выдавил он из себя, не придя ни к какому решению.

Костанди только и ждал этого вопроса.

— Зачислить, с условием сдачи экзамена по французскому языку в течение года… Однако не в первый, а сразу во второй, орнаментальный класс. В элементарном ему нечего делать, только впустую потеряет год…

Предложение Костанди неожиданно поддержал другой педагог школы, Геннадий Александрович Ладыженский. Обычно он отмалчивался на педагогических советах, болезненно стыдясь своего заикания, а тут выступил, настолько его тронули рисунки юного художника с Дона.

Судьба Грекова была решена. В августе 1898 года он стал учеником Одесской рисовальной школы, в которой провел пять долгих лет. Особенно тяжело ему пришлось на первых порах. В школе приучали работать с натуры, воспитывая привычку строго следовать модели. Культивировалась поэтапность в работе. Сначала обязательно строилась общая форма, после прорисовывались отдельные детали, а там уж прокладывались тени…

Ладыженский, преподававший в орнаментальном классе, строго следовал этим принципам. Так учил его Клодт в Академии художеств, так учил и он. Даже малейшие отступления от правил не допускались. На первом занятии, усмотрев неточность в рисунке Грекова, сердито фыркнув, Ладыженский решительно перечеркнул лист крест-накрест красным карандашом. Пришлось начинать все заново. И опять от зорких глаз педагога не укрылась погрешность. Митя едва не расплакался над вторым «перекрещенным» рисунком. Закусив губу, в третий раз взялся за работу.

— Это еще что, — влажно поблескивая карими глазами, говорил ему, насупленному и хмурому, Исаак Бродский, — в элементарном классе некоторые по месяцу бились над контурным рисунком куриного яйца… Я сам справился с заданием лишь к концу второго дня… Один только Степан нарисовал яйцо с первого раза.

Степан Колесников, добродушный силач, молодецки потряхивал кудрями. Ему все давалось шутя. Легкость, с какой он работал, привычка достигать всего без усилий оказали Колесникову дурную услугу. Одаренный сверх меры, он так и не вырос в крупного художника.

Митя ходил на занятия без охоты. Все наставления он скрупулезно выполнял, но радости и удовлетворения никакого при этом не испытывал. Его отвращение к орнаментам не укрылось от опытного педагога.

— Формальное отношение к делу еще никогда не приносило желаемых результатов! — жаловался на него Ладыженский Костанди. И запальчиво присовокупил: — Между прочим, Верещагин потому и стал Верещагиным, что даже в карцере рисовал орнаменты!

Мудрый Костанди не стал торопить события. Подождал, когда улягутся страсти. Он знал, что в конечном итоге любовь к рисованию возьмет верх, юноша втянется в скучную, но необходимую работу над орнаментами. И он оказался прав. Постепенно юный художник стал сознавать нужность их рисования. На эту мысль прежде всего его наводили картины. В степной глухомани, где даже книги были редкостью, юноша не видел картин.

Висевшие в классах живописные полотна будоражили его воображение. Не верилось, что и он когда-то сможет писать большие картины.

Особенно часто юноша останавливался перед морским пейзажем Айвазовского. «Сколько, должно быть, потребовалось времени и усилий, — думалось ему, — чтобы изобразить игру волн, кружево пены на их гребнях, стремительный полет облаков над морской пучиной!» Каково же было его изумление, когда он узнал, что Айвазовский написал эту картину всего за два часа, прямо на глазах учеников школы. «Как художник достиг такого мастерства?» — не оставлял его мучительный вопрос.

Еще большее впечатление на юного Грекова произвела живопись Левитана.

Существовавшее в Одессе с 1890 года Товарищество южнорусских художников — его учредителями являлись Костанди и Ладыженский — ежегодно устраивало выставки, на которых экспонировались работы самых видных русских мастеров.

Очередная выставка по традиции открылась в октябре 1898 года в здании городской картинной галереи — красивейшей постройке классического стиля, с шестиколонным портиком и широко распахнутыми боковыми «крыльями», образующими просторный двор.

Несколько подавленный дворцовой роскошью, лепными украшениями потолков, узорным паркетом, Митя в компании молодых художников переходил от картины к картине и вдруг замер, словно бы наткнувшись на невидимую стену. Поначалу он даже не поверил, что это картина. Ему показалось, будто он смотрит в открытое окно, за которым виднеются дышащий сыростью лес, подернутая мелкой рябью река, над ней пламенеющие березки и русские избы. Заметив, в каком смятении он находится, Костанди ласково обнял юношу за плечи.

— Нравится?.. Такое не может не нравиться… Левитан — огромнейший мастер!

— Как ему удается изобразить все так правдиво?.. Ведь это сама жизнь!

— Как?.. Путем глубокого изучения натуры… Она наш главный учитель. Ну и, конечно, трудом.

— А говорят, Левитан работает без всякого напряжения? — недоверчиво спросил кто-то из учеников.

Костанди даже рассердился:

— Действительно, Левитан творит по-рафаэлевски легко. Но и ему ведомы бессонные ночи у холста. Нет искусства без усилий. Великий художник — это великий труженик!

Желание писать картины заставило Грекова как следует взяться за рисование орнаментов.

— Давно бы так! — радовался Ладыженский успехам своего ученика.

Иногда, проверяя, насколько возросло его умение, Митя принимался за гипсовые фигуры, какие рисовали старшие ученики, и с горечью убеждался, что его работы много слабее. Повздыхав, он еще с большим усердием налегал на орнаменты.

В упорных трудах незаметно пролетел год. В гипсофигурном классе натура была посложнее: рисовали торсы и головы античных героев и богов. И снова Митя шел среди лучших учеников.

На третьем году пребывания в Одессе восемнадцатилетний художник наконец соприкоснулся с настоящей живописью. В натюрмортном классе Ладыженского он узнал, как смешивать краски, наносить их на холст, тайны соотношения и взаимодействия красок. Тогда же началась работа над этюдами.

На этюды ученики отправлялись большой группой. Писали степь, расстилавшуюся за городом ровной скатертью, тихие улочки с обветшалыми строениями и зелеными зарослями акации, взморье, где на песчаных отмелях лежали перевернутые вверх днищем баркасы и сохли на кольях рыбацкие сети.

Импрессионистические веянья не обошли стороной Одесскую рисовальную школу. Ладыженский и Костанди придавали большое значение колориту. Для учеников образцом служили полотна Костанди, стремившегося писать прозрачно, умевшего мастерски передавать и блеск красок полудня, и рассеянным предвечерний свет.

Педагоги рисовальной школы прививали ученикам и высокую требовательность к себе. Пример опять-таки подавал Костанди. Он беспощадно выскабливал на холсте всякую деталь, над которой проработал много часов, если ему казалось, что она в картине диссонирует.

С большим волнением Греков переступил порог натурного класса, завершавшего курс обучения, Костанди, оправдывая прозвище Капитанчик, решительно взялся за штурвал управления классом и предложил ученикам попробовать свои силы в работе над эскизами.

Все, конечно, знают, что это такое? — обвел вопрошающим взглядом лица учеников. — Эскиз — предварительный набросок картины… В программу эскизы не входят. Но без опыта работы над ними нечего мечтать об Академии художеств!

Об Академии художеств мечтали все. Началась лихорадочная работа над эскизами. Прекрасные эскизы делали Исаак Бродский, Степан Колесников, Давид Бурлюк. Но всех их затмевал Греков, выделявшийся своим композиционным даром. Поражала его неисчерпаемая фантазия в выборе сюжетов, оригинальность и совершенство компоновки, быстрота, с какой создавались эскизы. Показывая Ладыженскому очередную композицию своего ученика, Костанди сиял.

— Это уже не робкая поделка, а создание зрелое, со своим почерком. Я считаю, что эскиз должен быть выставлен как образец. Здесь есть чему поучиться!

За успехи в работе над эскизами в начале 1902 года Грекову была присуждена стипендия имени Судковского как «наиболее одаренному и нуждающемуся ученику живописного отделения».

Радость от этого события была омрачена неудачами со «штудиями» — классными работами обнаженной натуры.

Костанди пригласил его к себе домой, на Пересыпь, для серьезного разговора.

— Не понимаю, что с вами происходит? — удрученно разводил он руками, разглядывая принесенный юношей этюд. — Шли так хорошо — и пате!.. Я же прекрасно помню ваши натюрморты, серьезные, выразительные. А это что? — кивнул он на холст. — Какие-то безжизненные, анемичные существа!.. Я уже вам говорил, что живопись обнаженной натуры ничем не отличается от живописи натюрморта, и тут и там действуют одни и те же законы… Нельзя писать человеческое тело какой-то особой, «теплой» краской… Вот взгляните!

Костанди резко сдернул ткань, покрывавшую большое полотно на мольберте. Открылась чудесная картина, изображавшая монастырь. На куполах церквей, на зубцах стены лежали мягкие краски опускающегося солнца, в воздухе реяла сиреневая предвечерняя дымка. Умиротворенность, разлитая в природе, еще более подчеркивала напряженность позы молодого послушника на лавочке у ворот обители… Он застыл, трагически обхватив голову руками, отвернувшись от кустов буйно цветущей сирени.

Нетрудно было догадаться, что это та самая «Цветущая сирень», о которой среди учеников велось столько разговоров.

— Видите, как написаны у послушника руки и лицо? — вернул молодого художника к действительности требовательный голос. — Не одной краской. Старайтесь еще больше понять, увидеть, что происходит с цветом на свету и в тени.

Глянув на понурившегося ученика, Костанди ободряюще заключил:

— Нечего голову вешать… Флавицкий, вернувшись из командировки в Италию, привез написанную там картину «Христианские мученики в Колизее». Стасов не оставил от нее камня на камне. А через год с небольшим тот же Флавицкий создал свой шедевр — «Княжну Тараканову»… Так что неудачи бывают у всех. А за неудачей придет и удача…

В июне 1902 года в Одесском училище — к этому времени школа была реорганизована в училище — состоялся очередной выпуск учеников. Как это ни странно, но среди экзаменующихся Грекова не было. Некоторый свет на действия Костанди, взявшего судьбу ученика в свои руки, проливает краткая фраза в грековской автобиографии: «…но живопись тела отставала».

Чтобы побыстрее ликвидировать это досадное отставанне, Костанди отправил своего питомца в Крым на этюды. Обосновывая свое решение, он говорил ему в порту при прощании:

— Работа на ярком крымском солнышке целительна для всякого художника. В Крыму такое обилие рефлексов — отсветов от зелени, камней, самого неба, что невольно проникаешься мыслью — природа не терпит одноцветности!

В то лето Греков писал как никогда много. Из Крыма вместе с Бродским и Колесниковым он поехал на Херсонщину, в имение Золотая Балка. Остаток каникул работал в Березовой.

Рассматривал его летние этюды, Костанди удовлетворенно отмечал:

— Хорошо потрудились!.. Вот теперь вы на правильном пути!

7 июня 1903 года на торжественном акте Грекову был вручен аттестат об окончании училища и сверх того выдана рекомендация, позволявшая без экзаменов поступить в Высшее художественное училище в Петербурге при Академии художеств.

Итак, окончился первый этап его ученичества. Начинался другой, еще более сложный и ответственный.

ПОД СЕНЬЮ ДОРИЧЕСКИХ КОЛОНН

сенью 1903 года Греков приехал в Петербург.

С высокого империала конки, медленно двигавшейся по нарядному и оживленному Невскому проспекту, он жадно рассматривал город. По обе стороны широкой улицы тянулись здания с обильной лепниной и зеркальными витринами. Проносились щегольские коляски, пролетки. На тротуарах густо двигались люди. Чиновники. Офицеры. Лицеисты в треуголках и при шпагах. При виде величественной колоннады Казанского собора спазма волнения сдавила ему горло, на глаза навернулись слезы восторга…

Возле Дворцовой площади юноша покинул удобный империал. Конка покатилась дальше, а он поспешил к Неве. На другом берегу ее, охраняемое сфинксами, высилось здание, хорошо знакомое ему по фотографиям, о котором столько говорилось и мечталось в Одессе. То была Академия художеств.

Здание академии, воздвигнутое в середине XVIII века зодчими Кокориновыми и Деламотом, мыслилось его создателями как храм искусства, где все должно напоминать о великих творениях прошлого. Сводчатый вестибюль со строгими дорическими колоннами воскрешал эпоху античности; богато украшенный скульптурами и изящными балюстрадами верхний вестибюль, копирующий римский дворик, — искусство древней Италии; залы с копиями фресок великих мастеров — эпоху Возрождения. Даже круглый академический двор таил намек — его диаметр равнялся диаметру купола собора св. Петра в Риме, вызванного к жизни гением Микеланджело и Браманте.

Не без душевной робости молодой художник отворил тяжелую дубовую дверь и вступил в гулкий вестибюль — ротонду. В глубине помещения виднелись торжественные беломраморные лестницы. Сердце дрогнуло при мыс ли, что по ним поднимались самые блистательные таланты русского искусства: великий Карл Брюллов, прогремевший на всю Европу своей картиной «Последний день Помпеи», создатель знаменитой колоннады Казанского собора Воронихин, расписавший своды Исаакия Басин…

В канцелярии юноше объяснили, что он лишь формально считается учеником Высшего художественного училища. На самом же деле зачисление состоится позднее, в декабре, после просмотра контрольных работ по рисунку, живописи и композиции. Ученики, полнившие первые разряды по этим дисциплинам, будут переведены в мастерские профессоров руководителей, а остальные продолжат занятия в головном классе, пока не наберут необходимой суммы баллов.

Из училища Греков поспешил на Малый проспект, где жили многие «одесситы». Бродского он нашел в небольшой комнатке, оклеенной светлыми обоями в мелкий цветочек. Все ее убранство составляли простой платяной шкаф, стол, две железные кровати.

— Это твоя, — указал Исаак на кровать подле окна и тоном, не терпящим возражений, продолжал: — Будем жить вместе. Так и удобнее и дешевле. А то, что комната под самой крышей, так это даже хорошо — больше света, работаешь почти как на пленэре…

Греков потянулся к мольберту, на котором стоял крохотный холстик. Пейзаж изображал парк со старыми липами. На глянцевитой поверхности лужи плавали желтые листья.

— Хороший этюд, — похвалил он.

— Это не этюд, а картина. Теперь большие полотна никому не нужны. «Московский дворик» Поленова и «Зеленый шум» Рылова — вещи совсем небольшие, а сколько в них нового!

Рассуждал Бродский о живописи вольно, имена знаменитых художников произносил запросто, будто сталкивался с ними каждый день. Впрочем, так оно и было. За последний год Исаак сделал большие успехи. Головной класс он буквально «пролетел». Получив первые разряды по всем трем дисциплинам, был принят в репинскую мастерскую. Стал бывать в доме у Ильи Ефимовича.

— Ты должен поскорее отрешиться от своих прежних провинциальных взглядов на искусство, — наставлял он друга. — В Петербурге есть чему поучиться. Это тебе не Одесса. Тут столько выставок, что глаза разбегаются: и академические, и передвижные, и Общество акварелистов, и «Мир искусства»…

Греков слушал бойкую речь товарища и невольно завидовал ему: обогнал на целый год.

— «Гвоздем» нынешнего сезона будет, конечно, картина Репина «Торжественное заседание Государственного Совета», — продолжал Бродский. — Илья Ефимович работает над ней уже более двух лет. Эта вещь обещает превзойти все ранее им сделанное!

В те дни о репинской картине говорили все в Петербурге, и, естественно, больше всего в Академии художеств. Ученики стремились хотя бы одним глазком взглянуть на рождающийся шедевр. Но в мастерскую, где Репин работал со своими помощниками Кустодиевым и Куликовым, никого не пускали.

Острое любопытство, вызванное завесой таинственности, окутывающей картины, несколько притупилось, когда начались занятия. Появились новые интересы и заботы. Поскольку первая лекция читалась в восемь, то приходилось подниматься затемно. Сначала шли теоретические дисциплины. В одиннадцатом часу, как только светлело, переключались на живопись. После обеда занимались рисунком и композицией.

В головном классе преподавали малоизвестные, но опытные художники-профессора: Творожников, Ционглинский, Залеман, Мясоедов.

Творожников слыл чудаком. Разбирая рисунок ученика, он изрекал замысловатые афоризмы. Ционглинский почитался импрессионистом. Он любил яркие, чистые краски, ратовал за работу на пленэре. Скульптор Залеман приучал к строгому, точному рисунку, выявлявшему все особенности натуры.

Из педагогов Греков более других выделял Петра Евгеньевича Мясоедова, отличавшегося спокойствием и благожелательностью. Ученик Репина, автор известной картины «Сожжение протопопа Аввакума», Мясоедов с вниманием относился к ученикам, умел направить работу в нужное русло, сделать ценное замечание, а то и внести в этюд поправку.

В первые месяцы пребывания в училище дела у Грекова шли неважно. Правда, его эскизы хвалили, но по рисунку и живописи оценки не поднимались выше третьего разряда. Для зачисления в академию этого оказалось достаточно, но о переводе в мастерскую приходилось только мечтать.

— Больше ходите в Эрмитаж, — советовал ему Мясоедов, искренне переживавший неудачи своего подопечного. — Присматривайтесь к работам великих мастеров, изучайте их стиль. По слепо им не подражайте. Помните: каждый художник должен идти своим путем. Прав Павел Петрович Чистяков, когда говорит: «Справку бери у мастера, а делай по-своему!»

Знаменитого профессора Чистякова знала вся академия. Иногда из любопытства он заглядывал и в головной класс. Невысокого роста, с язвительной улыбкой на тонких губах, крючковатым носом, он напоминал мудрого сатира. Мудрыми были и его изречения, которыми он так и сыпал:

— Простота не дается просто! Вполсилы в искусстве не поднять!

Последняя фраза поразила Грекова своим глубоким смыслом. Вполсилы, щадя себя, действительно немного создашь.

В январе 1904 года всю академию взбудоражил слух о том, что в Мариинском дворце выставлена репинская картина «Торжественное заседание Государственного Совета». Принесший эту весть Бродский торопил друга:

— Нельзя медлить, — через четыре дня доступ к ней будет закрыт!

В Мариинском дворце перед огромным полотном колыхалось море голов. Восхищаясь мастерством великого учителя, Бродский то и дело толкал своего спутника в бок.

— Обрати внимание, сколько персонажей — почти около ста! Чудо, чудо! — вздыхал потрясенно Бродский. — Ах, какой бы урон понесло искусство, если бы Илья Ефимович не создал этот шедевр! А ведь он хотел отказаться от работы, поскольку не терпит официальных наказов!

Раздавались и другие голоса. Кое-кто упрекнул великого художника за пресмыкательство перед царским двором, за измену идеалам передвижничества.

— После «Ивана Грозного» и «Не ждали», сильных своей социальной заостренностью, эта картина воспринимается как предательство! — кипела негодованием часть публики.

— Да, он взял заказ, но ни в чем не поступился художнической совестью, — горячо защищал художника Стасов. — Он смело показал чванство и тупость правителей России!..

Горячие споры о картине «Торжественное заседание Государственного Совета» утихли лишь тогда, когда вспыхнула русско-японская война. Все ждали побед, а приходили сообщения о поражениях. Много разговоров вызвало известие о гибели художника-баталиста Верещагина при взрыве броненосца «Петропавловск».

Орудийная канонада, гремевшая на полях Маньчжурии, не повлияла на жизнь столицы. В Академии художеств все так же шли занятия. Вечера Греков проводил в библиотеке, где имелась отличная подборка книг по искусству. В воскресные дни молодой художник спешил к Горелову, учившемуся вместе с Бродским в репинской мастерской.

На рисовальных вечерах у Горелова собиралось много пароду. Писали обнаженную натуру. Сам хозяин, по-крестьянски кряжистый, малоулыбчивый, увлекался композицией на исторические темы. Его эскизы высоко ставил Репин.

Уже за полночь, когда рука уставала держать карандаш, начинали петь песни. Как правило, заводил Греков своим мягким баритоном:

Уехал казак далеко на чужбину

На верном коне вороном…

Колебля густую завесу табачного дыма, молодые голоса подхватывали:

Навек он покинул родную Вкраину,

Ему уж не видеть отеческий дом.

Сначала Греков получил первый разряд по эскизу. Потом выправились этюды. Для желанного перехода в мастерскую оставалось сделать совсем немного — получить первый разряд по рисунку у Залемана. Но тут планы молодого художника нарушили грозные события.

Военный конфликт на Дальнем Востоке, должный, по мысли вершителей судеб России, окончиться блистательной победой, принес неожиданные поражения армии и флота. Пала крепость Порт-Артур. В водах Желтого моря погибли лучшие броненосцы. Эхо неудачного сражения под Мукденом отозвалось в самых глухих углах страны. Быстро нарастало недовольство, грозившее вылиться в революцию. И тогда царизм решил упредить события — показать всем недовольным свою твердую руку. Готовилось Кровавое воскресенье.

9 января 1905 года Греков поднялся, как всегда, рано. По воскресным дням занятий в Академии художеств не было, но ученикам позволяли работать в классах. Не дожидаясь, пока встанет Бродский, накануне засидевшийся за мольбертом, вышел на улицу.

Подмораживало. Сыпался мелкий снежок. Впереди возле рабочего клуба чернела толпа. На Большом проспекте встретил Колесникова, тот торопливо сообщил:

— Вчера в круглом академическом дворе расположился уланский полк. Совет старост потребовал, чтобы уланы удалились. Те отъехали, но недалеко. Неспроста все это. Ей-ей, что-то затевается!..

Главные события в тот день разворачивались возле Зимнего дворца. Здесь царские войска, выстроившиеся шеренгами по периметру площади, встретили мирную демонстрацию рабочих ружейными залпами. Известие о зверском преступлении всколыхнуло весь трудовой Петербург. Забастовали заводы. На улицы города вышел пролетариат.

После событий на Дворцовой площади занятия в Академии художеств почти прекратились. Президент Академии художеств вынес постановление закрыть Высшее художественное училище, а учеников распустить на бессрочные каникулы.

В МАСТЕРСКОЙ У РЕПИНА

олее года Академия художеств была закрыта. Занятия возобновились лишь в начале 1906 года.

Россия переживала бурный политический подъем. Революционные события, 1905 года заставили царизм обнародовать манифест, даровавший демократические свободы. Стали выпускать на волю бывших в заточении революционеров. Их встречали как героев. Греков присутствовал на вечере-встрече с народовольцем Морозовым, просидевшим в одиночке двадцать лет. В честь него произносились громкие речи, читались восторженные стихи. Для этого вечера художники подготовили красиво оформленные программы, которые продавались очень дорого. Собранные деньги перечислялись в фонд помощи борцам за свободу.

В Петербурге началось повальное увлечение сатирическими журналами, помещавшими острополитические материалы и рисунки на злобу дня. В них сотрудничали почти все друзья Грекова: Бродский, Горелов, Добрынин. Широко известным сделался смелый рисунок Бродского «Пахарь»: по усеянному черепами полю за тощей лошаденкой, запряженной в деревянную соху, влачится изможденный крестьянин. За крамольные рисунки цензура немедля закрывала журналы. Но тут же возникали новые.

Греков всецело разделял революционные воззрения своих товарищей, но в сатирических журналах не сотрудничал, считая себя недостаточно опытным рисовальщиком. Зато много занимался, совершенствовал свое мастерство. Долгие часы проводил в Эрмитаже, копируя картины известных мастеров. Времени для самостоятельных упражнений было предостаточно, поскольку занятия в Академии художеств, втянутой в круговерть политических событий, шли с перебоями.

Наступило лето. По приглашению Давида Бурлюка неразлучная троица: Бродский, Греков и Колесников — отправилась на каникулы в Козырщину, имение на Полтавщине.

Каждый день художники поднимались чуть свет. Приглушенно дребезжало стекло отворяемой балконной двери. Нагруженные этюдниками, холстами молодые живописцы спускались в парк, из глубины которого тянуло утренней свежестью.

— Передний план надо тщательно выписывать, — наставлял друзей Колесников. — Обыватель любит, чтобы веточка была отделена от веточки, чтобы просматривался каждый листок…

Обладавший практической сметкой, Колесников тонко уловил, что требует посетитель выставок, что обеспечивает коммерческий успех. Изо дня в день он писал пейзажи с броскими группами дубов либо изображал одно разлапистое дерево, выросшее на пригорке, где свирепые ветры искривили его ствол, искромсали кору. Расчет Колесникова оказался безошибочен. Уже в скором времени он сделался модным, «покупаемым» живописцем. На его пейзажах с дубами, экспонировавшихся на различных выставках, неизменно красовались таблички: «Продано», «Продано», «Продано». Это означало, что художнику предстоит копировать удавшуюся вещь во множестве экземпляров. Острые на язык художники дали Колесникову хлесткое прозвище «Паганини дубовых веток».

Осенью 1906 года Греков вернулся в Петербург, нагруженный множеством этюдов. Рассматривая их, Петр Евгеньевич Мясоедов довольно басил:

— Хорошо, очень хорошо. Что ж, пришла пора выбирать профессора-руководителя… Вы небось мечтаете учиться у Репина?.. И правильно! Идите к Илье Ефимовичу. У него вы научитесь мыслить масштабно, решать сложные художественные проблемы.

В тот день, когда требовательный Залеман оценил его рисунок высшим баллом, с прошением о переводе в репинскую мастерскую Греков явился к ректору Высшего художественного училища Беклемишеву.

— К сожалению, ничем не могу помочь, — развел тот руками. — В мастерской у Репина яблоку негде упасть — вместо положенных тридцати учеников занимается более девяноста. Впрочем, если вы беретесь уговорить Илью Ефимовича, то я не возражаю! — И на прошение легла размашистая подпись.

Теперь надлежало отобрать работы для показа Репину. Прохаживаясь перед строем картин, расставленных вдоль стены, Бродский озабоченно хмурился.

— Нужно показать всего одну вещь, но самую лучшую. Чтобы она была с настроением, с острым сюжетом и с хорошо выписанным пейзажем.

Свой выбор он остановил на небольшой картинке «Охота на лисицу», сделанной Грековым прошлым летом на Березовой. Борзые, захваченные азартом погони, неотступно преследуют лисицу. Следом за собаками по бурой степи скачут охотники. Их кони перешли в вихревой намет — из-под копыт летят крупные комья земли.

— Вот эта обязательно понравится Илье Ефимовичу! Даю голову на отсечение!

Репин посещал Академию художеств один раз в педелю, в понедельник. Приезжал он рано утром.

Несмотря на то, что друзья появились в академическом вестибюле много загодя до начала занятий, здесь уже прохаживалось несколько учеников, жаждавших поступить в репинскую мастерскую. Настроение у Грекова совсем упало. Он нервно вздрагивал при каждом стуке входной двери.

— Будь посмелее! — нашептывал ему Бродский. — Напирай на то, что согласен работать в любых условиях. Скажи, что примостишься где-нибудь в уголке!

В половине девятого массивная дверь распахнулась и вошел Репин. Невысокий, кудлатый, с бородкой клинышком. За руку поздоровался со швейцаром, потом с художниками. Удивленно осведомился:

— Вы все ко мне? В таком случае прошу не отставать! — И побежал рысцой вверх по лестнице, охраняемой каменным львом.

Первым показывал эскизы высокий юноша. Мельком осмотрев их, Илья Ефимович покачал головой:

— Вы еще мало подготовлены. Вам нужно еще очень много работать. Пока не могу вас принять!..

Работы другого ученика вызвали на лице у Репина гневную краску. Он сердито отодвинул их от себя:

— Я посоветовал бы вам, пока не поздно, заняться другой какой-нибудь профессией, более полезной для вас и общества!

Все еще сердито хмурясь, Репин глянул на грековскую картинку. У того душа ушла в пятки. Несколько мгновений длилось тягостное молчание, а затем послышался повеселевший голос:

— Хорошо. Честное слово, хорошо! — И, будто находясь на выставке перед понравившейся ему картиной, Илья Ефимович присовокупил: — Ах, если бы я занимался коллекционированием картин, то непременно бы купил вашу «Охоту»!

Бродский ликовал.

Словно не желая расставаться с поэтической картинкой, Репин еще раз поднес ее к глазам.

— Весьма выразительная вещь и с большим настроением. Сколько в пей жизни! А как чудесно передан колорит осенней степи… Скажите, а как вы относитесь к мирискусникам? — без перехода спросил Илья Ефимович.

В Академии художеств каждый знал, что Репин в свое время публично отмежевался от этой художественной группировки, когда идеологи «Мира искусства» потребовали убрать из Русского музея картины Айвазовского, Флавицкого и других известных мастеров как низкопробные, позорящие русское искусство. В ответ он опубликовал в «Ниве» открытое письмо с гневной отповедью в адрес распоясавшихся эстетов и вышел из редколлегии журнала «Мир искусства».

Мирискусники нравились Грекову. Его восхищали изящные композиции Бенуа в стиле барокко, одухотворенные пасторали Сомова, остропсихологические портреты Бакста. Не умея и не желая кривить душой, он так и сказал об этом. Бродский слабо застонал. Так хорошо начатое дело было загублено одним неосторожным словом.

— Вот как? — удивленно протянул Репин. В глубине его глаз зажглись любопытные огоньки. — И что же вам симпатично в их творениях?

Выслушав сбивчивое объяснение, сухо заметил:

— А я их живопись не приемлю.

Пареведя взгляд на эскиз, протянул с лукавинкой:

— Говорите, любите мирискусников, а тем не менее и краски и образы свои. Вот это похвально!.. Я вижу, у вас твердые взгляды на жизнь и искусство. Что ж, приходите в мастерскую!

Благосклонные слова Репина еще не означали, что зачисление состоялось. Грекову вскоре пришлось выдержать экзамен, обязательный для всех поступающих в мастерскую: он сделал этюд обнаженной натуры. Лишь после этого, 21 декабря 1906 года, молодой художник стал репинцем, как именовали себя счастливцы, заслужившие честь учиться у Ильи Ефимовича.

Репинская мастерская находилась на третьем этаже академического здания. Это была большая зала с верхним светом. Запыленные стекла плохо пропускали дневной свет, поэтому в мастерской даже в солнечные часы плавала сероватая дымка.

Ко времени поступления Грекова в мастерскую Илья Ефимович окончательно перебрался на жительство в Куоккалу, живописную местность под Петербургом. Здесь было спокойно, хорошо работалось. Ежедневные поездки из Куоккалы в Петербург его очень утомляли: путешествие на паровичке только в один конец занимало полтора часа. Сказывался и преклонный возраст — художнику было уже за шестьдесят. А главное, Репин считал день, проведенный в академии, потерянным для творчества. В его глазах это было величайшим расточительством.

Неудивительно, что, появившись в мастерской, Репин уже не присаживался, как в прежние годы, вместе с учениками писать натуру. Усталой походкой он продвигался вдоль строя мольбертов, заученно повторяя:

— Смотрите дольше, пишите проще!

Если же находил ошибку в работе, то, как правило, говорил:

— Больше рисуйте. Нужно проесть зубы на рисунке!

Нет, не о таких занятиях мечтал Греков. Он хотел видеть мастерскую похожей на те, что существовали в Италии в эпоху Возрождения, когда опытные и молодые художники работали под одной крышей и из рук в руки мастер передавал ученику великое искусство.

Репин несколько воодушевлялся, когда занятия подходили к концу и все ученики собирались в «чайной» — небольшой комнате при мастерской, где стоял длинный дощатый стол с самоваром. За стаканом чаю Илья Ефимович начинал рассуждать о художниках, живописи.

— Искусство — великая вещь! — растревожено вздыхал он. — Я его люблю больше добродетели, больше, чем близких, чем друзей, больше, чем всякое счастье и радости жизни. Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, кем бы ни восхищался, оно всегда и везде в моей голове, в моем сердце. Лучшие часы моей жизни — это те часы, которые я посвящаю ему!..

Эти недолгие беседы невероятно воодушевляли, Хотелось работать и работать, чтобы услышать из его уст слова одобрения. Репин знал об этом и не скупился на похвалы.

В репинской мастерской к Грекову пришел первый настоящий успех. На очередном конкурсе эскизов его картина «Охота на лисицу» произвела фурор..

— Какая совершенная, динамичная композиция! — восхищались члены жюри.

Поправившуюся работу отметили первой премией и наградой в сто рублей. В один день Греков сделался знаменит. Немногие ученики Академии художеств, даже самые талантливые, получали такую награду!

Должно быть, под влиянием этого успеха Горелов предложил ему принять участие в крупной заказной работе для Народного дома в Петербурге.

— Речь идет о диораме, — объяснял он. — Предложение заманчивое. Представляется возможность попробовать свои силы в интересном виде живописи…

— Я знаком с панорамным искусством, — отвечал Греков. — В «Ниве» я видел снимок с диорамы «Голгофа» польского художника Яна Стыки. Черно-белое изображение, правда, не позволяло судить о живописи, но даже в таком виде диорама поражает мощью массовых сцен.

— Заказанная диорама тоже на библейский сюжет, — обрадованно продолжал Горелов, видя, что имеет дело с человеком, которому ясна суть предстоящей задачи. — Мотив известнейший — поклонение волхвов. На эту тему создано великое множество картин самыми блестящими талантами…

Сравнительно быстро художники нашли композиционное решение диорамы.

Руководство Народного дома одобрило предварительный эскиз.

Затем началась работа над эскизами в натуральную величину. Затруднения возникли при переводе рисунка на загрунтованный холст. С подобной задачей Грекову никогда не приходилось сталкиваться.

— Дело это несложное, — успокоил его Горелов. Вооружившись гвоздем, он просверлил отверстия на эскизе по контору фигур. После этого приложил картон к свежезагрунтованному холсту и начал легонько постукивать по нему мешочком с мелко дробленным древесным углем. Угольная пыль набилась в отверстия, и на холсте четко обозначился рисунок.

У Грекова, внимательно следившего за его действиями, вырвался восхищенный возглас:

— Откуда у тебя это умение?

— Позаимствовал у богомазов. Так в иконописных мастерских переводят рисунок с оригинала на новую доску, покрытую свежим грунтом — левкасом…

При работе над диорамой Греков сильно простудился — сказалось длительное пребывание в промозглом помещении, на пронизывающем до костей сквозняке. Последние мазки он клал как в тумане. Голова горела. Тело ломило от внутреннего жара. Началось воспаление легких…

Измученный болезнью, Греков вдруг почувствовал, как истосковался по родному целебному воздуху степей. Уехать, уехать домой| Дома, говорят, и стены помогают.

Ранней весной 1907 года, исхудалый и бледный, он появился в кабинете Беклемишева. Тот не спеша повернул к просителю свое красивое одухотворенное лицо, которое так любили рисовать художники. Ренин писал с него Христа для картины «Иди за мной, сатано». Молча пробежал глазами поданную бумагу:

«Чувствуя себя крайне нездорово, покорнейше прошу выдать мне отпускной билет, дабы я мог немедленно поехать на Дон».

Холодно поинтересовался, как смотрит Репин на отъезд своего ученика.

Илья Ефимович, естественно, не возражал. На полях прошения своим быстрым, неразборчивым почерком он сделал краткую приписку: «Ничего не имею против отпуска… Профессор И. Репин».

4 апреля 1907 года в канцелярии училища Греков получил отпускной билет. А на следующий день он уже ехал в поезде на юг. За окном вагона тянулись унылые «заснеженные равнины, зимние безжизненные леса.

НА ПЕРЕПУТЬЕ

атерый волк долго уходил от погони… Наконец силы оставили зверя. На вершине бугра усталый волк осел на задние лапы, злобно оскалился на окруживших его борзых. Подскакавший охотник бросился на него. Ловко заложил рукоять арапника между челюстями и ременной плетью стянул пасть.

Показались другие охотники. Медленно спешились. Волк пойман. Он их больше не интересовал. Отвернувшись от связанного зверя, словно впитывая в себя красоту осеннего дня, один стал сворачивать цигарку, другой опустился в сухую траву. Подле его ног тотчас сбились тяжело дышащие собаки. Лишь белая с рыжими подпалинами борзая подошла к поверженному врагу…

Греков решил изобразить финал охоты.

Несколько дней художник не выходил из мастерской. Положив последний мазок, надолго застыл перед картиной, переживая радость творческой удачи. И кони и охотники были как живые. Удался и пейзаж. Работа, несомненно, понравится Репину.

К сожалению, показать картину Илье Ефимовичу не удалось.

Заканчивая «Охотников», Греков задержался на хуторе. Когда же появился в мастерской, его ошеломила новость: Репин ушел из Академии художеств!

Уже несколько раз он порывался оставить преподавание — должность руководителя тяготила его. Последний конфликт лишь ускорил неминуемое. Повод возник неожиданно: раздосадованный слабыми, невыразительными работами молодых художников, Илья Ефимович упрекнул их в нежелании трудиться.

— А где нам писать картины, — с вызовом отпарировал его замечание один из учеников, — если в Академии художеств нет помещений, хотя профессора занимают огромные апартаменты?!

Самолюбивый и вспыльчивый Репин принял это заявление на свой счет: в академическом здании как профессор-руководитель он имел восьмикомнатную квартиру.

— Помещение для занятий композицией найдется. Через месяц-полтора очистится моя квартира. Там места порядочно! — быстро проговорил он и гневно хлопнул дверью.

На следующий день ректор Беклемишев получил от Репина записку, в которой он сообщал об освобождении своей квартиры и об уходе из академии. Перепуганные ученики бросились к Беклемишеву, слезно умоляли его упросить Илью Ефимовича вернуться.

— Гроза собиралась давно, — со вздохом отозвался Беклемишев. — И вот ударил гром!

Все же с депутацией учеников он отправился в Куоккалу. Здесь им сообщили, что 20 сентября Репин выехал в Москву.

Ученики бросились за ним следом. В Москве выяснилось, что Илья Ефимович уехал в Тулу и сейчас гостит у Льва Толстого. На покаянную телеграмму, отправленную в Ясную Поляну, пришел ответ: Илья Ефимович выехал на родину в Чугуев, а оттуда отправится в Крым. Тут даже самые большие оптимисты поняли, что Репин больше не вернется в Академию художеств.

Перед академическим начальством встала проблема: кем заменить Репина, кого поставить во главе мастерской? Сам Илья Ефимович в письме к президенту Академии художеств предлагал разбить учащихся на три группы и во главе их поставить Кардовского, Кустодиева и Малявина — своих самых лучших учеников, ставших уже признанными мастерами.

Содержание письма стало известно в мастерской. Ученики предприняли еще одну попытку вернуть Репина. Их длинное сбивчивое послание заканчивалось словами: «Одно мы только чувствуем и знаем, что не можем оставаться без Вас, не желаем никаких заместителей (так как никто Вас заместить не может) и просим Вас об этом вполне искренне, сознавая всю глубину той потери, которую мы понесем в случае Вашего ухода».

Репин на письмо не откликнулся, считая свой уход из мастерской делом решенным…

На первых порах Илью Ефимовича замещал престарелый профессор Чистяков. Затем его сменил Франц Алексеевич Рубо, глава батальной мастерской, видный художник, автор многих полотен из истории Кавказской войны.

С уходом Репина из Академии художеств жизнь мастерской окончательно нарушилась. День от дня все большее число мольбертов пустовало. Некоторые ученики подались к Владимиру Маковскому, другие — к Киселеву, в пейзажную мастерскую. Гуда же Грекова тянул Колесников.

«Что делать, как быть? — мучительно раздумывал художник, прогуливаясь по влажным дорожкам академического сквера. — Может, в самом деле переключиться на пейзажную живопись? Писать степь, коней да охотничьи сценки?»

В обнаженных кронах могучих деревьев посвистывал стылый ноябрьский ветер, обрывая последние листья с черных намокших ветвей. В дальнем конце пустынной аллеи мелькнула фигура под большим черным зонтом.

— Вот вы где! А я-то вас повсюду ищу! — обрадованно протянул Мясоедов, приближаясь и беря молодого художника под руку. — У меня приятная новость: на совете профессоров очень хвалили ваших «Охотников». Должен признаться, что и на меня картина произвела впечатление… Сильная вещь! Вам удалось передать мудрую обыденность жизни, ее грубую простоту. Немногие из ныне здравствующих художников способны на такой глубинный охват действительности!

Заметив, в какое смущение привели его слова молчаливого спутника, торопливо проговорил:

— Я не льщу, а говорю правду. По моему твердому убеждению, существуют две категории художников: одни — бунтари, другие созерцатели. Искусство созерцателей слабо, немощно, но приятно глазу; искусстве бунтарей сильно, здорово, хотя и грубо. Вы принадлежите к категории бунтарей!

Уже прощаясь, Мясоедов сообщил другую, не менее волнующую весть:

— Совет присудил вам стипендию имени Сокурова. Стипендия не ахти какая — всего двадцать рублей ежемесячно. Но она позволит вам не думать о хлебе насущном, оставить погоню за грошовыми приработками… Можете снять хорошую просторную мастерскую и серьезно заняться живописью. Мне кажется, у вас большая будущность!

Совет был разумный. На Каменноостровском проспекте, одной из центральных магистралей города, Греков присмотрел чистенькую светлую комнату.

Теперь в Академию художеств он ездил на конке, ходившей на Васильевский остров через Тучков мост. Всякий раз, когда дребезжащий и позванивающий вагон выезжал на мост, сердце у него восторженно замирало при виде открывающейся грандиозной панорамы: над свинцовой гладью Невы высились торжественные громады дворцов, за ними в сумрачной мгле плавал золоченый купол Исаакиевского собора, угадывались шпили дальних церквей. «Ах какая красота! — возносилась ликующая мысль. — Какое совершенство! Велик народный гений!.. Только ему под силу было поднять из топей и болот этакое чудо!.. Вот перед кем мы должны склонить свою голову!»

Приподнятое настроение разом улетучивалось, едва в отдалении возникал тяжелый монолит академии. Душу художника заполняла тоска от сознания безысходности своего положения. Время шло, а он все никак не мог решиться на какой-то определенный шаг. Сам себе он напоминал рыцаря на перепутье, застывшего перед камнем с грозными надписями: пойдешь налево — лишишься коня, направо — потеряешь голову.

Важная перемена в судьбе художника произошла как бы сама собой.

По сложившейся традиции, каждый год в ноябре месяце в Академии художеств устраивались осенние выставки. В Тициановском и Рафаэлевском залах экспонировались конкурсные картины, а в так называемом «циркуле» — анфиладе больших комнат, протянувшихся по окружности внутреннего круглого двора, — выставлялись ученические работы. Грековские «Охотники», показанные на ученической выставке, привлекли всеобщее внимание. О них говорили много лестного, спорили.

— Ты жанрист! — убеждали молодого художника друзья. — Тебе прямая дорога в мастерскую Маковского.

Иного мнения придерживался Рубо. Бритоголовый, с щетинкой усов на энергичном лице, больше похожий на коммерсанта, чем на художника, он однажды остановил Грекова.

— Видел ваших «Охотников». Весьма неплохо… Особенно хороши лошади. Чувствуется, что вы любите животных… Знаете, о чем мне подумалось перед вашей картиной? Что вы прирожденный баталист!.. Идите-ка ко мне, в батальную мастерскую… После ухода Репина вам здесь нечего делать. Скоро его место займет Кардовский. Не отрицаю, Кардовский способный живописец, по ему далеко до Ильи Ефимовича. Так что решайтесь!

Настойчивость Рубо можно было попять — в батальной мастерской числилось всего пять человек. А дела предстояли большие. Николай II выразил желание осмотреть панораму Рубо «Оборона Севастополя». Однако ехать в Крым, в Севастополь, где в специально выстроенном здании экспонировалась грандиозная картина, царь не желал, сильно «серчая» на черноморских матросов за их активное участие в революционных событиях 1905 года, за восстания на броненосце «Потемкин» и крейсере «Очаков». Посему было дано распоряжение доставить панораму в Петербург, где на Марсовом поле уже началось сооружение павильона. Подвеска и реставрация огромного живописного полотна, длина которого составляла сто пятнадцать, а высота четырнадцать метров, — дело весьма сложное и трудоемкое. Дальновидный Рубо намеревался привлечь к этой работе не только учеников своей мастерской, но и наиболее даровитых репинцев.

Предложение обескуражило Грекова. Батальный жанр никогда особо ему не нравился. Картины даже самых видных баталистов Зауервейда, Виллевальде, Коцебу казались надуманными и примитивными. Впрочем, так оно и было на самом деле. В старой батальной живописи краски стояли на последнем месте. А превыше всего ценилась точность исполнения, касавшаяся главным образом внешнего вида войск, их действий, отвечавших официальному представлению о войне и реляциям о ней.

— Ну какой из меня баталист? — испуганно вырвалось у него.

— Напрасно отнекиваетесь! — не отступал Рубо, твердо решивший заполучить в мастерскую перспективного художника. — Батальная живопись — это не только картины с большими массами пехоты и конницы, с правильным движением колонн, но и изображение так называемой малой войны: бивуаков, перевязочных пунктов, казарменных уголков, маневров, учений, даже охотничьих сцен. От жанровой живописи батальную отличает только то, что фигуры одеты по-военному и имеют при себе оружие.

Заметив колебания собеседника, Франц Алексеевич усилил натиск:

— Вам уже пора определить свой путь. Разбрасывать-си в искусстве никак нельзя. Надо усовершенствоваться и каком-либо одном виде живописи… Кроме жанра, к чему вас тянет? Какие еще работы у вас есть, помимо «Охотников»?

При упоминании Грекова о диораме в Народном доме он так и расцвел.

— Так вам прямой резон идти ко мне. Весной из Крыма прибывает панорама «Оборона Севастополя». Вам представляется отличная возможность углубить свои познания в области панорамного искусства!

Последний аргумент оказался решающим.

— О чем с тобой беседовал Франт Алексеевич? — обступили Грекова приятели, едва щеголеватый, изысканно одетый Рубо удалился.

— Так, — неопределенно отвечал он, еще не зная, как отнестись к предложению. Вечером у себя дома, колеблясь между сомнениями и надеждами, он написал: «Честь имею просить совет перевести меня в мастерскую профессора-руководителя Ф. Л. Рубо».

В СВОЕЙ СТИХИИ

ебольшой домик батальной мастерской, построенный в Академическом сквере при Павле Осиповиче Ковалевском, предшественнике Рубо, не случайно окрестили хрустальным дворцом. В солнечные дни стеклянные стены и потолок мастерской так искрились, что казались сделанными из настоящего хрусталя. Ученики завидовали баталистам — еще бы, круглый год они работали словно бы на пленэре.

Занятия в батальной мастерской начинались в девять. Намного раньше этого срока являлся малоразговорчивый служитель Алексей Сохнин. Он наводил в мастерской порядок, доставлял натуру: рослых кавалергардских лошадей, тяжеловесных битюгов. А то подгонял ямщицкую тройку.

Второй приходила Антонина Леонидовна Малеева, совсем юная двадцатилетняя девушка. В списках учеников Высшего художественного училища она не числилась. Не значилась и среди вольнослушателей и вольноприходящих. Рубо своей властью позволил девушке посещать занятия. Отец Малеевой, военный инженер-строитель, был его другом. Франц Алексеевич познакомился с ним в дни русско-японской войны на Дальнем Востоке, куда был командирован как военный художник. И в Петербурге Рубо продолжал поддерживать дружеские отношения с Малеевым.

Инженер жил неподалеку от Академии художеств — на Петербургской стороне. Здесь-то Франц Алексеевич впервые увидел дочь Малеева — Тоню, задорную и милую девушку, решившую посвятит! себя музыке.

Однажды Рубо оставил любезным хозяевам необычный подарок: на фарфоровой тарелке он нарисовал закопченной на свече спичкой чудесную сценку — яростно рубящихся всадников. Все были восхищены изяществом миниатюры и поражены быстротой, с какой она возникла — всего за пятнадцать минут.

— Чтобы не повредить рисунок, покройте его сверху лаком, — посоветовал Франц Алексеевич, галантно вручая свое творение юной хозяйке.

— Я тоже хочу так рисовать! — воскликнула девушка, не выпуская из рук удивительную тарелку. — Возьмите меня к себе в ученицы!

— А не боитесь, что вас зашибет лошадь, у нас ведь натура особенная?! — отшутился Рубо.

— Ни капельки, У нас в Рузе под Москвой были свои лошади. Я с десяти лет управляю упряжкой!

В батальной мастерской было всего четыре ученика. Поразмыслив немного, Франц Алексеевич решил взять ученицу. Беклемишев, большой приятель Рубо, сквозь пальцы посмотрел на это незначительное нарушение устава.

Будучи в мастерской «на птичьих правах», Малеева старалась компенсировать незаконность своего присутствия редкостным прилежанием: она точно являлась на занятия, внимательно вслушивалась в объяснения Рубо. Однако на первых порах ее этюды оставляли желать много лучшего. Неудивительно, что ей больше всех доставалось от требовательного наставника.

— Ну что это за живопись! — налетал Франц Алексеевич на испуганно примолкшую ученицу. Резким движением проводил сбоку на холсте красную или оранжевую полосу. — Похоже на цвет натуры?

— Нет.

— А чего не хватает?

Подумав, Малеева называла краску.

— Значит, краски вы видите, тогда чего же разводите бесцветную серятину!..

Как-то раз темным декабрьским утром Малеева, переступив порог остекленного домика, увидела непривычную картину: Сохнин переносил громоздкие и тяжелые мольберты. Посредине мастерской их уже стояло немало, а он подтаскивал все новые и новые.

— У нас пополнение! — доверительно сообщил он удивленной девушке. — Приходят репинцы. Очень сильные художники! — И Сохнин назвал несколько фамилий.

Начали подходить немногочисленные ученики батальной мастерской. Боком протиснулся в дверь застенчивый Ахикьян. За ним пожаловали Безбородный и молдаванин Лучун. Последним влетел запыхавшийся, вечно опаздывающий Авилов.

С сильно бьющимся сердцем Малеева стала ожидать грозных репинцев. Наконец за стенами домика заскрипел снег, и в мастерскую ввалилась шумная компания. Одного из новеньких она сразу приметила, он выделялся своей буйной шевелюрой и красивым смуглым лицом с небольшой эспаньолкой.

— Кто это? — шепнула она Сохнину.

— Восходящее светило, Греков, на всех конкурсах берет премии, — почтительно отозвался тот.

«Ну и светило!» — фыркнула про себя девушка, оглядывая дешевый грубошерстный костюм репинца, его простую клетчатую рубашку.

Ничуть не смущаясь ее пристального взгляда, молодой художник облачился в серый, густо заляпанный краской халат.

Суета в мастерской постепенно улеглась. Все принялись писать «батальную» модель: обнаженного натурщика на коне. На голове у натурщика красовался шлем с развевающимися перьями, правая рука была величественно вскинута.

Звонко хлопнула входная дверь. Вошел Рубо. Глянув на модель на постаменте, покривился как от зубной боли.

— Что это за чучело гороховое! — воскликнул он. — Ну сколько можно рисовать «персонажей» вагнеровских опер, бутафорские шлемы и мечи! Господи, как это тоскливо и скучно!.. Впрочем, скоро у нас появится настоящее дело! — энергично обратился он к молодым людям. — Займемся изучением самой важной для баталистов натуры — конской!..

Кое-кто из репинцев усмехнулся. Рубо слегка нахмурился.

— Я не шучу. Для того чтобы написать батальную картину, в которой действует конница, надо прежде всего знать лошадь, уметь изображать ее в разных поворотах, в любых ракурсах, в любых условиях освещения; и не просто какую-то лошадь, а кавалерийскую, казацкую, горскую, артиллерийскую, крестьянскую. Это требует серьезной, длительной штудировки…

О предмете своей художнической страсти Рубо мог распространяться до бесконечности. Недаром же его окрестили «лошадником»!

— Словом, с сегодняшнего дня все посещают манеж!

Для первого раза он сам отвел учеников в манеж Кураева, находившийся на Петроградской стороне. Восхищенным взглядом провожая лошадей, двигавшихся по усыпанному свежими опилками кругу, то и дело восклицал:

— Вы только поглядите, как они выступают — ну словно балерины на пуантах! Лошадь — самое грациозное из животных! Не случайно ее красотой прельщались многие видные художники — Верне, Лами, Жерико… И все же их рисунки скакунов страдают схематизмом. Иное дело Дега! Вот он действительно преуспел в постижении механизма движения лошади. Недаром Дега подолгу пропадал в манежах с фотографическим аппаратом… Но еще большей точности в изображении скачущих лошадей достиг Мейсонье. В Пуасси, где у него была огромная мастерская, Мейсонье соорудил узкоколейную железную дорогу. Передвигаясь по ней на вагонетке, он рисовал не только отдельных лошадей, но целые эскадроны.

Сам Рубо мастерски изображал лошадей. В тот вечер он настолько увлекся рисованием, что пребывание на этюдах затянулось до глубокой ночи.

В последующие дни в манеж отправлялись всей мастерской. Работали истово, стараясь перещеголять друг друга. Однако вскоре наступило охлаждение. Теперь раз от разу группа рисующих все больше редела. Наконец наступил день, когда в манеж явились всего два человека: Греков да обязательная Малеева.

Весь остаток зимы на этюды они ходили вдвоем. Писали маслом и акварелью, делали кроки — моментальные карандашные зарисовки, фиксируя различные аллюры и движения лошадей, игру мускулов, позы, повороты головы.

В мастерской на Каменноостровском проспекте у Грекова накопилось огромное количество этюдов и рисунков. Однако усталости он не чувствовал. Наоборот, испытывал творческий подъем. Впервые за все время обучения в академии он почувствовал себя в своей стихии.

РОЖДЕНИЕ МЕЧТЫ

есной 1908 года на двух железнодорожных платформах в Петербург привезли панораму «Оборона Севастополя». С Николаевского вокзала огромные рулоны доставили на Марсово поле в уже отстроенный павильон. Теперь предстояло решить еще одну сложную проблему: не повредив красочного слоя, подвесить громоздкое и тяжелое живописное полотно.

В день подвески все ученики батальной мастерской собрались в павильоне на Марсовом поле.

В обширном темном помещении остро пахло свежим тесом. Мелькали огни фонарей. Громко перекликались мастеровые. Слышалась немецкая речь. На помощь себе Рубо вызвал группу художников из Германии во главе с Фрошем, с которым обыкновенно работал над панорамами в своей мюнхенской мастерской.

Но команде Рубо за рулон взялись сразу несколько десятков человек. С криком и шумом поволокли его на мест. Потом стали тянуть за веревки. Пронзительно заверещали деревянные блоки, и разворачивающееся полотно медленно поплыло в темную высоту, под крышу.

Когда с подвеской было покончено, Рубо, облегченно вздохнув, дал уставшим рабочим перерыв и собрал вокруг себя учеников…

Пока в сумрачном павильоне Греков внимательно присматривается ко всему происходящему и вслушивается в пояснения своего великого учителя, совершим небольшой экскурс в историю панорамного искусства.

Первая панорама, положившая начало этому удивительному виду живописи, была создана в конце XVIII века, а точнее, в 1787 году. Ее написал английский художник Роберт Баркер.

К своему открытию Баркер пришел совершенно случайно. Однажды, работая на этюдах в окрестностях Эдинбурга, он был настолько глубоко восхищен видом, открывшимся с вершины холма Колтоя-Хилл на шотландскую столицу, что решил запечатлеть увиденное на холсте, но не на обычном, а на круговом.

Первая панорама не отличалась величиной. Ее длина составляла по окружности всего лишь двадцать пять английских футов, то есть что-то около восьми метров.

Баркеру принадлежит и еще одно открытие — он придумал способ искусственного освещения живописного полотна. Первоначально его панорама освещалась солнечным светом, проникавшим через отверстие в крыше павильона. В пасмурные дни, к великому огорчению обремененного долгами Баркера, панорама бездействовала и не приносила дохода ее создателю. Потерявшие терпение кредиторы упрятали неисправного должника в тюрьму. Однажды узнику принесли с воли письмо. Он так и эдак поворачивал бумагу в темной камере, и вдруг она осветилась. На лист упал отраженный от стены солнечный луч. Баркера осенило: живописное полотно следует освещать лампами с экранами, отражающими свет!..

Следующие достижения панорамного искусства связаны с именем французского живописца Жана Шарля Ланглуа, жившего в первой половине прошлого века. Лучшая из его панорам — «Наваринское сражение». В ней Ланглуа применил два новшества.

Первое новшество — натурный план. На полу перед живописным полотном художник положил холст, окрашенный под цвет морской воды, с разбросанными на нем бутафорскими предметами: обломками шлюпок, рей, телами убитых матросов.

Другое новшество — смотровая площадка. Так, панораму «Наваринское сражение» зрители осматривали, находясь на носу корабля. Это был точный макет военного судна «Сципион», отличившегося в битве.

Преемниками Ланглуа стали французы Альфонс Невиль и Эдуард Детайль. Всеевропейскую известность получили панорамы Детайля «Битва при Резонвиле» и «Битва в Шампаньи».

Велик вклад в панорамное искусство и Рубо, создавшего три впечатляющие «баталии»: «Штурм аула Ахульго», «Оборона Севастополя» и «Бородино»…

Но вернемся в павильон на Марсовом поле. Едва краткий отдых закончился, как при свете фонарей художники начали сшивать куски живописного полотна в одно целое. Затем приступили к реставрации.

Перед глазами Грекова, работавшего на подмостках, возникали отдельные фрагменты картины: напряженные лица матросов-артиллеристов и атакующих солдат, зелено-коричневые бастионные куртины, сложенные из мешков с землей и фашин, брустверы, могучие орудийные затылки. Вблизи живопись казалась грубой, аляповатой.

Однако как чудесно преобразилась картина, когда из павильона убрали передвижные площадки и леса и включили освещение! Живопись разом ожила. Засияло небо с белесыми облачками от разрывов снарядов; зазеленела холмистая равнина, на которой в разных направлениях передвигались воинские колонны: красно-мундирные — английские, красно-синие — французские; забелели нательные рубахи русских артиллеристов.

Окруженный взволнованно притихшими учениками Рубо рассказывал:

— От меня требовали, чтобы я показал несколько эпизодов из обороны Севастополя. Но при таком подходе пострадала бы цельность изображения и, следовательно, впечатление от панорамы. Поэтому я предложил изобразить всего один день, 6 июня 1855 года, когда осажденные русские войска блистательно отбили неприятельский штурм.

Прервав рассказ, Франц Алексеевич сердито захлопал в ладоши:

— Сильней натянуть полотно!

Прежним ласково-добродушным голосом объяснил ученикам:

— Когда ослабляется натяжение живописного полотна, то возникают ненужные тени, и в конечном итоге страдает эффект перспективы.

…На Петербургскую сторону Греков возвращался поздно ночью. Над пустынным Невским в туманной мгле реяли расплывчатые пятна электрических фонарей. Рядом постукивали быстрые каблучки Малеевой. Заново переживая увиденное, она говорила взахлеб:

— Невероятно, непостижимо! Для меня это совсем новый мир, неведомый и прекрасный. Панорама — это грандиозное зрелище! Удивительно, как Францу Алексеевичу удалось изобразить такое грандиозное событие? Одних солдат сколько!

— Положим, солдат не так уж много, — возразил Греков, поворачиваясь к девушке и любуясь ее похорошевшим от душевного волнения лицом.

Она даже приостановилась от удивления.

— Как немного? Да там целые марширующие колонны!

— Колонны действительно есть. Но фигуры в них выписаны лишь по краю: вся же остальная масса обозначена общим цветовым пятном…

Малеева восприняла его слова как откровение.

— Ничего подобного я не заметила! — огорченно протянула она и экспансивно воскликнула: — Теперь я понимаю, почему Франц Алексеевич так высоко ставит ваш талант!

— Ну какой я баталист! — усмехнулся Митрофан. — Баталист должен уметь изображать большие массы людей и лошадей, перепутанных в одну кучу и затянутых клубами пыли и дыма. А я пыль и дым рисовать не умею!..

Прогулка по ночному Петербургу еще больше укрепила дружбу молодых людей. В последующие дни они старались вместе уходить из мастерской. По дороге домой вели долгие оживленные беседы об искусстве, живописи и очень радовались, видя, что во многом их взгляды совпадают. Ни Греков, ни Малеева даже не подозревали, что в недалеком будущем эти дружеские отношения перерастут в нежное глубокое чувство.

Волнительные дни переживал и Рубо. Ему было доверительно сообщено время царского визита на Марсово поле.

В назначенный час вся обширная площадь была оцеплена гвардейцами. Когда показался автомобиль с царствующими особами, грянуло верноподданническое «ура».

Николай II, невысокого роста, с красивым, несколько помятым от ночных кутежей лицом, легким шагом взбежал на смотровую площадку. Живопись панорамы ему понравилась. Чего нельзя было сказать о содержании…

— Прежде всего, — распорядился монарх, — нужно убрать Нахимова с башни Малахова кургана. Достаточно того, что в Севастополе уже имеется памятник адмиралу. Его заменит Горчаков, командующий русскими войсками в Крымскую кампанию.

— Но Горчакова в день штурма не было на Малаховой кургане, — осторожно возразил Рубо. — При работе над панорамой я пользовался самыми достоверными источниками и материалами.

Царь нахмурился. Будто не расслышав слов художника, продолжал:

— Кроме того, надо убрать с переднего плана атакующих севастопольцев. Их присутствие может создать кое у кого превратное представление, будто главная движущая сила истории — народ. В свете недавних событий это было бы нежелательно…

После царского визита на Марсово поле Рубо вернулся в мастерскую чернее тучи. Он долго молчал, рассеянно постукивая пальцами по доскам стола. А потом велел приготовить себе кисть и краски. Всю ночь он провел в павильоне, в одиночку внося в живопись царские коррективы.

На следующий день зрители, валом повалившие на Марсово поле, уже не увидели адмирала Нахимова на башне Малахова кургана, не нашли они и атакующих севастопольцев, с ружьями наперевес бросившихся навстречу неприятелю, — их сокрыл мощный взрыв. Впрочем, было бы напрасно искать и фигуру Горчакова. Даже монаршая воля не заставила принципиального Рубо поступиться правдой жизни.

Успех панорамы «Обороны Севастополя» был огромен. Несмотря на то что входная плата была довольно высокая, люди шли и шли. Некоторые подходили к художнику, благодарили его. Особенно растрогала Рубо похвала знаменитого профессора Академии художеств Павла Петровича Чистякова. Со слезами на глазах старый профессор обнял создателя панорамы:

— Какое мастерство!.. Я восхищен!.. Панорамное искусство большое, сильное и красивое. Это искусство будущего!..

Воспользовавшись тем, что здание панорамы «Оборона Севастополя» пустовало, предприимчивый и деятельный Рубо решил выставить здесь свою первую панораму — «Штурм аула Ахульго».

Когда панораму привезли в Севастополь и распаковали рулоны, Рубо пришел в отчаяние: весь низ картины был безнадежно испорчен. Кроме того, пришли в негодность еще двадцать два метра живописного полотна!

Речь шла уже не о реставрации, а о реконструкции.

Несколько недель Греков, Авилов и Безродный под руководством прибывшего из Мюнхена Фроша восстанавливали поврежденную панораму.

В один из осенних дней в здание панорамы «Оборона Севастополя» заглянула Малеева. Она отдыхала в Ессентуках у родителей и по пути в Петербург сделала «небольшой» крюк, чтобы навестить коллег.

— А где Греков? — был ее первый вопрос.

— Здесь я! — донеслось из темной высоты. Художник находился на передвижных мостках и голубой краской подновлял «небо».

— Что ты там делаешь?

— Набираюсь высоких мыслей, — последовал шутливый ответ.

Что это были за «высокие мысли», Малеева узнала лишь много лет спустя. Но от себя Греков не таился. Он мечтал о «своей» панораме. Однако делиться своими планами ни с кем не решался — тогда даже ему самому они казались слишком дерзкими.

Поздней осенью, завершив реставрацию панорамы «Штурм аула Ахульго», молодые художники вернулись в Петербург.

Едва они переступили порог Академии художеств, как их оглушил шум восторженных голосов. Все наперебой превозносили дипломные работы Бродского и Фешина. Бродский на конкурс представил портрет своей жены. Картина была отлично скомпонована, полна чарующих настроений.

Бурно переживая триумф друга, Греков в то же время сознавал, что ему тоже пора выходить на конкурс. Работа на панорамах не прошла даром — он чувствовал в своих руках мастерство.

Рубо словно бы прочел затаенные мысли ученика. Однажды, рассматривая его новые работы «Степная речка весной», «Мастерская», «На Выборгской стороне», Франц Алексеевич удовлетворенно отметил:

— Хороши пейзажи. В них точно передано состояние природы. Для баталиста весьма важно уметь изображать пейзаж. Без него нет батальной живописи. К тому же пейзаж зачастую подсказывает очень многое, в том числе и композицию… — И без всякой связи с предыдущим осведомился: — Скажите, как долго вы в академии?

Узнав, что с 1903 года, нахмурился:

— Затянулось ваше ученичество! Хватит растрачивать свои силы на никому не нужные этюды. Сейчас вы в таком возрасте, когда голова полна замыслов, а руки тянутся к работе. Выбирайте-ка тему для дипломной картины и выходите на конкурс!

Распорядившись таким образом, Рубо отбыл из Петербурга в Москву собирать материал для заказанной ему панорамы «Бородино». Приближался столетний юбилей Отечественной войны 1812 года.

«ВОЛЫ В ПЛУГУ»

крыленный словами своего наставника, Греков поспешил к Малеевой. Молодой художник уже видел себя работающим над грандиозным полотном.

— Я думаю, — остудила Малеева его энтузиазм, — тебе не следует браться за особо сложную композицию. Главное, чтобы в картине была «изюминка», имелось нечто привлекающее внимание.

В ответ послышалось раздраженное:

— У меня нет времени для эстетских изысков. Да и какая «изюминка» может быть в батальной картине!.. Впрочем, это будет не чисто батальное полотно. Выбранный мною сюжет скорее относится к историческому жанру. Я решил обратиться к предмету, который хорошо знаю и люблю, — к донской истории!..

Малеева насторожилась.

— Какой именно период ты задумал взять?

— Эпоху Степана Разина. Разин — личность яркая и колоритная. В нем воплотилась вся сила народного гнева и народных чаяний…

— Такую тему ни за что не утвердят! — решительно заявила она. — Ты даже не представляешь, какая буря поднимется в совете, когда профессора услышат про Степана Разина. Ты должен взять другую тему!

— Тогда Емельян Пугачев!

К этой теме Греков присматривался давно, сделал даже эскиз: по коричнево-бурой степи в сопровождении казаков-сподвижников скачет Пугачев. Его лицо хмуро, как и сам вечер, опускающийся на землю. Мрачны и думы. Крестьянское воинство разбито, царские генералы проследуют его по пятам, а вчерашние боевые соратники готовят черную измену, надеясь ценой головы атамана спасти от плахи собственные головы.

— О каком Пугачеве может сейчас идти речь, когда реакция душит всякое свободное слово. Нужно реально смотреть на вещи. Пойми, решается твоя судьба! — настаивала на своем Малеева.

— Какой же выход ты предлагаешь?

— Приближается столетний юбилей Отечественной войны 1812 года. Вот где надо искать тему!.. Сколько выразительных сюжетов таят в себе Смоленское и Бородинское сражения, знаменитый пожар Москвы, бой под Красным, после которого Наполеон повернул на разоренную Смоленскую дорогу, наконец, разгром остатков французской армии на Березине! Да мне ли тебе объяснять!..

Девушке удалось его убедить.

Оставив незавершенным эскиз «Степан Разин», Греков с жаром принимается за поиски новой темы. Он скрупулезно штудирует историю войны 1812 года, воспоминания современников. Заново перечитывает роман Л. Н. Толстого «Война и мир».

— Нашел! — объявил он однажды Малеевой. — Речь идет о знаменитой атаке кавалергардов под Аустерлицем, из которой живыми-невредимыми вышли всего восемнадцать человек.

— Опять, значит, сеча, кровь! — поморщилась она.

— Никакой крови не будет. Я покажу начало атаки. Кавалеристы сошлись грудь о грудь, но занесенные клинки еще не опустились… Для меня главное — одухотворенность бойцов!

«Атака кавалергардов» не была даже начата. Выяснилось, что на эту же тему написал картину Николай Семенович Самокриш, сравнительно молодой, но уже известный баталист, несколько лет стажировавшийся в Париже в мастерской знаменитого Детайля.

Мучительные поиски темы продолжались. Кто знает, к какому результату они привели бы, если б из поездки на Бородинское поле не вернулся Рубо. Замысел новой панорамы у него уже окончательно созрел. Выкладывая перед своим молчаливым гостем многочисленные зарисовки и этюды местности, схемы, испещренные красными и синими стрелами, показывающими направление ударов русской и французской армий, он доверительно сообщил:

— Я намериваюсь изобразить события, которые произошли во второй половине дня 26 августа 1812 года. К этому моменту накал битвы достиг своего апогея. Обе стороны ввели в дело свежие силы: Наполеон двинул свои резервы, а Кутузов приказал павловским гренадерам ударить по атакующим французам. В это же время казаки Платова и Уварова предприняли свой знаменитый рейд в тыл наполеоновской армии…

Грекова захватил рассказ, и он понял, что искомое найдено. Темой своей дипломной работы он решил избрать атаку казаков Платова. Рубо пылко благословил ученика на подвижнический труд. Более того, он пообещал помочь всеми необходимыми историческими материалами.

В ноябре 1910 года совет профессоров рассмотрел эскиз дипломной работы Грекова.

— Не слишком ли вы увлеклись красным и желтым цветом? — спросил, поморщившись, Маковский, разглядывая в пенсне чересчур яркий, на его взгляд, набросок будущей картины.

— Лейб-гвардейский казачий полк, — послышался быстрый, уверенный ответ, — носил красные цвета. В окраске же самой местности преобладали желтые топа — в конце августа под Бородином крестьяне только приступали к уборке хлебов, на многих полях еще стояла спелая рожь…

Других вопросов не последовало.

Так Греков вошел в число соискателей звания классного художника и заграничной командировки. В нижнем этаже академического здания ему предоставили конкурсную мастерскую с окнами в сквер.

В дни работы над дипломной картиной, получившей название «Лейб-гвардейский казачий полк в Бородинском сражении», произошло событие, которое надолго лишило художника столь необходимого для творчества душевного равновесия.

После того как эскиз панорамы «Бородино» был утвержден, Рубо, испросив для работы полуторагодичный отпуск, отбыл в Мюнхен, где по обыкновению писал все свои крупные картины. Замешать его стал Самокиш, к которому благоволил двор и в первую очередь Николай II. Вот тогда-то в верхах и родилась идея поставить во главе батальной мастерской Самокиша. Против отсутствующего Рубо развернулась шумная кампания.

Занятый работой над «Казачьим полком в Бородинском сражении», Греков не особо прислушивался к пересудам в академической столовой и, по правде говоря, не верил вздорным слухам. Но Малеева разволновалась не на шутку.

Однажды она ворвалась в конкурсную мастерскую и протянула Грекову свежий номер газеты «Биржевые ведомости»:

— На, читай!

Статья, направленная против Рубо, носила хлесткий заголовок «Мнимый профессор». Бойкий репортер писал:

«Франц Алексеевич Рубо как художник величина реальная, осязаемая: мы видим его картины, его панорамы. Но как профессор, руководитель батального класса Рубо — фигура мифическая. Здесь уже нет ничего осязаемого. Это сплошная легенда. Плачевное положение батального класса сделалось прямо трагическим. В самом деле: официально мастерская значится. Студия батальною класса великолепная, вся из стекла — чистейший пленэр. Но профессора нет…»

Греков медленно сложил газету. Вопросительно глянул на кипящую негодованием Малееву.

— Высказанные упреки мне непонятны. Франц Алексеевич получил официальный отпуск для работы над панорамой. В мастерской его замещают…

Малеева сердито дернула плечом.

— Что здесь непонятного: с Рубо сводят счеты. Я уверена, что на конкурсе все ополчатся против тебя как ученика Франца Алексеевича. Смотри, как бы не повторилась та же история, что и с Бродским!

История Бродского в свое время изрядно нашумела. Он вышел на конкурс уже после ухода Репина из Академии художеств. Совет профессоров воспользовался этим обстоятельством и лишил «бесхозного» ученика заграничной командировки. Спасибо, вмешался принципиальный Куинджи и восстановил попранную справедливость.

— Но теперь Куинджи нет, — мрачно напомнила Малеева. — За тебя некому будет вступиться!

Ее угнетенное состояние передалось Грекову. Иными глазами он начинает смотреть на свою почти завершенную картину и находит в ней массу слабостей. Ему уже не нравится и композиция — стремительно развернувшаяся для атаки казачья лава и общий тон — чересчур желтый.

К измученному сомнениями художнику заглянул Самокиш. Оглядел сделанное. Однако ни хвалить, ни бранить не стал, лишь заметил неопределенно:

— Создание батального полотна дело сложное. Обращаясь к какому-либо историческому событию или битве, живописец должен прежде всего ознакомиться с соответствующей литературой, вжиться в дух времени и познать характеры героев, написать с музейных экспонатов оружие, которое употреблялось в данную эпоху. Ну и, конечно, побывать на месте действия для изучения местности… Впрочем, у вас еще есть время, чтобы кардинально улучшить работу.

От предчувствия, что картина не удалась и на совете профессоров его ожидает провал, Греков потерял уверенность. Кисти буквально валились из рук. Исподволь у него созревает решение взяться за другую тему. Он объявил Малеевой, что уезжает домой, на Дон.

— А как же картина? — всполошилась она.

— Не получилась. Надо браться за другую.

— Берись. Времени у тебя предостаточно. Но для чего уезжать?

— По-настоящему я могу работать только дома…

Ранней весной 1911 года, так и не завершив «Казачий полк в Бородинском сражении», Греков выехал на Дон. Он спешил застать начало пахоты, тот момент, когда парные упряжки медлительных и неповоротливых волов тяжким плугом принимаются взламывать степную целину.

Все лето художник провел на хуторе, перемежая работу на этюдах в поле с работой в мастерской.

Сюжет новой конкурсной картины был совсем прост: по выжженному солнцем бугру, по прошлогодней стерне движутся в плугу две пары волов, тяжелое ярмо пригибает их головы к земле. Жарко. Душно. Но борозда ложится за бороздой.

Свою картину Греков замыслил как гимн труду. Так ее и писал, в мажорном ключе. Весь остаток лета он работал как одержимый.

В конце лета с готовой картиной художник вернулся в Петербург. В батальной мастерской «Волы в плугу» произвели сенсацию. Все хвалили экспозицию, внутреннюю экспрессию работы.

— Сильная вещь! — было единодушное мнение.

И все же, показывая картину Малеевой, вкусу которой он очень доверял, Греков нервно поеживался.

— Ну как? — прервал затянувшуюся паузу.

— Мне кажется, картина удалась.

— Можно было сделать и лучше, — облегченно перевел он дух, — но уж слишком много сил было отдано «Казакам в Бородинском сражении». Впрочем, в картине есть главное — настроение. Глядишь, «Волы» и вывезут — ведь они символ святого Луки, покровителя художников!

«Волы» вывезли. 1 ноября 1911 года совет профессоров присвоил Грекову звание классного художника, однако заграничной командировки лишил. Это решение было принято вопреки всякой логике, ведь как лучший ученик он получал в продолжение четырех лет стипендию имени Сокурова, его эскизы на академических конкурсах отмечались высокими наградами.

Итак, ученичество осталось позади. Греков вступил в самостоятельную творческую жизнь. Ему шел тридцатый год.

ПЕРВЫЕ БОЛЬШИЕ «БАТАЛИИ»

последние месяцы 1911 года весь Петербург жил слухами об успехе выставки русской живописи в Риме. На ней были представлены все художественные группы и общества, за исключением крайне левого «Бубнового валета». Репину и Серову на выставке были отведены целые залы. Картины остальных художников висели вместе: возле «Степана Разина» Сурикова располагались нестеровские «Послушники», пейзаж Дубовского «Родина».

Илья Ефимович, бывший в те дни в Италии, прислал Дубовскому восторженное письмо:

«АХ, какая это вещь! Лучший пейзаж всей выставки, всемирной, римской! Вас, Николай Никанорович, я особенно поздравляю! Еще никогда Вы де были так великолепны и могущественны. Оригинальная, живая и красивейшая картина!»

Об успехе русских художников в Италии Греков узнал от Горелова. Сияющий и возбужденный, с железнодорожным билетом до Рима, Горелов буквально влетел к нему в мастерскую. На конкурсе в Академии художеств, окончившемся для Грекова полууспехом, а точнее, полупровалом, Горелов, напротив, был обласкан. Его картину «Чудо при погребении Александра Невского» — для нее позировал сам Репин — превозносили на все лады. Автору предрекали лавры великого исторического живописца, чуть ли не второго Александра Иванова, создателя гениальной картины «Явление Христа народу».

В возбужденном состоянии расхаживая по мастерской, Горелов говорил без умолку:

— Даже не верится, что через несколько дней я буду в Италии, на родине Рафаэля и Леонардо да Винчи, увижу великие творения великих мастеров, все эти огромные полотна, от которых захватывает дух… А ты все бьешься над своими «Казаками»? — спросил он, скользнув взглядом по холсту на мольберте.

Греков хмуро кивнул. Не любивший оставлять свои работы незавершенными, он сразу же после конкурса взялся за неудавшуюся картину.

— Хочу понять, в чем моя ошибка. Взгляни, может, что-нибудь подметишь свежим глазом?

Со вздохом Горелов уставился на полотно, на красномундирных казаков, развернувшихся лавой. Поразмыслив, одобрительно заметил:

— Ты правильно поступил, что не показал неприятеля, — незримая опасность всегда страшнее реальной. Картина от этого только выиграла.

— Ты не хвали, а делай замечания, — невесело откликнулся художник и вопросительно протянул: — Тебе не кажется, что в атакующем бою присутствует лишь динамика, а одухотворенности маловато?

Неопределенно хмыкнув, Горелов спросил, в свою очередь:

— Ты помнишь картину Куинджи «Закат в лесу» — тяжелые багровые блики на заснеженных елях? Попробуй такие же разбросать по стерне и крупам лошадей. Это добавит экспрессии…

Горелов явно торопился — нужно было собираться в дорогу.

Греков опять остался один на один с «Казачьим полком в Бородинском сражении». Конечно, гореловский совет был разумен. Но он понимал, что картина требовала не исправлений, а коренной переделки. Художник продолжал поиски.

Лишь 20 ноября Греков сделал перерыв в работе. В этот день он навсегда связал свою судьбу с Антониной Леонидовной Малеевой, ставшей для него преданным другом и помощником. Молодожены поселились на Большой Монетной улице в том же доме, где жили родители жены. В четырехкомнатной квартире они заняли две комнаты. Одну из них отвели под спальню, а другую, побольше, — под мастерскую.

На Монетной художник продолжил работу над «Казачьим полком». Далеко не сразу ему открылась причина неудачи. Увлеченный панорамным искусством с его тяготением к изображению крупных войсковых масс, он как-то упустил из виду, что в картине должен быть герой.

Облик его и место в общей композиции нашлись одновременно. Казак мчится на буланом коне сбоку и несколько впереди общей массы всадников, поперек глубоких борозд, оставленных в мягком грунте снявшейся с позиций французской батареей. Близкий разрыв снаряда вздыбил испуганного скакуна и смертельно ранил казака. Выпустив из рук поводья, он безжизненно склонился в седле.

Уже после этой дописки, следуя совету Горелова, разбросал по жнивью и конским крупам багровые отсветы.

Преображенная картина очень понравилась соседу по лестничной площадке, полковнику Кирасирского полка Александру Николаевичу Коленкину, ставшему большим почитателем таланта Грекова после конкурсной выставки в Академии художеств, где он увидел «Волов в плугу». Стоя перед «Казачьим полком в Бородинском сражении», Коленкин восхищался:

— Вы превзошли самого Мейсонье, этого признанного короля баталистов. Его картины, безусловно, блестящи по технике, но они холодны и рассудочны! У вас же, па-оборот, властвует порыв, во всем ощущается стихия боя!

Коленкину очень хотелось заполучить понравившуюся картину, но Греков оставил ее у себя — уже слишком тяжело она ему далась. Тогда-то Коленкиным были произнесены слова, заставившие сердце художника учащенно забиться:

— В таком случае я вам делаю заказ. Напишите для Кирасирского полка точно такую же «баталию» и с таким же настроением. Если картина удастся, то все гвардейские полки будут у ваших ног!

Подкрепленный опытом работы над картиной «Казачий полк в Бородинском сражении», Греков приступил к своей второй «баталии». Однако как он ни торопился, но завершить «Атаку кирасир» не успел — его призвали на военную службу. Предстояла поездка на Дон, в 44-ю казачью сотню, к которой художник был приписан.

Отчаянью Грекова не было предела — все планы его рушились. Стараясь не смотреть на огромный холст, перегородивший мастерскую, он с ожесточением говорил Коленкину, пришедшему взглянуть на «Кирасир»:

— Нужно кончать картину, а вместо этого приходится все бросать на полпути!.. Даже не знаю, вернусь ли к ней когда-нибудь. Ведь для живописца день, проведенный без работы красками, шаг назад в своем творчестве, год вне искусства равносилен самоубийству!..

Жестокий удар судьбы смягчил Коленкин. По его ходатайству художника зачислили вольноопределяющимся в Атаманский полк, стоявший в Петербурге на Обводном канале. Пришлось Грекову облачиться в голубой традиционный для казаков-атаманцев мундир. Унылой чередой потянулись дни, заполненные бессмысленной шагистикой, зубрежкой воинских уставов, утомительной джигитовкой.

Лишь через два месяца после зачисления в полк ему позволили взять в руки кисти и продолжить работу над «Кирасирами».

1912 год оказался для Грекова на редкость удачным. Новая заказная «баталия» — «Атака французской батареи гвардейской пехотой при Бородино 26 августа 1812 года» — пришлась ко двору в Павловском полку. Ее поместили на видном месте в офицерском собрании. Успешным было его участие и на весенней выставке. Помимо «Атаки кирасир», художник показал две ученические работы: «На Выборгской стороне» и «Дворик. Весенний мотив». Оба пейзажа жюри отобрало для показа на международной выставке в Мюнхене, являвшемся в те годы крупнейшим художественным центром Европы. Судьба этих картин сложилась счастливо. Пейзаж «На Выборгской стороне» остался в Мюнхене, купленный местным музеем, а другой приобрела Лондонская картинная галерея.

Апрель преподнес художнику еще один приятный сюрприз. Журнал «Нива» на обложке очередного номера воспроизвел его картину «Волы в плугу». В аннотации к ней говорилось:

«Медленно тянутся по пыльной дороге в знойный летний полдень волы. Идут они шаг за шагом, в меланхолическом раздумье, напрягая крутые шеи под тяжелым ярмом. И нет конца их томительному пути, а солнце посылает им свои жестокие лучи, и из-под тяжелых шагов взметается пыль и мутит им дыхание. Художник М. Греков ярко изобразил это тяжкое шествие «воловьего труда», в котором так много покорности и молчаливого сострадания».

Рецензент несколько напутал: волы двигались не по дороге, а по прошлогодней стерне. Однако Греков простил ему эту маленькую неточность, ведь краткая заметка в «Ниве» была первым печатным отзывом о его творчестве.

В тот же день он отправил помер «Нивы» со своими «Волами» на Березовую — отцу. Борис Иванович Греков тяжело болел. Хотелось порадовать его успехом, показать, что сын выбивается в люди, обретает признание.

НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ ИСПЫТАНИИ

годы, предшествовавшие первой мировой войне, русская живопись переживала пору идейного брожения. Возникало множество течений, обществ и группировок с вызывающе-броскими названиями: «Бубновый валет», «Ослиный хвост», «Голубая роза». Смена тенденций, моды происходит настолько быстро, что искусство не успевает что-то оставить, что-то отсеять, что-то переосмыслить. На бесчисленных «левых» выставках появляются картины с нарочито искаженной перспективой, пропорциями, с беспредельно яркими, словно бы «кричащими», красками. В творениях молодых художников было много надуманного, призванного всего лишь ошеломить публику. Кое-кто из них наклеивал на свои холсты свежеиспеченные булки и калачи. И в то же время нельзя не признать, что искания увлекали живопись вперед.

Пестрота художественной жизни, пожалуй, ярче всего проявилась в дни II Всероссийского съезда художников, проходившего в январе 1912 года в Петербурге. Выступления делегатов, представлявших все наиболее крупные объединения и союзы, невольно вызвали в памяти басню Крылова «Лебедь, рак и щука». Всяк тянул воз в свою сторону. Кандинский с трибуны съезда обратился с горячей проповедью абстракционизма, представитель ультралевого объединения «Ослиный хвост», обличая Врубеля в консерватизме, ратовал за смелый творческий поиск в области чистой формы, мирискусник Александр Бенуа превозносил неоклассицизм.

В этом разноголосом хоре выступление Репина, призывавшего к творческому горению, воспринималось как откровение.

— Я счастлив, — говорил Илья Ефимович, — что могу сказать несколько слов о дорогом нам предмете в таком блестящем обществе и в таком большом количестве собравшихся здесь сотоварищей… Кто-то говорил, что слово «искусство» происходит от слова «искус», то есть в переводе — «как можно лучше». Отсюда видно, что все дело в труде!..

Греков, находившийся в эти дни на военной службе, не мог присутствовать на съезде. Но он внимательно следил по газетным отчетам за ходом съезда, читал в прессе выступления делегатов. Слова Репина о труде, призыв великого художника беззаветно служить искусству нашли живой отклик в его душе. Ведь и для самого Грекова труд и живопись были неразделимы.

В конце 1912 года художник наконец-то покидает Атаманский полк и возвращается к творческой жизни. Год, проведенный в казачьих казармах, не прошел для него даром. Каждый день он старался провести с пользой — работал над композициями, делал эскизы, рисовал «от себя» и виденное много раз, стараясь передать трепет жизни.

Захваченный работой, художник лишь изредка выбирался из дома. Порой зимним вечером отправлялся вместе с женой в оперетту, благо не нужно было далеко ехать — театр оперетты находился на Петербургской стороне. Посещал выставки.

На одном из вернисажей он повстречался с Давидом Бурлюком. Тот выскочил из толпы, огромный и шумный, ослепляя блеском своего «золотого» жилета.

— Слышал, ты заделался баталистом? — обнимая сотоварища по Одесской рисовальной школе, басил он. — Поверь мне, все это ерунда!

— Что ерунда?

— Не бойся, я не тебя браню, а батальную живопись вообще. Никому она не нужна. Все это мусор!

— И Верещагин? II Суриков?

— Суриков? — скроил презрительную физиономию Бурлюк. — «Переход Суворова через Альпы»?.. Вот уж картина, начисто лишенная правды, недаром ее купил сам царь. Иди-ка ты лучше к нам, в футуристы! — И Бурлюк начал энергично и сумбурно излагать программу футуризма. Греков только сокрушенно вздыхал и отмалчивался.

Вечером, перебирая в памяти перипетии этого разговора, он, тяжело вздохнув, сказал жене:

— А ведь какой из Бурдюка мог выйти живописец! В Золотой Балке он написал дивный «Яблоневый сад». До сих пор не могу забыть ощущения прозрачности и свежести, которым дышала картина.

За 1913 год и зиму 1914-го, работая с огромной самоотдачей, Греков завершил еще три батальные картины: «Атака лейб-гвардейского Кирасирского Ея величества полка на французскую батарею под Кульмом. 18 августа 1813 года», «Атака шведов ярославскими драгунами» и «Атака лейб-гвардейского Гренадерского полка на турецкие позиции под Горным Дубняком».

Будучи весной 1914 года на Березовой, он показал брату Николаю снимки своих последних батальных полотен.

— Совсем как в «Ниве», — неуклюже похвалил тот.

Художник насупился. Он и сам видел, что в его картинах много от старой батальной живописи. Примирительно буркнул:

— Заказчики желали видеть марширующие колонны и стремительные атаки. Однако кое-что мне удалось. Посмотри-ка на эти, — придвинул снимки «Кирасир» и «Атака шведов ярославскими драгунами»? — В них есть жизнь, характеры, настроение!..

Долгие годы судьба ранних «баталий» Грекова оставалась неизвестной. Более того, считалось, что после окончания Академии художеств он мало работал, медленно нащупывая свой путь. Велико же было удивление исследователей-искусствоведов, когда вдруг обнаружились эти большие полотна, выполненные твердой рукой мастера.

Ныне все шесть «баталий» находятся в Ленинграде в Артиллерийском историческом музее, куда они поступили в первый год революции из офицерских собраний гвардейских полков. Здесь, в Кронверке, в суровом здании с саженной толщины стенами и грозными бойницами — форт строился в дни Крымской войны для отражения курсировавшей в Балтийское море английской эскадры, — сохраняются многие реликвии русской боевой славы. Почетное место среди экспонатов музея занимают работы Грекова.

«ПОРТРЕТ» ВРЕМЕНИ

етом 1914 года человечество оказалось втянутым в грандиозные боевые операции первой мировой войны. Известие о войне застало Грекова в Ессентуках, где он гостил у родителей жены. Немедля он отправился в Березовую. На хуторе его уже ожидало предписание: явиться с конем, оружием и снаряжением в правление станицы Милютинской.

Через месяц после начала боевых действий 19-я особая казачья сотня, в которую был зачислен писарем младший урядник Греков, отправилась на фронт. Неподалеку от Могилева сотня выгрузилась из эшелона и походной колонной двинулась к месту свой дислокации — белорусской деревушке Ильковичи.

Вскоре над неказистыми хатами с почернелыми кровлями поднялись высокие шесты с веночками из соломы и длинными кистями, число которых указывало на количество расквартировавшихся всадников. Над домом, где жил художник, на ветру полоскались четыре кисти.

19-я казачья сотня занималась фельдъегерской службой, другими словами, доставляла военную почту на позиции.

«…Вот она какая, война! — бывая на позициях, думал художник, внимательно приглядываясь к окопной жизни. — Столько о ней написано картин, сколько говорено в Академии художеств с Рубо, а она совсем другая. Ни на что не похожая. Страшная».

Все самое характерное, бьющее в глаза: линии вражеских укреплений, ряды колючей проволоки, изломанные колена русских траншей, блиндажи, орудия — торопливо заносил он карандашом и акварелью в походные тетради и альбомы.

— Для чего рисуешь? — Казаки обступали его, интересовались.

— Так. Для памяти, — отделывался он односложными ответами.

Правду раскрыл лишь Антонине Леонидовне, когда она в конце декабря 1914 года вместе с несколькими бедовыми казачками нагрянула в Ильковичи. Показывая ей свои работы, признался:

— Все это заготовки для будущей картины. Вот сделаю еще десяток-другой этюдов и возьмусь за нее. Картину надо писать свободно, будучи совершенно раскрепощенным, как бы наизусть!

— И сюжет уже есть?

— Сюжетов предостаточно. За это время чего я только не видел: и смерти, и сожженные селения. Повсюду столько разрушений и уничтожений, что сердце сжимается. Война — это величайшее зло!

При этих словах Антонина Леонидовна испуганно оглянулась — не прислушивается ли кто к их беседе. Однако казаки на лавках спали как убитые. Лишь длинный язык пламени над восковой свечой слабо колыхнулся.

— Не бойся. Сейчас на фронте многие так рассуждают. И офицеры и солдаты в своем большинстве сознают бессмысленность этой бойни. В немецкой армии тоже сильны антивоенные настроения, и тем не менее, — вздохнул он безнадежно, — война продолжается и конца ее не видно. Невольно возникает вопрос: кому она нужна? Неужто человечество не способно освободиться от этого зла?..

В Ильковичах Греков не успел приступить к задуманной картине. В первых числах января 1915 года его откомандировали в Атаманский полк, находившийся на переформировании в Петрограде, как с начала войны стала именоваться столица Российской империи.

Почти целый месяц художник добирался до нового места назначения. Эшелон, в котором он ехал, больше стоял на полустанках, чем двигался. На железных дорогах царила неразбериха. Все пути были забиты воинскими составами с пополнением, вагонами со снарядами, в которых остро нуждался фронт.

Было отчего задуматься.

Петроград поразил Грекова. Город мало напоминал столицу воюющей державы. По Невскому, совсем как в мирное время, пролетали щегольские экипажи. Из ресторанов неслась веселая музыка. По тротуарам фланировала нарядная публика. В глаза бросались многочисленные афиши, извещавшие о премьерах и вернисажах.

— Объясни, что происходит? — допытывался он у снисходительно улыбавшегося Горелова.

— Нынешний девиз властей — все как в мирное время. Россия должна показать миру, что она имеет достаточно сил, чтобы воевать и одновременно развивать экономику и искусство. Посему художественная жизнь в городе кипит. Устраиваются всевозможные выставки. Правда, в основном экспонируются старые работы. Новых немного. Да и кому их писать, если почти все художники на фронте!

Следующий визит был к Бродскому. Когда прошло волнение первых минут встречи, Исаак потребовал показать ему фронтовые работы.

— «С разведки», «Тревога», «Через Пилицу», — называл Греков, раскладывая этюды.

Их «бытовой» характер сразу же отметил Бродский.

Заметив набежавшую на лицо друга тень, произнес примирительно:

— Впрочем, возможно, ты прав, что и теперь гнешь свою линию. В искусстве только тот достигает цели, кто, не сворачивая в сторону, следует своим путем.

Петроградцы не скоро увидели грековские «тихие баталии». Лишь в 1916 году они появились на Выставке общества русских акварелистов. Художник на ней не присутствовал. В конце февраля 1915 года он отбыл вместе с Атаманским полком на позиции.

Вскоре Греков был прикомандирован к штабу походного атамана, бывшего при ставке командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова. Фронт готовился к активным действиям. 22 мая русские армии перешли в наступление. Уже в первый день боев они прорвали сильно укрепленные позиции австро-венгерских войск. Через три дня пал Луцк, важный узел обороны австрийцев. Их фронт рухнул. Противник побежал. Свершилось невиданное: линия стратегической обороны, укреплявшаяся месяцами, оказалась прорванной.

В дни наступления Греков находился в ставке. I Га его глазах русская армия после мощной артиллерийской подготовки совершила стремительный рывок. Вражеские окопы встретили наступающих редким ружейным огнем. Это предвещало успех. Впрочем, в решительной победе в штабе Брусилова никто не сомневался. Недаром художника снабдили двуколкой, чтобы он мог поспевать за наступающими частями. Прямо с двуколки Греков и делал зарисовки поля боя.

Позднее на основе боевых впечатлений им было создано несколько картин: «Ушли из боя», «Спешенные атаманцы», «Гвардейский Атаманский казачий полк на русско-австрийском фронте».

Верный себе, он изображал не штыковые схватки, не сабельную рубку, а эпизоды, несущие на себе лишь отблеск войны. В этом отношении показательна картина «Ушли из боя». Казачья лава, вздымая облако пыли и посверкивая саблями, унеслась вперед, преследуя отступающего противника. Отстав от нее, по полю бредут два «дезертира» — кони, потерявшие своих хозяев. Понуро-скорбно они направляются в тыл…

В июле 1916 года Юго-Западный фронт, исчерпав свой наступательный порыв, перешел к обороне. Казаков спешили и посадили в окопы. Каждую неделю происходила смена частей. Поредевшие батальоны уходили в тыл, а им навстречу двигались свежие. Однако и новые части формировались из солдат, измученных непрерывными многомесячными боями, самой войной, тянувшейся уже третий год. Направлявшиеся на позиции колонны давно растеряли свою молодцеватость. Солдаты шли нестройной толпой, вразброд. Спины ссутулены, винтовка у кого на ремне, у кого на плече. На эти явные нарушения устава окопные офицеры смотрели сквозь пальцы. Что и говорить, война сделалась не то что непопулярной, а ненавистной.

Солдатскую колонну образца 1916 года художник и запечатлел в небольшой картине «На позиции». Написал он ее чрезвычайно быстро, на одном дыхании, работая с натуры.

Кое-кому из штабных офицеров картина явно не понравилась.

— Изображать русскую армию в таком виде бесчестно! Это предательство! — возмущались они. С художником в ставке перестали здороваться.

Грековская картина «На позиции» резко выделяется среди бесчисленного множества полотен, акварелей и рисунков на темы первой мировой войны. В ней художник достиг величайшего обобщения. Это не просто батальное полотно, а портрет времени. За беспорядочно бредущей солдатской колонной угадывался образ России, уставшей от войны, мечтающей о мире. Картина была грозным предостережением тем, кто еще помышлял об удачном исходе войны, о полководческих лаврах.

О Февральской революции 1917 года Греков узнал на фронте. Подобно большинству солдат, он ждал известия о мире. Но война продолжалась. Стало ясно, что ход революционных событий на этом не остановится.

Контрреволюционеры всех мастей готовят заговоры. С фронта поочередно отзываются в тыл наиболее верные части, на которые можно положиться в случае государственного переворота. На Дон, к месту своего формирования, был отправлен и Атаманский полк.

Не доезжая до Усть-Медведицкой станицы, Греков, демобилизованный по состоянию здоровья, покинул эшелон.

Он шел не спеша, всей грудью втягивая бодрящий степной воздух. Мысленно он видел себя уже в Березовой, на хуторе, где после смерти отца хозяйствовал брат Николай.

УДАР ВЕСЕННЕГО ГРОМА

звестие об Октябрьской революции, свержении Временного правительства и установлении диктатуры пролетариата поступило на Дон на следующий день после событий на Дворцовой площади, то есть 26 октября 1917 года по старому стилю. Краткую радиограмму о случившемся в хаосе помех в эфире уловил радист царской яхты «Колхида», стоявшей в Ростове. В городе началось всеобщее ликование.

О происшедших переменах в управлении государством Греков узнал на этюдах.

Расположившись на пригорке за амбарами, он писал осеннюю степь. Время от времени показывающееся из-за туч солнце преображало унылую картину: потемневшая от затяжных дождей стерня начинала отсвечивать золотом, извилистая лента реки наливалась пронзительной голубизной. Неожиданно на разбитой и разъезженной дороге с колдобинами, полными водой, показалась повозка с вооруженными солдатами. Возле плетня повозка остановилась, на землю соскочил солдат в распахнутой шинели.

— Эй, война, не будет ли табачку?

«Войной» именовали друг друга солдаты-фронтовики. Развязывая кисет, художник спросил у разбитного служивого, кто они такие, куда держат путь.

— Демобилизованные. Возвращаемся по домам.

— А винтовка для чего?

Солдат вытащил из-за пазухи воззвание, повел по строкам заскорузлым пальцем: «Признать за солдатами право на оружие для защиты от контрреволюции и ее приспешников. Все солдаты должны принять участие в установлении Советской власти…»

— Что такое Советская власть?

— Э-э, браток, — протянул служивый, — в этом захолустье ты совсем отстал от жизни. В Петрограде рабочие скинули Временное правительство. Теперь вся полнота власти перешла к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Ноябрь 1917 года — начало триумфального шествия Советской власти по стране. Повсюду народ изгонял эмиссаров Временного правительства. Единственным островком старой, самодержавной России оставалась Донщина. Здесь по-прежнему действовали царские законы и порядки. Атаман Каледин собирал под своей рукой верные полки. Не случайно на Дон устремились министры свергнутого Временного правительства, чиновники всех мастей, монархически настроенные генералы Корнилов, Алексеев, Деникин.

Планы Каледина на возрождение монархии развеяли прахом казаки-фронтовики. На своем съезде в станице Каменской они объявили о создании Военно-революционного комитета и о свержении атамана. Сознавая бесперспективность дальнейшей борьбы, Каледин застрелился. На Дону занялась заря новой жизни.

Греков восторженно встретил Советскую власть.

— Пришло время гордых и смелых картин, — говорил он Антонине Леонидовне. — Могучая волна революции раскрыла перед художниками необъятные горизонты… Революция — это освеживший атмосферу удар весеннего грома!

Всем сердцем художник рвался в гущу революционных событий. Но выехать в Петроград помешала болезнь.

…Еще совсем слабый от перенесенного недуга, он медленно бродил по подворью. А потом стал собираться в дорогу.

— Поеду в Ростов! — коротко сообщил жене.

— А как же картина, о которой ты говорил мне в Ильковичах, неужели раздумал ее писать? — схитрила Антонина Леонидовна, надеясь удержать мужа дома.

— Более грандиозные события заслонили ее. На наших глазах происходит рождение нового общества!

В весенние дни 1918 года Греков появился на квартире у Ивана Семеновича Богатырева, в прошлом ученика Академии художеств, преподававшего в Ростовских художественных классах.

— Вы слышали о ленинском плане монументальной пропаганды? — встретил его вопросом Богатырев. — Площади Москвы решено украсить статуями и памятниками в честь революционеров и великих борцов за социализм. Для этой цели уже выделено 560 тысяч рублей!

— Раз взялись за скульптуру, то непременно вспомнят и про живопись! — радостно откликнулся Греков. — Со своей стороны, мы, художники, должны выполнить свой долг, отобразить революционную эпоху. Позор нам, если мы пройдем безучастно мимо тех великих событий, которые развиваются у нас перед глазами!..

Громкая оркестровая медь привлекла его к окну. По пыльной весенней мостовой проходил красногвардейский отряд. Вчерашние рабочие плохо держали равнение, шагали не в ногу. Обернувшись к Богатыреву, художник взволнованно заметил:

— Чувствуется, что они впервые в жизни взяли оружие. И теперь уже не выпустят его из своих рук. Вон какая решимость в лицах… Пока я добрался до вас, сколько подобных сцен встретилось на пути. Вокруг масса новых интересных тем. Только успевай писать!..

— Уже что-нибудь сделали?

Лицо Грекова омрачилось.

— Нет. Картина — трудное дело. Нельзя за нее браться, если внутренне не готов. Иначе она станет безликой аннотацией к событиям, а нужно доходить до сути явлений… Но кое-какие замыслы уже возникли в голове!

Задумки тех дней не удалось осуществить. Резко изменилась обстановка. Воспользовавшись срывом мирных переговоров в Бресте, германская армия начала оккупацию Украины. 8 мая 1918 года в Ростов вошли немецкие войска.

Под натиском белогвардейских частей отряды красных отходили к Царицыну. В те трагические дни немало мужественных бойцов революции пало в боях. Погибли и руководители Донской советской республики Подтелков и Кривошлыков. Их небольшой отряд, направлявшийся в северные округа для организации отпора немцам, был окружен белоказаками возле хутора Пономарева. Сознавая невозможность борьбы и избегая излишнего кровопролития, красногвардейцы сложили оружие. Никого из них не пощадили. Рядовые бойцы были расстреляны, командиры — довешены. На Дону началась контрреволюция. В Ростове собрался Войсковой круг спасения, избравший войсковым атаманом генерала Краснова. Был брошен клич — на борьбу с большевизмом.

В это самое время, когда белые торжествовали победу, в Сальских степях на ветру заполыхало красное знамя. Отряд Буденного, сплачивая вокруг себя новых бойцов, двинулся к Царицыну на соединение с армией Ворошилова. Через год с небольшим этот отряд вернется на Дон легендарной Первой Конной армией.

В СТАНЕ БЕЛЫХ

Новочеркасске, столице Всевеликого войска Донского, так с приходом к власти белых стала именоваться Донская область, живопись никому не была нужна. Грековы бедствовали.

Несколько выправил пошатнувшийся семейный бюджет заказ местного музея. Требовалось написать три живописных панно, обращенных к древней истории Донщины: «Каменные бабы», «Курганы в донской степи», «Раскопки степных курганов». Написаны панно были очень быстро, но еще быстрее ушли заработанные деньги.

Не меньше, чем безденежье, художника удручало отсутствие условий для работы. В темной комнатке на Кавказской нечего было и думать о живописи. В самом мрачном расположении духа Греков направлялся в музей истории Донского казачества. На середине улицы его окликнул зычный голос.

Из щегольской коляски Грекову милостиво улыбался генерал Сазонов. Услышав о мытарствах художника, отечески его пожурил:

— Видный живописец и так бедствуете. Я прекрасно помню ваши «баталии». Отличные работы!.. Конечно же, с мастерской я вам помогу. У предводителя дворянства пустует зимний сад — огромная застекленная оранжерея. Вот вам и мастерская!

Жена предводителя дворянства, лощеная великосветская дама, встретила художника тонкой улыбкой.

— Зимний сад в вашем полном распоряжении, если вы можете платить сто рублей в месяц!..

Да, живопись в Новочеркасске никому не была нужна!

Эта простая истина давно открылась Антонине Леонидовне. После невеселых раздумий она отбыла в Березовую, где занялась заготовкой овощей на зиму. В ее отсутствие Греков тоже предпринял кое-какие шаги для добывания хлеба насущного — он устроился учителем рисования в гимназию Влацлавского, эвакуированную в 1916 году из Варшавы.

— А как же живопись? Что будет с ней? — строго вопрошала его Антонина Леонидовна, вернувшаяся с Березовой.

С позволения директора она стала подменять мужа на занятиях. Сколько этюдов сделал художник в эти «спасенные» утренние часы! Постепенно у него определились два излюбленных пейзажных мотива: вид со стороны степи на огромный Новочеркасский холм с собором и вид на степь с высоты холма.

Сравнительно небольшой, но постоянный заработок в гимназии сделал то, чего не смогли сделать гонорары, — появилась возможность перебраться поближе к центру города. На Колодезной улице, почти в самом низу Петроградского спуска, украшенного торжественной аркадой в память визита в Новочеркасск наследника престола, была снята просторная и светлая комната. Особенно Антонину Леонидовну радовало то, что окна выходили на север: рассеянный свет благоприятен для работы красками.

Новый, 1919 год золотопогонный Новочеркасск встречал невесело. Наступление белоказачьей армии на Царицын окончилось провалом. Началась подготовка нового штурма волжской твердыни. Невольно напрашивался вопрос: а вдруг и он принесет неуспех? Впрочем, правители Дона не решались заглядывать в будущее так далеко.

В среде беженцев, заполонивших Новочеркасск, царили уныние и растерянность. Неожиданно в январе прошел слух, будто на Кубани, на станции Торговая, состоялась встреча представителей Донской казачьей армии и так называемой Добровольческой, офицерской. Позже стало известно, что достигнута договоренность о совместном походе на Москву и что объединенные силы возглавил Деникин.

И беженцы, и страны Антанты воспряли духом. В Новороссийск был срочно направлен крупный транспорт оружия: более сотни самолетов, много танков, сто тысяч винтовок.

Весной 1919 года прекрасно вооруженная и экипированная белая армия перешла в наступление.

Когда в Новочеркасск поступило сообщение о прорыве фронта красных конным корпусом Мамонтова и его стремительном рейде на столицу молодого Советского государства, начальник музея генерал Богаевский вызвал художника к себе.

— Падение Москвы — дело ближайших дней! — напыщенно произнес он, возомнив себя большим политиком и стратегом. — Так что наконец-то пришло время подумать о живописной истории белого движения. Прежде всего следует создать грандиозное панно в память атамана Каледина!

Генерал набожно перекрестился на видневшиеся за окном купола собора.

— Я думаю, что его надо изобразить в образе великомученика, окруженного могилами и крестами, символизирующими огромность жертв, принесенных на алтарь отечества!

По выражению лица художника генерал повял, что тот не вдохновился его предложением. Но, обуреваемый верноподданническими замыслами, не унимался:

— Тогда возьмитесь за «ледовый поход»!

В белогвардейской историографии «ледовым походом» именовался марш корниловцев в феврале 1918 года на Кубань. С приближением красных частей к Ростову офицерские отряды глубокой ночью построились на центральной площади города. С солдатским вещевым мешком за плечами Корнилов сделал им смотр и, твердо печатая шаг, повел белое воинство в зимнюю неприютную степь. В станице Ольгинской корниловцы наскоро переформировались. Отбиваясь от наседающих красногвардейцев, двинулись к Екатеринодару, занятому красными. Попытка захватить город с ходу потерпела неудачу: сам Корнилов был убит осколком снаряда.

Понимая, что отказ и от этой темы повлечет за собой крупные неприятности, Греков взялся за создание серии картин о «ледовом походе». Конечно, он не собирался возвеличивать мнимый патриотизм Корнилова. Его цель была куда выше — выявить истинную сущность белого движения, обнажить его социальные корни, показать оторванность «защитников» отечества от народа.

Первая картина этой серии называлась «Корниловцы на привале». В степи расположилась воинская часть, слабо дымится костер, в небе гаснут закатные краски. Холодно, неприютно остановившимся на бивуак людям. Возле телег на земле лежат раненые и умершие. Сестра милосердия горюет над закоснелым телом близкого ей человека.

Антонина Леонидовна, взглянув на картину, убежденно заметила:

— Такое ощущение, будто все эти люди глубоко чужды друг другу, что судьба соседа нисколько не волнует остальных.

— Правильно! — просиял художник, видя, что его мысль понята, и обрадованно продолжал: — Корниловцы в «ледовом походе» пролили немало крови, безо всякой жалости расстреливали людей. А, как известно, преступления не сближают, а разобщают!..

В октябре 1919 года тон реляций белого командования резко переменился. Стало известно, что под Воронежем корпус Буденного наголову разгромил хваленую конницу генералов Мамонтова и Шкуро. Сам Шкуро едва не попал в плен.

Белые армии покатились на юг. Красные части заняли Киев и Харьков. Линия фронта неуклонно приближалась к Новочеркасску. По степи потянулись нескончаемые обозы беженцев, гурты скота. Население города стали гонять на рытье окопов.

В один из дней в музей, где работал Греков над очередной картиной о корниловцах, прибежала взволнованная Антонина Леонидовна.

— Многие учителя из гимназии уходят пешком за отступающими войсками, что будем делать?

— Остаемся. Богаевский мне предлагал эвакуироваться с музеем. Но я отказался.

— А он что?

— Сказал, что я еще попомню его и что у большевиков я умру голодной смертью!..

Напуганные ложными слухами о зверствах красных, многие жители Новочеркасска потянулись вслед за отходящей белой армией. Далеко в степи учителей гимназии нагнали красные конники. Узнав, кто перед ними, они посоветовали учителям спокойно возвращаться домой. Но многие беженцы так и не вернулись, с огромными трудностями достигли Новороссийска, откуда велась эвакуация в Крым.

Судьба их оказалась незавидной. После разгрома Врангеля в Крыму десятки тысяч людей очутились за кордоном: в Болгарии, Турции, Греции. В многочисленных лагерях беженцы жили в страшной скученности и грязи. Свирепствовал тиф. Умирали тысячами. Множество безымянных могил осталось на скалистых берегах греческого острова Лемнос, на скудных холмах Чаталджи, местности в 50 километрах от Константинополя, на пустынном полуострове Галлиполи у входа в Дарданеллы.

Очень скоро к оказавшимся вне родины скитальцам пришло прозрение, и тогда началась упорная борьба за возвращение.

«ПОЛК ИМЕНИ ВОЛОДАРСКОГО»

сю ночь с 6 на 7 января 1920 года Греков провел на балконе дома на Колодезной с биноклем в руках, внимательно наблюдая за степью. Стояла оттепель. Над землей низко нависали тяжелые тучи. Но видимость сохранялась хорошей. В бинокль четко различались стебли чертополоха на уходящей к горизонту заснеженной равнине, дальние молчаливые холмы.

Вскоре на их скатах возникли черные фигурки, которых становилось все больше. Нестройная толпа отступающих скорым шагом направлялась к фашинному мосту через Тузлов. Отход пехоты прикрывался английскими танками, медленно двигавшимися по снежной целине. Неожиданно из темноты выполз бронепоезд красных. Затрещали пулеметы. В ответ из города ударило орудие. Снаряд прошелестел над Колодезной и разорвался возле железнодорожного полотна. Тут же громыхнули трехдюймовки бронепоезда. Один из снарядов упал на склоне холма. По стене дома сердито забарабанили мерзлые комья. Из погреба высунулась перепуганная Антонина Леонидовна. Но художник досадливо отмахнулся от ее призывов, захваченный картиной боя.

Постепенно отход белых превратился в настоящее бегство. Все помыслы отступающих были только об одном: поскорее перебраться через реку. Следом за бегущей пехотой к переправе заторопились и танки. Однако фашинный мост уже пылал, в клубах густого черного дыма сверкали яркие вспышки. Головная машина попыталась въехать на горящий мост — поврежденный настил треснул, и громадина из железа мгновенно ушла под лед. Два других танка остановились. Откинулись люки. Экипажи решили спасаться бегством.

Уже в предрассветной дымке к реке подскакали конники с белыми полотенцами через плечо. Позднее художник выяснил, что бойцы из бригады Жлобы одели их специально, чтобы в ночном бою не порубить своих. Тонкий лед не выдерживал тяжести лошадей. Тогда они побросали поверх него доски и в поводу перевели коней на другую сторону Тузлова. Вскочили в седла и с громким гиканьем устремились вверх по Петроградскому спуску.

Так буднично, без особой стрельбы и кровопролития был занят Новочеркасск.

Ранним утром над Колодезной разлилась тяжкая равномерная поступь приближающейся воинской части. В конце улицы среди низеньких домиков возникла серо-зеленая колонна, над которой трепетало красное полотнище. Перед колонной двигались конные командиры. По-ровнявшись с домом, где снимал комнату художник, воинская часть остановилась. Конники спешились.

«Вот они какие, красные! — отодвинув шторку, разглядывал Греков красноармейцев. — Лица обветренные, простые… Шинелишки старые, проношенные… Стоят на ветру, переминаются, но никто без команды не расходится. А говорили, будто в Красной Армии слаба дисциплина!»

Оставив свой наблюдательный пункт у окна, стал набрасывать карандашом захватившую его сцену.

За спиной у него послышались уверенные шаги. Молодой улыбчивый командир возгласил на весь дом:

— Здесь расположится штаб полка имени Володарского!..

Увидев рисунок, осекся. С любопытством потянулся взглянуть. На листе бумаги умелой рукой была изображена окраинная улочка с невысокими домишками и шаткими заборами. Посреди нее воинская часть. Спешенные командиры. Смеющиеся бойцы…

— Очень похоже! — одобрил он работу. — Вы, оказывается, настоящий художник!

Нужно было воспользоваться благоприятным моментом.

— Я думаю написать на эту тему большую картину, — торопливо начал Греков. — Нужны этюды снега. Но боюсь, увидев меня в расположении части, бойцы сочтут, что перед ними лазутчик!..

— А вам эти этюды очень нужны?

— Да. Самое сложное написать снег. Без хороших этюдов, он получается похожим то на сбитые сливки, то на расстеленные по земле холсты.

Чиркнув несколько слов на листке и подписавшись «Обухов», военный вручил художнику пропуск.

Снег на Колодезной и соседних улочках оказался совсем затоптанным. Лишь за оградой Константиновской церкви лежал нетронутый снеговой покров. Здесь и писался этюд.

А потом началась работа над картиной. Глядя, как быстро возникают на листе фанеры людские фигуры и строения, простодушный Обухов восторженно ахал:

— Ловко получается!

— Техника, и не более того! — отвечал Греков, не переставая работать. — Главное в картине — замысел. У художника должен быть глубокий повод для того, чтобы взяться за кисть… Говорят, будто трепетный свет восковой свечи Павел Сурикова на мысль написать картину «Меншиков в Березове». Наверно!.. Это был лишь побудительный мотив. Сам же замысел вызрел у него много раньше.

— А что вас заставило взяться за картину?

Рука с кистью застыла в воздухе. «В самом деле, что меня так взволновало, задело за живое?» И припомнил. Досадуя на самого себя за промашку, быстро нарисовал соседа-столяра, идущего по тропке от дома к остановившейся колонне. Во всем облике старика столько доверия, что ясно — тревожиться нечего, в город пришли свои!

Обухову очень хотелось увидеть завершенную картину. Однако ночью полк имени Володарского подняли но тревоге — Красная Армия продолжала наступление.

Впрочем, Обухову все равно бы не удалось полюбоваться «баталией». В дальнейшем работа над картиной замедлилась. Некоторые изменения претерпела композиция. Более характерными стали фигуры бойцов. Не спеша работая над ней, художник одновременно написал около десятка небольших работ о боевых буднях Красной Армии, сюжет которых подсказали рассказы командира батальона: «Разведка получает ценные сведения», «Допрос», «Предостережение»..

В конце 1920 года, когда жизнь на Дону вошла в нормальную колею, художник выставил свои новые работы в Новочеркасском клубе имени Подтелкова, разместившемся в здании бывшего дворянского собрания. Руководство клуба и посетители очень одобряли грековские вещи. Но сам художник был доволен лишь одной картиной.

— Я спокоен только за «Полк Володарского», — говорил он Антонине Леонидовне на скромном вернисаже. — В ней есть единство внешности и содержания, без чего нет произведения искусства. Иное дело «обуховские» картинки. С формальной точки зрения они, конечно же, недоработаны. Но сюжеты их настолько свежи и захватывающи, что сами собой попали на полотно!

Как ни малы и неказисты были работы, навеянные рассказами Обухова, но они сыграли свою роль в творческой судьбе художника.

В 1921 году в Новорчеркасск заглянул по служебным делам командующий Северо-Кавказским военным округом Климент Ефремович Ворошилов, Увиденные в клубе живописные работы его приятно удивили.

— Военные действия на Дону только-только закончились, а у вас уже целая галерея батальных картин, — одобрил он действия дирекции клуба. — Кто этот живописец?

— Наш, новочеркасский.

Климент Ефремович изъявил желание познакомиться с художником. Грекова искали, но не нашли. Скорее всего его адрес был неизвестен городским властям.

Греков очень сожалел, что ему не удалось побеседовать с Ворошиловым, поделиться с ним своими задумками. Где ему было знать, что их встреча уже не за горами.

АХРР

то слово, порожденное любовью молодой революционной России ко всякого рода аббревиатурам, то есть сокращениям, имеет самое непосредственное отношение к нашему рассказу. Как оно раскрывается, будет сказано позже. А пока перенесемся с берегов неспокойного Дона в Москву.

В 1921 году из казанского захолустья в столицу приехал молодой художник Павел Радимов. С собой он привез кипу эскизов и этюдов, сделанных по свежим впечатлениям в деревне. Они изображали сегодняшнее, уже советское село.

Москва 1921 года поразила Радимова многим. Прежде всего ему бросились в глаз уныло застывшие в сквере Большого театра деревья, окрашенные в голубой и розовый цвет. То футуристы пытались переделать природу на свой лад. Дальше больше. На стене соседствующего с Кремлем университета, торжественного здания классического стиля, трепыхалась на ветру зловещая афишка:

Доклад художника Альтмана.

Смерть станковому искусству!

Еще больше Радимова удивило отношение к живописи в весьма почтенных учреждениях столицы.

— Станковая живопись умерла! — заявили ему, брезгливо отодвигая принесенные работы. — Заниматься ею — признак дурного тона. Это провинциализм, отсталость, дело, безусловно, реакционное!..

— В области станковой живописи работали все величайшие гении, — возразил художник. — И мастера Возрождения, и Рембрандт, и Репин, и передвижники, наконец, мирискусники. И вдруг они устарели?!

Павел Радимов был художником и поэтом, то есть человеком творческим. Как известно, люди такого склада — народ непрактичный, лишенный деловой сметки. Радимов представлял собой счастливое исключение. Еще раз пересмотрев свои картины и не обнаружив в них признаков упадка и реакционности, он прямиком направился в Леонтьевский переулок, где помещался Московский городской комитет партии.

Посетителя принял уполномоченный по делам искусства Григорьев.

— Дола на изофронте плохи, — не скрывал он трудности положения. — Увлеченная крикливыми призывами, молодежь пошла за так называемыми левыми. В аудиториях художественных мастерских при имени Репина, Крамского и других передвижников поднимается дикий вой. Произведения Шишкина и Айвазовского низведены к синониму мещанства и отсталости вкуса. Посещение Третьяковской галереи расценивается как проявление консерватизма!.. В то же время основной массе зрителей абстракционизм надоел, от него устали. Люди хотят видеть жизненные картины. Но таких полотен мало, их почти нет. Центральный Комитет в связи в этим прямо говорит: «Госиздату надо помогать в борьбе с футуризмом и привлечь к работе надежных антифутуристов!» Но где их взять?

— А Касаткин, Архипов, Бакшеев, Нестеров…

Радимов начал перечислять по памяти художников-реалистов, живущих в Москве.

Был составлен план возрождения реалистического искусства. Для начала в Леонтьевском переулке, в помещении Московского комитета партии, открылась выставка работ Радимова «Жизнь и быт русской деревни». Хотя афиш было расклеено немного, но слух о выставке быстро распространился по Москве. В Леонтьевский потянулись убеленные сединами художники-реалисты.

На выставке художники-реалисты горько жаловались на гонения со стороны «леваков».

— Я всю жизнь работал для рабочего класса, — со слезами на глазах говорил Касаткин, прославленный автор полотен о шахтерах. — А все сложилась так, что я отброшен в сторону, и это несмотря на то, что революция победила. Погляжу я порой на свои картинки, никому-то ненужные, и так защемит сердце… Где выход? Никто не приобретает наших картин. Частные покупатели исчезли, а государство занято более неотложными делами. Ему сейчас не до искусства. Живопись обречена на гибель. Художникам не на кого больше работать!

Живописи не дали погибнуть. В феврале 1922 года в Доме рабочего просвещения, все в том же Леонтьевском переулке, после четырехлетнего перерыва открылась очередная — 47-я по счету — выставка передвижников. Один только Касаткин дал на нее восемьдесят работ! Этот день для мастеров-реалистов стал праздником.

Как водилось в те годы, на выставке разгорелся диспут. С одной стороны, в спор вступили художники-реалисты, с другой — идеологи модернизма.

— Станковая живопись — вчерашний день искусства! — шумели они. — Путь, которым следует идти, ясен и прост: искусство должно уступить место ремеслу. Нужно с головой войти в ремесло, в изготовление вывесок, сундуков, горшков.

На встрече с художниками-реалистами, состоявшейся после достопамятного диспута, Радимов говорил:

— Станковая живопись, которую модернисты сбрасывают с корабля современности, всегда будет нужна. Она бессмертна, как творения Рафаэля. Ибо картины способны отобразить жизнь, красоту природы, прекрасное и дурное в человеке! Новой эпохе нужны картины!

Встреча художников-реалистов завершилась тем, что было решено организовать в самый кратчайший срок новую выставку реалистического искусства.

Первого мая 1922 года — эта дата очень важна для отсчета времени в истории советской живописи — в Москве на Кузнецком мосту на дверях известного выставочного зала появилось объявление:

«Художники реалисты — голодающим!

Выставка картин

художников-реалистов, направленная в

помощь голодающим. Открыта с 1 мая по

1 июня. Плата за вход — 200 000 рублей».

По тогдашним понятиям, когда самая обыденная вещь стоила много десятков миллионов, плата за вход на выставку представлялась мизерной. Но все равно публики в зале было до обидного мало. Для привлечения зрителей требовались картины с новым содержанием. Но вот что они должны были изображать, художники не знали.

В ответ на письмо с этим наболевшим вопросом из ЦК пришла лаконичная бумага: «Идите в рабочую массу, изучайте ее, изображайте ее. Она подскажет вам направление деятельности. Идите на завод!»

В дни выставки на Кузнецком мосту художники-реалисты пришли к мысли о необходимости иметь свою организацию, близкую по идейным воззрениям передвижничеству. Была составлена декларация, в которой говорилось: «Великая Октябрьская революция, неся освобождение творческим силам народа, пробудила сознание народных масс и художников, выразителей духовной жизни народа. Наш гражданский долг перед человечеством художественно-документально запечатлеть величайший момент истории в его революционном порыве. Мы изобразим сегодняшний день: быт Красной Армии, быт рабочих, крестьянство, деятелей революции и героев труда. Мы дадим действительную картину событий…»

Тогда же родилось название организации — очень современное и звучное — АХРР, означающее Ассоциация художников революционной России.

В июне 1922 года ассоциация развернула новую выставку работ своих членов, а в сентябре того же года другую, под названием «Жизнь и быт рабочих». Многие из ее экспонатов страдали фрагментарностью, грубостью письма, примитивно-поверхностным решением темы. Все эти недостатки с лихвой окупались актуальностью. Наконец-то зритель увидел лицо своей эпохи.

Неудивительно, что влияние АХРР быстро росло. В организацию вскоре влилась большая группа художников-петроградцев: Авилов, Бродский, Владимиров, Дроздов, Чепцов… Следующую общеахрровскую выставку было намечено развернуть в марте 1923 года в Москве и посвятить ее юбилею Красной Армии, пятой годовщине Вооруженных Сил Советского государства.

НАЧАЛО

равление АХРР, подготавливая выставку, посвященную пятилетнему юбилею Красной Армии, развернуло бурную' деятельность. Самым видным художникам было поручено написать «баталии» и сделать живописные и скульптурные портреты героев гражданской войны. В частности, Михаилу Ивановичу Авилову, специализировавшемуся на батальной живописи, поручили написать портреты вождей Первой Конной — Семена Михайловича Буденного и Климента Ефремовича Ворошилова. С выполнением заказа следовало торопиться, поскольку до открытия выставки оставалось совсем немного.

В начале января 1923 года Авилов выехал в Ростов.

Прославленные конармейцы встретили художиика-ахрровца весьма приветливо. Всенародная слава нисколько не изменила характеров ни Будепиого, ни Ворошилова — они были веселы и общительны.

Первый сеанс устроили под открытым небом, во дворе штаба округа. Ворошилов в одном легком френче позировал возле своего коня с боевой кличкой Маузер. Поеживаясь на пронизывающем ветру, он тревожно осведомился:

— Как быстро вы думаете закончить портрет?

Отличавшийся большой сообразительностью, Авилов сразу догадался, что волнует его «модель». Подавляя улыбку, галантно отвечал:

— На пленэре я вас больше мучить не буду — остальные сеансы проведем в помещении.

Ворошилову очень понравилось, как художник написал коня.

— Это умение у меня от Рубо, — откликнулся польщенный Авилов. — Франц Алексеевич заставлял своих учеников тщательнейшим образом изучать анималистическую натуру. И вообще в Академии художеств учебный процесс был поставлен хорошо.

— Так вы учились в академии! — обрадованно воскликнул Климент Ефремович. — В таком случае, у меня будет для вас сюрприз…

При следующей встрече он показал художнику небольшую картину, написанную на фанерке — крышке от посылочного ящика.

По бытовой трактовке военной темы, по приглушенным тонам живописи Авилов распознал руку сотоварища по батальной мастерской.

— Митрофан! — невольно вырвалось у него.

— Давно не виделись? — поинтересовался Ворошилов, довольный произведенным эффектом.

— Давненько. Чуть ли не с самой войны.

— Он здесь неподалеку, в Новочеркассе, могу устроить вашу встречу.

…Рано утром на крыльце дома Грекова загрохотали заледенелые сапоги, и в комнату ввалился в запорошенных снегом шубе и башлыке хмурый милиционер.

— Вы будете художник Греков? Собирайтесь, поедете вместе со мной в Ростов!..

Переполошенный Греков осторожно осведомился:

— Что случилось? Вы не знаете, для чего меня вызывают?

— Так велено! — последовал короткий ответ.

Поняв, что больше никаких объяснений не последует, художник начал собираться в дорогу. Успокоил растерянную жену:

— Тоня, честное слово, я не чувствую за собой никакой вины. Это какое-то недоразумение — вот увидишь, все уладится…

Нетрудно представить радость Грекова, когда он встретился с Авиловым.

Друзья обнялись. Начались бесконечные расспросы. «Новочеркасского затворника», шесть лет безвыездно проведшего на Дону, интересовало буквально все.

— Что происходит в художественной жизни Петрограда? Кто из знакомых художников в городе? Функционирует ли общество куинджистов? — забросал он Авилова быстрыми вопросами.

Удовлетворив его любопытство, Авилов сам стал расспрашивать друга о новочеркасском житье-бытье.

— О том, как было под белыми, особо нечего распространяться, — невесело отвечал тот. — За время их пребывания на юге ни о каком искусстве говорить не приходится. Теперь иное дело.

За краткой фразой: «Теперь иное дело» — скрывалось многое.

Сразу же после освобождения Новочеркасска Греков вступил в Красную Армию. Его зачислили художником на краткосрочные курсы младших командиров «Спартак», разместившиеся в помещении гимназии Влашавского. Красная Армия испытывала нехватку в младшем командном составе, поэтому занятия велись чуть ли не круглосуточно. С основами науки побеждать курсантов знакомили бывшие царские офицеры, перешедшие на сторону Советской власти, а вечерами Греков вводил их в мир прекрасного.

Затем художник работал в красноармейских студиях других курсов: 53-х пулеметных, Пензенских пехотных. А когда в Новочеркасск перевели Курсы усовершенствования командного кавалерийского состава (КУККС), был зачислен штатным художником.

— Мои функции весьма обширны, — оживленно рассказывал он Авилову. — Оформляю клуб и территорию курсов. Пишу плакаты, транспаранты. Если работа спешная, то приходится писать ночью. Тут уж на помощь приходит жена… Подумываю кое-что написать о быте Красной Армии… Главная же моя цель — создать живописную историю гражданской войны на юге России, на Дону и в Поволжье…

Авилов сразу оцепил важность этой работы.

— Такие картины очень нужны. Идем-ка, я тебя представлю Ворошилову!

В обширном кабинете командующего Северо-Кавказским военным округом висело густое облако махорочного дыма. Совещание было в самом разгаре. Ворошилов к ним питал слабость. Впрочем, длительность заседаний диктовалась и важностью решаемых вопросов. Красная Армия испытывала острую нехватку продовольствия и обмундирования. Неудивительно, что, когда Греков заговорил о задуманной им живописной эпопее гражданской войны, его с раздражением прервал немолодой командир:

— У нас армия без штанов, а ты хочешь картины писать!..

Ворошилов резко осадил говорившего:

— Ты неверно рассуждаешь. Красной Армии нужны и штаны и искусство!

Потом повернулся к художнику, облегченно переведшему дух.

— Гражданская война— явление грандиозное. В совокупности эту тему не охватить и за целую человеческую жизнь. Не лучше ли заранее сузить свою задачу и ограничиться каким-либо периодом или даже изображением боевого пути одного крупного соединения, скажем, Первой Копной?

Расцепив молчание художника как колебание, продолжал напористо:

— Боевой путь Первой Конной — это бесконечная цепь походов и сражений. Она живое воплощение всего самого героического, что только знала гражданская война. Конечно, это сложная задача. Но мы вам поможем!..

Хриплым от волнения голосом Греков пожаловался на отсутствие красок.

— Краски будут. На днях я отправляюсь в Москву и привезу…

Вместе с Ворошиловым в Москву уезжал и Авилов, завершивший заказные портреты, с собой он прихватил и три грековские работы: «Вступление в Новочеркасск полка имени Володарского», «Артиллерия на волах» и совсем свежий портрет помощника командующего войсками Северо-Кавказского военного округа Левандовского. На перроне он еще раз сказал провожавшему его другу:

— Я попробую провести картины на открывающуюся выставку АХРР. А уж после этого подниму вопрос о твоем членстве в ассоциации!..

Авилов сдержал свое слово. Все три грековские работы экспонировались на IV выставке АХРР, открывшейся в середине марта 1923 года в Центральном Доме Красной Армии. После ее закрытия в числе лучших батальных полотен они поступили во вновь организованный Музей Красной Армии.

Этот двойной успех окрылил художника. С огромным душевным подъемом он приступил к работе над живописной эпопеей о Первой Конной. Книги о Конной армии тогда еще не были написаны. Статьи о ней можно было перечесть по пальцам. Поэтому восстанавливать боевой путь легендарной армии приходилось по устным рассказам ее бойцов и командиров. Несколько раз Греков выезжал в Ростов для бесед с Буденным, Возвращался домой беспредельно усталый, но довольный.

Цикл работ по Первой Конной открыла картина «Красногвардейский отряд в 1918 году», изображавшая уход из станицы казаков-партизан. Давалась она трудно. Много раз менялась композиция, углублялось цветовое решение. Грекову хотелось достичь колористических эффектов — передать игру лунного света на снегу, красоту ночи.

Потом были написаны еще две картины — «Отряд Буденного в 1918 году» и «Красное знамя в Сальских степях».

Художник сознавал важность своего труда — ведь он писал историю сражающегося народа. Недаром впоследствии, вспоминая годы, отданные работе над эпопеей о Конной, он прочувствованно скажет: «То, о чем я писал, я не мог не писать!»

В эти же дни Греков создал несколько портретов героев-первоконников: Пархоменко, Литунова и Коробкова, погибших в жестоких боях. Писались они по пожелтевшим фронтовым фотографиям.

По фотографии военных лет создавался и групповой портрет «Ворошилов и Буденный у костра». Поначалу портрет получился вымученный, сухой до протокольности. Чтобы оживить его, Греков ввел еще одну фигуру — держащего коней в поводу ординарца. Композиция сразу наполнилась жизнью. Будто художник подсмотрел эту выразительную сценку в одном из походов Конной армии и неприметно для участников запечатлел ее на холсте.

В тысячах репродукций картина «Ворошилов и Буденный у костра» разошлась по стране. Уж не тогда ли родилось мнение, будто Греков — боец Первой Конной и вместе с легендарной армией прошел весь ее боевой путь?

МАЛЕНЬКИЙ ШЕДЕВР

зиму 1923 года в окрестностях Новочеркасска неизвестно откуда взялось великое множество зайцев. В свободное от работы время художник частенько отправлялся в степь с ружьем за плечами.

Однажды возле Волчьего кута, глубокой балки, поросшей кустарником, его нагнал скрипучий обоз. Глядя, как кряжистые лошади с натугой тянут тяжело груженные сани, он вспомнил тревожную зиму 1920 года, когда по занесенным дорогам в сторону фронта с трудом пробивались «воловьи поезда» с орудиями и снарядами. Неожиданно с последних саней к нему бросился, заметая снег полами тулупа, матерый казачина, обнял его.

Вечером за самоваром Влас Шумский, друг детства из Шарпаевки, рассказывал:

— В империалистическую меня пули миновали. А вот на хуторе при разделе земли зацепило. Потом в апреле 1918 года свалил тиф. Только пришел в себя — нагрянули белые. Поразмыслив, решил податься в Сальские степи, к красным партизанам. Пробирался по ночам. А как остались за спиной белые хутора, вздохнул облегченно…

Немудрящая «одиссея» друга детства взволновала Грекова…Дощатые степы дома секла сердитая поземка, в трубе тоскливо завывал ветер. А перед глазами художника расстилалась бескрайняя, уходящая прямо к высокому горизонту весенняя степь. На фоне освещенного солнцем и слегка затянутого воздушной пеленой степного раздолья объемно выделяется фигура всадника. Кто и откуда этот человек? Казак или иногородний, солдат-фронтовик или оторвавшийся от земли крестьянин?

На акварельном эскизе возникают буланая лошадь, всадник. Солнечный блик упал на крутой, дочерна загорелый лоб, лицо суровое, опаленное степными ветрами. Вислые плечи, привычная посадка в седле…

А потом на картоне появляется еще одна лошадь, идущая в поводу, с притороченной к седлу винтовкой. Всадник не случайный путник. Он заранее собрался в дальнюю дорогу, и вот теперь опасное путешествие приближается к концу. Измученные длительной скачкой лошади идут усталым, размеренным шагом. Да и сам всадник, видно, впервые перевел дух: опустив поводья, он прилаживает к шапке алую ленту.

Лишь под утро художник задремал. А когда проснулся, метель утихла. За окном кружили крупные хлопья. Потом снегопад прекратился, и открылась беспредельная равнина, молчаливая и величественная. Такой следует изобразить степь и на картине, мелькнула мысль. Только степь и всадника. Крыши дальнего хутора будут лишь мешать, дробить впечатление. Всадника и коней следует расположить в самом центре, на первом плане, подчеркнув их зримую весомость четкостью контурных линий, насыщенностью цвета, резким контрастом света и тени. Все внимание должно быть на человеке. В нем совершился переворот — отныне его путь связан с революцией и народом.

Камерность сюжета определила размеры фанерки, на которой писалась картина: тридцать семь на пятьдесят два сантиметра.

Вскоре грековскую картину окрестили «маленьким шедевром», Одной из первых работ художника она попала в Третьяковскую галерею.

«ТАЧАНКА»

сенью 1924 года художник перебрался на новое место жительства: с Колодезной на Песчаную, тихую и зеленую улицу, проходившую почти по самому гребню Новочеркасского холма. Купленный дом привлек его удачной планировкой. Кроме того, при доме были флигель и сад. Не последнюю роль сыграло и то обстоятельство, что из окон открывался чудесный вид на степь.

— Не сходя с места, можно писать этюды! — восторгался он, любуясь широкой панорамой пойменных лугов с залегшей среди ивняков дугой реки.

Впрочем, предаваться восторгам было недосуг. Приближались зимние холода, а дом нуждался в серьезном ремонте: в большой комнате, громко именуемой «залой», прогнили балки и потолок обвалился. Поднять его своими силами нечего было и думать. Поэтому ограничились тем, что на скорую руку привели в порядок две другие комнаты. В стене «мастерской» выпилили несколько бревен — получилось широкое венецианское окно. Вдоль стен соорудили стеллажи, которые заполнили бутылями и бидончиками со скипидаром, олифой, растворителем, банками и тюбиками с краской. Поставили мольберт. Оглядев мастерскую, художник произнес удовлетворенно:

— Хорошо получилось. Теперь можно приниматься за работу!

Чтобы «размять» руки, сделал несколько эскизов и приступил к картине «Пулеметам продвинуться вперед!». Сюжет ее навеял рассказ Буденного.

— В бою под Платовской, — делился своими воспоминаниями Семей Михайлович, — мною были впервые использованы, и очень удачно, пулеметные тачанки. В отряде их было раз-два и обчелся. Поэтому тачанки действовали «перекатом» — пока одна вела огонь, другая меняла позицию.

Композиция получилась динамичная. Только-только прозвучала команда «Пулеметам продвинуться вперед!», как навстречу врагу рванулись тачанки — всхрапывающие кони грудью разрывают воздух.

Стоя перед мольбертом, художник хмурился: для работы нужно солнце, а над тесовой крышей сеется нудный, затяжной дождь.

— Хозяева дома? — послышался веселый голос. Тяжело топая намокшими сапогами, оставляя на полу мокрые следы, в мастерскую ввалился Иван Иванович Крылов, новочеркасский художник-пейзажист. Бережно поставил в угол свой видавший виды этюдник. Зябко потер руки.

— Плохая нынче погода для этюдов, — посочувствовала Антонина Леонидовна, угощая гостя горячим чаем.

— А я всякую степь люблю и рисую. Едва только пригреет солнышко, как меня никакая сила не может удержать дома. Заберу запас красок, потуже затяну кавказский ремешок и отправляюсь в скитания. В Новочеркасск возвращаюсь лишь на несколько дней за холстами да красками…

Отставив недопитый стакан с чаем, подошел к мольберту, где на холсте по весеннему половодью трав, обгоняя друг друга, мчались тачанки.

— Ах, хороша степь! — восхищенно прицокивая, закачал головой. — Какие звонкие краски! Какая верность натуре!.. Весенняя степь всегда отливает изумрудом… И тачанки хороши. Сколько в них удали и бесшабашной смелости!

Антонина Леонидовна млела от этих слов. Мнению Крылова следовало доверять. Сотоварищ Дубовского по Академии художеств — оба они учились на стипендию Войска Донского, — он тонко чувствовал живопись. Мот дать дельный совет. А здесь только восхищался. С недоумением она поглядывала на молчаливого мужа.

Едва за припозднившимся гостем закрылась дверь, как с упреком обернулась к нему.

— Тебя хвалят, а ты хмуришься. Картина в самом деле удалась!

— Я хотел изобразить не удаль и бесшабашность, а патетику гражданской войны, романтику Революции!.. Не получилось… Видимо, надо убыстрить движение тачанки. Суриков не случайно говорил: главное в картине — движение. У него в «Переходе Суворова через Альпы» изумительно передано движение. Оно призвано выразить беззаветную храбрость, у меня же пафос героизма!

На следующий день спозаранку Греков отправился в Персиановку, населенный пункт в семнадцати километрах от Новочеркасска, где располагались военные лагеря, и до темноты рисовал самую быструю тачанку, любезно выделенную в его распоряжение начальником курсов.

— Движение лошадей должно быть вихревым! — терпеливо втолковывал он усталому ездовому. А сам рисовал и рисовал. Постепенно открылось обличье копей. Левая пристяжная на ходу упруго припала к земле, правая струной вытянулась в воздухе, зло прижала уши, далеко вперед выкинула ноги. Коренники тоже захвачены единым порывом. Один деловито отмеривает метры, другой задорно вскинул голову, словно бы намереваясь птицей взлететь над землей…

Разглядывая четверку скачущих гнедых, художник все же был не совсем доволен. Движение хотелось довести до немыслимой скачки, передать его стихийность, взрывную силу. И тогда Греков прибег к помощи цветового эффекта — тачанка вырывается на солнечный простор как бы из грозового облака, затянувшего горизонт. Она воспринимается продолжением грозы, стремительной и неодолимой.

В процессе работы стало ясно, что переднюю тачанку нужно укрупнить, сделать ее ядром композиции. Не устраивал и колорит картины, уж слишком веселой была весенняя степь. Недовольно посапывая, художник склонился над ящиком с этюдами, разыскал давнишний, сделанный еще на Березовой в 1917 году: хмурые облака над намокшей, потемневшей от дождей стерней. Вот таким должен быть пейзаж.

Теперь тачанки летели по осенней тревожной степи, по полыхавшему зноем свежему жнивью. Поднявшаяся пыль подернула небесную синь. От коней на землю упали резкие, почти черные тени…

В новом варианте картина получила название «Тачанка. Пулеметам продвинуться вперед!».

Завершал ее Греков, будучи тяжело больным. У него обострилось застарелое желудочное заболевание. Большими глотками отпивая содовую воду из фляжки, с болезненной гримасой он говорил встревоженной жене:

— Эта ниточка тянется из детства. Еще мальчишкой я упал со стога и сильно ушиб живот. Потом в Каменской в кулачном бою удар пришелся в это же место. Последнюю травму получил на войне…

Врачи пробовали установить природу заболевания. Неоднократно делались рентгеновские снимки, брались всевозможные анализы. Но все безрезультатно. Сам же художник решил, что у него неизлечимый недуг, тот же, что у отца, сведший его когда-то в могилу.

— Сорок два, а приходится умирать, — однажды пожаловался он. — Это так несправедливо, особенно в отношении художника. Мастерство ведь добывается невероятно медленно и трудно. Только достиг его — и пора уходить. По моему твердому убеждению, живописцы должны жить долго, лет до восьмидесяти!..

Его печальное настроение несколько развеяла полученная из Москвы бандероль со свежим номером журнала «Красная Нива». На обложке была воспроизведена его картина «Отряд Буденного в 1918 году».

Как известно, радость не приходит одна. В январе 1925 года из столицы прилетела еще одна весточка. Руководство АХРР сообщило, что четыре грековские картины: «Ночевка», «В казачьем хуторе», «Подвоз снарядов на волах» и «Тачанка. Пулеметам продвинуться вперед!» — приняты на очередную, VII выставку АХРР. В письме содержалось и приглашение на вернисаж.

Февральским утром 1925 года Греков приехал в Москву. Город окутывала голубая морозная дымка. Промерзшим трамваем он добрался до центра, до Кремля, стены которого подергивала пелена серебристого инея.

В правлении АХРР, сводчатой трапезной бывшего Богоявленского монастыря, расположенного почти на Красной площади, гудела толпа художников. Все с жаром обсуждали картину Бродского «Торжественное открытие II конгресса Коминтерна», выставленную в Музее изящных искусств. Одни ее хвалили, сравнивая со знаменитым репинским полотном «Торжественное заседание Государственного Совета», другие бранили, опять-таки сравнивая с картиной Репипа.

— Она не монументальна, несмотря на свои огромные размеры! — горячился молодой художник, неистово нападая на своих оппонентов.

Это был Николай Котов, прозванный за свою нетерпимость к инакомыслящим «протопопом Аввакумом». В недалеком будущем весь свой немалый полемический запал он обратит на защиту панорамного искусства, проповедником которого выступил Греков.

Сопровождая художника до Музея изящных искусств, Котов басил:

— Видел ваши работы. Чувствую, что в вас живет такая же жажда реализма, как и во мне… Модернисты толкуют: станковая живопись себя изжила. Ерунда! Да как можно без картин! Они живой документ эпохи!.. Вот несколько дней назад является Ефим Чепцов. Приносит холст, даже не натянутый на подрамник. Говорит извиняюще: у меня очень большие колебания, не знаю, можно ли выставлять эту работу… А картина чудо как хороша! В сельском клубе среди розовых «купеческих» декораций деревенские коммунисты ведут разговор о новой жизни. Все как будто просто, а берет за душу. Вот по этим-то картинам потомки и будут представлять наше время…

…По стылым залам Музея изящных искусств, в которых художники-ахрровцы собственноручно развешивали свои картины, гулко разносился стук молотков. Кое-какие полотна уже были на стендах.

Грекова, долго оторванного от художественной жизни, властно притягивали чужие работы. Хотелось знать, кто как работает. С сильно бьющимся сердцем пошел по залам. Хороши были архиповские полотна, небольшие, яркие но колориту «На террасе», «Старик». Он задержался у превосходнейшего натюрморта Машкова «Московская снедь. Мясо», решенного в багровых тонах. Долго стоял перед небольшой картиной Ченцова «Заседание сельской комячейки».

— Ни нотки фальши! — радовался он удаче товарища по искусству. — Глубокая, искренняя вещь!..

Официальное открытие VII выставки АХРР состоялось в «итальянском дворике» у грандиозной скульптуры Давида. В разгар торжества, когда Луначарский произносил одну из своих блестящих импровизированных речей, погасли лампы. В церемонии открытия возникла временная заминка…

Нарком просвещения разрезал ленточку у входа.

Перед грековской картиной «Тачанка. Пулеметам продвинуться вперед!» Луначарский замедлил шаг. Поправив пенсне, нарком с горделивым вызовом глянул на сопровождавших его лиц.

— Видите, какая чудесная работа! Ну кто теперь из вас посмеет утверждать, будто сюжеты для живописи следует искать в музеях или за границей, а не в самой гуще революционных событий!.. Ах какая «Тачанка»!»

Уж не с легкой ли руки наркома просвещения за картиной Грекова закрепилось краткое, выразительное название «Тачанка». С ним эта картина-символ, запечатлевшая героику революционных годин, и вошла в историю советской и мировой живописи.

«Тачанка» сыграла видную роль и в личной судьбе художника. После VII выставки АХРР, на которой она экспонировалась, Грекова приняли в члены ассоциации. Случилось это 25 мая 1925 года.

ПЕВЕЦ КРАСНОЙ АРМИИ

ошел шестой год, как Греков связал свою судьбу с Красной Армией. Сделал он это по доброй воле, прекрасно сознавая, что баталисту необходимо всесторонне и глубоко знать предмет своего творчества. О принятом решении художник никогда не жалел. Да, временами ому приходилось очень трудно, ведь много сил отнимала работа в красноармейских кружках художественной самодеятельности, а потом курсантской изостудии. Дважды в педелю Греков встречался со своими питомцами. В летнее время, когда военные курсы и изостудия перебирались в Персиановку, он ходил туда пешком за семнадцать верст. И никогда не роптал. Все тяготы с лихвой окупались тем, что давала ему служба.

Греков неплохо знал старую, царскую армию, в которой все было основано на бессмысленной, отупляющей муштровке и угодливом чинопочитании. С удивлением и радостью он видел, что ничего подобного нет в Красной Армии. Унизительную муштровку заменила учеба. Между командирами и бойцами установились простые, дружеские отношения. Новый быт армии властно притягивал внимание художника. Хотелось что-то написать на эту тему. Интересовало Грекова и отношение окружающих к его работе. Красные командиры, курсанты жадно расспрашивали художника о живописи, о задуманных картинах. И в этом интересе он тоже усматривал черточки нового, что принесла с собой Советская власть.

Особенно стимулировало деятельность Грекова близкое знакомство с руководителями Красном Армии — Ворошиловым и Буденным, которые с огромным вниманием следили за его творческим развитием, поддерживали, помогали советами. По их рассказам художник написал многие свои картины.

Но как бы ни сроднился он с жизнью и бытом Вооруженных Сил, все же время его службы в армии приближалось к концу. Новые работы художника, которые готовил он к VIII выставке АХРР, требовали полной отдачи сил.

Весной 1926 года Греков узнал стороной о том, что панорама «Оборона Севастополя» находится в плачевном состоянии и срочно нуждается в реставрации. Художник немедля забил тревогу. Под его давлением руководство АХРР решило направить в Севастополь бригаду живописцев. К работе по восстановлению панорамы мыслилось привлечь и Рубо. Ему было послано в Мюнхен приглашение. Но Франц Алексеевич отказался от поездки, сославшись на преклонный возраст и плохое состояние здоровья (через три года его не стало).

Собираясь в Крым для работы над реставрацией панорамы, Греков подал руководству КУККС заявление об увольнении в запас. Начальник курсов не удерживал его, понимая, как трудно совмещать службу в армии с напряженным творчеством. Спросил лишь о планах.

— Задуманного много, — коротко ответил художник. — Нужно время да время.

— Ничего, вернетесь из Крыма и возьметесь за картины, — провожая его до дверей, сказал начальник курсов. — Помните, что мы всегда поможем вам в работе.

В Крым Греков отправился вместе с Авиловым и группой молодых художников-ахрровцев.

При обследовании живописного полотна панорамы «Оборона Севастополя» обнаружилось, что краска потрескалась во многих местах и уже начала осыпаться. «Диагноз», поставленный Грековым, был профессионально точен:

— Виной всему отсутствие надлежащей вентиляции. Пар от дыхания зрителей, оседая на картину, разрушает красочный слой.

Пребывание художников в Севастополе затянулось. Помимо реставрации, они осуществили и дописку картины. Вновь на башне Малахова кургана появилась сутулая фигура адмирала Нахимова, а на переднем плане — группа атакующих севастопольцев, когда-то записанная по монаршему повелению.

Когда работа была завершена, с удовлетворением оглядев сделанное, Греков бросил устало присевшему Авилову:

— Какая грандиозная, впечатляющая картина… А ведь гражданская война тоже дает немало тем для панорам. Вот только писать их надо по-другому… Старые баталисты Лаигруа, Филиппото, Детайль изображали в основном густые массы войск. Франц Алексеевич пошел дальше, его интересовала личность. Мы должны следовать этим путем. Наступила пора батального психологизма. Паша задача — показать народ на войне, по не как массу, а как одушевленную силу.

И твердо добавил:

— Буду в Москве, обязательно заведу разговор о панораме!

К сожалению, серьезного разговора не получилось — правление АХРР было занято подготовкой к открытию очередной выставки.

VIII выставка АХРР, имевшая девиз «Жизнь и быт народов СССР», должна была стать ярким явлением в художественной жизни молодого Советского государства. Ассоциация готовилась к пей очень серьезно. Десятки художников-ахрровцев получили творческие командировки и разъехались по стране, чтобы запечатлеть перемены в жизни советского народа.

В Москву художники возвратились нагруженные огромным количеством живописных работ: жанровых полотен, портретов, пейзажей. Руководство АХРР предвидело такой оборот событий и загодя начало возводить двухэтажный выставочный павильон на территории Центрального парка культуры и отдыха.

Устроители выставки припасли для публики и еще один сюрприз. Предполагалось участие в ней Репина.

После провозглашения Финляндии независимым государством репинский дом-мастерская в Куоккале оказался по другую сторону границы, В течение восьми лет великий художник не бывал в России, и вот теперь с согласия Советского правительства к Репину отправилась полномочная делегация.

Посланцев Советской страны Репин встретил чрезвычайно радушно. Старого художника интересовало все, связанное с новой Россией, о жизни которой он знал крайне мало; советские газеты до него не доходили, а окружение представляло ему события за кордоном в искаженном свете. Услышанное удивило и обрадовало Илью Ефимовича. Он порывался сам поехать в Москву. Но в последний момент заколебался, боясь, что у него не хватит сил для такого утомительного путешествия. Как-никак ему уже было за восемьдесят.

Вернисаж VIII выставки АХРР, состоявшийся 3 мая 1926 года, собрал невиданное количество посетителей — десять тысяч. Возле павильона кипело людское море. День был по-весеннему яркий, солнечный. Настроение у зрителей и у художников было приподнятое. Все терпеливо ожидали прибытия наркома просвещения, по традиции открывавшего все крупные художественные мероприятия. Наконец послышался хриплый автомобильный гудок.

G небольшого балкончика, специально обустроенного для этой цели на втором этаже павильона, Луначарский произнес речь. Он говорил о торжестве реализма, о необходимости откликаться на запросы жизни.

А потом начался осмотр экспозиции. Наибольшее внимание привлекли работы Кустодиева. Он дал на выставку четырнадцать больших жанровых картин и десять портретов. Главное место занимала огромная «Русская Венера» — обнаженная с золотистыми волосами красавица, моющаяся в бане. Картина поражала свежестью красок, мажорностью звучания. Глядя на нее, не верилось, что она написана глубоко больным художником, вот уже десять лет прикованным к постели.

Греков, захваченный хлопотами по спасению панорамы «Оборона Севастополя», к выставке написал лишь две картины: «Боевой конь тов. Ворошилова Маузер» и Взятие Новочеркасска в 1920 году». Тема второй вещи была сугубо батальной. Картина изображала отряд красных конников, врывающийся в столицу Всевеликого войска Донского.

Наряду с грековскими картинами на ахрровской выставке было немало батальных полотен. Греков сразу же выделил несколько «баталий», понравившихся ему оригинальной трактовкой темы. А вот работы маститого Самокиша решительно забраковал.

— Ничего не скажешь, в них сеть большое мастерство, высокий уровень знаний, добросовестность, — отведя Авилова в сторону, убежденно говорил он. — Однако Самокиш рисует бой и атаку так же, как рисовал японскую и империалистическую войны. Но ведь художник не должен, бесстрастно изображать. Он обязан дать свое понимание события, подчеркнуть смысл происходящего, сделать вывод. Если хочешь, сгустить краски, Быть тенденциозным!

— А Гро, Верпе, Жерико — разве они тенденциозны?

— Во всяком случае, они не были сторонними наблюдателями, откровенно признавались во французском национализме… Наши помыслы масштабнее и возвышеннее. На наших полотнах сражающийся парод, воодушевленный великими идеями!.. Под стать этим идеям должны быть и сами полотна — грандиозные, величественные.

Потом Греков рассказал Авилову о своих планах:

— Задумал я одну большую вещь — «Бой за Ростов под Большими Салами». На горизонте, где город, нависла темная, тяжелая туча. Сквозь прорывы видна потухающая вечерняя заря, которая освещает легким, скользящим розовым светом снег, ожесточенную битву. Среди снеговой степи, будто два метельных крыла, схлестнулись летучие массы конницы.

— Да это же тема для целой панорамы! — восторженно ахнул Авилов.

Греков дипломатично промолчал. Он-то знал, что задумываться о панорамах еще преждевременно — дело это большое, сложное и к тому же дорогостоящее.

VIII выставка АХРР закрылась лишь в середине августа 1926 года. Наиболее интересные картины государство приобрело для общественных галерей. Были куплены и обе грековские работы. Впервые за последнее время у художника завелись кое-какие деньги. На радостях он подарил пианино жене, очень страдавшей из-за отсутствия инструмента. Оправдывая свою расточительность, смущенно говорил:

— Музыка нужна, Тоня, не только тебе, но и мне. Она помогает творить.

На самом же деле ему очень хотелось доставить приятное жене, другу.

Теперь в скромном домике на Песчаной дотемна звучала музыка. Изящные прелюдии Шопена сменяли нежные напевы из григовского «Пер Гюнта», а потом тишину взрывали бурные половецкие пляски из «Князя Игоря» Бородина.

Должно быть, музыка в самом деле помогает творить, потому что картина «Бой за Ростов под Большими Салами», над которой Греков работал в те дни, рождалась чрезвычайно быстро.

ПОД ЯРОСТНЫМ СТЕПНЫМ СОЛНЦЕМ…

есной 1927 года на Дону была разрешена охота на пролетных дупелей. Для «ружейного» охотника нет большего удовольствия, чем охота на эту небольшую луговую птицу.

Ясным и теплым весенним днем Греков охотился в Татарском Куте, и довольно удачно. На обратном пути ему повстречался знакомый охотник. При виде подстреленных птиц на подвесках ягдташа у художника тот обрадованно воскликнул:

— Стало быть, есть в лугах дупеля?

— Есть, по негусто… Сколько поднял — столько и взял. Впрочем, одного отпустил без выстрела. Он перелетел на другую сторону Тузлова.

Угощая табачком собеседника, лирически заметил:

— Хорошая птичка дупель. И стрелять их легко, и погода сегодня такая чудесная! Я не выдержал — три часа пропутешествовал — совершенно не чувствую усталости, даже, наоборот, испытываю какой-то прилив сил…

На прощание посоветовал:

— Вы идите в Норкинский луг, там нынче никто не стрелял.

— Давайте сходим как-нибудь вместе?

— Боюсь, не получится. Я ведь ухожу на охоту экспромтом, как почувствую, что пришла крайняя необходимость освежиться… Ну не будем терять драгоценного времени!..

С возрастом Греков все более дорожил своим временем. Это и понятно: творческие задачи, которые художник ставил перед собой, становились все сложнее, объемнее и, естественно, требовали все большей затраты сил и времени.

В период 1926–1927 годов он продолжал интенсивно работать над живописной эпопеей о Первой Конной. Создавались полотна: «Вступление частей Первой Конной армии в Шаблиевку», «Замерзшие казаки генерала Павлова», «Бой за Ростов под Большими Салами», «Бой за Ростов у села Генеральский Мост». Две последние вещи имели такие внушительные размеры — два на четыре метра, — что пришлось заказывать дополнительный мольберт.

На эти картины возлагались особые надежды. Они должны были показать, насколько выигрывают батальные полотна при увеличении их площади. В то же время художник хотел испытать свои силы в крупной работе.

Собирая к ним материал, Греков выехал на место событий.

Была зима. Над заснеженной равниной с торчащими из-под снега сухими стеблями чертополоха — будяка да полыни догорали закатные краски. Поеживаясь на прожигающем до костей степном ветру, он внимательно вслушивался в пояснения участника боев.

— При составлении плана операции, — рассказывал тот, — Буденный руководствовался проверенным планом: бить противника но частям, во фланг и в тыл. А главное, стремительно развивать атаку. Впервые это правило было с успехом применено в Воронежской, операции, а затем под Ростовом. 6-я кавдивизия и 31-я стрелковая наносили удар прямо, а 4-я кавдивизия — во фланг… Вон оттуда!

Бывший первоконник указал на дальние крыши селения Генеральский Мост.

— Наступление началось рано утром. По земле мела сердитая поземка, забивая прицелы. Белые не ожидали атаки, и потому их пехота сразу же была смята. Командир пластунов послал генералу Мамонтову слезную записку: «Помогите, красные обходят с фланга!» На обороте Мамонтов написал: «Все вижу. Помогать вам поздно. Мертвому припарки не помогут» — и увел свою конницу на левый берег Дона…

Прав был Рубо, когда говорил, что пейзаж подсказывает баталисту композицию. Безлесные равнины у селения Генеральский Мост многое поведали художнику. Его Творческая фантазия нарисовала яркую, захватывающую картину боя…

Свистит ветер. Метет поземка. Из метельного вихря вырываются сплоченной массой красные конники. Навстречу им разрозненной группой устремляются старики станичники — последний резерв белого командования. Передовые схлестнулись в жестокой сече. С невозмутимым спокойствием взирают обозные верблюды на солдат, мечущихся с безумными глазами среди брошенных орудий и повозок.

Картина «Бой за Ростов у села Генеральский Мост» (.тала центральной на персональной выставке Грекова, открывшейся 1 мая 1927 года в новочеркасском клубе совторгслужащих.

Публика, да и то немногочисленная, была лишь на открытии. А потом все остальные дни зал пустовал. Напрасно на дверях клуба призывно белел плакат, собственноручно выполненный художником:

«Выставка 19-й — 20-й годы

«Бой буденновцев

под Ростовом (7 января 1920 года)»

«Бегство белых из Новочеркасска»

«На Перекопе»

«Отверженные» (корниловцы)

И 8 других картин художника М. Б. Грекова».

— Всеобщая апатия, равнодушие! — возмущался Иван Иванович Крылов.

— Этому нечего удивляться, — спокойно отвечал Греков. — С победой революции с художественной сцены ушел буржуазный зритель, а рабочие еще не привыкли к живописи. Главная же причина отсутствия публики в том, что мы, художники, ничего не делаем для ее привлечения. Зрителя нужно воспитывать…

— Как воспитывать?

— Прежде всего организовать клуб любителей живописи со студией. Конечно, в клуб запишется десяток-другой людей, не больше. Именно они и станут распространителями культуры, том ядром, вокруг которого сплотится масса зрителей…

Тогда же был составлен устав клуба. Организовать его, к сожалению, не удалось. А вот студия была открыта. И довольно скоро. Но об этом речь впереди.

В десятых числах мая на выставку заглянул расторопный корреспондент ростовской газеты «Молот». Наибольшее внимание он, естественно, уделил картине «Бой за Ростов у села Генеральский Мост». В его статье говорилось:

«Морозный туман, окутывающий картину, разрывается бурным порывом атакующей красной конницы. Еще держатся старики казаки — один в яростной сече с красноармейцами, другой, угрюмо насупив седые брови, подводит копя раненому офицеру. Лицо раненого искажено не столько страданиями боли, сколько ужасом предсмертного предвидения неизбежного конца… С этой картиной т. Греков выехал вчера, по письменному приглашению т. Ворошилова, в Москву, В галерее, иллюстрирующей 10-летие Октябрьской революции, она займет не последнее место».

Корреспондент ошибался. Грековская картина не попала на IX выставку АХРР. Ворошилов, знавший о ней от художника, обнаружил «Бой за Ростов у села Генеральский Мост» в запаснике.

— Почему эта вещь здесь? — удивился он, оглядывая огромную «баталию».

— Картина не доработана, — последовал ответ. — Она имеет один существенный недостаток, которым страдала старая школа батальной живописи и от которой художник еще не вполне освободился: он стремится к красивым позам и внешним эффектам за счет содержания…

У Ворошилова брови удивленно поползли вверх.

— Вот уж кого меньше всего можно упрекнуть в нарочитой парадности и красивости, так это Грекова!

— Да и по цвету она нехороша…

Упрек в бедности колорита, брошенный руководителями ассоциации, был доведен до сведения художника и очень его огорчил. Ведь после VIII выставки АХРР Греков значительно осветлил свою палитру. Поразмыслив на спокойную голову, он пришел к выводу, что следует прислушаться к дружескому совету и поработать над красками.

Летом 1927 года в компании молодых новочеркасских художников он отправился в станицу Раздорскую, славную тем, что в свое время здесь побывал Суриков, собиравший материал для знаменитой картины «Покорение Сибири Ермаком».

В Раздорской жили в просторном курене, стоявшем на обрывистом берегу Дона. Поднимались рано. Наскоро перекусив, отправлялись на этюды.

Приучая глаз к ярким, контрастным сочетаниям цветов, Греков с увлечением писал глубокие, с глинистыми отвесами овраги, пышущие зноем крутояры, выжженные до белизны песчаные отмели.

— Какая интенсивность света! — восторгался он. — Такая светоносность свойственна лишь Кавказу… Одно время Дубовской для работы на пленэре зачастил во Францию, в Бретань. Тогда-то и, а его картинах появился коричневый, словно бы пыльный налет. А вот избавиться от этого дефекта Николаю Пиканоровичу помог Кавказ с его ярчайшими красками!

Здесь у Грекова сложилась одна из лучших его картин — «Кавалерийская атака». С крутой возвышенности, подернутой редкой жесткой травой, взметая пыльное облако, устремилась конница. Дрогнула земля. Застонал встречный воздух, смятый могучим порывом.

Чуткий взгляд Антонины Леонидовны уловил сходство «Кавалерийской атаки» с конкурсной картиной «Казачий полк в Бородинском сражении».

— Пожалуй, ты права! — согласился Греков. — Только в этой «баталии» больше динамики ну и, конечно, солнца. Солнца Раздорской!

X ВЫСТАВКА АХРР

1928 году Москва украсилась новым зданием. Серо-бетонное, с широкими зеркальными окнами-витринами, оно поднялось и самом начале Тверской улицы. Предполагалось разместить в нем телеграф. Но пока что здание пустовало.

Узнав об этом, энергичнейший председатель АХРР Григорьев предложил Наркомпросу организовать здесь выставку, посвященную десятилетнему юбилею Красной Армии.

Решено было пригласить для участия в выставке представителей всех художественных объединений. Пусть каждый покажет, на что он способен.

Открытие X выставки АХРР, должной как бы притушить борьбу группировок, направить их творческие искания в единое русло, состоялось 24 февраля 1928 года. В залах висели картины ахрровцев, станковистов, художников из «Четырех искусств», «Бытия», «Цеха живописцев»: «Стихийная демобилизация царской армии в 1918 году» Савицкого, «Узловая железнодорожная станция» Иогансона, «Смерть комиссара» Петрова-Водкина, «Оборона Петрограда» Дейнеки… Многие из них очень скоро были признаны шедеврами.

Расхаживая вместе с Бродским по залам, полупустынным из-за раннего часа, Греков взволнованно повторял:

— Прекрасные работы, прекрасные! Очень, очень полезная выставка! И вообще всякие выставки очень нужны — сразу видишь, кто в каком направлении работает, Они показывают и паши слабости, и нашу творческую зрелость. Выставки и итог и школа!

Бродский в модном бархатном костюме, с длинными волосами — живое воплощение преуспевающего живописца — утвердительно кивал. Перед своей картиной «Заседание Реввоенсовета», огромной многофигурной композицией, приостановился. Вливающийся в широкие окна бледный свет разгорающегося утра играл на суровых лицах командиров.

— Я же говорил, что твое призвание — портрет! — напомнил Греков давнишний разговор.

— Ты бы знал, как мне далась эта картина! — вздохнул Бродский. — Не так-то просто разместить двадцать девять человек на холсте, чтобы они действительно были в реальных условиях, добиться портретной схожести каждого лица и не засушить вещи…

У грековских полотен друзья задержались.

— Хорошая вещь! — похвалил Бродский картину «Отверженные».

В ответ послышался приглушенный вздох: официальная критика не особенно жаловала Грекова.

Однако на сей раз традиция была нарушена. В журнальных отчетах о выставке упоминалось его имя. А газета «Известия» посвятила грековскому творчеству даже целый абзац, правда, состоящий всего из одной фразы: «Взволнованным языком-лирической поэмы говорит Греков в своих батальных полотнах, где стихия снежных метелей борется с неукротимой волей бойцов». Вот и все. Но для художника, не избалованного вниманием рецензентов, и этого было достаточно, чтобы почувствовать удовлетворение.

Вскоре произошло еще одно волнительное событие — начался отбор картин для международной выставки в Венеции. При этом борьба между группировками вспыхнула с удесятеренной силой. Масла в огонь подлили сотрудники Наркомата иностранных дел, ответственные за экспозицию картин в Италии.

— Ну кому на Западе нужны этакие страсти! — решительно отвергли они грековские картины. — Революция представляет интерес лишь для нас. Европейца такие сюжеты не только не заинтересуют, а даже оттолкнут. Ему подавай импрессионистскую живопись, к которой он привык… Да и на таможнях картины с революционным содержанием неизбежно вызовут осложнения — начнут говорить, что мы экспортируем революцию!

Все же ахрровцам удалось отстоять несколько десятков своих полотен. Получилось так, что именно они пользовались наибольшим успехом у итальянской публики, жаждавшей узнать о жизни «загадочного» государства рабочих и крестьян.

— Где здесь большевистские картины? — появляясь на выставке, прежде всего интересовались итальянцы.

1928 год стал для АХРР не только временем первого крупного успеха на международной арене, но и первых серьезных внутренних разногласий. Приход в ассоциацию бывших бубнововалетовцев и молодых художников-вхутемасовцев породил «борьбу творческих, различий», как иронически Греков именовал далекие от искусства распри в среде художников. С «кулачными» приемами этой борьбы ахрровцы-реалисты познакомились очень скоро — на первом съезде АХРР, состоявшемся в мае того же года.

Бродского, прибывшего на съезд делегатом от ленинградского филиала организации, очень удивило отсутствие Грекова, о чем он не замедлил справиться у членов правления.

— В Новочеркасске нет отделения ассоциации, поэтому ему не послали приглашения, — последовал сухой ответ.

Умудренного жизнью Бродского этот факт насторожил. Дальнейший ход событий полностью подтвердил его наихудшие опасения. В ассоциации начались гонения на художников-реалистов. Перемены наметились уже со смены вывески: АХРР переиначили в АХР. Название расшифровывалось как Ассоциация художников революции.

— Раз мы объявили себя художниками Революции, то и искусство наше должно быть революционным, смелым! — декларировали леваки, почувствовавшие свою силу. — Долой ретроградов! Очистим АХР от элементов, чуждых пролетариату!

Под категорию «элементов, чуждых пролетариату» подпали многие художники, в том числе Авилов, Бродский.

— Ваш пейзаж «Осенние листья», — с нехорошей интонацией заявили Бродскому, — классовая вылазка дворянской реакции. Мы никому не позволим протаскивать в живопись мотивчики увядания, идейно разоружающие рабочий класс!

Авилова исключили из АХР лишь за то, что он в свое время работал в иконописной мастерской. Тогда же кто-то из членов правления обронил едкую фразу:

— Жаль, что Греков не писал икон, а то бы и его удалили в два счета!

Действия нового правления АХР не вызвали особого удивления у Грекова, давно замечавшего, как «левеет» ассоциация.

— Что можно ожидать от людей, глаз которых подернут «катарактой» ходячего модернизма! — вздыхал он, складывая и пряча горестное письмо друга. — В АХР сейчас велик процент недобросовестной и некультурной публики. Опа то и мешает прогрессивной и честной группе молодежи, искренне революционно ищущей. Возможно, мы, старики, за ними не успеваем…

Пытливым взглядом окинул большой холст на мольберте «Отступление ставропольских крестьян на Царицын».

— Но наше неуспевание — сдерживающий импульс законной зрелости!

Да, к художнику давно пришла зрелость. И творческая и житейская. Не ввязываясь в никчемную борьбу самолюбий и амбиций, он упорно работает над эпопеей о Первой Конной. Создаются два варианта картины «Бой под Егорлыкской станицей», «Удар Первой Конной под Воронежем», два варианта «Отступления ставропольских крестьян на Царицын». В немногие свободные часы Греков передает свой опыт молодежи — энтузиастам из художественной студии.

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА

ассказ о художественной студии в Новочеркасске следует начать с лирического отступления.

Летом 1924 года дом на Песчаной наполнился молодыми голосами. К Грекову приехали племянницы Лена и Таня, дочери старшего брата Терентия. Невысокие, черноволосые, с характерным «грековским» разрезом глаз, они внесли свежую струю в жизнь бездетной четы. Повелись долгие разговоры об искусстве, о литературе, об общественном долге, о предназначении человека на Земле.

Однажды, заметив, какими жадными глазами девушки следят за его работой, художник предложил:

— Хотите рисовать?

Сняв с полки подшивку бережно сохранявшейся «Нивы», указал на портрет старого солдата:

— Рисуйте!

Через мгновение уверенно объявил:

— Лена будет художницей!

Теперь в мастерской трудились два человека.

Расставляя предметы для натюрморта, Лена старалась создать видимость естественного беспорядка.

Летом каждый день выбирались на этюды. Иногда уходили в степь за Тузлов. Но чаще писали неподалеку от дома, расположившись в саду, на огороде, а то и прямо у ворот на улице, где в теплой пыли копошились куры.

— Будь раскрепощенней! — наставлял Греков свою усердную ученицу. — Помни, суть этюда вызвать художника на непосредственное, искреннее отношение к натуре. Ну и конечно, для накопления художественных впечатлений. Мудрый Дюрер не случайно говаривал своим ученикам: «Внимательно изучайте природу, руководствуйтесь ею, не отклоняйтесь от нее. Не воображайте, будто вы сами собою достигнете лучшего. Это было бы иллюзией!»

Переходя от жанра к жанру, удалось выяснить, что наибольшие способности у Лены к портретной живописи. Она легко схватывала выражение лица, умела передать его характерные особенности, уловить настроение. Юная художница делала быстрые успехи. Подправляя ее работу или указывая на неточность в рисунке, Греков всякий раз говорил себе: «Как много есть одаренных людей, которые, не имея доброго советчика и не встречая поддержки, бесцельно топчутся на месте, теряя веру в свой талант, а то и попросту оставляют искусство!» Исподволь у него возникла мысль о создании художественном студии.

Однако в то сложное, бурное время его разумную идею не поддержали. Как это ни странно, но в начале 20-х годов среди художников бытовало «революционное» мнение, будто в творческой практике можно обойтись без глубоких знаний, штудирование натуры — никчемное занятие, овладевать мастерством рисунка ни к чему. Бывшая Академия художеств, переименованная в Государственные свободные художественно-учебные мастерские, деградировала. Гипсы были разбиты и выброшены на помойку. Обучение велось схоластически, кое-как. В довершение бед ввели порочный, так называемый бригадный, метод обучения, когда над курсовыми работами ученики трудились сообща. Естественно, пользы от такой системы было немного.

Грекова огорчали все эти нововведения.

— В искусстве недостаточно одного революционного порыва, — говорил он, — нужны знания. Врубель оформил свою мечту благодаря знанию. Гениальный Гоген жизнью был поставлен вне «школы». По, понимая нужность знаний, он ходил за советами к Коро… Если бы Гоген имел «школу», то он бы стал еще больше, чем он есть!..

В 1925 году в Новочеркасск пришла новость, очень обрадовавшая Грекова. Во главе бывшей Академии художеств встал коммунист Эссен. Понимая всю важность знаний, Эссен решил возродить старые традиции преподавания. Запущенные Тициановский и Рафаэлевский залы отремонтировали. В них вновь появились скульптуры и бюсты. В учебных классах началось изучение натуры…

Не скрывая своего ликования, Греков говорил Крылову:

— Сейчас время освоения техники. Не случайно на повестку дня поставлен вопрос «школы»… Я убежден, что путь к совершенствованию мастерства лежит только через знания…

В один прекрасный день на степах новочеркасских домов, на оградах забелели объявления, извещавшие об открытии художественной студии и о приеме в нее всех желающих. На этот призыв откликнулись двадцать восемь человек: рабочие городских предприятий, учителя, учащиеся школ.

Студийцы собирались дважды в неделю в городской библиотеке, в той самой комнате, где в начале 20-х годов Греков занимался с бывшими беспризорниками. По детским домам Новочеркасска набралось тогда человек тридцать художественно одаренных детей, мальчишек и девчонок. Он прививал им любовь к натуре, воспитывал чувство прекрасного. С доброй улыбкой припоминая своих юных учеников, художник терпеливо втолковывал студийцам:

— Нужно хорошенько усвоить грамматику искусства. Больше рисуйте. Когда сделаете подряд несколько десятков рисунков одного и того же предмета, тогда и красками писать будет легко…

С недоумением и недоверием воспринял Греков известие о снятии Эссена с поста ректора Высшего художественно-технического института, как стали именоваться художественные мастерские. Вместо него назначили Маслова, круто повернувшего руль управления влево. Опять на помойку полетели многострадальные гипсы. Скульптуры безжалостно разбивались и прямо из окон «циркуля» выбрасывались на круглый двор. Тщательно собираемая коллекция картин музея Академии художеств была пущена на ветер. Часть работ передали в Эрмитаж и Русский музей, остальные уничтожены. Печальная участь постигла и огромное панно Рериха «Взятие Казани», сохранявшееся в музее. Холст просто-напросто разрезали на части и куски раздали ученикам, чтобы они писали на них классные этюды.

Греков отказывался верить этим невероятным слухам. Однако факты подтвердились. К счастью, действия ретивого администратора были пресечены.

Пока же художнику приходилось переживать удар за ударом. В самые горькие раздумья его погрузили «новшества», увиденные в Ростовском художественном техникуме. На его глазах ученики зло издевались над натурой. Грубо ее искажали.

— Кто же так пишет лоб! — не выдержал Греков, когда при нем ученик стал громоздить на холсте тяжелые мазки. — Он у тебя словно чугунный?!.

— Я специально его утяжеляю, — последовал невозмутимый ответ. — Чтобы показать величину массы мозга за лобной костью.

— Но ведь этого нет в натуре! Разве старые мастера так писали человека?

Подошедший педагог пренебрежительно бросил:

— Старые мастера — это живописный хлам!

В тот день художник долго не мог успокоиться. «Великие мастера — хлам! — с возмущением повторял он слова надутого «мазилки», как по-репински окрестил невежественного педагога. — Чему он может научить молодежь? Огульное отрицание наследия прошлого никому еще не приносило пользы!»

В своей педагогической практике Греков всецело опирался на опыт художников прошлого. На самом видном месте в студии всегда лежал альбом с репродукциями. Их рассматривали на занятиях. Обсуждали. По ним учились. Количество репродукций постоянно увеличивалось. Все студийцы участвовали в пополнении альбома — приносили цветные вырезки из журналов, рисунки из книг.

Под конец занятий неизменно произносилась фраза, ставшая сакраментальной:

— А теперь поучимся у трех Р!

Все знали, что три Р — это любимые живописцы Грекова: Рембрандт, Рубенс и Репин. Пуская альбом с репродукциями по рукам, художник раскрывал секреты их вечно молодой живописи.

Летом 1928 года в жизни студии произошло важное событие — была организована выставка. Помимо студийцев, на нее дали свои работы и опытные мастера: Крылов, Богатырев, сам Греков.

Больше всех экспонировал картин Иван Иванович Крылов. Исполнялось сорок лет его творческой деятельности.

Греков, памятуя, как важно выставиться молодым, ограничился показом всего лишь нескольких небольших вещей — эскизов и этюдов.

На вернисаже, окруженный своими учениками, он произнес краткую взволнованную речь, в которой говорил о важности знаний и труда, о необходимости серьезного, ответственного отношения к искусству.

Бурю восторгов вызвало его сообщение об организации в Новочеркасске на базе студии филиала Московского общества молодых художников революции.

— А следующий этап, — послышался задорный голос, — создание батального класса!

Раздались аплодисменты. Многие студийцы под влиянием успеха грековских картин всерьез стали подумывать о профессии художника-баталиста. Пресекая шум, Греков требовательно поднял руку.

— Ваше желание мне понятно. Но, увы, баталистом может быть далеко не каждый. Мало быть одаренным живописцем и рисовальщиком. Надо очень хорошо изучить военное дело, знать его тайны, уметь точно представить действия войсковых масс, их подразделений, отдельных офицеров и солдат. Короче говоря, надо непременно побывать в шкуре военного человека, понюхать пороху, испытать ружейный, пулеметный и артиллерийский обстрел. А самое главное, — обвел строгим взглядом лица студийцев, — надо узнать народ на войне, почувствовать его дух!

В этих словах весь Греков, беспредельно требовательный к себе, ставящий превыше всего жизненную правду.

НА ПОРОГЕ МЕЧТЫ

трудах и заботах незаметно пролетел 1928 год. Начался 1929-й. Этот год для Грекова был особенный — приближался десятилетний юбилей Первой Конной, который Страна Советов готовилась широко отметить. Многие художники темами для своих картин избрали боевые походы первоконников.

К юбилею готовился и Греков.

— Я предполагаю изобразить захват Ростова, — делился он планами с начальником Музея Красной Армии Трофимовым. — Эта операция не только важнейшая. В ней с наибольшей полнотой проявилась главная черта Первой Конной — ее ошеломляющая стремительность, приводившая противника в замешательство.

Трофимов согласно кивнул. Спросил про размеры картины.

— Четыре метра в высоту, восемь в длину.

— Таких больших полотен мы еще никому не заказывали, — забеспокоился начальник музея.

— Это будет не произведение станковой живописи, а диорама на манер Рубо. — И, видя, что Трофимов еще колеблется, художник пустил в ход свой последний аргумент: — Подвиги Первой Конной столь велики, что сами диктуют подобные размеры холста!..

Для работы над диорамой «Взятие Ростова» Греков намеревался привлечь сотоварищей по батальной мастерской Авилова и Добрынина. Но оба они были связаны спешными заказами. Тогда скрепя сердце он обратился за помощью к баталистам младшего поколения, кончившим мастерскую при Самокише, — Савицкому и Покаржевскому.

Георгий Константинович Савицкий, сын известного художника-передвижника, был автором крупных полотен на историко-революционные темы.

О Петре Дмитриевиче Покаржевском, друге Савицкого, Греков слышал, что он в 1915 году в составе группы учеников батальной мастерской выезжал на фронт, да на выставке, посвященной пятилетию Красной Армии, видел его небольшую картину «Дозор». Неплохую.

Беседа будущих соавторов состоялась в тихом Лаврушинском переулке, в доме, построенном по завещанию Третьякова для вдов и сирот русских художников. Здесь много лет назад после смерти главы семьи и обосновались Савицкие.

При встрече были определены общие принципы совместной работы, доля участия в ней каждого художника. На себя Греков взял разработку предварительных эскизов.

Антонина Леонидовна уже давно не видела мужа таким озабоченным, как в первые дни после его возвращения из Москвы. Долгие часы он проводил в мастерской, что-то рисовал, стирал, комкал бумагу, задумывался и снова покрывал поверхность листа быстрыми штрихами. Она догадывалась, что вызревает замысел новой картины, но расспрашивать не решалась. Придет время — сам скажет.

— Ну вот и все! — однажды донеслось облегченно от стола. — Тоня, взгляни!

Карандашный рисунок, намеченный твердыми, упругими линиями, изображал железнодорожную станцию: на путях застыли товарные и пассажирские составы, между вагонами мечутся с узлами и чемоданами люди. Несколько офицеров пытаются отстреливаться. На вершине бугра среди неказистых домишек взметнула клинки налетающая конница…

— Узнаешь? Эти пути и вагоны — железнодорожная станция Ростов-Главный, высокий холм — рабочий поселок Темерник!

И после некоторой паузы добавил торжествующе:

— Так что сбывается моя давнишняя мечта!

— Какая? — вскинула глаза Антонина Леонидовна.

— Вспомни-ка 1908 год, то время, когда я, Авилов, Добрынин и Безродный работали в Севастополе на панораме Рубо, а ты завернула с Кавказа в Крым, чтобы нас навестить?!

Антонина Леонидовна глубоко вздохнула: разве она могла забыть ту счастливую пору, когда оба они были молоды, полны сил и надежд!

— …В Севастополе тогда стояла не по-осеннему жаркая погода. Я вошла в темное помещение панорамы, смотрю — все в сборе, а тебя нет. У меня так сердце и упало. Потом глянула наверх, а ты под самым потолком стоишь не то на лесах, не то на перевозной тележке и малюешь небесный свод!

— Правильно. Ну и что было дальше?

Малеева улыбнулась своим воспоминаниям:

— Я спросила: «Ты чего так высоко забрался?» А ты по своему обыкновению отшутился, мол, набираюсь высоких мыслей.

— Теперь я могу сказать, о чем я тогда думал. О том времени, когда, подобно Рубо, примусь за свою панораму. И вот оно наступило!

— Тебе заказали панораму?

В ответ донеслось смущенное покашливание.

— Вообще-то Музей Красной Армии вел со мной переговоры о диораме. Но ведь диорама — это треть или даже половина панорамы!..

Весной 1929 года с предварительными набросками диорамы «Взятие Ростова» Греков выехал в Москву. Всю дорогу его тревожила мысль, как Савицкий и Покаржевский отнесутся к разработанной им композиции. Однако ничего доказывать не пришлось: замысел они одобрили. Тогда же совместно был сделан эскиз в цвете.

Немедленно приступить к созданию диорамы помешали непредвиденные обстоятельства. Сначала Грекову пришлось срочно выехать в Сальские степи в совхоз «Гигант» для сбора материала к диораме на тему коллективизации, а затем в Сталинград, так как встал вопрос о создании диорамы «Оборона Царицына». Оба замысла остались неосуществленными, но отняли немало времени и сил.

Впрочем, вздыхать да жаловаться было некогда — подпирали сроки сдачи диорамы «Взятие Ростова». До юбилейных торжеств Первой Конной оставалось совсем немного времени. Полный нетерпеливого желания поскорее приступить к работе, художник в конце лета появился в Москве. Здесь его ожидал удар — Савицкий и Покаржевский в самый последний момент отказались от участия в работе.

Приниматься за диораму в одиночку было безумием. По своей сути панорамное искусство — жанр, требующий коллективного творчества. Он заметался по Москве в поисках помощников. Однако все хлопоты были впустую — диорама отпугивала художников. Вернувшись в гостиничный номер, художник до утра не мог заснуть, не зная, на что решиться и что предпринять. Утром он принял решение… Едва только открылась почта, отбил срочную телеграмму в Новочеркасск, которой вызвал в Москву двух своих самых способных студийцев: учителя Сергея Королькова и еще школьника Толю Зеленского.

— Будет ли толк от этого мальчика? — засомневался начальник музея в разумности этого шага.

— Толя Зеленский — талант, — встал на защиту своего питомца Греков. — Дайте только время, и он заявит о себе.

Жизнь, однако, распорядилась по-своему: через несколько лет Зеленский погиб на этюдах в горах Памира.

Работа над диорамой «Взятие Ростова» развернулась в Центральном Доме Красной Армии, в старинном здании, где до революции помещался институт благородных девиц. В нем художникам предоставили просторный сводчатый зал.

С помощью Королькова и Зеленского был натянут огромный холст. На него с эскиза в натуральную величину перевели рисунок. Проложили общий тон. Молодым художникам Греков поручил роспись отдельных частей, сам следил за правильностью живописи, составлял краску и подавал ее в ведрах на стремянки.

Особенно много хлопот доставило «небо» — оно упорно сохраняло блеск. Виной тому была краска. Немало пришлось помучиться, прежде чем нашелся состав, придававший поверхности матовость.

Закончив живопись, перешли к натурному плану. На Белорусском вокзале Греков раздобыл несколько стенок и дверей от старых, отслуживших свой срок теплушек, а также рельсы и шпалы. На извозчике-ломовике доставил их в Дом Красной Армии. Из привезенных стенок и дверей в левой части натурного плана диорамы собрали настоящую теплушку. На полу ее разбросали солому, предметы солдатского обихода: винтовки, скатки, котелки. В правой части соорудили пакгауз. А в центре перед живописным полотном положили рельсы, обозначившие железнодорожные пути.

Начальник музея Трофимов долго и придирчиво осматривал диораму, безуспешно стараясь определить место, где настоящие рельсы смыкаются с рисованными.

— Мастерская работа! — признался он под конец.

Более строг к своему труду был сам Греков. Художника не устраивал вид рисованных теплушек.

На следующий день он вновь отправился на Белорусский вокзал. Пристроившись с этюдником возле пакгаузов, до темноты пробыл на торговом дворе, увлеченный спорой работой грузчиков, деловой суетой, царившей вокруг.

За напряженной работой — трудовой день художников длился с девяти часов утра до одиннадцати вечера — незаметно пролетели сентябрь, октябрь.

В последний день октября в Центральный Дом Красной Армии пожаловала ответственная комиссия из художников-ахровцев.

— Темновата живопись! — бросили ему набивший оскомину упрек.

Греков был готов к подобного рода нападкам.

— Ярче никак нельзя, — живо возразил он. — Первоконники ворвались в Ростов уже на исходе дня, в одиннадцатом часу.

Тогда последовало другое, не менее «ценное» замечание.

— Чтобы показать ожесточенность схватки, положите на рельсы несколько трупов!

Он только передернул плечом.

— В том-то и дело, что никакой схватки не было. Конармейцы застали белых врасплох. — И добавил: — В своих работах я всегда исхожу из исторической правды.

Сошлись на том, что художник увеличит число коп-ников на Темериикском холме и нарисует красный штандарт у них над головами…

Главный экзамен происходил несколькими днями позже, когда прибыла государственная комиссия во главе с Буденным.

— Ну, Ока Иванович, — лукаво глянул Буденный на своего соратника по Первой Конной, Городовикова, — тебе оценивать, ведь твоя дивизия первой ворвалась в Ростов!

Городовиков не спешил с ответом. Его по-калмыцки раскосые глаза остро впились в картину.

— А ведь это же Ростовский вокзал! — простодушно изумился он. — Вон там, выше, Садовая… Когда мои эскадроны растеклись по пей, по тротуарам бегали мальчишки с экстренными выпусками. Помню, прямо под копыта моей лошади сунулся газетчик, выкрикивая последние новости: «Красные далеко, граждане Ростова могут спать спокойно!..»

— Стало быть, диораму одобряешь? — перебил его Буденный.

— А как же!.. Все так оно и было!..

Большей похвалы художник и не желал.

Для публичного обозрения диорама «Взятие Ростова» открылась в ноябре 1929 года. Слух о диковинке мигом облетел Москву — в Центральный Дом Красной Армии потянулись люди.

Желающих взглянуть на первую советскую диораму было предостаточно, так что «хвост» далеко вытягивался по заснеженному скверу. Очередь подвигалась медленно — уж очень неохотно зрители отрывались от захватывающего зрелища. Порой она и вовсе застывала — это участники боев за Ростов горячо обсуждали увиденное.

— Как точно все схвачено! — восхищались они и удивленно спрашивали друг друга: — Кто же этот художник, что так правдиво и верно изобразил события? Не иначе наш брат, конармеец — кто же еще все это мог видеть!

— У нас в эскадроне служил Греков, отчаянный был рубака! — раздавался голос. — Может, он?..

Художник воодушевился. Раз первоконники признали его своим, то, значит, картина удалась.

Буквально до слез Грекова растрогал подарок, врученный ему в те дни, — золотые часы с выгравированной на крышке дарственной надписью:

Мастеру-художнику батального слова

Митрофану Борисовичу Грекову от

1-й Конной Армии.

17/XI-1919-1929 гг.

С этими часами художник никогда не расставался. Они служили для него вещественным доказательством правильности избранного пути.

Напряженная работа над диорамой, сомнения и волнения последнего времени отразились на здоровье — устало сердце художника. Однажды он почувствовал сильнейшую боль в левой стороне груди.

— Стенокардия, — определил врач. — Следствие сильного переутомления. Вам нужно хорошенько отдохнуть на природе. Поезжайте в свой Новочеркасск, погуляйте по степи, подышите свежим воздухом…

— А как же живопись?

— С ней придется подождать.

Живописью Греков не мог не заниматься. Всего несколько дней он вытерпел безделье, а затем взялся за кисти и сделал серию чудесных охотничьих картинок. О жестоком приступе стенокардии он даже не вспоминал, как не догадывался и о том, что следующий приступ окажется для него роковым…

Почти два года диорама демонстрировалась в Москве. Было принято решение перевезти картину в Ростов, поближе к месту событий, и разместить в местном Доме Красной Армии. Установкой диорамы занимался сам Греков. Им была подновлена живопись, заново обустроен натурный план.

В 1941 году, когда фашистские войска стали приближаться к Ростову, живописный холст диорамы скатали в рулон и вывезли из города, подальше от места боев. В Пятигорске эшелон попал под ожесточенную бомбежку. Под осколками бомб и пулями полегло немало раненых и беженцев. В пламени вспыхнувшего на станции пожара погибло и творение Грекова.

До наших дней дошел только эскиз диорамы. Естественно, он дает о ней лишь отдаленное представление. Однако такова сила подлинного произведения искусства, что даже после своей гибели оно не позволяет забыть о себе.

ПОЛОСА НЕУДАЧ

крыленный успехом диорамы «Взятие Ростова», Греков решил заинтересовать этим видом живописи широкий круг художников, чтобы в последующем, накопив достаточный опыт при работе над диорамами, приступить к созданию панорам.

Художники собрались в тесном помещении ахровской библиотеки.

— Дело это на десятилетии, и работа не одному или двум художникам, а целой «школе», — до срыва повышая голос, чтобы слышали дальние ряды, говорил Греков. — Уже осенью этого года мы имеем возможность приступить к созданию и постановке в Москве крупных диорам. Для диорамной мастерской с разрешения горсовета можно занять одну из закрытых церквей. После показа диорам в Москве будем направлять их в крупные центры страны, постепенно создавая там специальные павильоны…

Последние слова заглушил возбужденный шум. Говорили все разом, бурно обсуждая услышанное.

— Каково будет содержание диорам? — донесся вопрос.

— Крупные политические события. Уже намечены темы двух первых диорам: «Алтай» — борьба сибирских партизан и «Перекоп»… Однако предупреждаю — дело это непростое!..

Б глубине зала раздался густой голос Савицкого:

— Мы имеем высшее художественное образование и творческий опыт в области станковой живописи, так что панораму, а тем более диораму как-нибудь уж осилим, Я не думаю, чтобы этот вид живописи, — усмехнулся он, — был выше, чем станковая живопись!

— Диорамы — прошедший этап! — послышалось из рядов. — Архаика. Кому они сейчас нужны?

К говорившему резко обернулся Николай Котов, с некоторых пор ставший ярым приверженцем идей Грекова.

— Диорамы — это искусство для масс. Именно они надобны пробудившемуся и жадно тянущемуся к культуре народу!..

На шумной сходке в ахровской библиотеке было объявлено о создании бюро, которое будет руководить деятельностью панорамных бригад. Всего их было семь, в каждой по три человека. Кроме Грекова, в бюро вошли еще шесть опытных мастеров: Николай и Петр Котовы, Львов, Терпсихоров, Белянин, Савицкий — и четырнадцать молодых художников.

Но руководство АХР расценило деятельность Грекова как вредную, направленную на раскол организации.

Началась полоса неудач, длившаяся более двух лет. На каждом шагу художника подстерегали неприятности, все его благие начинания шли прахом. В довершение бед пошатнулось здоровье.

…Весной 1930 года в Новочеркасск, где находился Греков, медленно приходивший в себя после сердечного приступа, почта доставила письмо, заставившее его задуматься. Николай Котов сообщал о выходе из АХР большой группы художников, в том числе и всех членов бюро панорамных бригад, и о формировании нового объединения, названного Союзом советских художников.

— Как же ты поступишь? — волновалась Антонина Леонидовна.

— Как? Я без колебаний оставляю АХР. В последнее время в многолюдной и разрозненной ассоциации стало трудно работать, К тому же в ней слишком велик процент недобросовестных людей…

Тщательно взвешивая каждое слово, Греков взялся за ответное послание Котову. В нем он приветствовал решительный шаг товарищей. Завершил он свое обширное письмо весьма просветленно:

«…чувствую общий подъем, обещающий хорошую работу, которая даст нам удовлетворение и оправдает оказанное нам, художникам, внимание общества. Я тоже чувствую какое-то обновление и даже как будто начинаю лучше видеть краски!»

Вскоре и сам Греков отправился в Москву.

Неурядицы разом были забыты. Окрыленный Греков подписал один за другим два договора. Сроки сдачи диорам были чрезвычайно сжаты, но художник не терял веры в успех. В Новочеркасск полетела ликующая телеграмма. Через несколько дней в Москву приехала Антонина Леонидовна, доставившая «архив» — сотни этюдов прошлых лет, без которых нечего было и думать приступать к работе.

Нашлось и жилье. Николай Котов с семьей уезжал на лето в деревню — свою комнату на подворье Новодевичьего монастыря он предоставил в полное распоряжение Грековых.

И вдруг как удар грома — расторжение договоров.

В полном смысле этого слова художник оказался на мели. Создался порочный круг: чтобы иметь деньги — надо писать картины, но чтобы писать картины — нужны средства на приобретение красок и холстов. С просьбой о субсидии он обратился во «Всекохудожник». Однако по непонятной причине в помощи ему отказали.

Потерянно бродя по заросшим дорожкам пустынного Новодевичьего монастыря, Греков тоскливо вздыхал. Искоса глянув на сочувственно молчавшую жену, горестно посетовал:

— Я сам понимаю, что надежд никаких и надо уезжать из Москвы. Но не могу. Теперь во мн. е еще сильнее жажда работы над панорамами. Те мысли и стремления, которые раньше только зарождались в голове, окрепли и определились. Мне бы писать да писать!..

От тяжелых душевных переживаний он осунулся, сделался раздражительным. Возобновились боли в желудке, не оставлявшие его ни днем, ни ночью. Они выматывали и лишали последних сил. Обеспокоенные врачи стали настаивать на немедленной госпитализации.

По тут, словно бы в награду за долготерпение, судьба сжалилась над художником.

1 июля 1931 года в центральных газетах появилось постановление о создании к 15-летию Октября восьми диорам на историко-революционные темы. После бурных дебатов в бюро панорамных бригад Греков вошел в группу, взявшуюся за создание диорамы «Перекоп». Для работы над этюдами нужно было незамедлительно выезжать в Крым.

— А как же больница? — обеспокоенно спрашивала Антонина Леонидовна. — Тебе же нужно серьезно лечиться.

Греков только отмахивался от ее предостережений:

— О какой больнице может идти речь, если начинается то, о чем я так мечтал.

В октябре 1931 года после коротких сборов он выехал в Крым. Вместе с ним отправился и Савицкий.

На Перекопском перешейке уже властвовали холода. По утрам бурые травы на склонах Турецкого вала подергивал седой иней, в глубине рва колыхалась белесая пелена тумана. С лихорадочной поспешностью, стараясь полнее использовать немногие оставшиеся погожие дни, художники писали степь, старинный вал, полуразрушенные укрепления.

Радость работы над диорамой Грекову отравляла неутихающая боль в желудке. Вернувшись в Москву, он без всяких уговоров лег в больницу. Оперировал его знаменитый хирург, и удачно.

Огорчения, преследовавшие художника по пятам, и в больнице не оставили его в покое. Он узнал, что Савицкий, торопясь со сдачей эскиза диорамы «Перекоп», внес в него свои правки, существенно исказившие общий замысел. Раздосадованный и обиженный этим самоуправством, он решительно отказался от дальнейшего сотрудничества и отошел от работы над диорамой.

Ослабленный продолжительной и тяжелой болезнью, несколько месяцев Греков не брал в руки кисти. Рисовал, но мало. Пуще болезни его угнетало вынужденное безделье. И вдруг заказ на диораму «Оборона Царицына».

В бюро панорамных бригад состоялось шумное заседание. Обсуждались кандидатуры для работы над заказанной диорамой. Когда назвали фамилию Савицкого, Греков решительно поднялся.

— Я против! — заявил он, прямо глядя на побагровевшего Савицкого. — И вот почему. Георгий Константинович, несомненно, хороший мастер. По он не считает панорамное искусство полноценным и смотрит на него как на заработок, позволяющий ему заниматься станковой живописью. Это станковистское зазнайство!.. Я предлагаю вместо Савицкого Авилова!

В тот же день он отправил письмо в Ленинград, склоняя загруженного заказами Авилова взяться за диораму:

«Эта тема занимала и других художников. Но после некоторых споров остались ты, Шухмин и я. Тебе представляется возможность показать себя учеником Франца Алексеевича. Сейчас эта тема еще не уяснена, по на днях мы получим все сведения и консультанта и можно будет ехать на место. Мне хотелось, чтобы поехал ты — ради пейзажа. Нахожу, что ехать тебе необходимо!»

И Авилов согласился.

«ОБОРОНА ЦАРИЦЫНА»

сю зиму 1932 года Греков собирал исторический материал об обороне Царицына. Постепенно перед ним стала вырисовываться картина величественных и грозных событий. Трижды в течение 1918 и 1919 годов белые подступали к рабочему городу на Волге и всякий раз откатывались назад.

Размышляя о том, какой из трех штурмов отобразить в диораме, Греков остановил свой выбор на втором. Обосновывая свое решение, он говорил Авилову и Шухмину:

— Октябрьские бои под Царицыном отличались наибольшим напряжением. Чаша весов колебалась в обе стороны. И все же ярость наступающих разбилась о стойкость обороняющихся.

— Тут будет что показать, — поддержал его Шухмин. — И рукопашные схватки, и атакующие казачьи лавы. Кто-кто, а я имею представление о том, как лихо налетали казаки…

В гражданскую войну Шухмин воевал в знаменитой Богучарской дивизии, наводившей страх на донцов. В ее составе участвовал в освобождении Ростова.

— Опять, значит, будем писать разверстые в крике «ура!» рты и штыки наперевес? — саркастически обронил Авилов, намекая на панораму Рубо «Штурм аула Ахульго», жестоко раскритикованную Стасовым за батальный натурализм.

Грекову тоже не хотелось идти проторенным путем. Конечно, легче двигаться по чужому следу. Но впереди всегда маячит чужая спина. Немного помолчав, он начал раздумчиво:

— Наша задача — показать оборону. А ведь прочность обороны зависит не только от мужества сражающихся в окопах бойцов, но и от слаженности работы тыла. Другими словами, от своевременного подхода резервов, подачи боеприпасов, эвакуации раненых. Я предлагаю показать оборону Царицына как бы изнутри, то есть высветить все то, что подготавливало победу на передовой!..

На том и порешили.

Жизнь Грекова в Москве в начальные месяцы 1932 года не отличалась обилием событий. Почти весь день он проводил над книгами и военным журналами, посвященными обороне Царицына, пли же набрасывал фрагменты будущей диорамы. Уставал невероятно. Но все равно после ужина опять присаживался к столу с листом ватмана и карандашом.

Лишь в воскресные дни художник позволял себе ненадолго отвлечься и под вечер вместе с женой отправлялся в Померанцев переулок, где жил член бюро панорамных бригад Петр Иванович Котов, которого он знал еще по Петербургу.

Котов, как и Греков, любил поиграть в шахматы. И еще у Петра Ивановича в доме был радиоприемник. В начале 30-х годов радио еще только входило в быт.

…В бригаде, работавшей над диорамой «Перекоп», возникли трудности: был сделан большой эскиз в цвете, обозначены массы войск, по движения не ощущалось. Котов озабоченно советовался с Грековым.

— В чем же наш просчет? — недоумевал он.

Греков ответил не сразу. Помолчав, произнес, будто рассуждая с самим собой:

— Нужно взять справку у старых мастеров…

— Ты предлагаешь нам ориентироваться на Рубо? — вскинулся самолюбиво Котов. — Во-первых, это наложит рамки на наши искания, во-вторых, мы должны идти дальше Рубо!

— Создать новые формы панорамного искусства без исследовательской работы в этой области — утопия, пустое бахвальство. Конечно, можно и нужно перегнать Рубо. Но для этого сначала следует его догнать… А у Франца Алексеевича есть чему поучиться. Кстати, динамика войсковых масс им обозначалась очень простым, но эффективным приемом: сверху он бросал на дальнюю колонну холодный рефлекс — отражение неба, а снизу — теплый, являющийся отражением солнца от земли…

Через день сияющий Котов сообщил, что метод Рубо не без успеха был применен в диораме «Перекоп». Смущенно покашливая, сказал:

— Среди художников возникло мнение, что ты должен возглавить бюро панорамных бригад!.. И я так думаю…

Греков долго молчал.

— Ну какой я руководитель, — наконец выдавил он из себя. — Тут нужен человек, который бы по своей эрудиции и опыту походил на Франца Алексеевича. Однако среди нас такого маэстро нет. Поэтому во главе бюро должен стоять не один человек, а коллективный орган управления — художественный совет.

И, давая понять, что более не намерен возвращаться к этой теме, завел речь об охоте.

Весна 1932 года принесла много обнадеживающих перемен. Греков подал заявление о приеме его в Московское отделение Союза советских художников. Существенный сдвиг произошел и в панорамных делах. Во «Всеко-художнике», правда, пока что на словах, поддержали его идею о создании группы панорамомистов из молодежи…

Весной 1932 года Греков вместе с Авиловым и Шухминым выехал на Волгу для работы над диорамой «Оборона Царицына». Пока товарищи делали этюды, он снял план местности и набросал предварительный эскиз. На основе его разработали общую композицию.

Правую часть диорамы писал Шухмин. Он изобразил эшелон, разгружающуюся и строящуюся пехоту. Авилов в центре написал станционные постройки и стоящий под парами бронепоезд. На долю Грекова досталась левая часть: эвакуация раненых в глубокий тыл. Кроме того, он нарисовал на переднем плане бойца с лошадью в поводу, пересекающих железнодорожные пути. Эта фигура придала работе документальную убедительность.

Однако при просмотре диорамы государственной комиссией в августе 1932 года эскиз ее был забракован.

— Требуется героика, — доброжелательно, но твердо втолковывал председатель комиссии, — показ атак и ожесточенных схваток, рисующих мужество народа. А у нас военный бытовизм…

Бригада распалась.

Оставшись один на один с многочисленными набросками и эскизами, поразмыслив в спокойной обстановке. Греков все же решил довести свою часть работы до конца и взялся за составление нового эскиза. Первый эскиз художник сам же забраковал — подробности и детали заслонили главное.

В тот же день он взялся за второй эскиз. В карандаше. Он был одобрен комиссией.

Работать над эскизом в цвете Греков решил в Новочеркасске. Помогал ему бывший студиец Анатолий Зеленский. Уже в процессе перенесения рисунка на холст Греков внезапно опустил кисть, обернулся к своему трудолюбивому помощнику.

— Знаешь, какой первый признак совершенной композиции? Когда содержание картины читается с первого взгляда, когда от нее ничего нельзя отнять и ничего невозможно к ней прибавить. А здесь, — кивнул на холст, — кое-что можно и отнять и прибавить!

Была создана новая композиция. Белые наступают на батарею, от которой уцелело всего лишь одно орудие. На сыпучем песке разбросаны тела убитых артиллеристов. Белоказаки уже рядом. Прикрывая орудие своим телом, рабочий выбросил навстречу наступающим врагам руку с револьвером.

— А ведь фигура не получилась, безжизненная она какая-то! — отойдя от холста, заметил Зеленский.

— Я и сам это вижу, — озабоченно откликнулся Греков.

Пригласили натурщика. Однако сколько ни бились, но принять нужную позу он так и не смог. Пришлось Грекову облачаться в куртку рабочего и позировать Зеленскому.

С наполовину завершенной картиной сентябрьским ясным днем 1932 года Греков выехал в Москву.

НА ПУТИ К ПАНОРАМЕ

маленькой семиметровой комнатке на Кропоткинской нечего было и думать о продолжении работы. Пришлось идти на поклон к Мешкову. Василий Никитич не отказал, но выставил условие: колоть антрацит и топить печь.

Весь ноябрь, отогревая руки возле ненасытной «буржуйки», Греков бился над фрагментом диорамы «Оборона Царицына». Хотелось создать значительное полотно. Интересное по мыслям и по живописи. Нужно было передать со скрупулезной точностью ярость схваток, разлитый в воздухе зной, жаркую сухость песка…

Дело подвигалось вперед, но не так быстро, как бы хотелось. Неудивительно, что художника раздражил требовательный стук в дверь. С ворчанием «Ну кого еще несет нелегкая!» он отомкнул замок — на пороге стоял мужчина среднего роста, с энергичным выражением лица. Где было Грекову знать, что перед ним новый нарком просвещения Бубнов.

— Василия Никитича нет дома, — довольно сухо предупредил он, возвращаясь к прерванной работе.

Бубнов с любопытством оглядел обширное запущенное помещение. Через весь чердак тянулась коленчатая труба от чугунной печи, на полу валялись использованные тюбики из-под краски, у стен рядком выстроились этюды, на мольберте — огромный холст.

— Какие теплые воздушные тона! — похвалил он живопись.

— Я и сам вижу, что цвет, схвачен верно, — отозвался художник, по-прежнему думая, что имеет дело с одним из многочисленных знакомых Мешкова. — Впрочем, главное — передать настроение!

— По-вашему, главное — настроение! А как же тогда содержание? — с лукавинкой протянул Бубнов.

Греков встрепенулся: собеседник-то оказывается занятный. На вопрос ответил вопросом:

— Всякая картина имеет содержание, но далеко не всякая способна взволновать. А почему?

И сам же ответил:

— Да потому, что картина только тогда становится произведением искусства, когда она пропущена через себя. Неспроста о настоящем мастере говорят: «Его сердце трепещет на конце кисти». А это и есть… искренность, настроение!

— С подобной трактовкой «настроения» я сталкиваюсь впервые, — произнес Бубнов. — Но, пожалуй, согласен. Получается так, что вы говорите о пафосе вещи, об идейности… Что ж, в вашей картине «настроения» хоть отбавляй… Вон какие колоритные фигуры! Каждая западает в память… Вы, очевидно, участник тех событий?

— Нет. Все сделано «от себя». Но, конечно, все эти люди мне встречались. Кто в империалистическую войну, кто в гражданскую.

Плачевные условия, в которых трудился Греков да и многие московские живописцы, не могли не озаботить Бубнова. На ближайшей коллегии Наркомпроса он горячо говорил об необходимости бережного отношения к художникам. Но мастерских не хватало. Их просто неоткуда было взять. И все же выход нашелся. Художникам, работавшим над полотнами к выставке «XV лет Октября», предоставили пустующие залы в Музее народоведения на Воробьевых горах.

Переезд в новое помещение принес Грекову горькое разочарование — в светлом дворцовом зале картина потеряла половину своей колористической свежести. Кляня мешковский чердак, подстроивший такую каверзу, он стал грунтовать новый холст. Компенсируя потерю времени, одновременно «повел» и другую картину — «Тачанка. Выезд на позиции».

Зимний день короток. Дорожа каждой солнечной минуткой, художник приезжал на Воробьевы горы еще затемно. Чтобы не тратить времени на хождение в буфет, перекусывал в мастерской. Ровно в полдень привозила судки с обедом Антонида Леонидовна.

Однажды за трапезой она выложила ошеломляющую новость:

— На Моховой сдается дом с мастерскими для художников. Вот бы получить!

Мастерская — это жизнь! Уж как Греков не любил составлять казенные бумаги, но заявление написал. Для весомости Ворошилов сделал на нем внушительную приписку: «Художника Грекова знаю давно и хорошо. Просьбу его следует удовлетворить, если есть хоть какая-нибудь возможность. Художник Греков — один из самых больших баталистов и нам нужен для предстоящих работ. 3 марта 1933 года».

Заявление безнадежно запоздало — мастерские уже были разобраны. В виде компенсации Грекову выделили небольшую комнатку в Краснопрудненском тупике с видом на тыльную сторону трехэтажного дома. И это было что-то. После двухлетних скитаний по Москве у него появился свой угол.

Авилов, не без труда разыскавший его на новом месте, нашел комнатку для работы темноватой.

— Я в ней и не пишу, — отвечал Греков, торопливо выставляя на стол немудрящую снедь, — Мои соседи, железнодорожники, — очень милые люди. У них светлая комната. Пока хозяйка хлопочет на кухне, я полный владыка в ее хоромах. Только мне сейчас не особо пишется, — признался с глубоким вздохом. — С диорамой «Оборона Царицына» нелады. Руководящие товарищи из «Всекохудожника» тормозят и просто бойкотируют развитие панорамного искусства!..

— М-да! — посочувствовал Авилов и, виновато пряча глаза, выложил новость, тяжким грузом лежавшую у него на душе: — Я слышал, будто Бродский и Яковлев замыслили создать коллективный портрет первоконников… Лично мне кажется, что это некрасиво по отношению к тебе. Ведь Первая Конная — твоя тема!

Пропустив эту фразу мимо ушей, Греков заинтересованно спросил:

— И как же они думают изобразить первоконников? Очевидно, это будет что-то вроде «Ночного дозора» Рембрандта?

— Скорее новый вариант «Заседания Реввоенсовета».

— Как это неверно! — заволновался, беспокойно заходил по комнате художник. — Само намерение представить первоконников в статичном положении абсурдно. Стихия Первой Конной — движение!

В тот вечер Грекова одолевали беспокойные и даже тревожные мысли. Он думал о панорамном искусстве, сетовал на Бродского за его скороспелое решение. Раздумывал над тем, какая должна быть картина о Первой Конной.

На следующий день он выложил перед восхищенно замершим Авиловым свой замысел:

— Памятник Первой Конной должен состоять из трех диорам. Крайние части — своего рода групповые портреты бойцов и командиров, а центральная — апофеоз. Она покажет, как деникинцы складывают оружие и штандарты у ног первоконников.

Замысел был впечатляющ. Лишь апофеоз смутил Авилова.

— А не будет ли эта сцена слишком напыщенной?

— Правда не может быть напыщенной. Сколько раз большие и малые группы противника, будучи окруженными или поставленными в безвыходное положение, сдавались Первой Копной и прямо на поле боя складывали свое оружие!..

С необычным воодушевлением Греков принялся за работу. Ведь триптих — это три четверти панорамы. Он стоял совсем рядом со своей мечтой! О своей задумке художник поначалу никому не говорил. Про себя он решил, что, лишь написав центральную часть триптиха, покажет работу Ворошилову.

Картина была создана очень быстро. Получилась она яркой, победной: посреди залитой солнцем степи окруженные первоконниками деникинцы складывают оружие.

Однако показывать завершенное полотно паркому художник не спешил, не желая выглядеть назойливым просителем, и стал дожидаться благоприятного случая.

Такой случай представился. Летом 1933 года в уже знакомом нам павильоне и Центральном парке культуры и отдыха открылась выставка «XV лет РККА». Обе грековские картины: фрагмент диорамы «Оборона Царицына» и «Тачанка. Выезд на позиции» — висели на видном месте. Ворошилов при всем желании их не мог миновать.

И не миновал. Остановившись перед холстом, на котором в легкой повозке с пулеметом замерли в напряженных позах сурово-сосредоточенные бойцы, он сказал именно те слова, какие ждал от него Греков:

— А ведь я думал, что после той, первой, «Тачанки» трудно будет создать на эту же тему что-то равноценное. Оказывается, можно. Обе «Тачанки» такие разные и обе хороши!

Момент был самый подходящий для разговора о триптихе. Но Ворошилова срочно куда-то вызвали, и он уехал. И на сей раз мечта временно отступила.

«ТРУБАЧИ ПЕРВОЙ КОПНОЙ»

Александровском парке, расположенном у стен Кремля, облетали липы. Шурша сухой листвой, по дорожкам сада не спеша бродили двое усталых и уже немолодых мужчин. Беседа шла о персональной выставке во «Всекохудожнике» на Кузнецком мосту.

— Выставка приурочена к пятнадцатой годовщине Первой Конпой, — астматически покашливая, говорил Греков. — Отобранные миою полотна покажут весь боевой путь армии от ее зарождения до победы над Деникиным. Я предполагаю развернуть три тематических раздела. В них войдут все самые значительные работы.

Представляешь, — продолжал с хмурой усмешкой, — как ополчатся против меня критики. Догадываюсь, что они будут говорить: «Не те тона!», «Скука!» Пусть…

Горелов назидательно промолвил:

— Без критики нельзя…

— Я не против критики. Она нужна, даже необходима. Но критика должна быть объективной, доброжелательной. Вот такая существенно влияет и на индивидуальность художника, и на дальнейшее развитие искусства в целом. Недоброжелательная критика только путает и дезориентирует!

И устало продолжал:

— Где они были, когда я безо всякой материальной помощи, имея лишь личную поддержку Ворошилова, на свой страх и риск взялся за работу над картинами о Первой Конной?!. В других условиях и качество и результаты могли бы быть совсем иными…

Налетел порыв ветра. Липы тоскливо зашумели, теряя золотое убранство. Горелов остро глянул на спутника, носком сапога поддевшего пожухлый лист.

— Но теперь-то условия улучшились. Вот ты и дай на выставку что-нибудь новой, яркое. А то еще, чего доброго, тебя начнут упрекать в унылом пережевывании старого!..

Греков совсем помрачнел. За последние годы, связанный договорными обязательствами по так и не осуществленным диорамам, он мало что успел завершить. В 1932 году всего одну картину «У штаба», в первой половине 1933-го — две: фрагмент диорамы «Оборона Царицына» и «Тачанка. Выезд на позиции».

— Новые картины будут, — пообещал он Горелову.

Возможность увидеть свои работы на персональной выставке необычайно воодушевила Грекова. Всю зиму 1933/34 года он работал как одержимый. Завершив одну картину, сразу же принимался за другую. Создавались «Бой у Карпово-Обрывской слободы», «Пленный», «Сталин и Ворошилов в окопах под Царицыном», «На пути к Царицыну», «Отряд Буденного в пешем строю отбивает атаку», «На другой день в станице Платовской».

— Никогда еще мне не работалось так легко, — с ноткой радостного удивления говорил он жене.

Антонина Леонидовна не на шутку опасалась, что больное сердце мужа не выдержит такой чудовищной нагрузки. И в то же время у нее в груди поднималась горячая волна гордости при виде длинного строя сохнущих полотен.

— Каким же из них ты намереваешься открыть экспозицию? — однажды задала она давно волновавший ее вопрос. — Наверное, более всего подойдет ночной пейзаж с конями?

Имелась в виду картина «На другой день в станице Платовской». Она изображала станицу: казачьи курени под снеговыми шапками, облитые лунным светом сугробы, лошадей у коновязи около небольшой хатки с призывно светящимся окном. Идиллия, да и только! Но знающему эта картина говорила очень многое. Той памятной ночью Буденный с небольшой группой в четырнадцать человек напал на станицу, где расположилось на ночлег несколько сот белых. В жестоком ночном бою с помощью вооруженных жителей белые были разбиты. Вот тогда-то и возник отряд Буденного.

Конечно, заманчиво было открыть персональную выставку новой картиной. Но художнику хотелось выдержать хронологический порядок, начать живописную летопись Первой Конной с самых ее истоков. А истоком была Шаблиевка.

— Пусть меня порицают, — сказал он, — но экспозицию откроет пейзажное полотно «Шаблиевка».

— Пожалуй, ты прав, — подумав, согласилась Антонина Леонидовна. — «Шаблиевка» — хорошая картина. А завершит, конечно, «Весна весной»?

Крошечный эскиз этой еще не написанной картины, показывающий Первую Конную в походной колонне, очень нравился ей. Нравился своей могучей динамикой.

— Возможно, — последовал уклончивый ответ. Уклончивый потому, что Греков знал: завершать экспозицию должны «Трубачи Первой Копной». Над этой вещью работа началась еще десять лет назад, в 1923 году. По дело не пошло. Спустя три года он снова вернулся к «Трубачам» — и опять неудача. Сохнущая у стены новая картина на эту же тему его не удовлетворяла…

В мучительных поисках решения «Трубачей» незаметно пролетела зима. Стучала редкая капель. Пахло сыростью. Часто запрокинув лицо в звездное небо и жадно вдыхая воздух, художник вспоминал Березовую. С волнением думал, что снег там уже сошел, и сейчас под мелким моросящим дождем в темной высоте с гортанными криками тянутся стаи перелетных птиц, возвращающихся к родным гнездовьям. Подставляя разгоряченную голову влажным порывам ветра, он брел по безлюдному тупичку — по проторенной тропинке своих одиноких прогулок.

В начале апреля 1934 года Греков уехал в Евпаторию, где жила семья недавно умершего брата Терентия. В день приезда разразился сильный ливень с гулким громом и стуком дождевых струй в окно. Гроза продолжалась и ночью. Лишь под утро стихия угомонилась. Над городом засияло ясное небо.

Осторожно, чтобы не разбудить никого, художник вышел на улицу. Было свежо, хотя солнце уже поднялось. В дальнем конце улицы, у дома под красной черепичной крышей, Греков невольно замедлил шаг, залюбовавшись цветущим садом. Яблони только-только распустились, и бело-розовая кипень густо подернула корявые ветки. Поэтому он далеко не пошел. Расположился прямо на улице на сыпучем бархане. Когда солнце достигло зенита, песок сделался ослепительно белым. Знойным.

Сбежавшиеся со всей округи босоногие мальчишки издалека наблюдали, что делает чудак под огромным белым зонтом.

Директор местного краеведческого музея очень обрадовался, узнав, что в городе появился профессиональный художник. Он предложил Грекову выполнить несколько заказов, а получив отказ, обиженно протянул:

— Говорите, некогда, а сами рисуете каких-то мальчишек!

Как ему было объяснить, что, рисуя мальчишек, он постоянно видел своих «Трубачей»!

Оглядывая сделанные этюды, Греков с благодарностью говорил хозяйке дома:

— Только теперь я понял, как нужно писать. Мне не хватало для «Трубачей» евпаторийского колорита, этого яркого неба, знойного песка. Господи, и чего я раньше не приехал сюда, давным-давно бы завершил картину, да не одну!

Задерживаться в Евпатории он больше не желал и стал энергично собираться в обратную дорогу.

В Москве Греков заново переделал «Трубачей Первой Конной». Теперь над головами у конармейцев распахнулось ослепительно синее небо, под копытами коней пылилась степная дорога, жаркий ветер раздувал красное знамя в голове колонны, медь труб неистово гремела!

«НА КУБАНЬ!»

етом 1934 года у Грекова было отличное настроение. Жизнь вроде бы начала ему улыбаться. Удавалось буквально все. Картины писались как никогда легко. Руководство «Всекохудожника» назвало твердую дату открытия выставки — ноябрь. В довершение всего художнику выделили новую большую мастерскую на Верхней Масловке, вблизи старинного Петровского замка. И место радовало его — очень зеленое, тихое, и сама мастерская — такая просторная, что можно писать чуть ли не диорамы.

На Масловке он начал картину, которую хотел назвать «Весна весной».

Она сразу же «дошла». Очень точно и удачно на холст лег рисунок: по размытой весенними ростепелями дороге, теряющейся за голубыми увалами, движется конница, безостановочно катятся орудия и повозки. На пригорке над широко разлившейся Кубанью группа командиров наблюдает за переправой войск.

— Великолепно скомпонована вещь! — отдал должное его мастерству Горелов, заглянувший к приятелю летним днем. — И какой момент гражданской войны она изображает?

— Конец деникинщины. После разгрома под Егорлыкской белые бросились за Кубань, надеясь, что весенний разлив реки надолго задержит Красную Армию. Однако Первая Конная с ходу ее форсировала. Картина как раз и показывает переправу…

Еще раз одобрительно оглядев полотно, Горелов спросил:

— А как назовешь? Может быть, «Переправа через Кубань»?

— Нет, думаю, лучше «На Кубань!». Этот клич гремел тогда над Первой Конной…

И, не дожидаясь ответа, на обороте холста написал «На Кубань!». Оттирая краску с рук, заспешил одеваться — надо было ехать в Сокольники, где демонстрировались диорамы, выполненные по заказу Совета Народных Комиссаров.

В Сокольническом парке, в павильоне под тенистыми липами, было установлено сразу несколько диорам: «Перекоп», «Днепрострой», «Кузнецкстрой», триптих «Октябрьские дни», включавший картины «У Смольного», «Взятие Зимнего» и «Второй съезд Советов»…

Вокруг диорам толпилась публика. Еще издали Горелов заметил в группе художников моложавого военного.

— Это Озолинь, начальник Академии связи, — шепнул Греков. — Интереснейшая личность. Еще мальчишкой Озолинь начал путь революционера, в гражданскую войну был комиссаром 11-й дивизии в Первой Конной. Тогда ему было двадцать шесть!..

Озолиню очень поправилась диорама «Перекоп». Обсуждая ее художественные достоинства, он говорил:

— Картина хорошая, сильная. Но мне кажется, что размеры диорамы маловаты, чтобы со всей полнотой передать подвиг красных бойцов на Перекопе. Тут нужны иные масштабы!..

В разговор вступил представитель военно-исторического отдела Наркомата обороны. Он сообщил, что уже планируется создание монументального памятника героям Крыма — панорамы «Штурм Перекопа».

Вначале Грекову показалось, что он ослышался. Потом сердце кольнула легкая обида. Он ничего не знал об этом проекте.

— Где намечается поставить панораму? Что она будет изображать? — засыпал он вопросами разговорчивого представителя.

— Поставим ее в Крыму, на месте событий, — небрежно бросил тот.

Подавляя обиду, Греков заговорил о своем видении будущей картины, больше адресуясь к Озолиню:

— Устанавливать панораму в Крыму неразумно. На Перекопе нет крупных населенных пунктов, и, стало быть, ее некому будет смотреть. В степи лучше поставить памятники-маяки, видные издали. А место панорамы в Москве. Да не простой, а комплексной, Ведь бои за Крым велись не только на Перекопском перешейке, но и на Литовском полуострове, на Чонгарском мосту… Все это нужно показать!

Для представителя военно-исторического отдела аргументы были новы и неожиданны.

Беседа о комплексной панораме продолжалась в машине Озолиня. С большим воодушевлением Греков развивал перед ним свои давнишние планы, родившиеся еще в дни совместной работы с Савицким над диорамой «Перекоп».

— Комплексная панорама должна состоять из пяти диорам: «Красная Армия перед штурмом», «Бой на Литовском полуострове», «Штурм Турецкого вала», «Чонгарский мост» и «Отступление белых». В совокупности они представят одно последовательно развивающееся действие.

Озолиня несколько смутила тематика крайних диорам, их кажущаяся статичность.

Темы «Перед боем» и «После боя» классические, — успокоил его Греков, довольным, что нашел понимающего собеседника. — Они очень сильны, выразительны. Недаром к ним обращались крупнейшие мастера-баталисты Мейсонье, Менцель, Невиль, из наших — Рубо. Главное — показать накопление сил Красной Армии перед штурмом Перекопа, а также нарисовать образы отдельных командиров и бойцов. Эти герои, проходя через все диорамы, создадут у зрителя впечатление единства действия…

Воистину Грекову летом 1934 года везло. Прощаясь с ним, Озолинь сказал как о вполне решенном:

— Закончите работу над панорамой «Штурм Перекопа», возьмитесь за другую — «Первая Конная под Батайском»… Бои под Батайском были ничуть не легче, чем на Перекопе. Даже тяжелее. Трижды в течение недели Первая Конная переходила в наступление, и каждый раз полки откатывались назад. Никогда еще мы не несли таких потерь! Свыше трех тысяч бойцов навсегда остались на берегах Дона!

Озолинь уехал, а художники, очарованные им, еще долго обсуждали детали разговора.

— Какой умница! — восторгался Горелов.

— А какой скромный! — вторил ему Греков. — Ты обратил внимание, ни разу не выпятил себя, а все говорил о бойцах. А ведь под Батайском Озолинь возглавил атаку бригады и был тяжело ранен. Однако нашел в себе силы, чтобы переправиться на льдине через Дон… Знаешь, я, пожалуй, возьмусь за картину «Тяжелая атака под Батайском». А ты, — положил руку на плечо друга, — сделай для меня портрет Озолиня. С него я напишу комиссара во главе атакующей лавы!..

Не сразу Озолинь дал согласие позировать. Он был очень занят: шло оснащение Красной Армии новыми средствами связи — радио. И ему часто приходилось выезжать в воинские части, на заводы. Договорились, что Горелов будет писать портрет в мастерской у Грекова. В самом радужном настроении рано утром Горелов явился к другу. Но Озолинь не приехал. И на следующий день он подвел. Горелов нервничал, хмурился.

— Озолинь — государственный человек! — успокаивал его Греков. — Он не принадлежит себе… Однако и тебе я сочувствую. Обидно, когда проходит рабочий запал… Знаешь что, напиши-ка ты мой портрет Тоне на память!..

Он надел прорезиненный плащ, в каком обыкновенно отправлялся на охоту, высокие болотные сапоги, опоясался патронташем, в руки взял двухстволку. Пока Горелов и Антонина Леонидовна натягивали на стене фон — белую простыню, достал откуда-то несколько тюбиков. С улыбкой протянул их Горелову.

— Для своего портрета не пожалею самых лучших заграничных красок!.

Работал Горелов быстро — сказывался тридцатилетний стаж. Ужо к концу сеанса портрет почти был готов.

— Вот что значит хорошо изученная натура! — убирая кисти, удовлетворенно констатировал он.

Не без тревоги глянул Греков на свое изображение и огорченно вздохнул. Не пощадила его кисть Горелова: у человека в охотничьем костюме во всей фигуре чувствовалась непреходящая усталость, лицо осунувшееся, под глазами набухли нездоровые мешки, лоб прорезали резкие морщины. Только взгляд хорош — пристально-внимательный…

— Веласкес, да и только! — тяжело вздохнув, сказал Греков, намекая на то, что великий испанский живописец тоже никогда не льстил своим моделям.

Портрет, сделанный Гореловым, оказался последним прижизненным изображением «мастера батального слова». Оброненная Грековым с шутливой усмешкой фраза «Сделай портрет Тоне на память» была пророческой…

ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

ного раз в военно-историческом отделе Наркомата обороны, взявшем на себя субсидирование панорамы «Штурм Перекопа», назначали срок отъезда художников в Крым на этюды и по непонятным причинам отменяли его. А время не ждало!

Наконец Совнарком РСФСР принял постановление, предписывавшее завершить панораму к пятнадцатой годовщине со дня победы над Врангелем, то есть к ноябрю 1935 года. Официально был принят проект Грекова, предусматривающий создание комплексной панорамы. Его утвердили главным руководителем.

По своим размерам — сто пятьдесят метров в длину и двадцать в высоту — панорама «Штурм Перекопа» превосходила картины Рубо. Она была сложнее и по своей композиции.

Неудивительно, что подготовка к ее созданию велась очень серьезно.

Прежде всего начался скрупулезный сбор исторического материала. Газета «Красная звезда» опубликовала на своих страницах обращение ко всем ветеранам боев на крымской земле с просьбой поделиться своими воспоминаниями. В редакцию хлынул поток писем.

В те же дни для художников, отъезжающих в Крым, в Академии имени Фрунзе был организован специальный семинар, где лекции читались самыми маститыми профессорами и видными военачальниками.

Первым на трибуну поднялся Семей Михайлович Буденный. В Красной Армии он занимал видный пост. Был главным инспектором кавалерии. Но все же выделил время, чтобы побеседовать с художниками.

— Когда в Северной Таврии, — рассказывал он, — Врангель стал теснить наши войска, командование перебросило Первую Конную с Западного фронта на Южный — нужно было до наступления зимы ликвидировать «крымскую занозу». В конце октября 1920 года Первая Конная переправилась через Днепр у Каховки и вышла в район озера Молочное. Штаб армии и Первый кавполк расположились в селе Отрада. Неожиданно днем раздались близкие орудийные выстрелы. Оказывается, противник подходил к Отраде и его передовые части уже ворвались на улицы села. Началась сеча. Звякали клинки, сухо щелкали револьверные выстрелы… Словом, 2 ноября главные силы белых пробились в Крым…

Сменивший Буденного профессор Карбышев обозначил мелком на аспидной доске контуры Крымского полуострова с пересекающим Перекопский перешеек Турецким валом, Литовский полуостров, расположенный правее Чонгарский мост. С трудом поспевая за его быстрой рукой, художники переносили в свои тетради схему…

Из академии Греков поспешил на Кузнецкий мост, где в залах «Всекохудожника» должна была развернуться его персональная выставка. Здесь его ожидало очередное объяснение.

— Поскольку юбилей Первой Конной — мероприятие общесоюзного значения, — объявили ему, — то неудобно, чтобы были выставлены только ваши картины. Поэтому экспозицию решено дополнить работами еще нескольких мастеров.

Болезненное честолюбие никогда не было свойственно Грекову. Он немедленно дал согласие на это.

Началась перевеска картин. К грековским полотнам добавлялись известные картины на историко-революционную тему. К произведениям станковой живописи присоединили скульптурные работы. В углах залов встали мраморные бюсты — портреты конармейцев.

Уже в ходе перевески у ретивых администраторов возникло мнение, будто некоторые грековские полотна «устарели». Случайно оказавшийся в залах «Всекохудожника» секретарь из бюро панорамных бригад пресек самоуправство.

— На одной выставке, — начал он как бы между прочим, — тоже испробовали снять картины Грекова, и тогда за него вступилась одна влиятельная дама.

— Кто такая? — последовал недоуменный вопрос.

— Красная Армия.

Ответственные товарищи из «Всекохудожника» сочли за благо не спорить с этой «дамой». Картины остались на своих местах. На вернисаже Греков держал импровизированную речь. Не привыкший к публичным выступлениям, он говорил, запинаясь и комкая слова:

— В течение четырнадцати лет я работаю над темой Первой Конной. Около половины моих произведений сделано за это время. Теперь я ставлю себе задачей перенести эту тему из форм камерного искусства в форму, которая подойдет ближе к рабочей среде, — к величественному искусству панорамы… Товарищи, когда дул из Наркомпроса, до появления там товарища Бубнова, жестокий левацкий тайфун, разрушая художественную школу, уродуя нашу талантливую молодежь, кто укреплял «школу трех Р?»

Тут художник сбился с мысли, и получилось так, будто заслуга в этом принадлежит исключительно Первой Конной…

Все присутствующие сдержанно заулыбались, зааплодировали подчеркнуто горячо. Следом за посмеивающимся Ворошиловым публика хлынула в зал.

— Ты хорошо говорил, — успокоительно шепнула разволновавшемуся мужу Антонина Леонидовна. И добавила с торжествующей улыбкой при виде знакомых полотен: — А выставка-то все равно персональная. Из сорока шести работ тридцать девять твои!

Супругов подозвал Ворошилов. Громко, на весь зал похвалил картину «На Кубань!»:

— Хороши кони, совсем как живые!.. На своем пути я встретил только двух настоящих конников: Семена Буденного, лучше которого, наверно, никто не знал и не любил коня, и Митрофана Грекова, вернее которого никто пока не изображал.

Хвалебные слова наркома подхватила пресса, раньше не баловавшая художника своим вниманием. Газета «Советское искусство», самая влиятельная в мире живописи, писала: «Лавина всадников, несущихся в атаку, ободранные полушубки, мохнатые шапки, бурки, загорелые разгоряченные лица, взрывы снарядов, боевые крики и команды, холод и нестерпимый зной, развевающиеся красные знамена, несокрушимая сила и беспредельная энергия людей — это Первая Конная, ее бои и победы, ее герои и руководители, правдиво отображенные на картинах, портретах и эскизах на выставке 15-летия Конармии… Центральное место на выставке занимают картины художника Грекова…»

Долго переносившуюся со дня на день поездку в Крым наконец утвердили. Выезд был назначен на 24 ноября. Произошли и некоторые внутренние перестановки в группе отъезжающих художников. Ее разбили на две бригады. Одну возглавил Савицкий, другую — Греков.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Симферополь художники прибыли рано утром 26 ноября. Здесь их уже ждали и прямо с вокзала повезли на официальную встречу. Оттуда они отправились к Николаю Семеновичу Самокишу, еще в революцию перебравшемуся из Петрограда в Крым да так и оставшемуся здесь.

Самокишу перевалило далеко за семьдесят. Но он был по-прежнему бодр, энергичен, много работал. Старый художник завершал картину «Переход через Сиваш», за которую в 1941 году удостоился Государственной премии.

Разговор, естественно, зашел о будущей панораме. Самокиша интересовало, какие эпизоды борьбы за Крым будут изображены, с каких точек показано направление атак. Его очень удивило, что среди них будет так мало чисто батальных, из пяти — три.

— Мы хотим показать не только бои, но и выявить сущность Красной Армии, — отвечал Греков. — Крупным планом показать бойцов и командиров — героев Перекопа!

Вечером того же дня состоялась встреча художников с общественностью Симферополя. Перед собравшимися выступил Греков.

— Товарищи, план предстоящих работ по созданию панорамы «Штурм Перекопа» грандиозен. Над ней будут работать двадцать — двадцать пять лучших художников-баталистов. Ее создание ознаменует появление в советском изобразительном искусстве «тяжелой индустрии» — панорамного искусства. Две наши бригады сравнительно малы по составу, наша цель — разведка. Мы объездим все места боев, осмотрим, зафиксируем, набросаем этюды тонов земли, особенности освещенности в этих районах, красочность местности. Главная же работа развернется в Москве. Она будет осуществляться на основе материалов экспедиции….

Б зале воцарилась напряженная тишина.

— Мы должны добиться того, чтобы панорама «Штурм Перекопа» вышла не. наглядным пособием, а волнующим художественным произведением. Каждый зритель при взгляде на нее должен сказать: «Все происходило именно так!»

Не имея опыта общения с большой аудиторией, Греков очень волновался. Да и после выступления еще долго не мог прийти в себя. Почти всю ночь он провел без сна. Утром, усаживаясь в автобус, Горелов участливо обронил:

— Что-то ты неважно выглядишь?

— Ночью плохо спал, сильно сжимало грудь, и холодели руки. Но под утро все прошло…

Из Симферополя автобусы с художниками двинулись в Бахчисарай. Здесь осмотрели музей — знаменитый ханский дворец. В книге отзывов Греков сделал запись, ставшую его последним автографом. Поехали дальше. Глядя на проплывающие за окном степные пространства, он предался воспоминаниям юности, стал рассказывать, как с Бродским путешествовал по Крыму.

При упоминании имени Бродского все оживились. В 1932 году Бродский возглавил Ленинградский институт искусств, размещавшийся в здании бывшей Академии художеств. Среди художников было много разговоров о его крутых реформах.

— Он начал с того, — внес ясность Авилов. — что провел общий экзамен. Итоги оказались самыми удручающими. Большую часть студентов пришлось. оставить на второй год, других понизить на курс, а некоторых вовсе исключить!

— Без «школы» нельзя, — удовлетворенный действиями друга, откликнулся Греков. — Многие ли из нынешних художников знают анатомию? В совершенстве ли владеют перспективой? То же самое приходится сказать и о рисунке… Неудивительно, что для большинства молодых художников страшен переход от этюда к картине…

Все в автобусе как по команде заговорили. Стали дружно вспоминать, каким гонениям подвергалось реалистическое искусство.»

Внезапно лицо у Грекова сделалось неестественно бледным.

— Тебе плохо? — забеспокоился Авилов.

— Что-то стеснилось в груди.

— Может, остановить машину и ты прогуляешься?

— Что ты! Время и так позднее, а планы у нас обширные…

Шел десятый час. Автобус достиг окраины города. Замелькали беленькие домики Севастополя. В 10.15 художники вошли в здание панорамы. Поднялись на смотровую площадку. Вспыхнул яркий свет. Перед глазами у Грекова развернулась знакомая до боли картина: зеленые холмы с надвигающимися красно-мундирными колоннами, фашинные брустверы Малахова кургана, орудия, прислуга…

— Вечная вещь! — невольно вырвалось у него.

Тогда никто из присутствующих не подозревал, что в скором времени великому творению Рубо будет грозить смертельная опасность. Фашистские летчики изберут для себя мишенью здание панорамы. От зажигательных бомб вспыхнет пожар. С трудом ориентируясь в густом дыму, бойцы охраны штыками и ножами разрежут на части огромное живописное полотно и вынесут его наружу. Ввернутый в тюки холст погрузят на лидер «Ташкент», и тот под непрерывными бомбежками с трюмами, полными забортной воды, проникшей через многочисленные пробоины, все же дойдет до Новороссийска.

— Петр Семенович! — вдруг послышалось над плечом у завороженно застывшего Добрынина.

Греков говорил тихо, чтобы не привлекать внимания остальных:

— Мне плохо. Помоги выйти на воздух…

В ближайшем медицинском учреждении — Институте имени Сеченова — врач прописал больному полный покой и лекарства, снимающие сердечные спазмы. Художники вышли на улицу. Греков обессиленно опустился на лавочку на сквере, а Добрынин побежал в ближайшую гостиницу. В «Интуристе» свободных номеров не оказалось. Не зная, что предпринять, он поспешил обратно. На скамье сидел Греков, безжизненно уронив голову на грудь. Добрынин подбежал к нему и торопливо рванул ворот рубашки, чтобы дать приток свежему воздуху. Приложил ухо к груди — сердце не билось. Именные часы, бывшие при художнике — подарок Первой Конной, — показывали два часа дня… Художники отправили поездом тело покойного в столицу, а сами, молчаливые и подавленные, двинулись дальше — на Перекоп.

Последние дни ноября на Перекопском перешейке выдались ветреными и холодными. Зябко поеживаясь от утреннего морозца, нагруженные этюдниками, ящиками с красками, складными стульчиками, художники длинной вереницей растягивались по скату Турецкого вала. На гребне свирепствовал ветер. Согревались тем, что бегали перед своими холстами да подталкивали друг друга в бока. Костров не разжигали — поблизости не было никакого горючего материала, лишь торчали жесткие стебли полыни. Работали до трех часов, а там начинались сборы…

В 1939 году эскизы комплексной панорамы в одну пятую натуральной величины — четыре метра в высоту и тридцать в длину — были выставлены в Москве на всенародное обозрение. Впечатление от картины было потрясающее. По свидетельству современников, панорама «Штурм Перекопа» обещала стать выдающимся творением советской живописи. Но приступить к ее созданию не удалось — помешала начавшаяся война.

Так мечта Грекова и осталась мечтой…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

расная Армия, признательная художнику-баталисту, увековечила его память. В 30-е годы при одной из воинских частей была организована изостудия, получившая имя М. Б. Грекова. Ныне в этой студии работают десятки живописцев, продолжая его «летописный рассказ» о Советской Армии.

В 1938 году Песчаная улица в Новочеркасске, где жил художник, была переименована в улицу Грекова. А спустя два десятилетия в доме «мастера батального слова» открылся мемориальный музей.

Грековские картины экспонируются в Третьяковской галерее, в Музее Революции СССР, Центральном музее Советской Армии, в Музее имени В. И. Ленина.

В Ленинграде — в Артиллерийском историческом музее, в Русском музее. В запаснике Русского музея хранится большая коллекция этюдов художника — дар Антонины Леонидовны Грековой, сделанный в 1957 году.

А сколько работ Грекова в частных собраниях! Недавно одна из них — этюд «Тревога» — поступила в Новочеркасский дом-музей Грекова. Этюд невелик. Но как он украсил экспозицию! К тому же каждая такая находка пополняет наши знания о художнике, позволяет глубже заглянуть в его жизнь, в творческую лабораторию мастера.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Ушли из боя. 1916 г.

Вступление полка имени Володарского в Новочеркасск. 1920 г.

Отверженные. 1922 г.

В отряд к Буденному. 1923 г.

Тачанка. Пулеметам продвинуться вперед! 1925 г.

Отряд Буденного в 1918 году. 1926 г.

Кавалерийская атака. 1927 г.

Замерзшие казаки частей генерала Павлова. 1927 г.

Бой за Ростов у села Генеральский Мост. 1927 г.

Бой под Егорлыкской, 1928–1929 гг.

Тачанка. Акварель.

Знаменщик и трубач. Фрагмент. 1934 г.

На пути к Царицыну. 1934 г.

Разоружение деникинцев. 1933 г.

На Кубань! 1934 г.

Трубачи Первой Конной армии. 1934 г.

INFO

Заболотских Б. В.

З-12 Знаменщик и трубач: Греков. Хроника жизни. — М.: Мол. гвардия, 1981. — 175 с., ил. (Пионер — значит первый).

В пер.: 45 к. 100 000 экз.

З 70803-310/078(02)-81*БЗ-18-011-81

4803010102

ББК 85.143(2)7

75С2

ИВ № 2922

Борис Васильевич Заболотских

ЗНАМЕНЩИК И ТРУБАЧ

Редактор Л. Барыкина

Рецензент Востоков Е. И.

Художник С. Миклашевич

Художественный редактор А. Романова.

Технический редактор Г. Прохорова

Корректоры Г. Трибунская, И. Тарасова

Сдано в набор 12.06.81. Подписано в печать 25.09.81. А00862. Формат 70х108 1/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Условн. печ л. 5.5+0,35 вил. Учетно-изд. л. 8,8. Тираж 100 000 экз. Цена 45 коп

Заказ 771.

Типография ордена Трудового Красного Знамени издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства и типографии: 103030, Москва. К-30, Сущевская. 21.

…………………..

FB2 — mefysto, 2022

О серии

«Пионер — значит первый» — серия биографических книг для детей среднего и старшего возраста, выпускавшихся издательством «Молодая гвардия», «младший брат» молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей».

С 1967 по 1987 год вышло 92 выпуска (в том числе два выпуска с номером 55). В том числе дважды о К. Марксе, В. И. Ленине, А. П. Гайдаре, Авиценне, Ю. А. Гагарине, С. П. Королеве, И. П. Павлове, жёнах декабристов. Первая книга появилась к 50-летию Советской власти — сборник «Товарищ Ленин» (повторно издан в 1976 году), последняя — о вожде немецкого пролетариата, выдающемся деятеле международного рабочего движения Тельмане (И. Минутко, Э. Шарапов — «Рот фронт!») — увидела свет в 1987 году.

Книги выходили стандартным тиражом (100 тысяч экземпляров) в однотипном оформлении. Серийный знак — корабль с наполненными ветром парусами на стилизованной под морские волны надписи «Пионер — значит первый». Под знаком на авантитуле — девиз серии:

«О тех, кто первым ступил на неизведанные земли,

О мужественных людях — революционерах,

Кто в мир пришёл, чтобы сделать его лучше,

О тех, кто проторил пути в науке и искусстве,

Кто с детства был настойчивым в стремленьях

И беззаветно к цели шёл своей».

Всего в серии появилось 92 биографии совокупным тиражом более 9 миллионов экземпляров.

Content

Б. Заболотских
ГРЕКОВ
*
ЗНАМЕНЩИК
И
ТРУБАЧ
ХРОНИКА ЖИЗНИ

ШАРПАЕВКА

БЕРЕЗОВАЯ РЕЧКА

НА ИСХОДЕ ВЕКА

ПЕРВЫЕ ШАГИ

ПОД СЕНЬЮ ДОРИЧЕСКИХ КОЛОНН

В МАСТЕРСКОЙ У РЕПИНА

НА ПЕРЕПУТЬЕ

В СВОЕЙ СТИХИИ

РОЖДЕНИЕ МЕЧТЫ

«ВОЛЫ В ПЛУГУ»

ПЕРВЫЕ БОЛЬШИЕ «БАТАЛИИ»

НАКАНУНЕ ВЕЛИКИХ ИСПЫТАНИИ

«ПОРТРЕТ» ВРЕМЕНИ

УДАР ВЕСЕННЕГО ГРОМА

В СТАНЕ БЕЛЫХ

«ПОЛК ИМЕНИ ВОЛОДАРСКОГО»

АХРР

НАЧАЛО

МАЛЕНЬКИЙ ШЕДЕВР

«ТАЧАНКА»

ПЕВЕЦ КРАСНОЙ АРМИИ

ПОД ЯРОСТНЫМ СТЕПНЫМ СОЛНЦЕМ…

X ВЫСТАВКА АХРР

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА

НА ПОРОГЕ МЕЧТЫ

ПОЛОСА НЕУДАЧ

«ОБОРОНА ЦАРИЦЫНА»

НА ПУТИ К ПАНОРАМЕ

«ТРУБАЧИ ПЕРВОЙ КОПНОЙ»

«НА КУБАНЬ!»

ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO