Микки Нокс

Сын Сэма. История самого опасного серийного убийцы Америки

Я не должен был родиться, но раз уж так вышло, вам придется со мной познакомиться. Я – сын Сэма.

Дэвид Берковиц

© Mickey Nox, текст, 2022

© Мигунова Е.О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Наедине с убийцей

Подумать только, серийный убийца, расстреливавший людей по приказу соседской собаки. По крайней мере, именно этим он объяснял свое поведение. Монстр, держащий в страхе целый город. Все это никак не вязалось у меня в голове. Я никак не мог понять, почему люди слушают его. Он ведь стал проповедником, издал несколько книг, которые стали так популярны, что их попытались запретить, а потом даже приняли специальный закон, который запрещает убийцам получать прибыль от своего творчества. Я все никак не мог понять, почему так происходит, почему люди покупаются на это? После нашего разговора с ним мне начало казаться, что я близок к разгадке. Я бы хотел продолжать думать, что передо мной сумасшедший, который убивал по приказу собаки, но чем дольше мы говорили, тем больше мне казалось, что я смотрюсь в зеркало…

Дэвид – психопат с очень хорошо развитой системой компенсации. Разговаривая с тобой, он постепенно начинает копировать твои жесты, позы, говорит спокойным тоном, и вскоре ты с удивлением замечаешь, что согласен с ним, ведь он говорит только то, что ты хочешь услышать, что, как ты полагаешь, должен говорить исправившийся убийца.

Все обычно так хотят узнать, чем серийные убийцы отличаются от людей. Боюсь, ответ не понравится…

Дэвид Берковиц

Дэвид Берковиц рассказывает:

– А вам хотелось выйти на улицу с заряженным оружием в руках? Не нужно врать. Я все равно не узнаю об этом, а врать самому себе – вредно и опасно. Это первый шаг к шизофрении. Вы ведь не хотите, чтобы все пришло к этому, верно? В конце этого пути вы не найдете ничего, кроме бетонной стены тюремного изолятора… Я знаю.

Раз вы сейчас читаете это, то предположу, что вы остались один на один со своими разрушительными мыслями. Я понимаю. Очень долго мне казалось, что я – исключение из правил и статистическая погрешность, но, будь это так, моя судьба сложилась бы совсем по-другому. Серийные убийцы не волновали бы умы миллионов людей, если бы они были только лишь ошибкой природы.

Все обычно так хотят узнать, чем серийные убийцы отличаются от людей. Боюсь, ответ не понравится. Люди сопереживают убийцам, потому что чувствуют в них сходство с собой. Они хотят понять, что заставляет человека переступить грань отчаяния.

Наверное, нужно ответить на этот вопрос сразу и не держать интригу до конца книги. Он слишком простой и очевидный. Отчаяние и отсутствие надежды. Когда ты чувствуешь безысходность, все твои действия кажутся бессмысленными, а ты продолжаешь бессильно кричать, именно тогда приходит мысль о том, чтобы снять револьвер с предохранителя. Не нужно отбирать у людей надежду, именно она обычно удерживает человека от того, чтобы превратиться в монстра.

Бунты случаются только в тех тюрьмах, где содержатся пожизненно заключенные. Именно поэтому обычно у людей не отбирают право на прошение о помиловании. Оно есть даже у меня, хотя я понимаю, что мне не придется воспользоваться этим правом. Правительство слишком боится того, что может произойти после моего освобождения. Оно хорошо помнит, что случилось в прошлый раз. Люди обезумели. Они впервые увидели, что человек может выйти на улицу с заряженным оружием и убивать счастливых людей. И знаете что? Они тоже начали убивать.

В это сложно поверить, но я всегда хотел помогать, с самого детства, но общество не дало мне шанса реализоваться. Мне не удалось выдержать экзамен в пожарную службу, не получилось сделать военную карьеру, я не смог проявить себя в колледже или сделать хоть какую-то карьеру. Всего этого мне не дали сделать. Природа не дала мне яркой внешности, поэтому я не мог рассчитывать на внимание девушек, которые хотели ходить на свидания с богатыми спортсменами, а не с охранниками, которые не в состоянии обеспечить даже себя. Какая девушка обратит внимание на такого человека? Даже если кто-то и нашелся бы, вряд ли такая девушка могла вызвать у меня уважение.

Если человек вынужден каждый день проходить мимо чего-то, что ему недоступно, что он никогда не сможет себе позволить, то рано или поздно ему захочется это уничтожить. Не украсть, нет. Воровство – это искусство, способ мысли и действия, но желание уничтожить имеет совсем другую природу.

В какой-то момент все вдруг стали хиппи. Из-за каждой подворотни слышался характерный сладковатый запах, повсюду проходили вечеринки, все веселились так, как будто это в последний раз. Примерно так и было. Все мы понимали, что у нас нет шанса выбраться из нищеты, кем-то стать в жизни, поэтому люди веселились на полную катушку. Секс и наркотики стали общедоступны, но для меня все это было неприемлемо. Я рос в соответствии с традиционными ценностями, поэтому такой образ жизни был не для меня, а возможно, просто та жизнь не хотела принимать меня. Не знаю. Я каждый день проходил по одним и тем же дорогам, мимо нескольких баров, мимо улицы с заброшенными домами и общественного колледжа. Каждый день я видел сотни счастливых, влюбленных и беззаботных людей. Сотни спортивных и богатых парней, за которыми увивались ядовито раскрашенные девицы. Все эти парочки любили заниматься сексом в машине, которую парковали где-нибудь в уединенном месте в парке. Я встречал пару таких машин каждый раз, когда возвращался с работы ближе к утру.

Я был толстым некрасивым парнем, работавшим ночным сторожем в одной небольшой компании. Все, что я зарабатывал, приходилось тратить на аренду жилья. Так продолжалось год, два, три… А потом я понял, что так будет всегда. Однажды я целый месяц не выходил на работу, но ни одному человеку не пришло в голову поинтересоваться тем, где я и что со мной. Если бы я пустил себе пулю в лоб, то об этом узнали бы только в день выплаты арендной платы. Никто бы не расстроился из-за моей смерти, никто бы не заметил того, что я жил. Впоследствии, изучая книги по психоанализу, я заметил, что мое сознание решило купить оружие именно в тот момент, когда я осознал свою ничтожную значимость для этого мира. Мне кажется, что тяга к убийствам возникла во мне из желания собственной смерти. Я хотел, чтобы меня заметили, увидели и застрелили в перестрелке. К сожалению, меня и тогда никто не увидел.

После первого убийства я почувствовал власть и силу, которых никогда раньше не ощущал. В газетах стали появляться заметки о моих преступлениях, а после письма в редакцию все первые полосы газет были посвящены мне, вернее, Сыну Сэма. Я шел по улице и чувствовал, что впервые до меня есть кому-то дело, впервые я сделал что-то, что заметили, но проблема была в том, что никто не знал, что это я…

Пролог

13 июля 1977 года

Нью-Йорк как будто затаился в ожидании бури. Люди стали опасаться выходить на улицу вечером и гулять по улицам, а подземка превратилась в одно из самых опасных мест города. Представьте: вы спускаетесь по заплеванной лестнице узкого, мощенного белой глянцевой плиткой коридора, натыкаетесь на несколько особенно наглых бездомных, перепрыгиваете турникет, отдираете налипшие на ботинки листки от разлетевшихся по вестибюлю бесплатных газет, чтобы, наконец, сесть на поезд с неизменно разбитыми стеклами и бессмысленными граффити, сделанными на окнах черным маркером. Если дело происходило вечером, у пассажира было мало шансов добраться до пункта назначения без потерь.

Газеты наперебой перепечатывали слухи, домыслы и письма человека, называющего себя Сыном Сэма. Вот уже целый год он бродил по паркам, пустырям и парковкам Квинса, Бруклина и Бронкса в поисках уединившихся в тени машин с парочками влюбленных. Целый год девушки рисковали быть застреленными просто за то, что отправились на свидание.

Все эти убийства еще долго никто бы не замечал, если бы не письма, которые убийца с 44-м калибром стал присылать полицейским, а затем и журналистам, ведущим криминальную хронику в местных газетах. Одна фраза, которая содержалась в одном из таких посланий, повергла многомилионный мегаполис в состояние перманентной паники.

«А что у вас назначено на 29 июля?»

Эта фраза пугала куда сильнее, чем сами убийства. Ужас без конца, как известно, страшнее самого ужасного финала. Год назад 29 июля неизвестный человек подошел к машине, в которой сидели две юные девушки. Он присел на одно колено и выставил вперед револьвер 44-го калибра. Три пули убили восемнадцатилетнюю Донну Лауриа и ранили ее подругу.

По всей видимости, преступник планировал устроить «торжественное празднование» этой почетной даты.

Жители города выставили полиции ультиматум, потребовав поймать убийцу до этой даты, но только сейчас стало понятно, насколько беспомощна полиция перед таким типом преступников. Ни одна система в мире не заточена на поиск серийных убийц. Преступник всегда в числе самых близких, убийца всегда должен иметь мотив, возможность и связь с жертвой. Всему этому учат на первых уроках в школе полиции, и, конечно, такой подход неприменим к тем, кто убивает ради забавы. Подумать только, как сильно может один человек поставить на уши всю систему правосудия.

Роберт Мерфи, полицейский

Лиловый «Ягуар» припарковался на пустыре возле ночного клуба «Таксипо Гриль» в Бронксе. Клуб переживал сейчас не лучшие времена. Два зала обычно забивались толпой студентов близлежащего колледжа уже к шести-семи вечера, но сейчас эти залы выглядели печально. Владелец заведения уныло переключал музыкальные радиостанции, место диджея сегодня пустовало, а возле барной стойки неуклюже перетаптывались на месте несколько человек. Пара влюбленных, приехавшая сюда на «Ягуаре», очень быстро поняла, что ничего интересного здесь они не увидят. Пара ушла из бара уже минут через двадцать и уединилась на парковке.

Очень скоро из соседней машины вышел мужчина в черной спортивной куртке и кепке. Он выглядел по меньшей мере странно, учитывая сорокаградусную жару, повергшую город в ступор. Незнакомец стремительно направлялся в сторону «Ягуара». В ту секунду, когда он остановился перед окном водителя, из машины выскочил парень с пистолетом в руках.

– Полиция Нью-Йорка. Вы задержаны по подозрению в серии убийств. Ваши права…

Молодой офицер полиции задыхающимся голосом продолжал зачитывать права подозреваемого, но с каждым словом он все больше убеждался в том, что это совсем не тот, кого они искали. Парень тут же упал на колени и завел руки за голову, что свидетельствовало о том, что его арестовывали уже не раз. Лоб его покрылся испариной, а зрачки были расширены до пугающих размеров.

Из-за угла подъехала патрульная машина. Пара офицеров начала обыскивать парня. Из внутренних карманов куртки появились прозрачные пакеты с десятком розовых таблеток и легкими наркотиками натурального происхождения.

– Я просто… хотел предложить повеселиться. Просто повеселиться. – оправдывался парень.

– Отбой, это не он, – с разочарованием и презрением сказал патрульный, как будто случайно пнув мелкого дилера ногой.

Офицер, который за время этой операции под прикрытием чуть не сошел с ума от страха, только сейчас начал медленно опускать снятый с предохранителя пистолет.

Это было настоящее безумие. Каждый день несколько десятков арендованных машин выезжали в город, чтобы ловить преступника на живца. Кое-кто из офицеров предпочитал использовать манекена, изображая влюбленного в куклу в парике. Кто-то работал в паре с девушкой. По отделению даже ходила байка о том, как один офицер переоделся в девушку, чтобы работать в паре с приятелем. Все это выглядело настоящим безумием. Очень глупая и опасная операция, но как еще можно было поймать маньяка?

Роберт Мерфи, полицейский

В это же самое время на Кони-Айленде, Бруклин, другая пара молодых людей уединилась на одной из парковок рядом с пляжем. Сегодня здесь было больше людей, чем обычно. Нью-Йорк буквально изнывал от сорокаградусной жары. То и дело передавали новости о том, что кто-то упал в обморок и свалился на рельсы в метро, кому-то стало плохо в парке или за рулем. Казалось, что горячий воздух буквально плавится на глазах. Все железные конструкции, трубы, заборы и перекрытия были раскалены сейчас до своего предела. На капоте автомобиля сейчас можно было не только поджарить яичницу, но и попытаться приготовить стейк. Город превратился в консервную банку на костре. Ближе к вечеру все офисные сотрудники и рабочие старались прийти на пляж, чтобы хоть как-то снять напряжение, искупавшись в заливе. Нью-Йорк сейчас напоминал дешевую пародию на Лос-Анджелес. Миллионы людей, привыкших бороться за место под солнцем и работать по двадцать пять часов в сутки в условиях промозглого ветра, который не покидал этот город ни летом, ни зимой, сейчас вынуждены были хотя бы попытаться расслабиться и насладиться жарой. Работодатели шли на уступки и отпускали сотрудников пораньше, но люди, не привыкшие к такому, просто не знали, что делать с этим временем, и пытались расслабиться по полной за эти пару лишних часов свободы. Никакие увещевания полиции города о том, что сейчас лучше оставаться дома, чтобы дать возможность полиции спокойно искать Сына Сэма, не могли заставить людей отказаться от пары часов отдыха на пляже.

Парень и девушка в светло-сером автомобиле марки «Понтиак» сейчас были заняты друг другом. Они не заметили, как небо Манхэттена неожиданно потемнело и окрасилось малиновыми облаками заката. Внутри салона автомобиля температура сейчас была близка к пределу человеческих возможностей. Все окна машины были открыты, но это мало помогало. Разморенные дикой жарой и страстью молодые люди ни на что не обращали внимания.

Незнакомец в футболке грязно-серого цвета подошел к машине и встал напротив лобового стекла, уставившись на влюбленных. В его руках был бумажный пакет из близлежащей закусочной, который он слишком нервно мял сейчас в руках. Девушка первой заметила незнакомца и похлопала своего молодого человека по плечу, указывая пальцем на лобовое стекло.

Парень не счел этого городского сумасшедшего сколько-нибудь опасным. Либо что-то хочет продать для веселья, либо очередной извращенец. В любом случае такого легко можно будет прогнать, пригрозив полицией. Парень высунулся из окна автомобиля и самым грубым тоном, на какой только был способен, сказал:

– Вали отсюда, я сейчас…

Договорить ему не удалось. Незнакомец достал из пакета оружие и начал стрелять. Этот человек, казалось, не слышит и не видит ничего вокруг, он смотрел в одну точку перед собой и бездумно нажимал на курок.

Шум от выстрелов затерялся в раскатах грома и мерцании молний, буквально разрезавших небо Нью-Йорка на части. Самые нерасторопные жители города в панике бежали с пляжа в поисках хоть какого-нибудь укрытия от грозы. Лобовое стекло серого «Понтиака» моментально покрылось паутинкой трещин. Три зияющих дыры от пуль в стекле напоминали мух, застрявших в этой острой паутине из миллиона застывших осколков. Две пули попали в девушку, а одна, по касательной, задела парня.

Незнакомец засунул оружие назад, в бумажный пакет, удивленно посмотрел на обезображенное молниями, почерневшее небо, улыбнулся и быстрым шагом пошел к своей машине. Раненый парень от шока не запомнил лица стрелявшего. Он несколько минут бессмысленно смотрел впереди себя, ожидая скорой смерти. Только когда незнакомец скрылся из вида, парень открыл дверь машины и вывалился на бетонное покрытие парковки. Оставляя кровавые следы за собой, он дополз до другой двери машины. Когда он открыл ее, на парня буквально упала истекающая кровью возлюбленная. Слишком тихим от шока голосом парень еще долго повторял только одно слово:

– Помогите…

Дэвид Берковиц пересекал Бруклинский мост на своей машине, когда на землю упали первые капли дождя, на двадцать пять часов погрузившего Нью-Йорк во мрак. Умолкший, загнанный в угол и готовый к бою Нью-Йорк замер в ожидании первых капель грозы. И он дождался. Рано или поздно дождь проливается на город.

Первые раскаты грома прозвучали призывным набатом для всех униженных и оскорбленных, для всех, кого обидел этот жестокий и беспощадный, но хрупкий город. Кто-то поджег карусель в закрытом парке развлечений, и сейчас пожарная бригада мчалась через весь город, чтобы потушить горящие аттракционы. В Бруклине случилась перестрелка с участием бригады общественного контроля, и полицейскому патрулю пришлось выехать на место происшествия. Практически вся полиция города вот уже два месяца была занята только делом Сына Сэма. Мэр города Абрахам Бим объявил это дело приоритетом города, поэтому вся полиция вот уже два месяца работала на износ. Участок № 109 стал штабом операции «Омега», которая была занята исключительно поимкой Сына Сэма. Они буквально жили на работе, из-за чего очень скоро у полицейских начали сдавать нервы.

По радио объявили о том, что молнии вывели из строя несколько электростанций, из-за чего последовала фатальная перегрузка всех электросетей. Когда исправят ситуацию, никто сейчас сказать не мог, но было ясно, случится это не в ближайшие несколько часов. Дэвид Берковиц улыбался тому, что стал свидетелем и участником глобального погружения города во тьму.

На пути к Манхэттену стали образовываться заторы. Светофоры не работали, а тысячи людей сейчас хотели попасть на главные торговые улицы страны, вломиться в самые дорогие магазины и торговые центры премиум-класса. Дэвид успел доехать до съезда в Йонкерс, где располагалась его квартира, когда увидел, что в сторону Манхэттена начинает образовываться пробка. Он достал из бардачка бумажный пакет с револьвером 44-го калибра, проверил, на месте ли коробка с патронами, включил поворотники и развернулся, встав в только что образовавшуюся пробку. Все эти люди ехали грабить магазины на 5-й авеню, разбивать витрины, воровать, а лучше уничтожать то, на что все эти люди никогда бы не смогли заработать. Дэвид Берковиц всегда искал людей, которые бы приняли его таким, какой он есть, людей, которые стали бы для него настоящей семьей. Приемные родители так и остались для него чужими людьми, он не прижился в армии, а проповедники в церкви только и делали, что указывали на его греховность. Сейчас, в этой пробке, среди совершенно незнакомых ему людей, он чувствовал молчаливую поддержку, впервые он чувствовал себя своим.

Дэвид добрался до Манхэттена и бросил машину в одной из подворотен. Сейчас оставалось только надеяться, что его допотопный Ford не привлечет к себе лишнего внимания. Берковиц шел по улицам города и наблюдал за тем, как толпа штурмует один из крупных супермаркетов, разбивает витрины дорогого автосалона, дерется за украденные, а иногда уже пришедшие в негодность товары. Он видел сотни таких же людей, как и он сам, лишенных права голоса, увязших в нищете и безысходности, но, самое главное, лишенных надежды людей. Одни убеждали себя в том, что делают это ради семьи, другие – убеждали себя в ненависти к корпорациям, но было видно, что дикой и неуправляемой толпой движут лишь гнев и отчаяние, копившиеся в них долгие годы. Дэвид, пребывавший в своем собственном, личном, поджигающем сознание аду уже больше года, был рад тому, что в этот же мрак погрузился и целый город.

Больше ста тысяч людей участвовали в беспорядках. Больше тысячи поджогов за ночь. Пожарные не успевали потушить, как появлялось десять новых вызовов. В городе объявили чрезвычайное положение, вся полиция города вышла на работу, но что они могли сделать? Если вы выключаете свет, люди начинают красть. Особенно если это очень голодные люди.

Крис Пальма, житель Бронкса

Хватаешь четверых-пятерых, их место занимает сотня. Как только мы появлялись, те, кто не занимался непосредственно грабежом, свистом предупреждали мародеров. Все, что было в наших силах, – это отогнать их от магазина, а они тут же бежали в другой, в соседнем квартале.

Роберт Мерфи, полицейский

Когда в окнах зажегся свет, перед глазами людей предстал уже совсем другой город, рядом с ними были уже совсем другие люди. Сообщение о стрельбе на Кони-Айленде никто даже регистрировать не хотел.

– «Понтиак»? – недовольно поинтересовался дежурный. – Посмотрите вокруг, весь город в чертовых угнанных «Понтиаках».

1. Шанс

Бронкс, 1953–1960 гг.

Двухэтажный кирпичный дом в районе Саундвью в Бронксе, расположенный неподалеку от ветки метро, казался Натану и Перл Берковиц пределом мечтаний. Это, конечно, не Манхэттен, но район вполне приличный, да и магазин Натана всего в паре домов отсюда. Они с Перл долго шли к этому счастью. Иногда им начинало казаться, что слишком долго. Пара познакомилась на исходе Второй мировой на одном из праздников, которые устраивала еврейская община. Робкая девушка с большими выразительными глазами на худом, уставшем от голода лице сразу привлекла внимание Натана, и с тех пор они были вместе.

Натан Берковиц пообещал себе, что его жена никогда не будет знать голода, и с тех пор всеми силами старался обеспечить им счастливое будущее. Сменив не один десяток работ, ему все же удалось накопить на открытие крохотного магазинчика на задворках Бронкса. Даже в благополучные 1950-е район был ужасным. То и дело случались кражи и перестрелки, а в местных барах заседала итальянская мафия, которая с презрением относилась к Натану. Натану пришлось вложить все свои сбережения, чтобы арендовать помещение получше. Какое-то время они жили прямо в магазине, а потом арендовали комнату на втором этаже соседнего здания. Жизнь постепенно налаживалась, и Перл все сильнее мечтала о детях, но ей никак не удавалось забеременеть. Это буквально сводило Перл с ума, а Натан страдал, видя наворачивающиеся слезы жены каждый раз, когда они проходили мимо детской площадки. Юная еврейская девушка в 1950-х годах могла мечтать лишь о большом доме, наполненном детскими голосами. Дом они вскоре все-таки приобрели. Первый взнос по ипотеке стал для них серьезным ударом по бюджету, но бизнес развивался, и они кое-как выдержали это испытание.

Натан испытывал радость и гордость всякий раз, когда вечером шел с работы по знакомой улице, на которой все его знали. Дверь ему открывала прекрасная Перл в неизменно скромном платье и с уложенными в аккуратные локоны темными волосами. Если бы только не отчаянное желание Перл забеременеть, они бы были самой счастливой парой на свете. Впрочем, именно эта навязчивая идея спасла девушке жизнь.

Летним вечером 1952-го года Перл не встретила Натана после работы. Мужчина нашел жену плачущей в ванной комнате. Сразу было понятно, что что-то произошло, но девушка наотрез отказывалась говорить. Натан опустился на бортик ванной и стал гладить девушку по спине. Он так и сидел, не зная, что сказать, пока наконец Перл не призналась. У нее обнаружили рак груди. Нужно срочно делать операцию, которая даже если и пройдет удачно, навсегда лишит ее возможности иметь детей.

Они совсем недавно оформили медицинскую страховку, которая могла покрыть часть расходов на лечение, но Перл не хотела лечиться, она хотела дом, наполненный веселыми детскими голосами.

– Без тебя я жить не смогу. Если ты не можешь жить без детей, то давай заведем ребенка, но только если ты начнешь лечение, – сказал наконец Натан после очередного их спора.

– О чем ты только говоришь? У меня не будет детей! – разрыдалась девушка.

– О сотнях и тысячах младенцев, которых рожают шестнадцатилетние девушки. Таких в любом приюте полно. Даже в нашей еврейской общине то и дело говорят об очередном ребенке-трагедии.

То лето стало самым сложным испытанием в их жизни. Перл сделали мастэктомию. Лишиться груди для столь юной девушки – непосильное испытание. Она наотрез отказывалась раздеваться перед мужем, все больше закрывалась и все чаще молчала по вечерам. Ей нужно было пройти курс химиотерапии, но у нее попросту не хватало на это сил. Натан буквально заставлял ее идти в больницу, но девушка продолжала буквально таять на глазах.

В тот момент их спасли дети, о которых Натан стал разговаривать все чаще. Он предлагал Перл съездить в детский приют, часто обсуждал с кем-то из еврейской общины детей, оставшихся по тем или иным причинам без родителей. У Перл всякий раз загорались глаза, но блеск этот угасал, когда она узнавала о возрасте ребенка. Ей нужен был младенец, которого она бы выносила, которого нужно было кормить грудью, но все это было теперь недоступно для нее.

Уловка Натана удалась. Разговоры о детях буквально вытащили Перл из могилы. В начале октября 1952-го года она окончательно пошла на поправку и занялась переустройством дома. Раз уж они решили взять ребенка из приюта, им нужна полноценная детская комната.

Время шло, но детские голоса в их доме так и не зазвучали. Соседи сочувственно качали головой всякий раз, когда видели пару вместе, а на каждом празднике в их общине кто-то обязательно задавал болезненные и бестактные вопросы. Летом 1953 года на очередной бар-мицве[1] ребенка их друзей одна из женщин-активисток, которые всегда появляются в таких организациях, неожиданно сказала Натану о том, что недавно к ним обратилась женщина, которая хочет отдать своего ребенка сразу после рождения.

– …Она похожа на Перл как две капли воды, а ребенок должен родиться уже на днях, – закончила свой рассказ женщина.

Спустя две недели Натан с женой уже неловко топтался у дверей родильного дома для незамужних девушек. Это место не внушало доверия. Повсюду сновали медсестры с каменными лицами. На окнах кирпичного здания были внушительные решетки, а отчаянный детский плач проникал на улицу даже сквозь толстые стены старинного здания. Тут никто не был рад появлению этих малышей на свет. Все эти дети от рождения были лишними. Они появились по ошибке, случайности или вследствие насилия. Кое-кого из младенцев молодые матери все же забирали. Такие малыши были обречены с рождения узнать о том, что испортили жизнь своей матери. Большинство же младенцев оставались здесь до появления приемных родителей.

Пожилая мрачная медсестра вынесла им закутанного в серую пеленку младенца и аккуратно передала сверток Перл. Ребенок спал. Он действительно был очень похож на них, по крайней мере, настолько, насколько младенец может быть на кого-то похож. У него были черные вьющиеся волосы, как у Перл, и выдающийся нос, как у Натана.

– Это наш шанс, – шепнул Натан жене и неловко улыбнулся спящему младенцу.

В 1950-х годах усыновить ребенка из приюта было достаточно просто. Уже через пару дней они забрали младенца навсегда, а еще через месяц все документы на усыновление были готовы. Биологическая мать назвала его Ричард Дэвид. Перл и Нат хотели сохранить ребенку что-то настоящее, поэтому они решили поменять местами первое и второе имя и назвали ребенка Дэвид Ричард Берковиц.

Заметив появление младенца в тихом доме семьи Берковиц, соседи понимающе улыбались. Здесь все любили тихую еврейскую пару, которая так же, как и все, отчаянно пыталась выбраться из нищеты, бремя которой вынуждены нести все эмигранты.

Магазин бытовых мелочей Натана Берковица стал процветать с тех пор, как он добавил к своему ассортименту сувениры и открытки, на которых крупными буквами было написано «Нью-Йорк». Их дом в паре кварталов отсюда теперь был наполнен звуками, а жизнь постепенно налаживалась. Натана несколько пугало, что в нескольких кварталах от их дома стали строить социальное жилье, которое всегда сулило неприятности местным жителям, но во всем остальном жизнь казалась вполне счастливой.

Ребенок постепенно рос, радуя родителей своими первыми успехами. Натан относился к Дэвиду спокойно и немного равнодушно. Если бы его спросили, он бы, конечно, сказал, что любит малыша, но на деле он относился к нему как к необходимому условию для счастья жены, а вот Перл он действительно любил.

Мне кажется, что если бы у меня был брат или сестра, то моя жизнь могла бы сложиться по-другому. У всех, кого я знал, они были, но родители говорили, что слишком стары для еще одного ребенка.

Дэвид Берковиц

Родители не обязаны любить своих детей. Об этом редко говорят, но такое часто происходит. Ребенок появляется в семье. Родители начинают механически исполнять свои обязанности, но далеко не всегда испытывают к нему ту истинную и безусловную любовь, о которой любят писать в псевдопсихологических нью-эйдж книжках. Перл совсем недавно перенесла операцию, из-за которой перестала чувствовать себя женщиной. Ей казалось, что болезнь изуродовала ее, превратила в подобие человека. Она ненавидела свое отражение в зеркале, а теперь в этом зеркале отражался еще и ребенок, с которым она не была знакома. Чужой ребенок. Еще ни разу реализация маниакальной сверхидеи не сделала человека счастливым. Перл верила, что появление ребенка кардинально изменит ее жизнь, вот только это был не тот ребенок.

Никто и никогда бы не смог обвинить женщину в том, что она плохо относилась к своему приемному сыну, однако в душе она еще очень долго не могла перестать считать его приемным. Всякий раз, когда ребенок плакал, она приходила к нему и успокаивала, но не брала на руки, не обнимала. Спустя месяц, два и даже год между Перл и Дэвидом существовал какой-то барьер, который приемная мать никак не могла преодолеть. Она, а вслед за ней и Натан старались никогда не повышать на ребенка голос, а спокойно объяснять, почему именно так делать нельзя, а вот так можно. Ребенок принимал такое поведение за равнодушие, а это самое страшное. Если ребенку не удается получить достаточное количество внимания, он обычно прибегает к слезам, когда и это не работает, он начинает совершать плохие поступки. Уж это точно привлечет внимание.

Дэвиду не нравилось посещать синагогу и еврейское общество, в которые они ходили регулярно. Там приходилось сидеть тихо и соблюдать правила, да еще к тому же он все время чувствовал, что ничего здесь не знает и не понимает. Каждый ритуал состоял из тысячи нюансов, знание о которых ребенку не передается по наследству, но Дэвиду казалось, что все кругом знают куда больше, чем он. На каждый вопрос, который у него возникал, ответ, кажется, знали все присутствующие кроме него. Чуть позже к этому неприятному чувству отверженности прибавилось еще и плохое отношение сверстников к нему. Конечно, в синагоге никто не бил, не задирал и не ставил ему подножек. Матери тщательно следили за тем, чтобы дети здесь прилично себя вели. Однако во всех играх Дэвид оказывался лишним и не нужным. Особенно трудно приходилось на праздниках бар-мицвы. На праздник по случаю взросления мальчика (тринадцатилетие) обычно приглашали всех детей из еврейского квартала независимо от их возраста.

Празднование обычно проходило у кого-то дома или в большом семейном кафе неподалеку. Дети помладше собирались в одном углу зала, а мальчики постарше вместе с виновником торжества либо отгораживались в другом углу, либо старались смешаться со взрослыми. Шестилетнему ребенку сложно смешаться со взрослой аудиторией, а в детские игры его не принимали, называя найденышем и приблудышем. В еврейской общине все знали о том, что Дэвида усыновили, да Берковицы и не собирались скрывать этот факт, не предполагая, что для ребенка это грозит дополнительными трудностями. Женщины из общины с удовольствием обсуждали приемного сына семьи Берковиц, не стесняясь присутствия рядом своих детей. Никто из них не осуждал семью за усыновленного ребенка, но вот приводить его в общину им казалось неправильным.

– Мало ли какого он рода и племени, ребенок не еврей, зачем ему здесь присутствовать? Никто не против, пусть усыновляют хоть весь приют, но зачем им прививать эту культуру.

– Ты видела ребенка? Он точно еврей.

– Мы ничего не знаем о его матери. Если мы не знаем его предков, он опасный человек…

Такие разговоры повторялись раз за разом. Дети во всем этом понимали только то, что Дэвид здесь чужак, которого непонятно зачем привели в их братство. Именно это они и говорили ему, когда ребенок хотел, чтобы его взяли в игру. Дэвид злился, сжимал кулаки и плакал до тех пор, пока ему не сказал это мальчик, который был на год младше его. Худой, субтильный ребенок, шею которого можно было бы обхватить двумя пальцами, говорил сейчас массивному, полному Дэвиду, что тот не достоин быть участником игры.

В следующую секунду Дэвид уже набросился на ребенка с кулаками. Это заметила мать ребенка, которого сейчас избивали, и начала кричать. Весь дом, в котором проходил праздник бар-мицвы, тут же поднялся на уши. Натан и Перл прибежали на второй этаж и с ужасом наблюдали за тем, как кто-то из мужчин разнимает детей.

Мужчина, разнимавший драку, огляделся по сторонам. Увидев в толпе родителей Натана и Перл, он подвел к ним Дэвида, которого держал сейчас за шиворот.

– Простите, нам пора, – процедил сквозь зубы Натан.

Они наспех попрощались со всеми и ушли. Тем вечером дома разгорелся гигантский скандал. Перл настаивала на том, что нужно было выяснить, в чем было дело, а Натан хотел немедленно наказать ребенка.

– Больше мы не поведем его в общину, – сказал наконец Натан. – Все и так шепчутся, что он усыновленный.

Перл еще что-то говорила, но Натан уже включил телевизор и уселся на диван, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Дэвид, все это время сидевший в углу, подождал еще какое-то время, а потом все же решился подойти к отцу и спросить:

– А что значит «усыновленный»? Это болезнь?

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс,1978 г.

– Что ты почувствовал, когда нашел эти бумаги? – спросил психиатр Дэвид Абрахамсон, когда Дэвид закончил рассказ о своей семье. Сидящий напротив него Дэвид Берковиц выглядел безобидным толстяком-неудачником. Сколько бы психиатр ни работал, его каждый раз завораживал тот момент, когда пациенты рассказывали о своем детстве, моментально превращаясь из взрослых, иногда даже убеленных сединами людей в дошкольников.

– Я почувствовал себя чужим. Знаете, все встало на свои места. Я всегда чувствовал себя чужим и лишним, всегда не понимал родителей. Когда нужно было идти в синагогу, мог заплакать, потому что чувствовал, что не имею полного права там находиться. Не поймите меня неправильно, я не виню в этом родителей, они очень меня любили, но как бы то ни было, это все равно любовь к чужому ребенку, понимаете, о чем я?

– Я не обвиняю, – пожал плечами психиатр, с интересом наблюдая за мимикой и жестами пациента. Дэвид явно получал удовольствие от беседы. Так могут вести себя только те, кому не хочется что-то забывать. Любой человек, которому предлагают вспомнить неприятный период жизни, начинает чувствовать дискомфорт.

– Они меня любили! У меня было счастливое детство!

Дэвид начал убеждать врача, сидящего перед ним, в очевидных вещах. Берковиц попал в любимую ловушку доктора Абрахамсона. Дэвид, несомненно, понимал, зачем ему нужны эти беседы. У него были свои мотивы и интересы. Психиатрическая больница закрытого типа – это особое место. Основным ее профилем всегда была судебно-психиатрическая экспертиза преступников. Врачи здесь должны были не только слушать пациентов, наблюдать за ними и оказывать соответствующее лечение, в первую очередь они должны были отсортировать то, что говорили им пациенты. Для любого психолога важно понимать, что за человек пришел к ним на прием и каким он хочет казаться, но в случае с судебной экспертизой каждое сказанное слово могло навсегда изменить жизнь человека. Каждый пациент означал для врача новую шахматную партию, в которой самым главным было заставить пациента забыть о том, с кем он играет. Разговор с психиатром – это всегда разговор с самим собой. Задача врача в данном случае была заставить человека не врать самому себе. Сейчас Дэвид, как кажется, забыл о том, где находится, и говорил искренне.

Узнав об усыновлении, он почувствовал себя фальшивым. Сначала разозлился, а потом стал обладателем постоянно растущего чувства вины, которую ничем нельзя загладить. Такая вина сначала заставляет человека лебезить и заискивать с благодетелем, а затем приводит к обратному, человек начинает стремиться к саморазрушению.

Дэвид Абрахамсон

В годы Второй мировой войны психоаналитик Рене Шпиц заметил, что дети, которые с рождения были отделены от матери и долгое время пребывали в государственном учреждении, чаще других умирают. Такие дети казались более слабыми, недостаточно физически и психически развитыми, в них как будто отсутствовала воля к жизни. Они с рождения не чувствовали себя нужными, жили в состоянии постоянного дефицита зрительного и тактильного контакта с одним человеком. Впоследствии, если такие дети выживали, они хуже развивались, учились, имели серьезные проблемы с социализацией и построением личных отношений. Этот феномен получил название госпитализма и стал активно изучаться психиатрами, в том числе и по той простой причине, что организовать наблюдение за детьми в доме малютки или интернате было не так уж сложно, а недостатка в таких детях после Второй мировой в государственных учреждениях не было.

Впоследствии выяснилось, что развитие госпитального синдрома стартует в момент рождения. Появляясь на свет, ребенок переживает сильнейший стресс и дезориентацию. Инстинкт самосохранения заставляет его безгранично и абсолютно полюбить человека, от которого зависит его жизнь, то есть свою мать. Уже намного позже выяснилось, что критически важными здесь становятся первые минуты жизни. Дети, которые по каким-то причинам не могли провести первые минуты жизни с матерью, впоследствии демонстрировали признаки госпитализма, даже несмотря на то что в дальнейшем воспитывались собственной матерью. При этом дети, которые в первые месяцы своей жизни воспитывались в семье, часто не демонстрировали признаков госпитализма, даже если большую часть жизни проводили в приюте.

Дэвид Берковиц оказался в числе тех несчастливцев, от кого отказались еще до рождения. Его родная мать не захотела даже увидеть своего ребенка, опасаясь того, что привяжется к нему. Первые несколько дней жизни он провел в больнице, не имея возможности учиться узнавать лица, привязываться к людям. Это оказало на него сильное влияние, но еще фатальнее оказалась новость об усыновлении, которая обесценила все годы общения с родителями, все праздники и объятия. Он стал осознавать и постепенно укрепляться в мысли о том, что он ненастоящий, фальшивый, усыновленный ребенок, которому не суждено стать любимым, нужным, а главное, настоящим человеком.

2. Человек, которого легко обмануть

1960–1967 гг.

С тех пор как Дэвид узнал значение слова «усыновленный», он стал чувствовать себя чужим в этой семье. Когда Натан и Перл что-то обсуждали, он старался теперь больше не встревать в разговор. Никогда больше он не бросался на шею отцу, когда тот приходил с работы, уворачивался от поцелуя на ночь от Перл. Ему начало казаться, что он не имеет на все это права. Это для настоящих детей, а не усыновленных.

В пять лет, как и полагается, Дэвида отдали в начальную школу. Ему не нравилось ходить туда, но учителя о нем всегда отзывались положительно. Вполне послушный мальчик, который легко схватывал все, о чем говорил учитель. Рисовал Дэвид плохо, по крайней мере, его одноклассники считали, что ужасно. Математика, чтение или основы науки ему давались очень легко. Проблемы начинались с заданиями, в которых нужно было работать в команде или выбрать себе пару для исполнения проекта. В таких случаях Дэвид говорил, что он сам себе команда, и готовил проект в одиночку. На строительство всех этих городков, домиков для птиц или конструкторов уходило втрое больше времени, чем у остальных детей, но Дэвида это не тревожило. Обычно ему садилась помогать Перл, и они долгими вечерами лепили и мастерили что-то. Дэвид очень любил такое времяпрепровождение и часто требовал переделать что-то уже сделанное для того только, чтобы еще пару вечеров провести с матерью. Ему было неловко просить мать уделить ему время, это казалось унизительным и жалким, а тут был вполне понятный повод.

С началом средней школы Перл стала меньше интересоваться делами Дэвида. В то время считалось, что родители не должны помогать детям с уроками, даже если те сильно просят. Считалось, что нужно дать ребенку некоторую свободу принятия решений.

Дэвид неплохо учился и сумел правильно себя поставить в классе. Он был молчаливым и неповоротливым, но умел посмотреть на человека так, что ему становилось не по себе. Его не волновало то, что считают о нем учителя, поэтому он легко мог посреди урока бросить какой-то резкий комментарий или пошутить. В старших классах это было нормой, но от десятилетних детей ничего подобного учителя попросту не ждали. Тем не менее успеваемость у него была хорошая, а с тех пор, как его приняли в бейсбольную команду, вопрос о его отчислении уже больше не поднимался. Благодаря своей комплекции он превратился в лучшего нападающего школы. Он умел сконцентрироваться и пробежать на позицию, даже не обратив внимания на противников, не попытавшись сделать маневр и обежать. Он просто сметал всех на своем пути, но достигал цели. После пары побед их команды его зауважали все. Он так и не завел близких друзей, не влился ни в одну компанию, но и задирать его никому в голову не приходило. Впрочем, мальчику от этого легче не становилось. Он чувствовал себя выброшенным и отверженным. Приходя в школу, он видел одноклассников, разбившихся по группкам, но его ни в одной из них не ждали. Можно было, конечно, подойти и с кем-то поговорить или сыграть во что-нибудь, но Дэвиду казалось, что всякий раз, когда он уходил, его начинали обсуждать или смеяться над ним. Так и было. В компании всегда обсуждают лишнего человека. Дэвид был лишним везде. Даже дома он чувствовал, что не имеет права подойти к матери, потому что он «усыновленный». Своего рода отдушиной были только тренировки по бейсболу. Вот там он действительно нужен. У тренера начиналась паника всякий раз, когда Дэвид по каким-то причинам не мог прийти на тренировку.

Дэвид оказался гениальным бейсболистом, без всяких скидок. Он мог позволить себе не заниматься вообще, потому что учителя знали, что это самый ценный спортсмен школы. Когда он выходил на поле, все понимали, что мы победим. Его уважали за это.

Ленни Шварц, одноклассник Дэвида Берковица

Бронкс жил своей жизнью. Дети придумывали развлечения, гуляя по широким, застроенным двух- и трехэтажными зданиями улицам. Неподалеку работало несколько заводов, но недавно они закрылись из-за очень высокой аренды. Дети тут же приспособили эти заброшенные здания под огромные детские площадки, которые казались им куда более привлекательными, чем любой «Диснейленд».

Нью-Йорк постепенно утрачивал тот лоск, который появился на нем в период благополучных 1950-х. Все чаще на улицах случались перестрелки, драки и грабежи. Правительство города всеми силами старалось удержать контроль над городом, но это было сложно сделать в условиях постоянного сокращения бюджета, а следовательно, и сокращения штата полиции.

Неработающие заводы давно превратились уже в памятники ушедшей эпохе, а вместе с ними стали пустеть и близлежащие дома. Район все еще считался дорогим, но люди постепенно стали уезжать отсюда. Владельцам сложно было содержать квартиры, а арендаторы не стремились здесь жить. Обычно в невзрачных шестиэтажных домах по соседству с заводом селились рабочие заводов, так как им было удобно отсюда добираться на работу, но здесь больше не было работы. Постепенно в этих домах окно за окном стал гаснуть свет.

По соседству с Мэрлоуз-авеню, на которой у отца Дэвида был магазин, стали строить социальное жилье, в которое стали переселять безработных и нуждающихся людей. В тихом районе, где любили селиться представители еврейской диаспоры, все чаще случались выстрелы и ограбления. Люди стали искать возможности переехать в другое место. Родной для Ната и Перл Бронкс превращался в разрушенное и криминальное место.

Кварталы по соседству с заводами стали заселять бездомные и нелегалы, которые жили там без света и тепла. Проходя мимо этих домов, можно было увидеть, как на первом этаже несколько бездомных греются возле разведенного в импровизированной чаше костра в центре комнаты. Повсюду здесь валялся мусор, который некому было вывозить. На дорожках возле этих домов могли валяться использованные шприцы, презервативы и тонны окурков, которые обычно собирали подростки и бездомные, не имея денег на сигареты.

Родители просили своих детей обходить стороной эти дома, опасаясь за их безопасность, но «опасная зона» постепенно расширялась. Начавшись в одном месте, разрушение имеет свойство распространять сферы своего влияния. Бездомным нужно где-то покупать или красть продукты, где-то добывать деньги. Они раздражали жителей социальных домов по соседству. Всех этих людей можно было встретить по дороге домой от станции подземки или автобусной остановки. Один или два бездомных обычно вызывают жалость, когда их сотня, они могут рождать лишь страх вперемешку с ненавистью.

Дэвид полюбил гулять в этом районе. Его школа находилась в нескольких кварталах от дома, поэтому добираться туда нужно было на автобусе. Это всегда очень раздражало его, так как большинство одноклассников жили прямо возле школы и им не приходилось тратить время на дорогу до дома. С другой стороны, это обстоятельство давало ему больше свободы действий. Если остальным детям нужно было изворачиваться и искать возможность вырваться из дома, чтобы поболтаться по торговому центру или потратить деньги в игровом клубе, то Дэвиду не нужно было что-то придумывать. В десять вечера он должен был быть дома, во всем остальном он был свободен делать что угодно. Правда, к играм в клубе и кафе в торговом центре он был равнодушен. Для таких развлечений нужна компания, а для того чтобы бродить между заброшенных и захваченных домов, не нужно никаких напарников.

В шестом классе они приступили к изучению основ химии. Чтобы развлечь учеников, преподаватель устроил работу по созданию простой самовоспламеняющейся жидкости. Конечно, рискованный шаг, но дети тут же прониклись любовью к сложной, но увлекательной науке. Естественно, весь следующий месяц дети с азартом в глазах мастерили свои доморощенные «коктейли Молотова». Дэвид не участвовал в обсуждениях, но стал часто закрываться в гараже с отцовскими инструментами и банками с растворами и бытовой химией. Дома с этим никогда не было недостатка, так как в магазине Ната продавалась бытовая химия и кое-какие средства для автомобилей. Всего этого вполне достаточно, чтобы смастерить небольшую бомбу. Конечно, всегда был риск, что продавец заподозрит в чем-то плохом школьников, покупающих моющее средство для столового серебра или какое-то удобрение для цветов, но у Дэвида здесь был большой бонус. Он мог просто прийти в магазин отца и взять все, что ему вздумается.

Вскоре опыты дали свой результат, и Дэвид пришел в школу с бутылкой зажигательной смеси в рюкзаке. Весь день он сидел на занятиях, осознавая свою значимость и важность. Всякий раз, когда учитель окликал его, на лице Дэвида появлялась блуждающая улыбка. Как будто он представлял себе в этот момент то, как использует содержимое рюкзака. После занятий он пошел в небольшой закуток между зданием школы и баскетбольной коробкой. Здесь обычно собирались все подростки, чтобы решить, как проведут этот день. Здесь курили первые сигареты, употребляли первый алкоголь и, конечно, придумывали себе неприятности на голову. Дэвид приходил сюда редко. Он не чувствовал, что имеет право сюда приходить, хотя никому не приходило в голову ему в этом препятствовать. Были ребята, над которыми издевались, но Дэвид относился к категории тех, кто бьет, а не к тем, кому достается. Надо признать, что, когда подростку выдавалась возможность проявить свою силу, он удивлял всех своей жестокостью. Дэвиду было приятно то немое восхищение вперемешку с ужасом, с которым одноклассники наблюдали за ним. Ради этого он мог избить до полусмерти кого угодно или, как в этот раз, кинуть бутылку с зажигательной смесью в несколько мусорных баков в сотне метров от места, где стояли подростки.

Бутылка с зажигательной смесью свою роль выполнила. Дэвида зауважали еще больше. Теперь он приобрел в коллективе новую уникальную ценность. Раньше он чувствовал себя нужным только на тренировках по бейсболу, теперь же он приобрел для себя новое качество – теперь его считали опасным химиком, с которым можно было пойти и повеселиться, поджигая мусорные кучи в опустевших и криминальных кварталах Бронкса.

Нат все больше времени проводил на работе, а Перл в последнее время стала часто куда-то уезжать на неделю или две. Женщина все время выглядела уставшей и изможденной, поэтому Дэвид даже не решался к ней подойти. Если ребенку не хватает внимания, он начинает кричать и колотить кулаками по полу. Родители закрывают руками уши и объясняют себе трудный характер тяжелой наследственностью. Он ведь не «настоящий», а «усыновленный». В этой ситуации у ребенка есть только два пути: или оголтело стараться быть «правильным мальчиком» и, словно, хороший пес, приносящий тапочки, приносить из школы хорошие оценки, выслуживаться перед учителями, одноклассниками и родителями, или поджечь здесь все к чертовой матери. Это уж точно заставит их обратить на тебя внимание. Как ни странно, но это работает.

Я никогда не чувствовал себя свободно рядом с другими людьми. Передо мной и миром всегда было нечто вроде стеклянной стены, через которую я пытался достучаться до других, но по-настоящему близких людей, в том смысле, какой обычно в это слово вкладывают, у меня никогда не было.

Дэвид Берковиц

Вечером 1963 года в дверь дома, в котором жили Берковицы, постучали. На пороге стоял мужчина в форме полицейского. Он держал за плечо поникшего и перепуганного Дэвида.

– Забирайте вашего сына и следите за ним получше, – хмуро сообщил мужчина, подталкивая Дэвида к приемной матери.

– Что случилось? – спросила перепуганная женщина.

– Поймал его возле свалки. Поджигал мусор, а рядом другие дети были. Был бы постарше, уже бы в камере сидел, – пояснил мужчина. Последнюю часть фразы он явно адресовал Дэвиду, который и так уже был готов заплакать.

– Какой ужас! Если бы свалки не было, он бы ничего не поджигал, – тут же нашлась женщина. Как хорошая еврейская мать она точно знала, что всегда должна быть на стороне своего сына.

– Если вы знаете место, где нет свалок, вам стоит туда переехать, – недовольно бросил мужчина на прощание, развернулся и пошел к своей машине.

Возможно, не желая того, полицейский дал Перл хороший совет. Все их соседи уже купили себе жилье в других местах, почти все друзья разъехались по разным частям города. Недвижимость в этом районе Бронкса стремительно падала в цене, а улицы становились все более опасным для детей местом. Проблема заключалась в том, что Берковицы не могли себе позволить переехать из-за магазина Ната. Бизнес имеет свойство отбирать все время и силы. Конечно, мужчина давно уже не сам стоял за прилавком, но с появлением продавцов времени и сил на бизнес стало уходить еще больше. Нат Берковиц, как и абсолютное большинство владельцев маленьких контор, вынужден был практически жить в своем магазине, поэтому переезд означал бы для них открытие нового магазина, а к этому никто из них не был готов.

После того случая мама отвезла меня к психологу. Она возила меня к нему еще в детстве, хотя ехать к нему нужно было через весь город. Не могу сказать, что эти сеансы как-то помогли мне, но это всегда было увлекательно.

Дэвид Берковиц

В начале 1964-го года весь Бронкс украсился огромными растяжками с рекламой нового жилищного комплекса Co-op city. Строительство велось уже несколько лет, и сейчас можно было видеть, как на набережной, напротив Пэлхем-Бэй Парка, растет новый и прекрасный город. Листовки, которые раздавали чуть ли не возле каждой станции метро, гласили, что этот комплекс должен стать «лучшим местом для жизни». Это был гигантский район с улицами, бульварами, парками и сотней огромных многоэтажных домов, построенных по самым современным технологиям строительства. Никаких больше проблем с канализацией и отоплением, никаких свалок и кварталов заброшенных домов, никакой преступности и социального жилья. Впрочем, самое главное, что этот комплекс располагался всего в трех милях от магазина Ната. Переезд в квартиру Co-op city означал бы, что магазин вполне может остаться на прежнем месте. Конечно, это будет значить, что на дорогу теперь придется тратить вдвое больше времени, но зато во всем остальном этот комплекс начинал казаться идеальным местом для переезда. К тому же по телевидению в те дни день и ночь рассказывали про убийство Китти Дженовезе, произошедшее в Квинсе. Двадцативосьмилетняя Китти Дженовезе возвращалась домой со смены в ресторане. На часах было около трех ночи, когда девушка подъехала к своему дому. Чтобы зайти домой, девушке нужно было свернуть в проулок и подняться по лестнице, но в ту секунду, когда она подошла к углу дома, на нее сзади напал Уинстон Мозли. Темнокожий мужчина нанес ей несколько ножевых ударов, когда кто-то высунулся из окна и крикнул, чтобы тот оставил девушку в покое. Мозли тут же испугался и убежал, а Китти, пошатываясь, пошла ко входу. Возле лестницы, ведущей в ее квартиру, ей стало совсем плохо, и она легла на асфальт, чтобы отдышаться. Мозли тем временем колесил по району в поисках жертвы. Отдышавшись, он решил свернуть на ту же улицу, где только что был, и посмотреть, как там девушка. Мужчина увидел ее лежащей на асфальте, но еще живой. Он почувствовал, как в его крови прибавилось адреналина, и бросился на девушку. Китти в ужасе пыталась защищаться, но теперь уже любое сопротивление было бесполезно. Мозли изнасиловал Китти, а затем нанес ей несколько десятков ножевых ранений, но никто из наблюдавших за всем этим соседей так и не попытался остановить его. Только когда Мозли уехал с места преступления, оставив девушку истекать кровью, кто-то догадался позвонить в полицию. Девушка скончалась по дороге в больницу, а Мозли поймали через несколько часов. Оказалось, что он уже не раз убивал и насиловал девушек, о чем рассказал даже с некоторой долей гордости. Поразительным в этой истории было только одно обстоятельство: за произошедшим наблюдало 38 свидетелей, но никто не попытался ничего сделать.

Когда убийцу задержали, шеф полиции Альберт Сидман спросил его, как он осмелился напасть на женщину при таком количестве свидетелей, психопат спокойно ответил: «я знал, что они ничего не сделают, люди никогда не делают».

Джеральд Такушан, социальный психолог

Газеты несколько месяцев подряд смаковали подробности этой истории, рассуждая об аморальности и безразличии современного общества. Впрочем, для Перл Берковиц эта история имела несколько иной смысл. Она как будто убедила женщину в том, что нет никакого смысла уезжать из Бронкса. Нью-Йорк – опасный город. Квинс, который вроде бы теперь считался чуть более безопасным местом, ничем не лучше. А вот новый Co-op city, согласно рекламе, должен был стать местом намного лучшим, чем Манхэттен.

По задумке администрации города, это место должно было решить проблему жилья для людей со средним и низким достатком. Здесь нельзя было купить апартаменты в полном смысле этого слова, но за пару-тройку тысяч долларов можно было взять квартиру в найм. Для этого нужно было доказать свои платежеспособность и добропорядочность. Одинокие люди, безработные или имеющие проблемы с законом не могли претендовать на жилье в этом районе города. Здесь не должны были жить бедные и безработные. По задумке место должно было стать идеальным вариантом для скромной семьи со средним достатком. Таким образом, Берковицы могли выгодно продать свои апартаменты в Бронксе, купить квартиру в новом районе, в котором будет чисто и безопасно, и даже выгадать несколько тысяч долларов на сделке.

Нат согласился с женой, и они написали заявление с просьбой принять их в жилищный кооператив. Оказалось, что решения придется ждать несколько месяцев.

– Так будет лучше для Дэвида. Ребенок повторяет то, что видит на улицах. Мы не можем быть для подростка ориентиром во всем. Он видит, что другие поджигают мусорные баки, и повторяет за ними, – увещевала женщина.

Мужчина не хотел ждать несколько месяцев решения кооператива. Строго говоря, в Нью-Йорке всегда было мало мест, где можно просто приобрести жилье, не получая согласия соседей или управления. Разве что с социальным жильем все было проще, туда селили всех, кто сумел доказать, что нуждается в жилье. Если же человек решался приобрести жилье по ипотечному договору, ему нужно было получить не столько согласие банка, сколько документы, подтверждающие, что другие жильцы дома не против соседства с ним. Co-op сity, очевидно, держал интригу. Компания, строящая комплекс, подогревала ажиотаж вокруг своего проекта не столько благодаря рекламе, сколько благодаря невозможности получить согласие на покупку. Человек видел рекламу, звонил в офис компании и узнавал, что в лучшем случае через год ему дадут ответ, имеет ли он право переехать в это удивительное место. Это заставляло жителей города говорить о строящемся районе намного больше, чем это происходило с другими районами новой застройки. Обычно на сбор документов и разрешений у человека уходило не больше месяца, сейчас период ожидания мог растянуться на неопределенный срок.

Впрочем, Дэвид не вполне понимал проблемы своих родителей. Через несколько недель ему должно было исполниться тринадцать лет. Наступало время перемен, к которым он совершенно не был готов, и, как и свойственно детям, всеми силами старался сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему. Это был последний год его обучения в средней школе. В следующем году ему предстояло покинуть школу № 77 на 172-й улице. Ученики должны были разбрестись по разным школам Бронкса, а кое-кто даже собирался поступить в элитные заведения на Манхэттене. Молчаливый подросток с последней парты в ряду в такой ситуации имеет очень высокий риск оказаться в числе изгоев, не социализироваться в новом месте. Дэвид с ужасом думал о том, что ему вскоре придется прийти в новый класс с новыми детьми, которые еще не знают о его таланте бейсболиста, не знают, что он может легко подшутить или разозлить учителя. Да и не факт, что в новой школе у него удастся проворачивать те трюки, которые ему сходили с рук здесь. Подросток хотел пойти в ту же школу, что и его приятель Крис Пальма, с которым он ходил на занятия по бейсболу и несколько раз готовил совместные проекты по биологии. Родителям, впрочем, обычно до этих желаний ребенка нет большого дела. Нат и Перл с увлечением изучали рейтинги школ в Бронксе, спрашивали в еврейской общине, в какую школу ходят их дети. Крис Пальма не был евреем, он был из традиционной семьи итальянских католиков, поэтому всегда с иронией относился к каким-то еврейским обычаям, которые старался соблюдать Дэвид в угоду родителям. Этим он активно не нравился приемным родителям Дэвида.

В 1966 году Дэвиду исполнилось тринадцать лет. За несколько месяцев до окончания средней школы он должен был пройти обряд бар-мицвы. Дэвид был совсем не рад предстоящему событию. Он не один десяток раз присутствовал на подобных празднествах. Всякий раз это был большой и веселый праздник, на который приглашались чуть ли не все знакомые дети подростка, вступающего во взрослую жизнь. По большому счету этот праздник был лишен всякого религиозного значения и давно превратился для большинства евреев из Бронкса просто в повод собрать вместе всех друзей и знакомых семьи.

Я никогда не чувствовал себя евреем в полном смысле этого слова. Родители были весьма религиозны, но мне это не было близко, хотя я и понимаю, что был рожден в этой вере и могу себя причислять к ним.

Дэвид Берковиц

Дэвиду предстоящая бар-мицва не сулила ничего хорошего. Нат и Перл всегда были очень религиозны и старались соблюдать все правила и традиции. После долгих споров Нат даже согласился закрывать свой магазин по субботам, чтобы не нарушать шаббат.

Болезнь часто обращает человека к Богу. Столкнувшись с неизвестным, он обращается к непознанному. Когда много лет назад Перл поставили страшный диагноз, только вера помогла ей справиться с болезнью и снова научиться радоваться жизни. Недавно женщина узнала, что болезнь вновь проснулась в ее организме. На сей раз все выглядело сложнее и опаснее, а медицинская страховка теперь не способна была покрыть все дорогостоящее лечение.

Эта страшная новость заставила женщину вновь обратиться к Богу, начать с еще более въедливой дотошностью соблюдать все обряды и традиции, но самое главное, вновь ввергла их семью в тотальное одиночество. Болезнь всегда отталкивает от себя людей. Этот механизм имеет под собой биологическое и психологическое обоснование. Видя, что человек не вполне здоров, мы стараемся отойти от него, чтобы он нас не заразил. Так говорят наши инстинкты. Не имеет значения, какого характера эта болезнь, так как инстинктивно мы все равно будем стараться отойти от больного или грустного человека, опасаясь того, что это состояние окажется заразным (часто ведь так и бывает). Еще более тотальный характер носит психологическое обоснование. Никому не хочется говорить о своей тяжелой болезни или о болезни близкого родственника. Не хочется пробуждать к себе жалость, боишься, что люди побоятся с тобой общаться, чтобы не заразиться. С другой стороны, все твои мысли постепенно начинает занимать болезнь, о которой ты инстинктивно не хочешь говорить с «чужими». Этот капкан постепенно приводит к тому, что круг общения семьи постепенно сужается в кольцо.

Вскоре в квартире семьи Берковиц в южном Бронксе стало очень тихо. Сюда уже почти не звонили друзья и приятели Перл из еврейской общины, Нат старался решать все рабочие вопросы в магазине, чтобы не тревожить лишний раз жену, а Дэвиду запрещали водить сюда друзей, к выбору которых Перл всегда очень ревностно относилась. Причем Дэвид совершенно не понимал, чем обусловлены все эти перемены. Нат и Перл считали, что ребенку не стоит знать о «взрослых проблемах», поэтому подросток считал, что эта «ледяная тишина» и отчуждение, которое он ощущал дома, связаны только с тем, что он приемный, «ненастоящий» и, в конечном счете, лишний здесь человек. Впрочем, даже сам Нат постепенно начинал чувствовать себя лишним дома, стараясь не мешать жене все глубже погружаться в ее отношения с Богом и Болезнью.

Предстоящая бар-мицва Дэвида грозила стать самым печальным и унылым мероприятием в Бронксе. Дэвид хотел пригласить на торжество хотя бы Криса, но мать не разрешила ему этого. Ей хотелось, чтобы церемония инициации прошла по всем правилам в кругу только своих людей. Ими должны были оказаться несколько дальних родственников семьи, живущих в Бронксе. Дэвид даже толком не знал этих людей.

– Зачем вообще нужна эта бар-мицва? – спрашивал Дэвид Перл, когда та была занята выбором зала для проведения мероприятия.

– Ты становишься взрослым, с этого момента ты должен отвечать за свои поступки, – терпеливо отвечала женщина.

– Почему тогда я не могу решить пригласить Криса? – в сотый раз спрашивал Дэвид.

– Он не еврей, – терпеливо говорила мать.

– А если я тоже не хочу быть евреем? Мне не нужно тогда проходить бар-мицву.

– Ты родился евреем. Религия дается тебе от рождения. Человек, который изменил своему Богу, не достоин внимания. Это значит, что такого человека очень легко обмануть. Нет более опасного человека, чем тот, которого легко обмануть.

Церемония бар-мицвы Дэвида Берковица прошла в храме Адат Израэль в южном Бронксе. На празднике присутствовали только самые близкие семье Берковиц люди. В их числе оказалось только несколько полузнакомых Дэвиду взрослых людей. Все они подходили к нему и снисходительно хлопали его по плечу.

– Теперь ты в ответе за все свои поступки и решения, парень, теперь нужно втрое больше слушать свою маму, чтобы не расстроить ее, – говорили они в один голос. Эти люди подходили к фуршетному столу за парой закусок, а потом неуклюже старались поддерживать светскую беседу с такими же полузнакомыми людьми, отсчитывая минуты до момента, когда будет прилично попрощаться со всеми.

На следующий день после бар-мицвы Перл почувствовала себя плохо и попросила отвезти ее в больницу, из которой ей было уже не суждено вернуться.

Все сложнее было игнорировать перемены, которые постепенно накапливались возле входной двери их дома, то и дело грозя проломить дверь и снести все на своем пути. Перспектива перехода в новую школу, переезда в новую квартиру, стремительные перемены в теле подростка – все это вызывало у него отрицание. Ему казалось, что во всех этих переменах виновны родители, которым что-то взбрело в голову, а о его интересах никто даже не удосужился подумать. Желая привлечь к себе хоть какое-то внимание родителей, он начал пропускать занятия в школе, еще больше дерзить учителям. Когда это не сработало, он стал устраивать истерики родителям и запираться у себя в комнате на втором этаже всякий раз, когда родители заводили разговор о предстоящем переезде. Осознав, что этот метод не работает, он стал убегать из дома. Несколько раз он целую ночь бродил по заброшенному кварталу. Всякий раз, когда он замечал в окнах движущиеся тени людей, ему начинало казаться, что это духи и демоны, которых надо немедленно уничтожить. Лучше всего сжечь, кажется, так нужно изгонять дьявола. По крайней мере, он слышал о подобном способе бороться с нечистой силой от одноклассников.

– Жечь их нужно… – недовольно пробормотал прохожий, проследив за взглядом Дэвида.

– Что вы сказали?

– Это отребье нужно сжигать, чтобы оно облик города не портило. Как еще с такими бороться? – пояснил мужчина, указывая на несколько силуэтов в окнах заброшенного дома. Судя по звукам, доносящимся оттуда на улицу, у них там была вечеринка.

– Наверное, – пожал плечами подросток, не зная, как он должен сейчас реагировать, но чувствуя гордость за то, что к нему сейчас обратились как ко взрослому человеку.

Когда утром Дэвид вернулся домой, ему открыл дверь мрачный отец. Он ничего не сказал по поводу его побега, а просто приказал умыться и через пять минут быть в машине.

– А как же школа? – оторопел он.

– Ты не пойдешь сегодня в школу. Мы поедем к маме.

Нат привез Дэвида в больницу, где сейчас лежала Перл. Несколько месяцев назад ей диагностировали неоперабельный рак груди. Женщине назначили лечение, которое только выматывало ее и постепенно убивало. Когда Дэвид увидел мать, от женщины, казалось, осталась только тень человека. Подросток в нерешительности замер в дверях, когда его привели в палату, но женщина нашла в себе силы заулыбаться.

– Ну что ты стоишь в дверях, заходи, расскажи о школе, – через силу сказала женщина. Было видно, что ее не сильно заботят школьные дела Дэвида, да и присутствие сына отнимало у нее слишком много сил, чтобы она могла искренне порадоваться его приходу. Дэвид чувствовал эту натянутую, как струна, неловкость, поэтому постарался побыстрее попрощаться с Перл.

Спустя несколько дней приемная мать Дэвида умерла. Подросток плохо понимал, что вокруг происходит, а все старались с ним не разговаривать, боясь нанести ему травму. В их доме почему-то денно и нощно стали дежурить знакомые матери по еврейской общине. Все вокруг что-то делали и суетились, а отец почему-то целыми днями сидел в спальне и смотрел в окно. Он даже закрыл магазин, который продолжал работать даже во время массовых беспорядков. Придя домой, черный от горя отец попросил Дэвида собрать свои вещи на неделю. Дэвид предпочел не задавать лишних вопросов и просто отправился к себе в комнату.

Вечером они с Натом приехали в небольшой мотель на окраине Бронкса, где Нат арендовал номер на неделю вперед. Традиции предписывали ему хранить молчание и горевать, а Перл всегда чтила традиции. Эта скорбь казалась сейчас важной частью прощения и прощания. Отец подростка целыми днями сидел у окна, предоставив Дэвиду полную свободу действий. Не нужно было ходить в школу, воевать за время «комендантского часа» или скандалить по поводу очередного приятеля, который не нравится Перл. Дэвид оказался предоставлен сам себе и в то же время заперт в коробке гостиничного номера в компании с бесконечной скорбью и одиночеством Ната.

Вот он я, человек, который с самого начала предпочел бы не рождаться и который проклинал тот день, когда это произошло. Вот он я, убогий и непутевый, не знающий счастья и поглощенный фантазиями о смерти и надеждами о самоубийстве. Все же мне и вправду не стоило рождаться.

Дэвид Берковиц

Дэвида как будто все перестали замечать. На похоронах всякий раз, когда кто-то из этих тетушек натыкался на него взглядом, они начинали неловко улыбаться и старались ретироваться куда-нибудь в другое место. Спустя несколько дней прошли похороны, на которых Дэвид чувствовал себя идиотом из-за незнания бесконечных правил и традиций.

На следующий день после похорон в их квартире в самом сердце Бронкса воцарилась абсолютная и неизбывная тишина, прерываемая только веселыми голосами детей из приоткрытого окна. Эти звуки казались абсолютно неуместными и лишними в бесконечном и мертвом молчании квартиры семьи Берковиц.

Дэвид стал все чаще убегать из дома и пропускать занятия в школе, предпочитая проводить это время среди опустевших домов и бездомных людей, оккупировавших эти кварталы. В один из вечеров он заметил в окнах пустого дома какую-то вечеринку. На сей раз он был готов к этому. Подросток достал из кармана куртки бутылку со своей «фирменной» зажигательной смесью и кинул ее в сторону дома. Бутылка разбила окно, но не попала внутрь дома. Огонь тут же полыхнул, испугав и тех, кто был внутри дома, и Дэвида, который тут же побежал в сторону своего дома.

После этого инцидента Дэвид решил больше не гулять в квартале заброшенных домов. Он исправно посещал школьные занятия. Учителя знали о произошедшем с матерью Дэвида, но, что еще страшнее, они предупредили об этом учеников. С этого момента между подростком и остальным, внешним миром начала расти пуленепробиваемая стена, которую уже невозможно было бы разбить с помощью бутылки с зажигательной смесью. И дети, и учителя теперь старались обходить Дэвида стороной, не трогать его, то ли из страха задеть его чувства, то ли из животного страха перед смертью и чужими проблемами. Когда вы видите человека, оказавшегося в тяжелом положении, инстинктивно вы хотите отойти от него, чтобы его проблемы не стали вашими.

Спустя две недели после похорон Перл Нат впервые за долгое время решил разобрать почту. Среди горы неоплаченных счетов и рекламных буклетов оказалось письмо от дирекции Co-op сity. В нем сообщалось, что им одобрена покупка квартиры в новом доме на бульваре Co-op, лучшем месте нового жилищного комплекса. Письмо было датировано днем смерти Перл. Это был ее последний подарок самым близким людям. Женщина понимала, что Дэвиду нужно держаться по-дальше от дурного влияния разъедающей Бронкс нищеты.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Когда мы приехали в больницу, я растерялся и просто не знал, что должен делать. Она лежала там и почти не могла говорить или двигаться, казалось, я могу ее убить, если прикоснусь. Было видно, что ей мучительно видеть меня, поэтому я постарался быстрее выйти за дверь. Вы никогда не слышали про теорию двойного зажима? Мне кажется, что в какой-то мере ее можно применить ко мне.

– Вы хорошо подкованы в этом вопросе. – Психиатр Дэвид Абрахамсон откинулся на спинку кресла и стал наблюдать за Дэвидом. Сейчас он почему-то занервничал, хотя минуту назад, рассказывая о смерти своей приемной матери, он выглядел совершенно безразличен к тому, о чем говорил.

– Здесь нечем больше заняться, – развел руками Берковиц.

– Эта теория предлагает ответ на вопрос о причинах шизофрении, вы считаете, что больны?

– Для этого здесь вы, но мне кажется, что здоровый человек не поступал бы так, как поступал я. Вы так не думаете?

– Некоторые люди начинают войны, в которых гибнут миллионы. Их нельзя назвать безумцами, – улыбнулся психиатр.

– Они не борются с демонами, – чуть подумав, ответил Дэвид.

Теория двойного зажима получила свою популярность в 1970-х годах. Психиатр Грегори Бейтсон работал в детской психиатрической больнице, в которой часто проходили лечение дети с подозрением на шизофрению и шизоидное расстройство личности. Туда часто приходили матери. Обычно они приходили во время прогулки, вставали возле врача, который обязан был наблюдать за детьми в этот момент, и начинали высматривать в толпе своего ребенка. Заметив знакомую фигуру, они окликали его по имени, приседали и распахивали руки для объятий.

Дети, которые сюда поступали, обычно находились в остром состоянии и нуждались в срочном медикаментозном вмешательстве. Психотропные препараты в те годы имели множество побочных действий, поэтому такие дети редко выглядели как младенцы из рекламы детского питания. Часто они плохо понимали, где находятся, у них могла наблюдаться спастика[2] или непроизвольное слюноотделение. Увидев ребенка в таком состоянии, женщины не могли скрыть отторжения и отвращения. Дети замечали, что мать не хочет к ним прикасаться, и замедляли шаг.

– Ну что же ты? Почему ты не хочешь обнять маму? – картинно расстраивались женщины, еще сильнее распахивая руки для объятий.

Так повторялось из раза в раз, и это навело на мысль, что дети заболевают шизофренией в семьях с определенным типом родителей. В основном эти женщины принадлежали к числу истеричных, демонстративных личностей, которые воспринимают ребенка как способ утвердить себя в обществе, оправдать смысл своего существования. Иногда бывало, что так вели себя женщины совсем другого типа: закрытые, застегнутые на все пуговицы дамы, сосредоточенные на карьере. В одном эти дамы поступали всегда одинаково. Когда они вместе с ребенком оказывались в кабинете психиатра, они никогда не разрешали своим детям заговорить. Сколько бы Бейтсон ни задал вопросов, ответ всегда следовал из уст матери. Они не могли признать в своем ребенке человека, считая его чем-то вроде дорогой машины, за которой обязательно нужно хорошо ухаживать, следить за всеми параметрами и вовремя менять масло, но машина ведь не может ответить на вопрос врача, верно? Автомобиль не может иметь своих чувств и эмоций. Эти женщины отказывали в этом праве своим детям.

В те годы считалось, что шизофрения неизменно влечет за собой эмоциональное уплощение, низкий эмоциональный интеллект, из-за которого больным сложно распознавать эмоции других людей. Бейтсон же предположил, что дети, страдающие тяжелым психическим заболеванием, напротив, с рождения очень тонко чувствуют настроение матери, но их прогноз всякий раз не оправдывается. Ребенок считывает, что мать раздражена, но слова ее говорят об обратном. Эмоции матери непрогнозируемы и неконтролируемы, она никогда не объясняет своих мотивов и действий. В результате ребенок оказывается в ситуации, когда каждый его выбор будет оценен как ошибочный. В такой ситуации рано или поздно любой человек откажется от самой возможности выбора. В такой ситуации у ребенка есть только один способ защиты: уйти в собственные фантазии, где все ведут себя в соответствии с заданными ребенком правилами игры. Впоследствии было доказано, что шизофрения связана с дисбалансом дофамина и других гормонов, поэтому теория Бейтсона не оправдала себя в отношении объяснения причин возникновения шизофрении, но вот любое шизотипическое расстройство, равно как и большинство других типов расстройств личности, как оказалось, возникает под воздействием механизма двойного зажима или двойного родительского послания.

Несомненно, из-за холодного эмоционального фона в Дэвиде росло ощущение отчуждения и отстраненности. Знание о том, что его усыновили, только усугубило это чувство.

Харви Шлосберг, полицейский психолог

Он не мог считать себя частью своей семьи, еврейской общины, у семьи Берковиц не было в Нью-Йорке большого количества близких родственников, из-за чего Дэвид оказался в абсолютной эмоциональной изоляции. Не научившись понимать чувства родителей, он не научился строить какие бы то ни было отношения. Добиться какого-то эмоционального отклика ему удавалось только с помощью плохих поступков. Бросая бутылку с зажигательной смесью, он разбивал стену, отделявшую его от мира. В этот момент его замечали, на него орали, его ненавидели, а ненависть по силе эмоций равна любви. Для выработки гормонов нет большой разницы. Мозг быстро переучивается и начинает вырабатывать дофамин, гормон удовольствия, при виде не любви, но ненависти.

Смерть приемной матери, случившаяся в разгар подросткового возраста, завершила психопатизацию[3] личности. Психиатр Дэвид Абрахамсон, один из психиатров, которые должны были решить, болен Дэвид или нет, не сомневался в том, что перед ним сидит человек с тяжелым расстройством личности, вполне вероятно, что шизотипическим. Столь же ясно было и то, что перед ним сидит крайне умный человек. Тяжелое расстройство личности действительно обычно сопровождается тем, что человек с трудом распознает эмоции других людей. Вызвано это двойным родительским посланием, холодным эмоциональным фоном в семье или дисбалансом гормонов, не имело принципиального значения сейчас. Человек с расстройством личности неизлечим, потому что не болен. Это набор личностных особенностей, которые обычно легко компенсируются при наличии высокого интеллекта, благодаря которому такой человек начинает ловко мимикрировать, учиться показывать те признаки эмоций, которых от него ждут. Дэвид сейчас легко справлялся с этой задачей. Перед психиатром сидел довольно умный, спокойный, покладистый человек, который подкован в области психиатрии, но старается этого не демонстрировать. Именно такого пациента желает увидеть перед собой любой психиатр. Способен ли такой человек взять в руки револьвер и пойти расстреливать людей? Или он может сделать это только в том случае, если услышит голос демонов?

Психиатр попрощался с пациентом и нажал кнопку вызова санитаров. Через минуту в кабинет вошло двое мужчин, и Дэвид с готовностью поднялся, улыбнулся на прощание психиатру и дал себя увести. Спустя еще минуту психиатр тоже вышел из комнаты для приема пациентов и направился по коридору в свой кабинет. Навстречу ему попался директор клиники, в руках у которого была какая-то тряпка.

– Ты видел, что творится за воротами? – поинтересовался он у Дэвида.

– Протестующие? – Абрахамсон уже несколько дней подряд приезжал на работу под улюлюканье толпы. Перед входом в клинику дежурило несколько десятков человек с плакатами, на которых были написаны проклятия в адрес Дэвида Берковица. Среди этих людей были родственники тех, кого расстрелял Дэвид, поэтому психиатр не спешил осуждать этих людей.

– Не только, – ответил начальник Дэвида Абрахамсона, протягивая ему тряпку, которую держал в руках. Это оказалась футболка, на одной стороне которой кто-то написал желтой краской «Сын Сэма», а на другой стороне значилась цитата из открытого письма Дэвида: «Привет из сточных канав». – Похоже, у нас второй Чарли Мэнсон[4], – мрачно подытожил врач.

3. Город мечты

1967–1970 гг.

В 1967 году в Co-op сity уже вовсю шло заселение. Тут все еще строили новые гигантские многоэтажные дома, но первые жильцы уже старались кое-как начать обустраивать свой быт. Это был настоящий город в городе, квартиры в котором покупали на последние средства, влезая в долги, перезакладывая недвижимость и отказывая себе во всем самом необходимом. Люди въезжали сюда с мыслью о том, что здесь они обретут счастье и благополучие, ведь именно это им обещали в офисах продаж, разбросанных по всем окрестностям Нью-Йорка. В числе таких отчаянных мечтателей были Нат Берковиц с сыном-подростком Дэвидом, которым разрешили вселиться в квартиру номер 17 B по адресу 170 Dreiser Loop. Пришлось переоформлять все документы, так все они были на имя Перл Берковиц, но все же администрация пошла Нату навстречу, хотя предпочтение всегда отдавалось полноценным семьям с маленькими детьми. Берковицы были как раз такими, когда подавали это заявление. Сейчас же Перл умерла, а Дэвид уже успел превратиться в неуклюжего подростка.

Они получили долгожданные документы, разрешающие въехать в квартиру, надеясь на то, что новое жилье поможет им поскорее начать новую жизнь уже без Перл, сильнее всех хотевшей сюда переехать.

Нью-Йорк поделен на сектора и районы, которые пополняются, расширяются, но никогда не смешиваются между собой. Еврейские кварталы населяют исключительно евреи (администрация такого района однажды даже добилась от администрации города разрешения закрыть вход в район для представителей другой национальности), в китайском квартале могут жить только китайцы. Здесь можно попробовать лучшую китайскую еду в местном ресторанчике, купить необычные и ненужные сувениры непременно красного цвета, а также затовариться дешевыми и странными товарами, наподобие «волшебных» овощечисток. В кварталах, населенных преимущественно темнокожими, никогда не селятся представители другой расы. Исключение составляют разве что немногочисленные белые женщины, но и они при возможности стараются покинуть такой квартал. Южный Бронкс постепенно превращался в один из таких кварталов. Возле нескольких социальных центров каждое утро теперь собиралась очередь. Несколько средних школ превратились в своего рода «офисы» мелких наркоторговцев, а на улицах то и дело случались драки и изнасилования.

Не все способны увидеть красоту Бронкса. Это красота пустыни. Кажется, что здесь невозможно выжить, но это только на первый взгляд. Потом ты замечаешь, что люди привыкли здесь жить. В попытке сохранить в себе веру в лучшее одни бегут к легким удовольствиям и наркотикам, а другие смиряются. Люди привыкают, и вскоре вы тоже привыкаете и учитесь видеть красоту в хаосе.

Стивен Шамес, летописец Бронкса

Co-op city оказался зажат между таким неблагополучным районом Бронкса и городом Йонкерс, который представлял собой неблагополучную и униженную провинцию Нью-Йорка. Большинство пригородов мегаполиса жили за счет нескольких дорогих кварталов, в которых предпочитали селиться «уставшие от шума большого города» семьи сделавших успешную карьеру клерков. Считалось, что детям не стоит жить в маленьких и удушливых апартаментах, поэтому такие семьи предпочитали подыскать себе небольшой особняк в элитном пригороде. В Йонкерсе не было ничего элитного и эксклюзивного, даже название места было пародией на Нью-Йорк. Каждое утро жители этого пригорода отправлялись на работу в мегаполис, который ненавидели, но без которого не смогли бы выжить. Острое чувство собственной неполноценности обычно трансформируется в ненависть. Презирать весь Нью-Йорк было проблематично, а вот Co-op city как олицетворение пороков города ненавидеть было просто. Несколько лет подряд жители Йонкерса наблюдали за масштабной стройкой «города мечты». Все это время по телевизору и на билбордах транслировали идеальные картинки прекрасного района в лучших традициях респектабельных кварталов Манхэттена. Разрешение на покупку смогут получить только достойные члены общества, крепко стоящие на ногах. Никаких мигрантов и нелегалов из Латинской Америки. Никаких краж из магазинов и драк в школах… Да еще к тому же из Co-оp city можно было доехать до любого места в Нью-Йорке, а из Йонкерса можно было добраться только в Бронкс, да и то с трудом.

«Город мечты» оказался заперт между двумя неблагополучными районами, которые ненавидели и презирали друг друга. Впрочем, было между Южным Бронксом и Йонкерсом что-то общее – они ненавидели Co-оp city. Сказочный город должен был распространить лучи добра на всех своих соседей, но получилось наоборот.

Огромные многоэтажные дома Co-оp city собирались в безликие и пустынные улицы и бульвары, которые причудливым образом переплетались между собой, сливались и выводили на побережье. Человек, впервые оказавшийся здесь, уже через пять минут начинал чувствовать собственную ничтожность и беспомощность. Со временем это чувство только усиливалось. Желая утвердить свою значимость, люди здесь производили злое, даже ожесточенное впечатление. Это ощущение усиливалось, когда ты оказывался возле местной средней школы имени Джеймса Монро или рядом с парой недавно открывшихся хозяйственных магазинов. Эти места моментально стали центром притяжения всех безработных и неприкаянных. Почувствовав свою клиентуру, тут появились наркоторговцы, ростовщики и мошенники.

Постепенно Co-оp city начал превращаться в странный для Нью-Йорка культурный феномен. Манхэттен, Бруклин, Бронкс, Гарлем и Квинс – пять составных частей, из которых составлен Нью-Йорк, – поделены на кварталы по этническому и экономическому принципу. Невозможно себе представить, чтобы в элитном Сохо поселилась семья вчерашних эмигрантов. Даже если у них найдется достаточное количество средств, никто из администрации жилых комплексов не одобрит им аренду или покупку недвижимости. Китайские, итальянские или латиноамериканские кварталы стараются не впускать к себе чужаков, ревностно охраняя свои национальные традиции. Приехав в Нью-Йорк, стоит прийти на Таймс-Сквер, площадь, которую вполне можно сравнить с современной Вавилонской башней, а затем двигаться по городу в любом направлении. При должном упорстве в одном городе можно будет увидеть весь мир. В Co-оp city все религии и нации перемешались и слились в адском котле. В одной школе здесь обучались афроамериканские и латиноамериканские подростки, и те, кто родился на улицах Бронкса, и те, кто не знал ни слова по-английски. Казалось бы, это должно примирить и перемешать все нации, но на деле все обернулось иначе. Подростки быстро стали сбиваться в банды, ходить по улицам было зябко и страшно, а никаких развлечений в этом гигантском городе попросту не предусмотрели. Люди, следующие своему инстинкту, воевали со своими соседями, желая установить свои правила. Мигранты, приехавшие из других стран, старались привнести в свою жизнь старые традиции, усвоенные с детства. Афроамериканцы из Бронкса считали это место «своим» и с презрением относились к представителям других национальностей. Все это происходило в рамках одного многоквартирного дома, широкий коридор в котором вмещал по двадцать апартаментов на одном этаже. Все это привело к обособлению и сегрегации, как это и бывает в Нью-Йорке, но теперь это обособление касалось каждого конкретного человека. Все семьи, поселившиеся здесь, оказались в положении молодых и отчаянных покорителей Нью-Йорка, которым свойственно арендовать каморку на Манхэттене и никогда не сталкиваться со своими соседями. Людям здесь оставалось лишь украдкой выбегать из дома, чтобы сесть в свою машину и как можно быстрее покинуть район, а затем тем же способом как можно незаметнее вернуться домой. Так и поступали теперь Нат и Дэвид Берковицы.

Обеспокоенный новостями о школе имени Джеймса Монро, Нат настоял на том, чтобы Дэвид отправился учиться в одну из неплохих школ в другой части Бронкса. Дэвид отчаянно этого не хотел. Школа в Co-оp сity привлекала его хотя бы тем, что там учился его приятель Крис Пальма. После того как на глаза Нату попалось несколько статей об убийствах подростков неподалеку от школы имени Джеймса Монро, вопрос оказался решенным. Отныне Дэвиду нужно было выходить из дома за полтора часа до начала занятий, чтобы успеть вовремя к первому уроку. Сначала нужно было добраться до Мэлроуз-авеню, на которой располагался магазин отца, а уже оттуда можно было доехать до школы. Частенько отец соглашался подвезти сына до школы, но легче от этого не становилось.

– А ты где живешь? – поинтересовался как-то одноклассник в самом начале учебного года.

– Co-оp city, – ответил после небольшой заминки Дэвид. – Это рядом с Йонкерсом, – пояснил он, заметив непонимающий взгляд подростка. Одноклассник понимающе закивал и отошел от Дэвида в сторону.

День за днем и месяц за месяцем Дэвид отдалялся от своих одноклассников. Чем острее он чувствовал это отчуждение, тем более провокационными становились темы его докладов, тем агрессивнее он начинал себя вести.

На дворе был самый конец 1960-х годов. Beatles и Doors уже спели свои лучшие песни, но подростки все еще продолжали упиваться счастливым и безмятежным образом жизни хиппи. Чарли Мэнсон только-только обосновался на ранчо Спэн на Западном побережье, а молодежь Чикаго вовсю бастовала против войны во Вьетнаме. Через несколько месяцев эти протесты выльются в один из самых громких судебных процессов в истории страны, а безмятежные хиппи передадут пальму первенства «Синоптикам»[5] и «Черным Пантерам». Впрочем, когда ты учишься в школе, твой мир ограничивается стенами учебного заведения.

Старшая школа имени Христофора Колумба представляло собой школу для детей из благополучных семей уверенного среднего класса. Девочки предпочитали приходить на занятия в длинных цветных юбках и с миллионом фенечек на шее. Мальчики ходили в модных рваных джинсах и модных коричневых кожаных куртках. Они бы с удовольствием носили и гавайские рубашки, но погода в Нью-Йорке не располагала к этому. В каждом коридоре находился хотя бы один парень, который бы продавал легкие наркотики. Косяки раскуривали там же, на заднем дворе, или в крайнем случае на заднем дворе школы. Всех этих подростков привозили сюда родители на хороших машинах, а некоторые старшеклассники прикатывали сюда уже на своем автомобиле. Естественно, все свободное время они посвящали протестам против власти, бесчеловечной войны во Вьетнаме и заодно борьбе за права темнокожих (их в школе было менее трех процентов, так что за их права было очень удобно ратовать).

Дэвид чувствовал себя здесь лишним. Ему становилось тошно всякий раз, когда он слышал очередную тираду во имя прав темнокожих. Почему бы им всем не проехать несколько остановок на автобусе и не выступить с этой же речью на Мэлроуз-авеню? Кучка самоубийц точно привлечет к магазину отца покупателей. Дэвид не имел ничего против темнокожих, но он не понимал, как можно выступать за их права, если единственный темнокожий, которого ты видел в жизни, – это продавец в Walmart[6]. Подростки в школе имени Христофора Колумба были как раз такими. Они никогда не бродили по неблагополучным районам Бронкса, не видели квартала заброшенных домов и не спускались в подземку.

Неопрятный подросток с лишним весом в старых джинсах и свитере, который был ему велик на несколько размеров, не вписался в коллектив этой школы. У мальчиков он вызывал насмешки, а у девочек – сочувственные улыбки. Второе Дэвида раздражало куда сильнее. Каждый день после занятий толпа школьников высыпала на улицу, чтобы отправиться шататься по улицам близлежащих кварталов, а Дэвид медленно брел к остановке автобуса в компании с еще парочкой таких же неприкаянных бедолаг, к которым Дэвид относился с таким же презрением. К сожалению, компания аутсайдеров за столом возле стены в школьной столовой – распространенный штамп голливудских сценаристов. На деле такие подростки обычно остаются один на один со своими проблемами, а другие аутсайдеры относятся к ним даже с большим презрением, чем остальные. Так происходит из животного страха перед отбившейся от стада особью. Человек подсознательно боится, что если он подойдет к такому человеку, то ненависть общества к ним двоим увеличится вдвое. Этот страх не лишен основания.

Все вдруг возомнили себя хиппи, стали увлекаться алкоголем и наркотиками, но меня это мало интересовало. Это никогда не приносило мне удовольствия.

Дэвид Берковиц

В 1969 году к власти пришел президент Ричард Никсон, что вызвало огромную волну возмущения со стороны молодежи. Республиканец не только не собирался сворачивать войну во Вьетнаме, но и объявил о том, что непонятная война в неведомой и дикой стране – теперь главная национальная идея в стране. Естественно, все подростки в школе имени Христофора Колумба были против правительства и войны, поэтому когда объявили урок дебатов, отбоя от желающих выступить против войны просто не было.

– Я бы хотел выступить, – поднял руку Дэвид Берковиц, чем очень удивил учителя.

– Записывайся в очередь, – крикнул кто-то из одноклассников, стоящих в очереди к столу учителя.

– Я бы хотел защитить президента, – заявил подросток. В этот момент все в классе удивленно на него обернулись. Дэвиду понравилось то, с каким удивлением и беспокойством на него сейчас смотрят.

Дэвид выступил неплохо, но это не имело значения. С тем же успехом можно было бы выступать перед жителями Вьетнама с речью в защиту необходимости войны. Совершенно бесполезное занятие. Учителя и одноклассники считали эту войну бессмысленной и бесполезной, а те, кто думал иначе, предпочитал помалкивать, опасаясь всеобщего осуждения. Дэвиду нравилось быть против всех. Он не был слишком политизирован, но само по себе ощущение того, что на него все сейчас смотрят с интересом и беспокойством, ему настолько нравилось, что он был готов выступить еще с сотней речей с противоположным мнению большинства мнением.

Я хотел помогать людям, быть патриотом и хорошим человеком. Это странно слышать от меня, но это правда. Однажды я вступил в добровольную пожарную бригаду. После того как в соседнем доме случился пожар, а помощь так и не приехала, все поняли, что такая бригада нужна. Однажды в Co-op сity пропал подросток, и я записался в поисковый отряд. Так мало кто себя вел, обычно мои ровесники проводили время в клубах и на вечеринках.

Дэвид Берковиц

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Мне кажется, что из-за того, что моя школа находилась так далеко, я был обречен на одиночество. Каждый день приходилось ехать туда на двух автобусах, а это отнимало очень много сил, понимаете? В автобусах редко ездят приличные люди, только подростки и бродяги. У нас в классе учились дети из Ривердейла, они не ездили на автобусах и были совсем из другого социального круга.

– У вас были друзья в школе?

– Я не был одиночкой, если вы об этом. Меня всегда брали во все игры, приглашали в компанию, но я всегда чувствовал некоторую дистанцию между собой и другими детьми. Сложно описать, в чем именно это выражалось, но я всегда это чувствовал.

В возрасте тринадцати-пятнадцати лет человек учится общаться со сверстниками. Ничто другое не увлекает его настолько, да и нет ничего более важного, чем этот навык. До этого возраста ребенка не особенно интересуют другие дети. Он мимикрирует, подражает другим детям, чтобы выучить формальные алгоритмы поведения, но только в подростковом возрасте ребенка начинает интересовать кто-то помимо себя. Иногда не начинает, а иногда оказывается, что он не интересен другим. В обоих случаях подросток остается наедине со своим желанием общаться, и тогда остается только одно: искать способ обратить на себя внимание. На помощь приходят музыка, кино, субкультуры или политические взгляды. Все это служит только одной цели: найти свою стаю, своих единомышленников, обратить на себя внимание. В детстве Дэвид поджигал мусорные баки, разбивал стекла или бил других детей. Все это прекрасно работало. Родители обращали на него внимание. Оказавшись в среде обеспеченных детей, чувствуя себя чужим среди всех этих очарованных хиппи-культурой богатых подростков, он стал патриотом. Окажись он в военном училище, вполне вероятно, он превратился бы в хиппи. Выучив однажды алгоритм действий, он повторял его раз за разом, не замечая, что алгоритм работает только наполовину. Будучи все время в оппозиции, он обращал на себя внимание, но это не прибавляло ему ни друзей, ни единомышленников. За неимением собственного мнения, позиции или эмоций по отношению к чему-либо он ловко научился мимикрировать, фальсифицировать наличие собственного мнения, выбирая всегда что-то противоположное тому, о чем говорит человек. Подобная стратегия часто помогает человеку выработать свою систему ценностей и взглядов, найти единомышленников, но только в том случае, если есть такая цель. Дэвид не заметил, что так долго был в одиночестве, что стал бояться найти друзей и стал использовать стратегию уже не для того, чтобы обратить на себя внимание и привлечь друзей, а наоборот, чтобы отогнать от себя всех, кто мог стать ему другом, а следовательно, узнать настоящего Дэвида. Берковиц боялся, что это знание отпугнет людей, и предпочитал осознанно отгораживаться ото всех, выбирая всегда оставаться в оппозиции.

4. Ультиматум

1970–1971 гг.

– Берковиц меня пугает, почему он у нас учится, ему же приходится ездить по два часа в школу.

– Может, там все такие, ты была в этом Co-оp city? Там только для черных школы.

– Так ему бы там понравилось. Они все, наверное, тоже хотят переубивать всех.

– Никто же не воспринимает его всерьез. Мне жаль Берковица. Представляешь, каким он будет лет в тридцать?

– Может, он не доживет, он же воевать хочет.

– Ты можешь себе представить его в военной форме?

– Конечно, нет, только если в форме охранника.

– Точно, такие, как он, обычно охранниками работают или на почте.

– Кто-то же должен там работать.

– Похоже, их как раз разводят, где там он живет? В Йонкерсе?

Компания школьников разразилась бурным хохотом и не заметила того, что буквально в метре от них стоял Дэвид и слушал весь этот разговор. Весь путь на автобусе он ехал, пытаясь сдержать слезы злости. Он не заметил того, как его руки сжались в кулаки до такой степени, что побелели костяшки пальцев, а в ладони появились красные отметины. Этот разговор звучал и звучал в голове, как заезженная пластинка. Он всегда чувствовал себя лишним в классе, но было приятно презирать этих благодушных выскочек, чувствуя себя более достойным по одной только причине, что он-то поступил в эту школу, несмотря на все препятствия, несмотря на сложный путь, который ему приходилось преодолевать ежедневно в попытке получить знания. О том, что это отец его заставил туда поступить, в такие моменты он предпочитал не вспоминать. Теперь же оказалось, что эти выскочки точно так же презирают его. Охранник? Работник почты? Не способен служить в армии? Йонкерс? Эти триггерные слова по очереди всплывали у него в голове. Слезы подступали к глазам, но ему удавалось глушить их волнами ненависти.

Автобус остановился на ближайшей к его дому остановке. Отсюда нужно было пройти полмили к одному из возвышающихся на горизонте серых высотных зданий. На улице уже было достаточно холодно, поэтому пешеходов здесь практически не было. Вдалеке, на баскетбольной площадке, несколько молодых людей бросали мяч. Кто-то выгуливал громко гавкающую собаку. Все эти звуки в холодном, безлюдном и пустынном пространстве разбивались о стены многоэтажек на тысячи других звуков, превращаясь в холодный гул и завывание ветра.

На спортивной площадке Дэвид заметил знакомую фигуру. Он узнал в этом вздрагивающем существе в кофте с накинутым капюшоном своего бывшего одноклассника Криса Пальму. Если приглядеться, становилось понятно, что парня только что очень сильно избили. Дэвид заметил это, только когда подошел поближе. Сейчас ему очень хотелось с кем-то поговорить, а отец в последнее время возвращался с работы глубоко за полночь.

Оказалось, что подростка избили в школе, а сюда он пришел уже сам. Его дом находился в нескольких сотнях метров отсюда, но у Криса не было ни моральных, ни физических сил, чтобы добраться до дома.

Если Дэвид оказался слишком бедным для школы имени Христофора Колумба, то тщедушный подросток итальянского происхождения Крис Пальма был слишком белым. Он оказался единственным белым в классе, из-за чего получил по шее уже в первый же день обучения. В его классе были только темнокожие ребята и пара латиноамериканцев, держащихся обособленно и плохо понимающих английский. Темнокожие подростки попали сюда из своих школ. Они чувствовали себя королями жизни, так как большинство их друзей пошли работать после окончания средней школы, а многие бросили учиться еще раньше. Малолетние дети – лучшая рабочая сила для любого околокриминального бизнеса. Детям легко удавалось устроиться на работу мойщиком стекол на заправке, где им предлагали более выгодную работу курьера. За «прогулку» с пакетиком запрещенных веществ можно было заработать больше, чем за целый день работы на заправке, и на сто процентов больше, чем за целый день в школе.

В старшую школу пошли только те подростки, чьи матери настаивали на получении образования. Отцов у абсолютного большинства подростков попросту не было. У Криса были и мать, и отец, и добрая сотня более далеких родственников, которые, правда, остались жить в другой части Бронкса. В Co-оp city Крис был чуть ли не единственным «макаронником», или, по крайней мере, ему так казалось. Если ему удавалось выбежать из школы незамеченным, то в этот день он считал, что ему повезло. В день вроде сегодняшнего, когда кто-то из одноклассников его замечал на выходе, его обычно избивали или запирали в туалете. Идти домой в этом случае было опасно. Мать обязательно начала бы причитать и плакать, а отец бы презрительно отчитывал избитого сына за то, что тот не смог постоять за себя. Никто не может в одиночку постоять за себя, если его избивает толпа подростков. Впрочем, об этом слушать никто не хотел.

– Пойдем в кафе, умоемся, – предложил Дэвид, сочувствуя другу. Ему сейчас хотелось уничтожить всех этих подростков, избивших Криса, уничтожить всех, кто издевался над ним в школе, да и вообще неплохо было бы весь мир уничтожить, только для начала было бы неплохо им всем доказать, что он способен на большее, чем работать охранником в молле.

В кафе красивая девушка-официантка молча подошла к ним и налила в чашки кофе. Казалось, что она даже не видит перед собой посетителей, настолько заняты были чем-то ее мысли.

– Где у вас туалет? – поинтересовался Дэвид, чем вырвал девушку из явно неприятных раздумий.

– Вон та дверь, что у вас случилось? – сказала девушка, тревожно рассматривая юных посетителей. Подростки не были похожи на членов банды, наркоторговцев или кого-то еще, кто мог бы обеспечить только что открывшемуся кафе дополнительные проблемы.

Восемнадцатилетняя мать-одиночка Айрис Герхардт была белокурой красавицей, которая еще не успела упустить все шансы в жизни, но очень активно работала над этим процессом. В шестнадцать лет она ушла из дома к своему молодому человеку, бросила школу и забеременела. Еще через год она оказалась в арендованной комнате, из которой она должна была съехать через неделю, с младенцем на руках. Ей удалось устроиться на работу в это небольшое кафе, в котором ей удалось несколько дней не только проработать, но и прожить с младенцем на руках. Хозяин заведения быстро раскрыл тайну девушки, но сжалился над вчерашним подростком и помог девушке найти новую комнату неподалеку от кафе, а заодно и помог заплатить за ясли для ребенка. С тех пор девушка работала в этом кафе чуть ли не круглосуточно, постепенно утрачивая способность не только мечтать, но и мыслить.

Она казалась нам очень взрослой, тридцатилетней женщиной. Такая рассудительная, с работой и совсем другими проблемами, хотя на самом деле мы были почти одного возраста.

Дэвид Берковиц

Дэвид рассказал девушке о том, что произошло, пока Крис умывался в туалете. Айрис искренне сочувствовала им, но вряд ли чем-то могла помочь, кроме разве что пары чашек бесплатного кофе. В тот день в кафе практически никого не было, поэтому они еще долго сидели втроем за столиком возле окна. Когда ближе к вечеру сюда ввалилась шумная компания подростков, Айрис тут же подпрыгнула и понеслась их обслуживать, а Крис стал в ужасе оглядываться на компанию. Это были как раз они, его одноклассники, которые сейчас вполне могли закончить начатое и добить его, выбросив труп на ближайшую помойку. Здесь даже это никого не удивит. На помойке то и дело обнаруживают новые неопознанные трупы.

В тот раз им удалось уйти из кафе незамеченными. Дэвид побрел к себе домой в пустую квартиру 17 B по адресу 170 Dreiser Loop, в которой он всегда чувствовал себя неуютно. Гостиная и две спальни до сих пор были уставлены неразобранными коробками с вещами, а большинство предметов мебели стояли возле окна гостиной. Из-за этого в гостиной всегда стоял неприятный пыльный полумрак.

Нат, кажется, совсем перестал интересоваться школьными делами сына. Дэвид подозревал, что у отца появилась любовница, но старался гнать от себя эти мысли до тех пор, пока отец не привел эту любовницу к ним домой. Ею оказалась красивая женщина средних лет по имени Джулия.

– Она поживет с нами какое-то время, надеюсь, что вы подружитесь, – крайне неопределенно заявил Нат, представив сыну свою новую спутницу жизни.

– Предлагаю отправиться всем вместе в парк аттракционов, – расплылась в неловкой улыбке женщина, не зная, как нужно правильно себя повести в такой ситуации. Да и никто не знал. Сложно себе представить более неловкую и фальшивую ситуацию, но парк аттракционов и пиццерия вряд ли могли подкупить шестнадцатилетнего подростка.

В тот день Дэвид убежал из дома и еще долго слонялся по кварталу с заброшенными домами. Он чувствовал себя лишним, ненужным и преданным абсолютно всеми людьми без исключения.

«Смешно даже представить его в военной форме»

«Он из тех, кто после школы работает охранниками»

«Откуда он там? Из Йонкерса».

Эти обидные слова одноклассников то и дело вспыхивали в его памяти. Он чувствовал злость и желание доказать всем, что они ошибаются, но уже в следующую минуту скатывался в отчаяние и смирение. Да, он именно тот, кто после школы работает охранником.

Дэвид стал часто пропускать школьные занятия, стараясь как можно меньше показываться на глаза одноклассников. Ему казалось, что всякий раз, когда они его видят, они начинают обсуждать его. По этой же причине он старался не попадаться на глаза Джулии, которая все настырнее пыталась призвать пасынка к порядку. Женщина требовала, чтобы Дэвид ужинал вместе со всеми, вовремя ложился спать, готовил уроки и чистил зубы на ночь. У женщины не было собственных детей, поэтому она старалась вести себя так, как, ей казалось, должны вести себя хорошие родители, не делая поправки на возраст. Быть родителем чужого ребенка сложно, но быть хорошим родителем подростка – невыполнимая задача.

Крис Пальма тоже стал часто бродить по пустынным улицам Бронкса вместо того, чтобы посещать школьные занятия. В его случае выбор стоял намного проще: он хотел жить, а для этого лучше было не появляться в стенах здания школы имени Джеймса Монро. Он предпочитал обходить стороной мрачное здание с разбитыми стеклами и множеством граффити на уровне первого этажа.

– Собираешься поджечь? – поинтересовался Крис, заметив то, как Дэвид смешивает что-то в бутылке из-под кока-колы. Крис помнил о том, какие невероятные знания по химии были у Дэвида в средних классах, как ловко он умудрялся из пары ингредиентов, которые можно было купить в любом хозяйственном магазине, составить взрывоопасную смесь.

Дэвид испуганно оглянулся. Увидев Криса, он немного успокоился, но все еще настороженно ответил:

– Собираюсь. Это что, твой мусор? – сказал он, указывая взглядом на переполненный отходами бак.

– Это же мусор, – развел руками Крис и неуклюже улыбнулся.

Сейчас подростку очень хотелось что-нибудь взорвать, а еще лучше – кого-нибудь. Он узнал о том, что девушка, которая ему так нравилась, согласилась пойти на выпускной с парнем, который его тогда избил.

Шел последний год их обучения в школе. Мысли всех подростков были заняты отношениями с противоположным полом, вернее, мечтами о таких отношениях. Подростки часто собирались в апартаментах кого-то из жителей квартала таунхаусов (нескольких десятков небольших трехэтажных домов, в которых были апартаменты классом получше). Если же места не находилось, подростки бродили по кварталам в поисках заброшенного здания, которое можно было бы оккупировать для вечеринки. Все они были заняты историями своей первой любви, курением «травки» и попытками попасть в какой-нибудь из недавно открывшихся модных ночных клубов. Впрочем, самым главным здесь были вовсе не реальные достижения, а умение достоверно врать о сексе или походе в клуб.

Девушки меняли парней каждый день. Даже если ко мне кто-то подходил, я понимал, что я в самом конце списка. Это неприятно, понимаете? Айрис казалась совсем другой, на голову выше всех.

Дэвид Берковиц

Дэвид и Крис не имели ни малейшего шанса на победу в этой гонке за успехом. Аутсайдеры вряд ли могли претендовать хоть на какое-то внимание девушек, кроме разве что сочувственных взглядов. Единственной девушкой, с которой они общались, была Айрис Герхардт. Девушка была старше их всего на год, но казалось, что их разделяет целая пропасть. Она казалась мудрой, рассудительной женщиной уже хотя бы потому, что она работала и у нее был ребенок. Крису и Дэвиду это казалось чем-то невероятным и очень далеким.

Подростки подожгли мусорный бак, а потом еще долго наблюдали как полыхает и смердит черным дымом переполненный мусором бак. На следующий день они устроили новый рейд по пустырям и помойкам. Так продолжалось около месяца. Крис и Дэвид практически не ходили в школу в это время, предпочитая проводить время школьных занятий в кафе, где кофе им наливала Айрис.

Отец Криса первым узнал о том, что сын не ходит в школу. Разразился дикий скандал. Родители подростка мечтали о том, что сын станет первым человеком, окончившим колледж, в их семье. Судя по успеваемости сына, об этом можно было забыть. Крис оказался в ловушке, из которой был только один выход – в окно. Если бы он пошел в школу, то его бы в очередной раз избили, если бы не пошел – его бы избил отец. Крис выбрал второе. Отец вряд ли бы изувечил его, но разочарование в глазах родителей перенести было сложнее, чем побои одноклассников. К тому же он надеялся, что, если окажется в больнице, родители все же признают свою ошибку.

Крис вернулся за школьную парту, а через несколько дней его вновь избили. Дэвид и в этот раз оказался поблизости. Выяснилось, что зачинщиком вновь стал тот же парень из квартала таунхаусов.

– На каком этаже, кстати, он живет? – спросил вдруг Дэвид.

– На первом, – поморщился Крис от боли, пока Айрис несла им набор первой помощи, который с недавнего времени появился у нее на рабочем месте.

Ночью Дэвид пошел к кварталу таунхаусов и долго наблюдал за окнами первых этажей. В этих окнах отражалась обычная, нормальная жизнь счастливых людей. Ему эта жизнь никогда не была доступна, как бы сильно он о ней ни мечтал. В его жизни никогда не было таких уютных посиделок перед телевизором, как это можно было увидеть в окнах первого этажа одного из особняков. Красивая девушка никогда не разрешила бы себя поцеловать, как это он увидел в другом окне. От этой жизни его всегда отделяла невидимая стена, которую ему очень хотелось разбить. Наконец он нашел нужное окно апартаментов того парня, что сегодня избил Криса. Дэвид поджег фитиль и бросил бутылку с зажигательной смесью в окна пустой гостиной. В почтовый ящик он бросил записку, в которой рекомендовал парню вести себя в школе поспокойнее.

На следующий день Крис рассказал с восхищением о том, что в апартаментах одноклассника случился пожар, а администрация квартала поставила вопрос о выселении жильцов за ненадлежащее содержание имущества.

Подросток сначала с осторожностью стал посещать занятия. Никто больше не пытался его избить. К нему относились с презрением и отвращением, его часто задевали на уроках, но больше не били. У него все же появился шанс окончить школу без риска для жизни.

Вскоре после этого случая Нату позвонили из школы Дэвида. Мужчине сообщили, что его сын вот уже несколько месяцев практически не посещает занятия, да и весь учебный год он практически не посещал школу, а если и приходил на занятия, то никогда не мог дать более или менее вразумительный ответ на вопрос учителя. Даже по научному знанию его средний балл с А+ скатился до С.

Мужчина призвал сына к ответу, но Дэвид, казалось, даже не пытался выслушать отца. В знак протеста он то включал на всю громкость телевизор, то запирался у себя в комнате, то предпринимал попытку сбежать из дома. Когда в их дверь позвонили полицейские, чтобы поинтересоваться, все ли у них в порядке, Нат немного успокоился.

– Если ты хочешь продолжать здесь жить, то у тебя только один путь: окончить школу и поступить в колледж. Если ты не хочешь этого делать, то можешь подыскать себе работу и съехать отсюда, но рекомендую сделать это побыстрее, потому что в следующий раз, когда позвонят из школы, я просто выброшу твои вещи на улицу, – заявил Нат. Ему было сложно это произносить, но он попросту не знал, каким еще способом может призвать к ответу сына.

– Я не хочу здесь жить, не хочу жить с незнакомой мне женщиной! – закричал Дэвид.

– Я сделал тебе предложение. Обдумай все и поступи так, как и подобает взрослым людям, – уже чуть мягче произнес отец.

Дэвид заперся в комнате, а на следующее утро подошел к отцу и уже более или менее спокойным голосом сказал:

– Я окончу школу, но не пойду в колледж.

– Тогда после школы тебе придется съехать, мне очень жаль, – после минутного молчания сказал Нат. Джулия сочувственно сжала его руку в этот момент. Дэвида буквально взбесил этот жест, и он пулей вылетел из дома.

До окончания учебного года оставалось два месяца. По большому счету сейчас уже не нужно было посещать занятия. Все были заняты подачей заявлений в колледжи и подготовкой к тестам. Дэвид для очистки совести отправил пару заявлений в колледжи, куда бы его все равно не приняли, но к подготовке к тестам отнесся серьезно. Школу ему удалось окончить с более или менее приличными результатами. На выпускной вечер он не пошел. Весь тот вечер он провел в метро, пересаживаясь с одной ветки на другую. Пустые, исписанные граффити вагоны с треснувшими стеклами были лучшей иллюстрацией его мыслей о жизни. Повсюду в вагонах висели объявления о призыве в армию. Улыбающиеся лица политиков и телеведущих призывали молодых людей задуматься о том, как они могут помочь своей родине, как они собираются ее защищать.

«Даже смешно представить его в военной форме», – раздавались в его голове голоса одноклассников.

На следующий день умытый, причесанный и одетый в свежевыглаженные Джулией брюки Дэвид ехал в вагоне метро уже с определенной четкой целью. В его портфеле было аккуратно написанное по образцу заявление о приеме в армию.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Я был молод, мне хотелось приключений, а армия могла мне в этом помочь. Не могу сказать, что был в то время истинным патриотом, в большей степени мною руководили личные мотивы. Возможность уехать на край земли, кардинально изменить свою жизнь. Это выглядело заманчиво.

– Носить форму, подниматься каждый день рано утром, подчиняться во всем начальству. Это сложно.

– Я бы не сказал. Мне понравилось в армии. Там всегда было понятно, что нужно делать, что думать. Всегда было понятно, как обойти правила, если ты этого хотел.

Это звучало странно. В любом человеке присутствуют несколько векторов развития, радикалов: эпилептоидный, шизоидный, истероидный и пр. Когда любой из этих векторов получает возможности для развития, он может перейти грань, отделяющую акцентуацию характера от расстройства личности. Бывает, что радикалы неплохо взаимодействуют друг с другом. Шизо-истероидный радикал встречается довольно часто. Обычно такие люди находят себя в творческих профессиях. Но вот эпилептоидность, желание следовать правилам и все контролировать очень плохо коррелирует с шизоидностью. Все то, что говорил раньше Дэвид, говорило о том, что Берковиц – эдакий непонятый гений, одиночка, которому не удалось реализовать свой талант. Такой человек вполне может пойти в армию, но ему там не может понравиться. Подросток, который всегда и во всем был против всех, стал с удовольствием подчиняться чужим, подчас не вполне логичным правилам и уставам?

5. Курс молодого бойца

1971 г.

Военный лагерь Форт-Дикс располагался всего в сотне километров от родного Бронкса, но за большими железными воротами с овальной аркой из железа на входе здесь начиналась совсем другая жизнь. Подписав трехлетний контракт на службу, Дэвид должен был в течение шести месяцев проходить здесь начальную военную подготовку.

На сотне акров земли располагались десятки однотипных строений ангарного типа. В одних ангарах проходили занятия, в других были организованы столовые, а третьи были отданы под казармы.

За воротами мир постепенно менялся. Время легкомысленных хиппи, которым нужны были только свобода и любовь, подходило к концу. Им на смену приходила радикально настроенная молодежь, студенты, школьники и темнокожие всех возрастов, которые требовали равных прав и свобод, социальных благ и достойных условий труда. Чем сильнее разгорался экономический кризис, тем больше власть игнорировала их требования и тем ожесточеннее становилась их борьба. Годом ранее «Синоптики» пытались подорвать Форт-Дикс, но у них ничего не вышло. Последствием этой акции стало многократное ужесточение режима военной базы и удвоение количества часов, отведенных для политической подготовки будущих солдат. Дни напролет они должны были «изучать» величие Америки, чтобы нести святое знание о благословенной стране на тех территориях, на которых они собирались нести службу. Дэвид должен был убеждать в величии Америки жителей Южной Кореи. Война там давно закончилась, но во Вьетнам его не брали из-за слабых физических данных.

Из-за постоянных протестов молодежи против войны во Вьетнаме СМИ активно следили за тем, сколько солдат посылают туда, как они подготовлены, а потом еще и умудрялись найти тех, кто вернулся оттуда, чтобы те «поделились впечатлениями». Наставник Дэвида объяснил, что из Кореи будет несложно получить направление во Вьетнам, но из Штатов он туда не попадет. По большому счету для Дэвида что Корея, что Вьетнам звучали примерно одинаково. Ни об одной из этих стран он не имел никакого более или менее вразумительного представления. Он знал, что они находятся на другом крае планеты, а следовательно, лет эдак на триста отстают в развитии от Штатов. Эта командировка должна была стать невероятным путешествием не только во времени, но и в пространстве. Было ради чего терпеть все трудности начальной подготовки.

Дэвида поселили вместе с еще тридцатью такими же, как и он, будущими солдатами. Это были вчерашние подростки, большинство из которых воспринимало армию как возможность поступить в колледж по военной квоте, но кое-кто здесь собирался построить военную карьеру, поэтому лез из кожи вон, чтобы только ему разрешили отправиться во Вьетнам. Дэвид был из самой малочисленной категории новобранцев – мечтателей, которым не терпелось увидеть мир, пусть и через призму армии США. К удивлению Дэвида, даже здесь мало кто из солдат считал, что война во Вьетнаме хоть чем-то оправдана. Большинство новобранцев руководствовалось при поступлении в армию своими личными мотивами, а вовсе не идеей патриотизма, про который им день и ночь рассказывали на уроках патриотического воспитания.

– Дядя Сэм не будет вами доволен! – вскрикивал их преподаватель по начальной подготовке всякий раз, когда солдаты не справлялись с нормативами.

Дэвид был совсем не плох в патриотическом воспитании, а вот с физической подготовкой у него были большие проблемы. Он был слишком грузным, чтобы быстро бегать, слишком неуклюжим для того, чтобы пройти полосы препятствий, и слишком плохо видел, чтобы научиться стрелять, даже из бронебойной М-16, из которой, по выражению наставника части, может попасть в цель даже слепой.

– Давай, порадуй Дядю Сэма, – ободрительно говорил наставник, когда Дэвид подходил к стойке для стрельбы по мишеням.

Независимо от того, получалось у Дэвида или нет, ему нравились все эти занятия. Их учили тому, как правильно блокировать человека с оружием в толпе, как нейтрализовать противника, как проводить минирование и разминирование объекта, купировать массовые беспорядки… Все, чему их учили, казалось таким важным и мужественным, что захватывало дух. Кое-кто, правда, поговаривал, что ничего из этого в реальной жизни им не понадобится, но откуда им знать?

Каждый день они тренировались в стрельбе, проходили полосу препятствий, изучали навыки ведения боя, в том числе и ножевого. Далеко не все Берковицу давалось легко. Неспортивное телосложение и плохая координация движений часто служили поводом для насмешек однополчан, но вот в ножевом бое Дэвиду удалось получить максимальные баллы. Остальным было сложно наносить удары манекену, сделанному из мешка соломы, а Берковиц не видел здесь проблемы. Мешок соломы не шевелился, не нужно было предугадывать дальнейшие действия противника, как того требовали занятия по кулачному бою. В случае с ножевым боем нужно было просто разучить определенную комбинацию действий и нанести в нужные места удары по соломенному чучелу.

С однополчанами ему было сложно. Те последние несколько часов, которые им давали перед отбоем, он любил меньше всего. Как и всегда, Дэвид оказался в оппозиции. Он презирал их за несерьезное отношение к подготовке, желание увильнуть от занятий или списать ответы на тесте, интерес к девушкам, но больше всего он презирал их за то, что, как и прежде, между Дэвидом и остальными была невидимая и непроницаемая стена. Ему казалось, что однополчане подсмеиваются над ним и обсуждают его за спиной, но это было неправдой. Дэвид казался всем серьезным и вдумчивым парнем, у которого была девушка, поэтому он никогда не интересовался никакими другими девушками. Поскольку Дэвид в чем-то был хуже других, а в чем-то – лучше, никакого интереса обсуждать его ни у кого не было. Иногда кто-то восхищался талантом Дэвида к химии, физике или инженерному делу, а иногда подсмеивался за его стопроцентную неспособность к стрельбе. Постепенно даже начальство стало смотреть на это сквозь пальцы. Не все солдаты должны уметь метко стрелять, но совсем неплохо, если в боевой бригаде хоть кто-то умеет разминировать самодельную бомбу или составить взрывоопасную смесь из подручных средств.

По вечерам другие солдаты собирались в группы по интересам. Кое-кто обязательно доставал что-то из алкоголя, а кто-то умудрялся найти возможность покинуть базу подготовки без специального разрешения, чтобы отправиться на поиски проституток. Оставшиеся по какой-то причине не у дел новобранцы обычно перекидывались ничего не значащими фразами до тех пор, пока не засыпали.

Дэвид обычно по вечерам садился к себе на кровать и строчил объемные письма Нату и Айрис. Отсюда можно было позвонить, но ему нравилась возможность написать обстоятельный рассказ о жизни в армии. Общаясь напрямую, он всегда впадал в ступор, не находил слов или отвечал что-то шуточное и незначительное, упуская то, что хотел сказать изначально. Письмо не предполагало собеседника. Это был монолог с самим собой, где адресат имеет весьма сомнительное значение, он нужен лишь для того, чтобы создавать иллюзию слушателя. Если письмо нашло своего адресата, монолог был услышан, но далеко не всегда рассказчику нужно, чтобы его слышали, часто ему просто хочет выговориться. В первые несколько недель на базе Форт-Дикс он написал письма почти всем, с кем хоть как-то общался, но ответы прислали только отец и Айрис. Для девушки подробные и обстоятельные письма о какой-то совсем другой, удивительной жизни стали заменой дешевых книг в бумажной обложке, которые обычно оставляют на столике в кафе после прочтения. Более того, автору этих «книг» можно было ответить, можно было даже признаться ему в любви. Он совершенно точно не оскорбил бы и не обидел ее, так как находился на достаточно безопасном расстоянии. После того как предыдущий бойфренд оставил ее один на один с их общим ребенком, Айрис навсегда утратила интерес к серьезным отношениям. Она как огня боялась всех этих настырных посетителей, которые то и дело норовили зажать ее возле туалета или даже пригласить на настоящее свидание. Они ей казались слишком приземленными, глупыми и лишенными всяких амбиций. В конце концов, почему иначе они решили пригласить на свидание официантку из дешевого кафе на окраине Бронкса? Дэвид же в ее глазах с каждым следующим письмом становился все более романтичным, значительным и достойным. Постепенно девушка начала влюбляться в тот романтизированный и прекрасный образ рассказчика, который они вместе с Дэвидом придумали.

Руководство было довольно Дэвидом, даже несмотря на то что он не сдал норматив по бегу с препятствиями и завалил экзамен по стрельбе, поскольку в остальном Дэвид Берковиц был идеальным солдатом. У него были высокие баллы по всем интеллектуальным тестам, он был прекрасно технически подкован, обладал железной и стабильной психикой, судя по всему, искренне любил Америку и стремился сделать мир лучше. Более чем достаточно для присвоения воинского звания и отправки на поле боя. Особенно если учесть, что в армии наблюдался тотальный недобор добровольцев. Никто не хотел идти служить стране, которая не способна была обеспечить своих граждан самым необходимым, которая допускала массовые забастовки и кроваво подавляла мирные гражданские протесты, как это не раз случалось в США на рубеже 1960-х – 70-х… Страна пребывала не только в экономическом, но и в глубочайшем идеологическом кризисе, а выправить ситуацию могли только такие убежденные патриоты, как Дэвид Берковиц.

…Когда-нибудь мне действительно пригодятся все эти знания. Я буду делать что-то по-настоящему важное, и никто не будет вправе мне указывать, куда идти. В конце концов, не стоит приказывать человеку с оружием в руках. Дядя Сэм будет удивлен…

Из письма Дэвида Берковица Айрис Герхардт, 1972 г.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Я так сказал? Если честно, я не помню, почему я это написал, но не думаю, что я имел в виду что-то определенное. Мне нравилось изучать боевые искусства, проходить военную подготовку, но раздражало, что все это невозможно применить на практике. Наверное, это и побудило меня написать что-то такое. Возможно, мне просто хотелось впечатлить Айрис, напугать ее. Судя по ее ответу, у меня это получилось.

– Вам больше нравится писать письма, чем общаться по телефону или лично?

– В письмах есть что-то настоящее. Мне всегда было проще выразить то, что хочу, на бумаге. В личном разговоре все построено на эмоциях. Все пытаются что-то сказать, но никто никого не слышит. Письмо помогает сформулировать правильно свою мысль и донести ее. Такой диалог, на мой взгляд, более продуктивен.

– В письмах есть другая особенность.

– Какая?

– Когда, человек пишет письмо, он не пытается никого услышать. Это разговор с самим собой.

– Возможно, вы правы. Как и разговор с психиатром. Я могу идти?

Дэвид поднялся со стула, а врач нажал на кнопку вызова санитаров, которые должны были отвести пациента в палату. Дэвид содержался в одиночной палате и находился под постоянным наблюдением, но каким-то удивительным образом он при этом постоянно умудрялся подбросить врачам проблем. На днях он написал письмо журналисту Джимми Бреслину с приглашением на встречу. Журналист моментально опубликовал это письмо в газете «Дэйли Ньюз» и теперь обивал пороги больницы, требуя встречи с пациентом. Ему, конечно, могли бы отказать, так как он не являлся родственником, но стены больницы уже очень давно осаждали разгневанные и влюбленные в Берковица люди, а на углу дома даже появился парень, продающий футболки с цифрой 44, обозначающей калибр револьвера, с помощью которого Дэвид расстреливал людей. У продавца были футболки как с проклятиями, так и с признаниями в любви. Ничего личного, только бизнес.

На глаза психиатра попалась газета, которую ассистент услужливо положил ему на стол. На первой полосе, как и всегда в последние несколько месяцев, была статья про Сына Сэма.

«…Я твердо верю, что ни один вменяемый человек не способен выйти на улицу и расстреливать людей. Сейчас правительство явно продвигает мнение о том, что Сын Сэма отдавал себе отчет в своих действиях. Серьезно? Человек, действиями которого руководила собака?..» Дальше читать не имело смысла. Доктор смотрел еще какое-то время на аккуратно сложенную газету, а потом все же подписал разрешение на пропуск журналиста в клинику.

6. Корея

1972 г.

Как и обещал наставник, Дэвида направили в Южную Корею, охранять границу с Северной Кореей, печально известной страной, о которой никто ничего не знал, кроме того факта, что она печально известна. Кроме Дэвида, туда направили еще с десяток солдат из того же выпуска. Все они были из других отрядов, так что Дэвид снова оказался в новом для себя коллективе.

Их отправили в Корею военным рейсом. На борту все вели себя очень тихо. Кто-то боялся полетов, а кто-то – того, что их ждет после приземления. Дэвид не боялся ничего. Он был бы рад, если бы самолет с ним на борту упал бы где-нибудь посреди Тихого океана или если прямо на выходе из аэропорта их машину бы обстреляли местные жители. Чем хуже, тем интереснее, в конце концов.

Во время полета он вел себя необычно шумно и весело, откалывал грязные шуточки о корейских проститутках, которых, по слухам, можно купить за доллар, чем невероятно веселил всех окружающих.

Обычно все люди садятся в самолет с острым ощущением того, что мир изменится в тот момент, когда шасси самолета вновь коснется земли. В этот раз все случилось именно так. Мир вокруг Дэвида изменился радикально, и дело было вовсе не в том, что они приземлились на другой половине земного шара. За время полета солдаты сложили о нем мнение как о душе любой компании, прирожденном и бесстрашном солдате, а человеку обычно свойственно быть тем, кем его считают окружающие.

Они приземлились в столице Южной Кореи Пхеньяне, откуда им предстояло добраться до деревни Кумва, возле которой располагался их лагерь. Сегодня Пхеньян представляет собой современный мегаполис с небоскребами, банками и бесконечными пробками, но в начале 1970-х годов столица Южной Кореи выглядела самым печальным образом. Повсюду виднелись полуразрушенные дома со следами пуль на стенах, на улицах вместе с машинами можно было встретить повозки, в которых торговцы из близлежащих деревень выставляли свой товар, а в магазинах можно было найти только непотребный алкоголь местного производства и самые необходимые продукты питания. Единственным знакомым для американцев продуктом была кока-кола. Как известно, грузовики с концентратом этого напитка всегда идут впереди любой армии.

Военный лагерь возле демилитаризованной зоны располагался в нескольких десятках палаток, сколоченных наспех из веток бамбука и брезента. По факту эти сооружения мало чем отличались от хлипких домов местных жителей в деревнях. Впрочем, было одно существенное отличие: солдаты прибыли сюда на десять месяцев, а вот обитатели деревни по соседству вынуждены были так жить десятилетиями.

Истерзанные войной и бедностью местные жители здесь могли целый месяц работать за зарплату, которую в Штатах им бы платили за пару часов работы. В любом магазине можно было приобрести на один доллар целую корзину продуктов, кроме разве что кока-колы, которая стоила баснословных для местных жителей денег. Ее лишь иногда из ностальгии покупали американские солдаты, хотя и те быстро переключались на местные напитки.

Для отряда бедных, но амбициозных молодых людей, среди которых был и Дэвид Берковиц, сложно было представить более райские экономические условия. Даже у самого бедного солдата было хотя бы десять долларов, а по местным меркам на эти деньги вполне можно было вести роскошный образ жизни в течение пары недель.

Все стоило так дешево, что мы могли позволить себе все что угодно. Любой из нас мог себе это позволить. Женщины, алкоголь и наркотики интересуют всех в двадцать лет, но обычно на все это у нас не было денег, а теперь мы могли повеселиться.

Дэвид Берковиц

Жизнь в палатках, в компании таких же жаждущих приключений молодых людей, как и ты сам, да и еще в условиях относительной свободы, – это, пожалуй, то, о чем бы мечтал каждый. Хиппи по всей территории Штатов собирали деньги на свое большое самостоятельное путешествие в Азию, даже не подозревая, что армия может предоставить все это совершенно бесплатно. По крайней мере, именно так воспринимали свою службу все молодые люди в отряде Дэвида. Здесь уже не было столь строгих правил и комендантского часа, как это было на учебной базе. Чуть ли не каждый день можно было сбегать в соседнюю деревню или в близлежащие городки, где можно было прогуляться по пустынным улицам в своей военной форме и попугать своим видом местное население.

Солдаты тут же разделились на три группы по интересам. Самой многочисленной была армия любителей опиума. Конечно, наркоманов среди них не было, но все слышали что-то про Китай и опиум, а ведь Корея – это почти Китай, верно? Как ни странно, эта логика сработала. Здесь действительно можно было приобрести этот наркотик в любом виде, впрочем, местные жители уже давно выучили запросы и интересы американских солдат, привыкших к немного иным видам наркотиков. Спрос, как известно, рождает предложение, поэтому очень скоро после появления американских солдат в демилитаризованной зоне здесь стали продавать таблетки, легкие наркотики и психоделики всех видов и мастей. Опиум и галлюциногенные грибы служили скорее приятным бонусом, служащим больше для атмосферы. Каждый из отправившихся в Корею солдат читал ставшего популярным «Тихого американца» Грэма Грина и хотел ощутить на собственном опыте то, что чувствует человек в опиумном салоне и в компании пары доступных женщин. Благо здесь все это могло обойтись долларов в пять.

Самой малочисленной была группа любителей алкоголя. В основном это были выросшие на фермах ребята из средней Америки, которые привыкли к такому способу справляться с любыми проблемами. Алкоголь здесь продавался в основном местного производства, и качество его было таким, что даже руководство лагеря рекомендовало солдатам воспользоваться другими способами ухода от реальности. Употреблять наркотики здесь было куда безопаснее. По крайней мере, можно было предсказать эффект.

Еще одним способом снятия напряжения служили доступные женщины. Практически в каждой деревне были бордели, которые притягивали не только дешевыми интимными услугами девушек, но и невероятным местным колоритом опиумных салонов, о которых раньше можно было только прочитать в экзотических романах.

Если же солдат не интересовался ни одним способом снятия напряжения, то он сразу автоматически оказывался в аутсайдерах. Дэвид, который покорил всех своей невозмутимостью, как-то замолкал, если речь заходила о девушках. К алкоголю и наркотикам он тоже был равнодушен, так как ему всегда было страшно утратить контроль над собой. Этот страх всегда оказывался сильнее того эффекта, который могли принести психоактивные вещества, поэтому никакого удовольствия от их употребления он не испытывал. Он никогда не отказывался от легких наркотиков, но если речь заходила о чем-то посерьезнее, то он сразу уходил в сторону.

– Тебя не интересуют девушки? – спросил как-то один из сослуживцев, когда они собирались в очередной рейд по близлежащей деревне.

– У меня есть девушка, – чуть стушевался Дэвид. Раньше он всем рассказывал, что у него есть девушка в Нью-Йорке и именно ей он пишет по несколько писем в неделю. Обычно все понимающе и даже немного завистливо начинали кивать и отходили в сторону, но на сей раз сослуживец оказался настырнее обычного.

– На том конце планеты? Ты издеваешься? Даже твоя девушка не осудила бы тебя, – расхохотался парень. – Четыре доллара за ночь, парень. Хочешь, я заплачу за тебя? Только рассчитаешься в Нью-Йорке, тоже купишь мне девушку на всю ночь.

Все довольно расхохотались. Пожалуй, это была бы самая успешная сделка в истории. Ночь с проституткой с Двойки на Манхэттене обошлась бы Дэвиду по меньшей мере в сотню долларов.

В тот вечер Дэвид впервые оказался в местном борделе. Простой дом, немногим лучше армейских палаток, изнутри представлял собой сложный ядовито-красный лабиринт из ширм, закутков, отгороженных друг от друга занавесками, и белесого ядовитого дыма от благовоний, заглушающего все остальные запахи. В самом большом закутке прямо на полу сидели девушки и благовоспитанно пили чай, ставя небольшие чашки на напольный столик в центре их круга. Каким-то непонятным образом Дэвиду досталась красивая женщина в ярко-красном атласном халате, который струился и поблескивал в дыму.

Женщину звали мисс Чет. Она проводила Дэвида в один из закутков, отделенных от основного зала ширмами, и опустилась на лоскутное одеяло, служащее здесь матрасом. Дэвид растерялся, не очень понимая, что должен делать сейчас, на что он имеет право, а на что – нет. Мисс Чет поняла замешательство молодого человека и помогла Дэвиду раскрепоститься.

На следующий день Дэвид вернулся к мисс Чет. Он приходил к ней вплоть до самого своего отъезда в Штаты. Попадая к ней, он как будто погружался в другой мир, дурманящий, мягко обволакивающий и лишающий сил. Сослуживцы подсмеивались над странной «верностью» Дэвида, но Берковицу было страшно остаться наедине с кем-то другим. Другие же солдаты стремились «познакомиться» с максимальным количеством девушек, за что обычно платили целым букетом венерических заболеваний, самой популярной из которых была гонорея. По лагерю ходили слухи о парне, который умудрился переболеть ей за время службы семнадцать раз. Вряд ли этот рассказ был правдой, но гонорея в лагере была своего рода символом мужского успеха, болезнью, вызванной излишним мужским здоровьем. Даже начальство лагеря снисходительно улыбалось, когда слышало об очередном солдате, которому прописали курс уколов антибиотиков. Те, кому не довелось переболеть «почетным» заболеванием, вскоре начинали врать о том, как переболели гонореей «несколько месяцев назад» или «еще в учебном лагере». Благо врать в этом отношении было довольно просто, так как у всех были знакомые, кто ходил на уколы из-за этого заболевания.

Несмотря на то что большую часть мыслей солдат занимали женщины, наркотики и алкоголь, все-таки служить тоже приходилось. Дэвида определили в радисты. Он должен был выезжать на бронетранспортере в демилитаризованную зону и патрулировать ее в течение своей смены.

Северная и Южная Корея были разделены на две страны в 1945 году. Вплоть до 1953 года вся территория страны была объята пожаром невидимой для остального мира войны. Так продолжалось до тех пор, пока не были строго определены границы двух государств. Вскоре зона отчуждения шириной в два километра была объявлена демилитаризованной, а посередине вырос огромный забор из колючей проволоки под напряжением. С течением времени Северная Корея все сильнее укрепляла свои границы, опасаясь за своих жителей, которые то и дело пытались пересечь границу, отделяющую военное государство от свободного мира. Чем дольше длилось противостояние, чем сложнее было уехать из Северной Кореи, тем большим количеством мифов обрастала эта страна. К началу 1970-х годов для всего мира Северная Корея превратилась в призрак, о котором все слышали, но который никто и никогда не видел.

Ближе всех к государству-призраку был Дэвид Берковиц, который каждый день видел, как на блокпостах со стороны Северной Кореи сменяются солдаты. Это зрелище доказывало тот факт, что там, за колючей проволокой, тоже живут люди, хотя в это и не верилось, настолько холодно и пустынно было здесь, в зоне отчуждения.

После рабочей смены он обычно отправлялся к мисс Чет, чтобы вспомнить о том, что значит быть живым. Иногда посещение борделя сопровождалось употреблением местного алкоголя или наркотиков. В один из дней это пристрастие сыграло с ним злую шутку. Он не заметил того момента, когда заснул на матрасе мисс Чет. Проснувшись, он буквально подскочил с кровати и побежал в сторону лагеря. Сегодня они должны были передислоцироваться в другую деревню. Дэвид должен был быть за рулем машины, но он уже опоздал на полчаса. Прибежав в лагерь, выяснилось, что он безнадежно опоздал, чем навлек на себя гнев начальства. Ему удалось вскочить в последний отходящий грузовик, но по прибытии в новый лагерь его ждало понижение в должности и штраф размером в месячную зарплату. Несмотря на все это, Дэвид считал, что еще легко отделался. Он не раз видел, как за подобные выходки выгоняли из армии, досрочно расторгали контракт и возвращали солдата домой без всех тех бонусов, за которые он столько месяцев преодолевал себя, терпел неизбежные в армии лишения и унижения.

Помимо основной службы, в лагере продолжалась строевая подготовка, велись занятия по стрельбе, рукопашному бою, минированию и пр. Дэвид, как и всегда, преодолел все, кроме стрельбы. Раз за разом он проваливал тесты, из-за чего ему то и дело отказывали в повышении в должности.

Неподалеку от нового лагеря была еще одна деревня, в которой, конечно, можно было найти бордель и наркотики, но Дэвид после своего фатального опоздания больше не хотел выходить на такие вылазки, поэтому зачастую оставался в лагере, пока остальные солдаты были в местном борделе. Вместе с Дэвидом оставался еще один парень, которого все считали кем-то вроде юродивого. Это был странный, тщедушный белый парень, который при любом удобном и не очень случае начинал рассказывать какую-нибудь притчу. Поскольку в лагере никого не было, Дэвид стал расспрашивать парня о его жизни. Оказалось, что тот баптист, что было очень странно, так как эта вера предполагает всякое отрицание насилия. Идти с такими взглядами служить в армию по меньшей мере странно.

Рассказы парня о его вере все больше увлекали Дэвида. В этом учении не было места бесконечному количеству сложных и непонятных обрядов, которых было так много в иудаизме. Парень подробно и с видимым удовольствием рассказывал обо всех особенностях этого вероучения, практически ничего не рассказывая об обрядах и правилах. Дэвид знал, что парню нельзя пить и посещать бордели, так как это запрещает ему вера, но по большому счету любая религия не приветствует подобного поведения.

– Вернешься в Штаты, сходи как-нибудь на воскресную службу, я напишу тебе адрес, – сказал как-то парень.

– Я еврей, не уверен, что меня пустят, – стушевался Дэвид.

– Мы считаем, что человек должен сам решить, какой он веры, причем только осознанно и во взрослом возрасте. Нет никакой проблемы, если ты был рожден в другой вере.

– Тем более что мама всегда говорила, что перестать быть евреем невозможно, – воодушевился Дэвид.

В сознании Дэвида Корея, да и вообще армия, принадлежала к одному миру, а Нью-Йорк, если точнее, задыхающийся от преступности и нищеты Бронкс, был совершенно иным миром. Однако в этот момент он, пожалуй, впервые ощутил, что оба мира существуют в реальности, что Штаты не перестали существовать после того, как он их покинул. В голове Дэвида никак не укладывалось, что кто-то из его сослуживцев тоже жил в Бронксе, ходил по воскресеньям пусть и в другую, но церковь, точно так же терпел нападки одноклассников в школе и выслушивал тирады родителей о том, как важно окончить колледж. Оказывается, что это был один и тот же мир. Более того, оказывается, что Дэвид был вовсе не так одинок во всех своих страданиях, оказывается, что в мире есть еще люди, которые переживали примерно то же, что и он.

Я рад, что поступил на службу. Это не всегда легко мне дается, но я ведь так хотел самостоятельности, а она стоит того. Это мой шанс на то, чтобы обрести независимость, наверное, так. Я рос дома, под опекой родителей, а теперь пришло время увидеть мир. Он такой странный и такой разный, если бы ты только знала…

Из письма Дэвида Берковица Айрис Герхардт

Пару раз Дэвид все же выбирался встретиться с мисс Чет, но теперь по возвращении в лагерь он неизменно чувствовал подавленность и стыд, которые буквально сводили с ума. Как ни убеждал себя, он не мог отделаться от мысли, что поступает неправильно. Разговоры с парнем-баптистом обычно только усиливали это ощущение. Дэвид вновь стать писать Айрис Герхардт обстоятельные письма о службе в армии, стал еще усерднее упражняться в стрельбе, отказывал себе в услугах проституток и практически перестал употреблять легкие наркотики. Сослуживцы стали над ним подсмеиваться, но в этих шутках не было ни грамма злости или унижений.

– Это Корея. Здесь каждый сходит с ума по-своему, – сказал однажды ему парень, с которым они несли вахту на бронетранспортере. Этой фразой он смог заткнуть Дэвида с его рассуждениями о Боге, но саму фразу Дэвид тем не менее запомнил надолго.

Десять месяцев его службы в Корее подходили к концу. Остаток своего контракта Берковиц должен был провести на военной базе Форт-Нокс в штате Кентукки. Как и в случае с Кореей, Дэвид слабо себе представлял, где находится эта база, но подозревал, что там будет совсем не так весело и уж точно не так дешево, как здесь. В самый последний месяц службы ему все же удалось вернуть себе звание Е 4 и сдать наконец нормативы по стрельбе.

– Дядя Сэм будет доволен тобой, – сказал на прощание его инструктор по строевой подготовке, когда Дэвид все же попал по мишени 44 раза из пятидесяти.

7. Форт-Нокс

1973 г.

В середине 1930-х годов над миром нависла угроза Второй мировой войны, и правительство США решило, что нужно создать новое, сверхукрепленное хранилище ценностей. Для этих целей нужно было выбрать хорошо укрепленную и оснащенную военную базу. Взор политиков пал на Кентукки. Впервые за сотни лет истории этот штат привлек чье-то внимание. Собственно, именно его неприступность, неприметность и удаленность от всех дорог и сыграли свою роль в выборе военной базы.

Строительство хранилища золотых запасов США на военной базе Форт-Нокс началось в 1935 году, а спустя два года там были заложены уже несколько тысяч тонн золота. Больше хранилось только в Национальном резервном банке Нью-Йорка.

Неприметное здание на поляне посреди лесов и гор на самом деле представляло собой самый защищенный и укрепленный сейф с самой современной на тот момент технологией защиты. На сотни метров в глубину простирались кладовые самого защищенного здания в стране. Одна только дверь, защищающая вход в хранилище, весила 22 тонны.

Специально для Форт-Нокс была разработана уникальная система кодового замка. Чтобы открыть кладовые, нужно было ввести несколько частей ключа. Каждую из частей знал только один человек, а весь код целиком не знал никто.

Амбициозное и сверхсекретное строительство вызывало скептические улыбки у жителей Кентукки, но с началом Второй мировой всем стало понятно, что хранилище было построено не напрасно. Именно сюда были привезены самые ценные экспонаты из библиотеки Конгресса, чтобы уберечь старинные книги от возможных бомбежек. Специально для этих целей одно из помещений кладовой перестроили таким образом, чтобы там было возможно поддерживать нужную температуру и влажность.

Уже после официального окончания Второй мировой, в самый разгар противостояния в Корее, у правительства возникли опасения в том, что из-за этого конфликта им предстоят перебои с поставками опиума. В связи с чем и кому именно в правительстве так остро понадобилось спрятать несколько тысяч тонн опиума, не вполне понятно. Для изготовления лекарственных препаратов часто требуются наркотические средства, но не в таком количестве. Однако об этом пополнении кладовой стало известно общественности, из-за чего Форт-Нокс превратился не просто в главное хранилище ценностей США, но и синоним сверхсекретного и защищенного места.

Кладовая располагалась на территории огромной военной базы, разбитой в бесконечных, холодных и мрачных лесах штата Кентукки. Вся территория базы была испещрена разного рода постройками ангарного типа. Стены ангаров были выкрашены в серо-зеленые цвета, поэтому поначалу казалось, что вся база – это пустырь. Новобранцы, прибывшие сюда для прохождения службы, поначалу думали, что их попросту обманули. С детства все слышали о знаменитом Форт-Нокс, главном хранилище всех золотых запасов США. В сознании большинства из них это место должно было напоминать подземелье гномов из старых сказок или по меньшей мере дворец, где вместо подставки для чашки используют золотые слитки. На самом же деле они видели гигантский пустырь с лесом на горизонте. Только немного освоившись, солдаты начинали понимать величие и масштаб этой территории.

Территория базы простиралась намного дальше, чем доступная глазу человека линия горизонта. Участки леса тут служили своего рода естественным заграждением, отделявшим разные сектора базы. Засекреченная, защищенная от человеческого глаза опасными и непроходимым горами Аппалачи, база представляла собой огромный город. Многие здесь жили безвылазно на протяжении лет. Дэвиду здесь предстояло провести полтора года.

Берковиц прибыл сюда в составе группы солдат, из которых он лучше всех знал только парня-баптиста, с которым они разговаривали о Боге в Корее. По дороге на базу все только и делали, что обсуждали то, как выглядит хранилище золота изнутри, распределяли график дежурств внутри кладовой, размышляли о том, как бы проникнуть в кладовые с опиумом… На деле солдат поселили в очередной тренировочный лагерь, распорядок в котором мало чем отличался от лагеря начальной военной подготовки. Разница состояла лишь в том, что сейчас солдатам уже разрешалось по вечерам и выходным выезжать за пределы лагеря, но ирония заключалась в том, что отсюда попросту некуда было ехать. Ближайшим городом можно было считать Луисвилль, находившийся в часе езды полузаброшенный городок, который от военной базы отличался разве что наличием церкви и пары придорожных кафе.

Кое-кто из солдат тут же начал обследовать территорию. Несколько человек в первый же вечер поехало в Луисвилль, откуда приехали переполненными впечатлений. Оказалось, что молодые люди и здесь умудрились найти недорогой бордель и более или менее сносный бар. Для солдат, выросших в глубинке, пребывание на базе Форт-Нокс было сродни возвращению домой, но для Дэвида эти полтора года превратились в серый, бессмысленный и непрекращающийся ад, из которого невозможно было увидеть выход. С первого же дня ты погружался в унылое и беспросветное течение жизни в глубинке. Весь день солдат был расписан по минутам, но свободные вечера сводили с ума. Посещение Луисвилля облегчения не принесло. Услуги проституток здесь стоили приблизительно в сотню раз дороже, а выражения лиц девушек были столь же безысходными и бессмысленными, как и сам Луисвилль, живущий только благодаря близости к военной базе. Местные бары представляли собой классические придорожные закусочные с очень дешевым алкоголем и одним видом сэндвичей. Из развлечений Луисвилль мог предложить только день города и ярмарку тыкв. Оба мероприятия проходили один раз в год. Все остальное время Луисвилль предпочитал любой радости меланхолию.

Военная база в этом смысле могла предложить солдатам намного больше развлечений. По крайней мере, в столовой здесь каждый день готовили что-то новое. На базе Дэвида определили в клерки-типисты. По меркам солдат должность весьма почетная, так как место службы Дэвида было ближе всех к несметным сокровищам США. Впрочем, за полтора года службы Дэвиду так и не выдалось случая побывать в кладовых с золотом, зато никаких фатальных опозданий в его послужном списке больше не было. Начальство было вполне довольно службой тихого и молчаливого солдата.

Мы никогда не бывали в кладовых и ни разу не видели того, что там содержится. Это печально осознавать, потому что, не зная того, что охраняешь, очень сложно убедить себя в том, что делаешь нечто полезное.

Из письма Дэвида Берковица Нату Карру

Обычно по окончании срока контракта солдата военное руководство составляет подробную характеристику человека, в которой указываются не только все спортивные и профессиональные достижения человека, но и его личностная характеристика, а также самый важный пункт – то, как сильно человек переменился за время службы. Единственной переменой в образе жизни Дэвида стало то, что к концу своего контракта он стал чаще посещать церковь, расположенную в небольшом одноэтажном здании на территории базы. Здесь он мог проводить по несколько часов, причем на саму службу он приходить не любил, чаще он приходил сюда ближе к вечеру, чтобы посидеть на деревянной скамье в одиночестве и полумраке. «Разговор один на один с Богом», – так он характеризовал эти «посиделки». Единственным его более или менее постоянным приятелем стал парень-баптист Джон Алмонд, который с удовольствием занимался религиозным воспитанием друга.

– Почему бы тебе не сходить на нашу службу? – предложил однажды Джон.

– Не думаю, что имею на это право, – сразу стушевался Дэвид.

– Мы всегда рады новым людям. Ты можешь посмотреть на то, как все происходит, послушать проповедника.

– Зачем мне это? А тебе зачем? Зачем ты ходишь туда?

– Не знаю, мне стало легче, когда я стал туда приходить. Знаешь, я везде чувствовал себя чужим. С родителями у меня сложные отношения, а в школе я был, знаешь, белой вороной. В церкви я, наверное, впервые почувствовал себя частью чего-то большего, понимаешь? – неожиданно разоткровенничался Алмонд.

Дэвид прекрасно понимал чувства Алмонда. С тех пор как он узнал о том, что приемный, он больше никогда не чувствовал, что имеет право на внимание приемных родителей, никогда больше не чувствовал себя частью семьи Берковиц. Как бы отчаянно он ни стремился найти себе друзей или компанию, он всегда оказывался в одиночестве и в оппозиции. Алмонд нашел церковь, а Дэвид решил, что армия ему позволит почувствовать частью чего-то большего, примет в свою семью. Не вышло. Ему нравилось в армии, тут всегда было понятно, что нужно делать и что будет дальше. Армия дарила уверенность, но не семью. Никто из солдат не стремился ни к чему подобному, напротив, всевозможные командные упражнения вызывали у всех недовольство и насмешки, а совсем не сплачивали солдат. Почему бы не попробовать посетить службу? Ничего страшного из этого вроде бы выйти не должно.

Вместе с Джоном Дэвид отправился в воскресенье в Луисвилль. Неприметное белое одноэтажное здание со старинными окнами в форме арок оказалось баптистской церковью. Помимо них туда пришло еще очень много людей. Дэвид был удивлен, как много людей, оказывается, посещает баптистскую церковь в заброшенном Богом Луисвилле. Женщины, мужчины, дети – все прихожане как будто точно знали, когда нужно сесть, а когда встать, что сказать и куда подойти после службы. Впрочем, еще больше Дэвида впечатлило то, как все они отнеслись к нему. Все время службы на него постоянно оглядывались и с интересом разглядывали, а после молитвы каждый считал своим долгом подойти и порасспрашивать Дэвида о том, чем он занимается, кто его родители и что его сюда привело. Он впервые не просто почувствовал себя частью чего-то большего, как обещал Алмонд, он впервые чувствовал себя в центре всеобщего внимания, в эпицентре любви огромной и дружной семьи. Это по-настоящему впечатлило и даже опьянило Дэвида больше, чем все наркотики Кореи. Ради того, чтобы вновь ощутить это чувство, он готов был сменить не только веру, но и имена родителей. Джон был счастлив, что ему удалось найти себе единомышленника, да еще и заслужить всеобщее одобрение за привод нового прихожанина.

В условиях тотальной скуки человек невольно начинает развлекать себя сплетнями и травлей, а посмеиваться проще всего над тем, кого ты видишь каждый день, но с кем не общаешься. По понятной причине таким человеком стал Дэвид. Руководство строго следило за тем, чтобы на территории базы не случалось никаких конфликтов и тем более травли. За малейшее подозрение на драку, не говоря уж об избиении, контракт солдата тут же прерывали. Однако никто в армии не мог запретить насмешек и сплетен, коих всегда хватает в любой закрытой организации. По факту слухи и насмешки заменяют в любом закрытом социальном институте СМИ. Для солдат не имеет никакого значения то, что печатается в газетах, им нет нужды смотреть новости, которые передают по телевизору, они живут в другом мире и с другими проблемами. Новости из газет для них служили скорее напоминанием о доме, фантастической и экзотической литературой, настоящими новостями были изменения в регламентах и уроки патриотического воспитания.

Дэвид болезненно воспринимал насмешки в свой адрес. Подслушав пару разговоров о себе, он вскоре уже каждый затихающий при его появлении разговор солдат воспринимал на свой счет. Чем дольше это длилось, тем более мнительным он становился, тем невыносимее для него была служба в армии, тем больше времени он проводил в церкви.

Как ни странно, за все время службы у него ни разу не появилось причин прервать контракт досрочно. Он не привык бросать дело на половине пути. Школа научила его, что нужно только достаточно долго терпеть, и рано или поздно все закончится.

Так и случилось. Трехлетний контракт подошел к концу. Дэвиду предложили его продлить, но это означало еще несколько месяцев службы на военной базе Форт-Нокс, по истечении которых была слабая надежда на то, что его вновь отправят в какую-то экзотическую страну. Дэвид помнил, как в начале службы ему рассказывали, что из Кореи будет просто перевестись во Вьетнам. На деле такой возможности так и не представилось. Вполне могло оказаться, что новый контракт будет значить еще три года бессмысленного оцепенения на мрачной и холодной базе Форт-Нокс.

Впервые за всю жизнь Дэвиду предложили выбор: продлить контракт или вернуться в Нью-Йорк. Это был уже не ультиматум отца, в котором нужно было выбирать между плохим и очень плохим, это был полноценный и осознанный выбор для взрослого человека. По иронии судьбы, армия научила Дэвида Берковица быть свободным человеком. Здесь он научился стрелять, водить автомобиль, впервые попробовал наркотики и познал радости секса. Не самое плохое время. Проблема заключалась в том, что после дикой и экзотической Кореи ему пришлось полтора года провести на должности клерка в Кентукки. Он не был готов к такой жизни.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк, – объявил он после нескольких дней раздумий. Начальник военной подготовки с видимым сожалением подписал приказ о почетном увольнении Дэвида Берковица из армии.

Дэвид отправился на пункт связи, чтобы сообщить отцу и Айрис о том, что возвращается домой. Все последние полтора года его успокаивала мысль о том, что в Нью-Йорке его все еще любят и ждут. Казалось, что он возвращается в то самое место, какое он покидал три года назад. Его ждет спальня в их четырехкомнатной квартире 17 B в Co-оp сity, Джулия, которая готовит завтрак каждое утро, Айрис, которая всегда готова его выслушать и поддержать.

Нат отреагировал на новость о возвращении довольно прохладно. По крайней мере, так показалось Дэвиду. Мужчина поздравил сына с успешной службой и принялся обсуждать планы Дэвида на будущее. У Дэвида не было никаких планов, поэтому он поспешил закончить этот отвратительный разговор. Сын, в конце концов, возвращается если и не с войны, то, по крайней мере, после трехлетнего отсутствия, после службы на границе с Северной Кореей, после того, как он охранял самый важный военный объект в стране. О каких планах на будущее может идти речь?

Айрис как будто даже испугалась, узнав о том, что Дэвид возвращается. Они поддерживали переписку все это время. Иногда переписка становилась более оживленной, иногда превращалась в дежурный обмен письмами, но совсем не затухала никогда. Три года – большой срок. Айрис успела за это время убедить себя в том, что Дэвид – это полупридуманный персонаж, которого она больше никогда не увидит. Да и не факт, что он когда-либо существовал. Айрис уже даже не помнила того, как выглядели Дэвид и его друг Крис, когда они приползли в кафе в первый раз. Тогда это были дети, школьники, переживающие из-за того, что о них скажут одноклассники. Сейчас Крис уже давно уехал куда-то учиться, а Дэвид целых три года провел в армии. Это уже больше не дети. По большому счету она никогда не видела взрослого Дэвида и не была уверена, что хочет увидеть. Переписка с ним служила ей отвлечением, хобби, которое помогало ей оправдать свое категорическое нежелание искать спутника жизни. За эти три года у нее несколько раз случались романы, но все они быстро стихали, уступая место романтичным вечерам с рукописными посланиями приятеля с фронта. Айрис ценила эту переписку как раз за то, что она не имела шансов перерасти в нечто большее. Сейчас ее придуманный литературный герой заявлял ей, что собирается в Нью-Йорк. К этому она не была готова.

Девушка постаралась побыстрее закончить разговор, сославшись на то, что у нее сейчас много работы. Эти телефонные разговоры привели Дэвида в смятение. Несколько дней он не мог найти себе места из-за волнения. С каждым часом ожидания он все сильнее нервничал, все больше убеждал себя в том, что поступил неправильно и в Бронксе его уже больше никто не ждет.

8. В поисках матери

1974–1975 гг.

За эти три года Нью-Йорк сильно переменился. Поначалу эти изменения были не видны. Это напоминало то, как Форт-Нокс обманывал новобранцев. Приехав туда, все начинали подозревать, что база – просто огороженная часть вековечного леса посреди гор. Нью-Йорк создавал впечатление вечного праздника. После полутора лет абсолютной тишины и вечнозеленого фона на Дэвида буквально обрушился водоворот из звуков и красок. Со всех сторон можно было видеть рекламные плакаты и билборды. Безумно дорогое такси, как и всегда, стояло в вечной пробке на Пятой авеню. Метро выглядело все так же мрачно и угрожающе, как и раньше. Полупустые вагоны с треснувшими окнами везли немногочисленных пассажиров на окраины города. Несколько припозднившихся пассажиров с подозрением смотрели на светящегося от новых впечатлений Дэвида в военной форме.

В метро, кажется, не произошло никаких изменений, кроме разве что парочки лишних граффити и десятка новых нищих, выпрашивающих четвертаки в районе Рокфеллер-Плаза. Разве что люди стали одеваться чуть по-другому. На улицах практически не было молодых людей с длинными волосами и девушек с фенечками. Повсюду можно было видеть девушек с афроприческами и молодых людей в военизированных брюках и с черными беретами на голове. На темнокожих все это смотрелось органично, но когда Дэвид встречал в толпе белых студентов с черными беретами, это ничего, кроме улыбки, не вызывало. По дороге в Бронкс таких ему встретилось немало.

Район Co-оp city тоже производил обманчивое впечатление отсутствия перемен. На баскетбольной площадке все так же бросали мяч подростки, закусочная, в которой работала Айрис, все так же выставляла перед входом меловую доску, на которой значилась реклама с супом дня, а возле школы имени Джеймса Монро, как и обычно, отиралась группа из нескольких сомнительных парней с засунутыми в карманы куртки руками. Все знали, что они продают дурь, но никому не приходило в голову сообщить об этом в полицию. Какой смысл, если на место одних обязательно минут через пятнадцать придут другие?

Нат и Джулия встретили Дэвида праздничным ужином.

– Итак, чем ты планируешь заниматься? – расплываясь в фальшивой улыбке, спросила Джулия.

– Честно говоря, пока ничем, – так же фальшиво ответил Дэвид.

– Ты же хочешь как-то зарабатывать себе на жизнь? Так все взрослые люди поступают, – с металлическим напряжением в голосе спросил Нат.

– У меня есть кое-какие сбережения, есть где жить, я планирую отдохнуть несколько месяцев после службы. – Дэвид намеренно подчеркнул последнее слово, но должного эффекта это не возымело.

– Ты же помнишь наш разговор? Или ты идешь учиться, или работать. Впрочем, можешь всегда вернуться в армию, если тебе так важно выбрать третий вариант из двух.

– Я не говорю, что собираюсь сидеть без дела вечность, я всего про несколько месяцев отпуска.

– Дело в том, что если ты не подашь сейчас документы в колледж, ты можешь потерять военную квоту или, по крайней мере, потеряешь целый год обучения, – пояснила Джулия тоном, который больше подходил бы для ответа пятилетнему ребенку.

– Хорошо, я подам документы в колледж, – ответил Дэвид после минутной заминки. Он аккуратно положил вилку на стол, бросил взгляд на пустую тарелку, которая все это время стояла перед ним, а затем отправился в свою бывшую комнату. Оказавшись в ней, Дэвид понял, что за время его отсутствия отец успел переоборудовать ее в кабинет. Вот это уже ранило по-настоящему больно. Все коробки с бумагами, записками, школьными тетрадями и дневниками, все его личные вещи исчезли отсюда. Теперь в комнате стоял только кожаный диван и несколько книжных шкафов, переполненных книгами Перл по иудаизму. Дэвид беспомощно оглянулся на дверь, но затем решил просто заснуть на диване.

На следующий день он действительно отправился в общественный колледж, чтобы подать документы на поступление. Он, наверное, часа два изучал программы разных курсов, отмечая карандашом интересные предметы. Приемная находилась прямо в здании колледжа, поэтому мимо него то и дело сновали студенты. Девушки, прижимающие тетрадки к груди, несколько парней из местной бейсбольной команды, команда чирлидинга. За пару часов мимо него прошли, кажется, все учащиеся. В какой-то момент дверь кабинета напротив открылась, и в коридор высыпало по меньшей мере десять хохочущих человек. Несмотря на наличие фартуков и перчаток, они были с ног до головы перемазаны чем-то неприятно коричневого цвета, однако их это совершенно не смущало.

– Кто это? – поинтересовался Дэвид у проходящей мимо женщины.

– Скульпторы, – презрительно бросила она.

В этот момент Дэвид принял свое окончательное решение об учебной программе. Он отложил в сторону карандаш и наконец заполнил заявление ручкой.

– Скульптор? Ты издеваешься? Ты хочешь стать скульптором?! – чуть ли не кричал Нат. Это напоминало то, как сын сбежал от принятия решения в армию на три года. Теперь он выбрал самую ненужную и бесполезную профессию в мире, на изучение которой собрался потратить еще три года своей жизни.

– Статую Свободы тоже кто-то сделал, ты же не хочешь сказать, что она бесполезна? – парировал довольно улыбающийся Дэвид.

– Я хочу сказать, что ее слепил не выпускник общественного колледжа, – задохнулся Нат от злости. Увидев, что Дэвиду доставляет удовольствие его реакция, Нат бессильно махнул рукой и ушел из дома, хлопнув дверью. Ему срочно нужно было проветриться.

На следующий день Дэвид нашел в справочнике адрес баптистской церкви и поехал туда, чтобы осмотреться. Первая баптистская церковь в Нью-Йорке находилась на Манхэттене, в одном из красивых зданий с резным входом, которые любили делать в начале XIX века. Дэвид приехал не на службу, но проповедник был на месте. Увидев нового человека, он, как и подобает святому отцу, подошел к нему поговорить.

– Что привело такого молодого человека в церковь? – с искренним любопытством спросил он.

– Может, меня родители сюда привели? – нахмурился Дэвид, как будто стесняясь того, что зашел сюда.

– В этом случае вы бы знали, что у нас не принято, чтобы родители навязывали детям свою веру, – улыбнулся проповедник.

– Не знаю, просто из интереса зашел. Почему еще люди приходят в церковь?

– Мой опыт говорит, что в основном поговорить с Богом хотят те, кому не с кем больше поговорить, – задумчиво сказал священник. – Ты слишком молод для того, чтобы кого-то потерять, значит, просто не успел еще найти.

– Я не ищу. – Дэвид не понимал, как должен себя вести, и от этого начинал злиться.

– Тем не менее ты здесь. Останешься на вечернюю службу? Познакомлю тебя с паствой, тебе расскажут про наши традиции, особенности. В любом случае будет интересно послушать, хотя бы просто из любопытства, – все так же добродушно предложил проповедник, поняв, что молодому человеку нужно какое-то время побыть одному. Дэвид отрешенно кивнул и остался сидеть на скамейке, как будто утратив всякий интерес к проповеднику.

Он просидел так несколько часов, практически не шевелясь и ни о чем не думая, он просто впал в сон наяву, бессмысленно наблюдал за мерным и спокойным течением времени. В Нью-Йорке увидеть такое можно только в церкви.

На службе все повторилось точно так же, как и в прошлый раз. Все с интересом оглядывались на него, а потом буквально облепили и завалили вопросами. Дэвид наслаждался всеобщим вниманием и любовью, хотя уже по дороге домой начал чувствовать, что ему чего-то не хватило, как будто он не смог ощутить себя столь же счастливым, как в прошлый раз.

Он стал частенько посещать церковь, но всякий раз, возвращаясь, он чувствовал, что ему не хватило любви и единения. Каждый раз он пытался возродить в себе те чувства, которые он испытал после посещения церкви в Луисвилле. И всякий раз ему было недостаточно.

– Если я решил обратиться в вашу веру, что мне нужно сделать? – спросил он однажды у проповедника.

– Ничего особенного. Просто прийти в назначенный день и высказать свое желание, обо всем остальном позаботятся, – пожал плечами проповедник. – Не нужно торопиться, Бог никогда не спешит. Что думают об этом твои родители?

– Моя мама была еврейкой. Она умерла, так что спрашивать некого, – слишком резко ответил Дэвид. Проповедник начал понимающе кивать. Сегодня он впервые более или менее понял причину, по которой этого слишком молодого человека так сильно тянуло в церковь.

Дэвид же еще какое-то время сидел на скамье, а потом отправился к парому, на котором можно было добраться до Лонг-Айленда. Для жителей острова этот паром был проклятьем, для туристов – аттракционом, а для жителей Манхэттена – своего рода церковью, местом, где можно было хотя бы полчаса бесцельно понаблюдать за гладью воды и подумать над тем, куда катится его жизнь. Поскольку на протяжении пути то и дело из дымки начинал проступать силуэт статуи Свободы, а человек рано или поздно все же поднимал голову, чтобы ее разглядеть, мысли действительно очищались. Чтобы увидеть факел Свободы, нужно хотя бы попробовать поднять голову.

В мае 1974 года Дэвид Берковиц принял крещение и стал приверженцем баптистской церкви. Обряд крещения с полным погружением в воду его вдохновил даже больше, чем то первое посещение церкви, которое он уже совсем плохо помнил. Все вокруг его поздравляли, расспрашивали о его чувствах и предлагали помощь. Он буквально купался во всеобщей безграничной и безусловной любви. Именно этого он был лишен с детства и именно этого искал всю свою жизнь. Единственным минусом стало то, что этот праздник быстро подошел к концу, а возвращаться домой ему снова пришлось в одиночестве. Он еще много раз посещал церковь, но всякий раз миг всеобщего единения заканчивался. По выходе из церкви все прихожане вновь превращались в чужих друг другу людей. Он хотел чувствовать себя частью чего-то большего всегда, а не только один час в воскресенье.

– Я стал баптистом, – объявил Дэвид спустя примерно неделю после крещения. Нат был занят проблемами магазина, поэтому не сразу понял, о чем идет речь.

– Ты перестал быть евреем?

– Не знаю. Нет. Это же зависит от того, от кого ты родился, верно? Я не знаю, от кого я родился, так что не знаю, был ли евреем вообще, – растерялся Дэвид.

– Твоя мать, Перл, говорила, что человека, который сменил веру, легко обмануть.

– Перл умерла, – жестоко напомнил Дэвид.

– Это не доказывает того, что она ошибалась.

– Это доказывает, что ее Бог не защитил ее. Кем была моя настоящая мать? – спросил вдруг Дэвид.

– Она была еврейкой, – успокаивающе сказал Нат. – Ты же знаешь, она умерла при родах, а мы усыновили тебя буквально сразу после рождения. Как у тебя дела в колледже?

– Все хорошо, – слишком быстро, чтобы это было правдой, сказал Дэвид и пошел к себе в комнату. Он был очень разочарован тем, что не смог впечатлить отца своей новостью. Нат даже не воспринял ее всерьез. В возрасте двадцати лет все чего-то ищут. Главное, чтобы к тридцати они хоть что-то нашли. Дэвид же стремительно приближался к точке, за которой находились разбитые родительские надежды. Иногда он, конечно, объявлялся на занятиях в колледже, но за год он едва ли хоть что-то усвоил из курса лекций по истории искусства, да и вряд ли мог вылепить хотя бы горшок из глины. И Нат, и Дэвид прекрасно понимали, что обучение в общественном колледже по курсу скульптуры – пустая трата времени. С другой стороны, Дэвиду нужно было его как-то тратить, а как именно, он не имел ни малейшего представления.

«Вас усыновили? Вам хочется об этом поговорить? Приходите к нам», – гласила бумажка, прилепленная на внутренней стороне двери мужского туалета в колледже. Дэвиду потребовалось по меньшей мере трижды посетить этот туалет, прежде чем он все же решился переписать название организации, чтобы потом посмотреть в справочнике информацию о ней.

Организация помощи усыновленным детям проводила свои собрания по вечерам вторников в общественном колледже Квинса. В числе услуг, которые предоставлял этот благотворительный фонд, была помощь в поиске информации о биологических родителях, а также группа поддержки, которая «вполне могла стать для вас настоящей семьей».

Заседания проходили на втором этаже колледжа, в одной из больших аудиторий, рассчитанных на несколько сотен студентов. Там, в большом зале, были рассредоточены человек десять. Все они сидели поодиночке, плотно пригнувшись к учебной доске, служившей студентам письменным столом. Дэвид поздоровался кивком с женщиной, выступавшей перед аудиторией, и попытался затеряться на задних рядах.

Оказалось, что всем приемным детям говорят, что их матери умерли при родах. Это был настоящий удар, ведь все это время я думал, что нет никаких шансов ее когда-нибудь увидеть. Она умерла, но у меня не было возможности оплакать это вплоть до смерти моей приемной матери. Жестоко так поступать.

Дэвид Берковиц

– Кого ищешь? Что за история? – поинтересовался шепотом парень, который каким-то неведомым образом телепортировался на место рядом с Дэвидом.

– Да никого. Мать умерла при родах, и меня усыновили, я больше из любопытства, – также шепотом сказал Дэвид.

– Всем так говорят, – бесшумно засмеялся парень. – Ты хотя бы искать пробовал? Имя знаешь?

– Как искать? По справочнику? – хмыкнул Дэвид.

– А почему ты думаешь, что ее имени нет в справочнике? Она преступница? Из другого штата? Ты что-нибудь о ней знаешь?

В этот момент женщина за трибуной многозначительно замолчала, давая понять, что их разговоры мешают лекции.

Сразу после лекции, в которой наблюдался переизбыток таких слов, как «принятие», «прощение» и «любовь к миру», Дэвид отправился к телефону-автомату, рядом с которым всегда лежал телефонный справочник. Он знал, что его биологическую мать звали Элизабет Фалько, знал, что она вроде бы жила в Нью-Йорке до его рождения. Никакой другой информации у него не было, но оказалось, что в городе не так уж много женщин с таким именем. Он наугад позвонил нескольким женщинам, чтобы попробовать установить материнство на слух. Конечно, эта затея была обречена на провал, но, с другой стороны, он понял, что то, о чем он мечтал всю свою жизнь, вовсе не невыполнимая задача для частного детектива. Здесь даже не нужна была помощь фонда. Нужно было просто позвонить по десятку номеров и порасспрашивать женщин под предлогом опроса общественного мнения.

К вечеру следующего дня он уже определил номер своей биологической матери, но не имел ни малейшего представления, как нужно представиться и что сказать.

– Алло, Бетти Фалько? Если честно, я не вполне понимаю, как начать этот разговор. Двадцать лет назад вы родили ребенка, мальчика, а потом отдали его на усыновление. Так вот, этот мальчик – это я. Меня зовут Дэвид Берковиц. Я просто хотел бы с вами познакомиться, если вы не против. Вы должны знать, у меня были прекрасные приемные родители, я ни в коем случае не хочу вас ни в чем обвинять…

Женщина на той стороне телефонного провода бросила трубку быстрее, чем Дэвид успел договорить, но уже через минуту она нажала кнопку набора последнего номера.

9. Это не грустная история

1975 г.

Элизабет Бродер родилась в Бруклине в 1913 году. Она была одной из девяти детей в бедной семье польских евреев-эмигрантов. Бетти всегда считалась самой красивой девочкой в школе. Ей всегда доставляло удовольствие наряжаться и накладывать макияж, но жизнь редко подбрасывала ей шанс прихорошиться. По ее убеждению, Бетти была слишком красивой, чтобы работать, но слишком глупой, чтобы умело распорядиться своей красотой.

Сразу после окончания школы родители устроили ее на фабрику по производству косметики. К неприятному удивлению девушки, производство косметики оказалось делом совсем неинтересным и крайне неэстетичным. Девушки буквально задыхались от витающей в воздухе пудры, но окна не разрешалось открывать по технике безопасности.

Единственной радостью девушки были танцы, которые устраивались по выходным в парке. Сюда они приходили вместе с подругами, разряженные, словно фарфоровые куклы. Именно здесь Бетти познакомилась с Тони Фалько, который и стал ее первым мужем. Они поженились, когда девушке было двадцать три года. Бетти и Тони, как и все первые американцы, мечтали выпутаться из паутины нищеты и начать свое дело. Спустя пару лет им удалось открыть рыбный магазин, а вскоре после этого девушка забеременела и родила девочку, которую назвали Розалин.

Бетти очень тяжело переживала первую беременность. Ей была невыносима мысль о том, что после рождения ребенка она превратится в такое же чучело, в какое превращались после рождения детей ее подруги. Она всеми силами пыталась следить за собой и не позволять себе ничего лишнего. После рождения ребенка характер Бетти испортился окончательно. Из-за дисбаланса гормонов она превратилась в настоящую истеричку, которая могла безудержно хохотать, а через пару минут уже плакать. Тони не выдержал этого испытания и ушел из дома почти сразу после рождения Розалин.

Похожая на дорогую фарфоровую куклу Бетти осталась хозяйкой рыбного магазина и матерью-одиночкой. Обе роли плохо ей подходили, но Тони считал, что сделал для жены и ребенка все, что мог. Он честно оставил им все, что было нажито за долгие годы, и постарался начать жизнь с нуля. Бетти же в первый год после ухода мужа была занята воспитанием ребенка и переживанием личной трагедии. Рыбный бизнес таких страданий пережить не смог, и вскоре пришлось продать магазин, чтобы выплачивать ипотечный кредит за квартиру.

Бетти пришлось устроиться на работу официанткой в дешевую закусочную и долгие годы не вспоминать об устройстве собственной личной жизни. Спустя восемь лет в дверь закусочной, в которой работала Бетти, вошел высокий рыжеволосый джентльмен в дорогом костюме. Им оказался Джозеф Клейнман, бизнесмен, счастливый отец троих детей и муж очень богатой женщины. Мужчина сразу обратил внимание на хорошенькую официантку и в тот же день пригласил ее на свидание. Вскоре между ними завязался вялотекущий роман без всяких перспектив на брак. Джозеф не собирался разводиться, да и не дала бы жена ему развод, а в те насквозь пуританские времена это имело большое значение.

Поначалу Бетти наслаждалась прекрасными и ни к чему не обязывающими отношениями. В ее жизни все вошло в более или менее понятную колею. Розалин подросла и превратилась уже в неуклюжего подростка. Работа доставляла ей удовольствие. Она воспринимала кафе как свою сцену, на которой она была главной актрисой. В основном сюда приходили мужчины, причем в большинстве своем только ради того, чтобы переброситься парой фраз с очаровательной Бетти. Роман с Джозефом стал финальным штрихом более или менее счастливого и благополучного периода жизни.

Женщина узнала о том, что беременна, в 1952 году. Она сочла это знаком свыше, шансом на устройство счастливой семейной жизни. Джозеф не уходил от жены из-за детей, но они уже взрослые, если у Бетти на руках будет младенец, у него не останется шансов. У нее оставалось еще какое-то время на то, чтобы успеть сделать аборт, но она не воспользовалась этим шансом, решив разыграть старый как мир женский трюк.

О том, что беременна, Бетти сообщила Джозефу, когда уже все сроки прошли. Мужчина был в ужасе. Уходить от жены он совершенно точно не собирался, но и оставлять женщину с ребенком он тоже не хотел. Джозеф любил Бетти, но никогда не видел легкомысленную и прекрасную женщину в роли жены. По большому счету он ценил ее как раз за то, что в ней не было ничего от скучной и земной женщины с ее готовкой, уборкой и детьми.

– Я буду тебе во всем помогать, как и раньше, я буду любить тебя, как и прежде, но прошу тебя, отдай ребенка на воспитание, – сказал наконец Джозеф.

Эти слова разбили все мечты женщины на семейную жизнь, но зато дали ей определенный карт-бланш на то, чтобы отказаться от ребенка. Это не она так решила, это обстоятельства так сложились. Бетти прекрасно помнила, как рождение первого ребенка разрушило ее первый брак, ей совершенно не хотелось разрушать младенцем первые за много лет серьезные отношения.

Одна из посетительниц кафе помогла женщине устроиться к хорошему врачу в больницу, а другая посетительница пообещала подыскать для ребенка хороших родителей. К Бетти все без исключения относились очень хорошо. Она производила впечатление доброй, милой, но совершенно не приспособленной к жизни женщины, которой всем очень хотелось помочь. Когда кто-то оказывал Бетти какую-то услугу, лицо девушки буквально озарялось благодарностью. Невероятно редкое качество. Ради одного только этого выражения лица и мужчины, и женщины готовы были сделать все, что угодно.

Посетительница, обещавшая помочь с усыновлением, оказалась соседкой семьи Берковиц, которая и рассказала Перл о том, что 1 июня 1953 года в больнице по адресу 555 Prospect Place родился прекрасный здоровый и красивый мальчик.

Далеко не все родители отказных детей – запутавшиеся в жизни малолетние школьницы, как это любят показывать по телевидению. Не все родители обязаны любить своих детей, и далеко не всегда (а если точнее, крайне редко) только что родившая женщина тут же начинает любить малыша, которого приложили ей к груди. Так происходит только в том случае, если женщина давно хотела забеременеть, да и то скорее она убеждает себя в том, что любит ребенка, потому что этого требует общество. К счастью, дети рождаются не только в результате долгого лечения и отчаянного желания. В противном случае Земля бы давно опустела. Большинство детей рождается по причине того, что так сложились обстоятельства. Женщина решила, что по какой-то причине ей нужен этот ребенок. Бетти забеременела с определенной целью, но «заказчик» сразу объявил о том, что эту опцию не заказывал. Бетти Фалько поступила так, как и подобает умной сорокалетней женщине: она решила найти для ребенка более достойных и перспективных родителей.

Я не могла поступить по-другому. Ради дочери я должна была поступиться сыном. Это ужасно, но я надеялась на то, что приемные родители смогут дать ему больше, чем могла бы дать я.

Бетти Фалько

Наверное, это звучит жестоко. Тут же вспоминаются мифы о «безусловной любви», которую ребенок может получить только от матери, а затем всю свою жизнь пытается найти в спутнике жизни именно такую безусловную любовь, какую ему дарила мать. К сожалению, это всего лишь сказка. Только ребенок способен к безусловной любви к человеку, от которого зависит его жизнь. Взрослые люди не способны к безусловной любви, и тем более они не способны решить кого-то безусловно полюбить. Отношения строятся на взаимной выгоде, в том числе и с ребенком. Женщина понимает, зачем ей нужен ребенок. Таким образом она может утвердиться в обществе, сменить свой социальный статус или пробудить в людях жалость. Ребенок будет всегда ее любить. Она действительно нужна ребенку, а для человека жизненно важно чувствовать себя нужным. Все эти мотивы складываются, приумножаются и дают старт новому чувству. Любовь к ребенку, искренняя и нежная, обычно взращивается по прошествии времени, иногда весьма значительного. Если же женщина рожает ребенка, сознавая, что он ей не нужен, то вместо любви можно вырастить ненависть. Бетти поступила в своей ситуации самым гуманным способом из всех возможных, но что ей было делать сейчас, когда она открыла входную дверь своей маленькой квартирки на последнем этаже кирпичного шестиэтажного дома в Квинсе?

Чувства нахлынули на женщину, и она расплакалась от переполнявшей ее любви к сыну. В этот момент она осознала, как много потеряла, какую ужасную ошибку совершила, отдав своего сына на воспитание чужим людям, которых даже не знала. В этот момент она пообещала себе, что больше никогда не оставит своего ребенка и сделает все возможное, чтобы наверстать упущенное. Ведь так? Именно эту реакцию хотят увидеть люди, когда смотрят по телевизору передачи с подобным сюжетом. Дэвид тоже ожидал примерно этой реакции. Надеялся на то, что сейчас обретет наконец настоящую семью, почувствует себя «частью чего-то большего», только, в отличие от эйфории в церкви, это чувство единения теперь останется с ним навсегда.

Дверь ему открыла красивая пожилая женщина с аккуратно уложенными волнистыми каштановыми волосами, с аккуратным макияжем на лице, еще сохранившем черты ее девичьей красоты, в красивом платье с широкой юбкой фасона начала 1950-х. Женщина стояла на пороге, чуть приоткрыв рот от удивления, а потом неуклюже распахнула руки для объятий. Дэвид так же неуклюже и нерешительно шагнул навстречу этим странным объятиям с незнакомой взрослой женщиной.

– Только не думай, что я хочу тебя в чем-то обвинить, я прекрасно понимаю, что если ты так поступила, то это было необходимо, – сказал Дэвид, когда этап первых приветствий был закончен.

– Не нужно так говорить, я виновата перед тобой… – то и дело начинала истерично плакать Бетти, аккуратно вытирая слезы старомодным носовым платком.

Дэвид без конца повторял, что я ни в чем не виновата и он любит меня несмотря ни на что, как и подобает сыну. Не имеет значения, по какой причине мы не могли быть вместе, главное, что сейчас все встало на свои места. Я была так счастлива.

Бетти Фалько

Единственным человеком, который во всей этой сцене не стремился повторить все когда-то слышанные в дневных мелодрамах и телевизионных ток-шоу фразы, была Розалин. Старшая дочь Бетти превратилась к тому времени в уже взрослую, разведенную женщину. Она вместе с дочерью жила неподалеку от дома Бетти, поэтому решила прийти к матери скорее из любопытства, чем из желания поддержать. Розалин была уже взрослой девочкой-подростком, когда мать забеременела во второй раз, поэтому прекрасно помнила то, как округлился ее живот, как часто в те месяцы она устраивала совершенно невообразимые и вроде бы неоправданные скандалы и как в определенный момент мать уехала на пару дней в больницу, а потом вернулась домой без живота и истерик. Розалин не очень интересовало, что стало с ребенком, она была рада, что мама снова стала прежней. Только спустя несколько месяцев ей пришло в голову поинтересоваться, где младенец. Бетти тогда сказала, что ребенок умер при родах, начала плакать и точно так же немного театральным жестом смахивать слезы из-под густо накрашенных тушью ресниц.

Розалин приветливо улыбнулась Дэвиду, когда тот перевел на нее взгляд. Дэвид смутился и тут же попробовал посмотреть на эту сцену ее глазами. Выходило что-то очень глупое, несуразное и надуманное. Бетти продолжала всхлипывать. Она не собиралась устраивать сцен или изображать нахлынувшие материнские чувства, ей даже не хотелось врать о том, как сожалеет о сделанном, но всего этого, по ее мнению, требовали обстоятельства. Нельзя же просто сказать появившемуся на пороге взрослому сыну, что, конечно, рада познакомиться, но продолжать общение не намерена. Бетти усердно следовала шаблону, который хорошо освоила за многие годы просмотра дневных мелодрам во время своих смен в кафе.

– Приходи к нам с дочкой в гости на выходные, – тихо шепнула ему Розалин, протягивая на прощание бумажку с адресом. – Мы будем рады тебя видеть. Я ужин приготовлю, с дочкой сходим куда-нибудь. Ей будет полезно с мужчиной пообщаться.

Дэвид серьезно кивнул и спрятал бумажку с адресом в карман куртки так, как будто это была драгоценность. Эта фраза, брошенная на прощание Розалин, значила почему-то намного больше, чем все слезы его матери, пролитые в этот вечер.

Вечером он рассказал обо всем произошедшем отцу. Нат сначала испугался, но потом даже обрадовался. Новые друзья – это как раз то, что его сыну было нужно. Возможно, они даже заставят его найти себе какое-то полезное применение. Мужчина знал имя биологической матери Дэвида. Он даже однажды разузнал, где она работает, и приходил пару раз в то кафе. Женщина производила крайне положительное впечатление, но все это было много лет назад. Что с ней могло случиться за последние двадцать лет? Вряд ли она стала с годами лучше, а женщину, отдавшую своего ребенка на воспитание, никак нельзя было бы назвать образцом морали и нравственности. Рассказ о Розалин Нату понравился больше. Ему показалось, что именно она сможет стать для Дэвида другом и старшим товарищем, а Дэвид, в свою очередь, сможет помочь матери-одиночке по хозяйству. После армии Дэвид уже больше не был белоручкой и прекрасно научился делать все руками. Зачастую с каким-то простым ремонтом бытовой техники он справлялся даже лучше отца.

Он сразу всем понравился. Воспитанный, с большим будущим и интересным прошлым. Дэвид обожал бывать у нас и всегда приносил с собой море подарков.

Розалин Фалько

Джулия тем вечером вновь завела с Натом разговор о переезде. Женщина хотела купить апартаменты где-нибудь в теплых краях, желательно на Гавайях, чтобы провести остаток жизни, греясь в лучах теплого солнца. Нат не был готов к самому термину «остаток жизни», не говоря уж о том, чтобы бросить свой магазин, который и так вечно балансировал на грани банкротства. Мэлроуз-авеню, на которой стояла лавка мелочей, считалась более или менее благополучным местом в Бронксе, но находилась улица в окружении заброшенных и очень опасных кварталов. С годами такие кварталы разрастались, а кольцо благополучия вокруг магазина, напротив, становилось все меньше.

Дэвид действительно пришел в воскресенье к Розалин. Он не знал, какого возраста у нее ребенок, поэтому решил накупить сладостей, которые оказались очень кстати. Семилетняя племянница Дэвида была в абсолютном восторге от всех принесенных сладостей, а когда они все вместе пошли гулять в парк, девочка стала ко всеобщему смеху уговаривать Дэвида остаться у них жить. Дэвид был смущен, удивлен и совершенно счастлив. Впервые в жизни он оказался кому-то по-настоящему нужен. По крайней мере, ему впервые об этом говорили. Вечером он помог Розалин с бытовыми мелочами, которые неизбежно накапливаются в квартире, в которой живет одинокая женщина с ребенком. Неисправная розетка, полка, которую давно надо повесить, фен, который было бы неплохо починить… Все это можно было исправить за пять минут при должном умении, но для человека, который не знал, как это исправить, это могло вылиться в вызов мастера долларов за пятьдесят. Обычно Розалин просила с чем-то помочь соседа, шумного и темпераментного италоамериканца, счастливого отца пятерых девочек. Тот всегда соглашался, но Розалин всякий раз было неудобно просить о помощи. Ее бойфренды обычно побаивались ее дочери, поэтому не спешили приходить домой. Появление Дэвида в этом смысле для нее тоже было весьма кстати.

– А чем ты сейчас занимаешься? Учишься в колледже? – спросила Розалин, когда уже пришла пора прощаться.

– Ничем, если честно. Я проучился год в колледже, но это оказалось… пустой тратой времени. Собираюсь сейчас устроиться куда-нибудь на работу.

– Устраивайся, – серьезно кивнула Розалин. – Мужчина должен работать. Дядя Сэм не любит безработных, – добавила женщина, вспоминая своего бывшего мужа, который ни дня в своей жизни не пытался работать.

Дэвид воспринял эти слова как знак свыше и указание к действию. Те десять миллионов раз, которые Нат и Джулия ему говорили то же самое, в расчет не брались. Уже в итальянском магазинчике возле входа в подземку он купил газету с предложениями о работе, намереваясь провести вечер с карандашом в руках.

Дверь ему открыла перепуганная Джулия. Женщина суетливо носилась по квартире в поисках каких-то вещей и с трудом могла объяснить, что случилось. Единственным, что понял Дэвид, было то, что отец по какой-то причине попал в больницу, а Джулия сейчас намеревалась поехать туда. Дэвид так и продолжал стоять на пороге квартиры, не понимая, что сейчас должен делать.

– Отвезешь меня? – спросила, наконец, женщина.

– Да, конечно, – спохватился Дэвид и взял валявшиеся на столе ключи от машины.

Нат обнаружился в приемном покое городской больницы. Он выглядел пришибленным, перепуганным и постаревшим на добрый десяток лет, но в целом все же здоровым.

Оказалось, что мужчина приехал на работу в свой хозяйственный магазин рано утром. Продавец попросил на сегодня отгул, поэтому Нат решил сам встать за прилавок, как в старые добрые времена. Все шло более или менее хорошо, пока на улице не начало темнеть. Нат постоянно слышал жалобы продавцов на подростков, которые имеют особенность вваливаться в магазин, разбегаться по разным углам небольшого торгового зала, а потом уносить под своими куртками самый разный товар. Причем для них это был исключительно спорт, они выносили абсолютно все, включая совершенно точно не нужные им провода, отвертки и тому подобные специальные строительные товары. Нат отмахивался, говоря, что с подростками всегда можно справиться, прикрикнув на них как следует. В этот раз он воочию увидел то, что имел в виду продавец. Ватага из пятерых шумных темнокожих подростков, которые уже были выше и шире его в плечах, начала буквально выносить весь магазин. Крик и ругань Ната их только развеселили, но не заставили прекратить свое занятие. Только с помощью швабры Нату удалось вытолкать подростков из своей скобяной лавки, но спустя пару часов в дверь ввалились те, кого нельзя было спровадить с помощью швабры.

Двое мужчин с бегающими глазами и расширенными зрачками ворвались в магазин, размахивая пистолетом в руках. Нат буквально онемел от ужаса. Однажды он уже становился жертвой вооруженного ограбления, но тогда это был одиночка, пусть и с пистолетом, но вполне вменяемый. Эти люди сейчас с трудом понимали, где находятся. В каждую секунду их дрожащие от ломки пальцы могли случайно надавить на спусковой крючок. В этом случае оставалось бы надеяться только на то, что они забыли снять пистолет с предохранителя.

Нат дрожащими руками переложил всю дневную выручку в их мятый пакет и уже надеялся на то, что они уйдут, но вместо этого они решили избить Ната за то, что он «обкрадывает наших детей, запрещает им сюда приходить, жалеет пары шоколадных батончиков, которые, возможно, могли бы спасти их от голода, если бы Нат позволил им их взять». В довершение всего один из грабителей со всей силы ударил металлической ручкой пистолета по затылку Ната. Пожилой мужчина тут же потерял сознание и упал за прилавок. Очнувшись, он обнаружил, что кто-то успел за это время вынести почти весь товар из магазина. Впрочем, даже не это было важно. Кто бы сюда ни зашел, он бы увидел продавца, которому совершенно точно требовалась помощь. Нат вполне мог понять, что человек вынес товар, но почему при этом он хотя бы не позвонил в Службу спасения, видя, что человек без сознания, а из раны на голове сочится кровь?

– С меня хватит. Хозяйственные товары можно везде продавать. В нашем возрасте это нужно делать там, где безопасно, – сказала Джулия.

– Наверное, ты права, я давно подумывал о Флориде, – задумчиво ответил Нат, неосознанно дотрагиваясь до своей повязки на голове. Джулия и Дэвид обернулись на него с искренним изумлением. Нат всегда казался им главным фанатом Нью-Йорка, который ни при каких обстоятельствах не бросит родной город и не менее родной магазин. Джулия, конечно, не теряла надежды переехать куда-нибудь в более приятный климат, но сейчас сказала это больше по привычке. Она так давно убеждала Ната переехать, что даже не думала, что нужно будет делать, если Нат наконец согласится.

– Дэвид, ты не хотел бы переехать? – спросила Джулия. Дэвид отрицательно покачал головой.

– Возможно, попозже, если найду подходящую работу, – сказал он.

– Аккуратнее. Вспомни, что случилось с Китти Дженовезе, когда она не поехала вместе с родителями. Человек не должен оставаться один в городе, – сказал Нат так серьезно, как будто они прямо сейчас собирались сесть в машину и уехать во Флориду.

– Я попробую, – ответил Дэвид.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Я не виню свою мать ни в чем. У меня было прекрасное детство. Я понимаю, что поступить так ее вынудили обстоятельства, в которые она попала. В той ситуации она поступила наилучшим образом, благодаря которому в моей жизни появились прекрасные любящие родители, которых я вовсе не хотел забывать, но мне было интересно познакомиться с моей настоящей матерью…

Если вы хотите наладить с человеком контакт, никогда не мешайте ему врать, особенно если это вранье самому себе. Это вранье может рассказать о нем значительно больше, чем три тонны отретушированной правды, которые только что на вас вылили. Психиатр Дэвид Абрахамсон с удовольствием наблюдал сейчас за тем, как Дэвид Берковиц пытался убедить себя в том, что говорит. Мы не можем поверить герою, у которого нет предыстории. А если это главный герой? История получится так себе. Нужно хоть что-то придумать в таком случае.

Каждый ребенок, узнав о том, что его усыновили, начинает придумывать себе историю. Все то, что он считал раньше своей историей, оказывается вымыслом, но человек не может жить без прошлого. Если его нет, его просто нужно придумать. Поскольку осознавать, что ты с рождения не был нужен даже собственной матери, не так уж приятно, в том месте памяти, где должна храниться история семьи, возникает сложная, запутанная и трагическая история про несчастную принцессу голубых кровей, которую вынуждали сделать аборт, но она не могла убить ребенка, поэтому отдала его на воспитание в прекрасную семью, чтобы однажды вернуться за ним. Возможно, что-то долго препятствовало воссоединению семьи, возможно, матери даже пришлось умереть из-за того, что ее обман раскрылся, но теперь ребенок вырос и готов вступить на трон. Если узнать о своем усыновлении в пять-семь лет, то мозг придумает примерно такую историю, а потом даже поверит в нее. Для мозга нет никакой разницы между выдумкой и реальностью. Часто повторенная ложь становится более реальной, чем однажды сказанная правда. В таком случае лучше всего не знать правды. Она в любом случае разочарует, так как не будет соответствовать той идеальной, выверенной истории, которую придумал ваш мозг. Однако рано или поздно человек встает на перепутье и не знает, что должен делать. Вместо того чтобы строить будущее, человек начинает копаться в прошлом. Эти поиски отлично отвлекают внимание, но рано или поздно разбивают надежды.

Повзрослев, можно было бы смириться с тем, что мать родила ребенка, будучи слишком юной для материнства. Принять и осознать, что стал разменной монетой в желании матери выйти замуж, а когда ставка не сыграла, она просто списала ребенка в утиль? Нужно обладать поистине христианским милосердием, чтобы сделать это.

– Как выглядела Бетти в день вашего знакомства?

– Она… – Дэвид замолчал на какое-то время, подбирая слова. – Она очень красивая женщина. Аккуратно уложенные каштановые волосы, красивое, моложавое лицо, платье, как будто из рекламы сока или готового завтрака. Вы полагаете, что я хотел убить свою мать? – неожиданно спросил Дэвид.

– Все дети убивают своих родителей. Обычно, правда, фигурально.

– Это не так. Я был во власти демонов, они диктовали мне, что нужно делать, а я не мог этому сопротивляться. Я был слаб, одержим и глубоко сожалею о сделанном.

– Каким образом демоны говорили вам об этом?

– Они сводили с ума. Сначала это был лай, но потом я услышал голос генерала Космо…

10. Ночной сторож

1975–1976 гг.

Как часто вам хотелось после окончания школы приехать на встречу одноклассников на дорогом автомобиле бизнес-класса? Много ли фильмов с подобным сюжетом вы можете вспомнить? А когда вы в последний раз были на встрече одноклассников? Вы хотя бы арендовали тот автомобиль на час? Хотим мы того или нет, часто мы тратим всю свою жизнь на борьбу с демонами, которых уже давно больше нет. Мы продолжаем играть ту социальную роль, которую нам удалось выучить в школе. Рано или поздно мы становимся ровно теми людьми, какими нас хотят видеть окружающие люди.

После разговора с Розалин неожиданно оказалось, что Дэвиду срочно нужно найти работу. Первый же звонок по объявлению в газете обеспечил ему приглашение на собеседование в офис охранной компании в Квинсе. Руководство впечатлил трехлетний опыт службы Дэвида в армии, поэтому ему предложили приступить к работе без всякой подготовки. Охранять нужно было здание Universal Carloading Company на Манхэттене. За ночные смены платили больше, поэтому Дэвид сразу попросился на должность ночного сторожа.

– Там нужно будет следить за сторожевыми собаками. Как ты к животным относишься? – спросил директор охранной компании, с подозрением разглядывая кандидата в охранники. Обычно в ночные сторожа идут те, у кого нет другого выбора. Эта должность как будто подводила итог всей твоей жизни, которая прошла не так уж успешно, раз ты заканчиваешь ее в будке ночного сторожа. Дэвид же полагал, что так сможет больше заработать, да и шансы на то, что его кто-то из знакомых увидит в форме охранника, снижались.

– Хорошо, – пожал плечами Дэвид.

– Ну вот и я так думаю. Собаки умнее и честнее большинства людей, верно? – обрадовался директор компании.

Дэвид неопределенно улыбнулся. Когда дверь за Дэвидом закрылась, директор компании позвонил в офис автомобильной компании.

– Там к вам новый охранник придет. Три года в армии США, снайпер, все как полагается, но, похоже, с собаками никогда дела не имел. Научите его?

– Без проблем, босс, главное, чтобы он их не боялся.

Дэвид ушел из офиса компании в Квинсе в мрачном состоянии духа. Квартал Джамайка в Квинсе, в котором располагался офис охранной компании, представлял собой множество хаотично построенных трехэтажных домов. На первых этажах этих домов были парикмахерские, автомобильные мастерские, офисы никому не нужных компаний и прачечные самообслуживания. На втором и третьем этажах жили люди, в основном это были выходцы из Ямайки и Пуэрто-Рико, поэтому отовсюду тут слышались зажигательные звуки национальной музыки, которая то и дело прерывалась звуками семейных скандалов и криками детей. Очень шумный район. Дэвид заключил, что не хотел бы здесь жить, но найти какое-то жилье ему нужно было срочно.

Нат и Джулия буквально через пару недель окончательно решили уехать в солнечную Флориду, к еще нескольким сотням тысяч других пенсионеров, которые решили, что могут себе позволить жить на берегу океана. Дэвиду нужно было в течение недели покинуть апартаменты в Co-оp city. У него оставались кое-какие сбережения от службы в армии, да и Нат готов был помочь сыну при необходимости, но арендовать жилье в Нью-Йорке – слишком дорогое удовольствие для ночного сторожа. Единственным более или менее доступным вариантом стала маленькая пустая квартира в Бронксе, как раз по соседству с заброшенными кварталами, превращенными в сквоты.

Апартаменты в двухэтажном особняке по адресу Барнс-авеню, 2161 больше напоминали жилье для кошки, чем полноценную квартиру. Вместо кухни здесь был только закуток рядом с окном, площадью не больше полутора метров. Здесь уместились только холодильник, плита и небольшой навесной шкаф. Причем, открывая холодильник, Дэвид невольно касался ягодицами холодной поверхности стекла в окне. Размеры уборной тут были примерно такими же. Выходя из душа, ты оказывался в комнате, большая часть которой была занята вещами. Окна в спальне и на кухне выходили по старой нью-йоркской традиции на стену соседнего дома, расположенного так близко, что можно было бы пожать соседу руку, если бы тот решил выглянуть в окно.

Владельцами крохотной квартирки была семья Кассара, которые сделали ее из комнаты над своим гаражом. Джек и Нанн Кассара очень напоминали Ната и Джулию: пожилые вежливые американцы первого поколения, которые всю свою жизнь положили на то, чтобы их ребенок смог окончить колледж и имел шанс на будущее. Этот небольшой особняк в Бронксе был главным достижением в их жизни, поэтому все в нем как будто было наполнено любовью и заботой. Нанн все свое свободное время тратила на обустройство дома и призвание к порядку своего сына-подростка, который совершенно не желал выбирать себе колледж и не имел ни малейшего представления о том, чем бы ему хотелось заниматься в жизни. Большую часть времени подросток тратил на посещение игровых клубов и прогулки со своей любимой собакой, немецкой овчаркой, будка которой располагалась как раз под окнами апартаментов, которые арендовал Дэвид.

Четырехкомнатная квартира в Co-оp сity сейчас напоминала поле боя. Повсюду стояли картонные коробки, на которых было черным маркером написано, что там находится. Мебель была сдвинута в угол гостиной. Оказалось, что ее слишком много для переезда во Флориду, где Нат с Джулией смогли сделать первый взнос за очень скромную квартиру для двоих.

– Собирайся, – приказал Нат, когда увидел Дэвида. – Поедем ко мне в магазин.

Уже через пятнадцать минут они подъехали к небольшой скобяной лавке на Мэлроуз-авеню. Этот магазин Дэвид знал с детства. Он был, наверное, единственной постоянной величиной в его жизни. Нату удалось продать помещение под магазин, но новый владелец хотел открыть здесь продуктовую лавку, а весь товар Нату нужно было в ближайшие пару дней куда-то деть.

– Выбирай все, что нравится, и забирай, – сказал Нат. По его виду нельзя было понять, рад он этим переменам или нет. – Поверь, в новой квартире тебе понадобится абсолютно все, что есть в магазине.

Дэвид почувствовал себя ребенком перед рождественской елкой с подарками. Он стал с воодушевлением бродить по рядам, доставая с полок чашки, термосы, одеяла, швабры… Спустя час Дэвид выбрал уже такое количество вещей, что они уже с трудом умещались в автомобиль отца. Новые апартаменты Дэвида с трудом могли вместить весь этот хлам, но Дэвид все равно был счастлив такому количеству подарков.

– Я тут подумал, что пару шкафов и тумбу со столом ты тоже можешь забрать. Перевозить все это во Флориду будет дороже, чем купить на месте все новое, – сообщил Нат, помогая Дэвиду выгружать пакеты из машины.

– Спасибо, я даже не знаю… Спасибо. – Дэвид сейчас впервые заметил, что Нат действительно о нем заботится. За последние годы он так привык к молчаливому противостоянию с отцом, что совсем забыл о том, что Нат правда о нем заботится, хотя вроде бы уже и не должен.

– Ты вроде бы машину хотел купить? – спросил Нат, проигнорировав благодарность сына.

– С моей новой работой я не скоро смогу себе это позволить, – хмыкнул Дэвид.

Нат предложил поехать на один из рынков подержанных машин в Бронксе, где всегда можно было купить за пару сотен долларов неплохое транспортное средство, пусть и с криминальной историей. Впрочем, какая разница, сколько раз машину угоняли, если сейчас на нее есть документы и она даже заводится? Бежевый Ford Galaxy с массивной решеткой радиатора на передней части казался абсолютным пределом мечтаний, который точно стоил своих четырех сотен, пусть его даже десять раз угоняли.

Уже на следующий день Нат и Джулия отправили транспортной компанией первую партию своих вещей, а еще через пару дней квартира в Co-оp city опустела. Дэвид осваивался в своих новых апартаментах, а Нат с женой отправились навстречу своей мечте, в солнечную Флориду.

– Не хочешь все-таки переехать с нами? – напоследок поинтересовался Нат.

– Я подумаю над этим. Посмотрим. Если там подвернется подходящая работа, то почему бы и нет? – слишком бодро сказал Дэвид.

Ему было не по себе от того, что он остается один на один с Нью-Йорком. Проводив приемных родителей в аэропорт, он с удивлением начал прислушиваться к нескончаемому, кажется, с каждой минутой нарастающему гулу города. Подъехав к своей новой квартире, он вышел из машины и огляделся по сторонам. Гул только усиливался. В соседнем доме кто-то пытался убить свою жену. Где-то был слышен детский плач. Подростки оккупировали одну из пустующих квартир в мертвом квартале и сейчас каким-то образом умудрились включить музыку на максимальную громкость. Ничего этого Дэвид раньше не слышал и не замечал.

Он поднялся к себе в квартиру и запер дверь. Все небольшое пространство ее было заставлено новыми вещами и старой мебелью отца. Сейчас он вдруг осознал, что так и не подумал о кровати. Нат хотел ему отдать ее, но она была слишком большой для апартаментов на Барнс-авеню. Дэвид достал пару одеял из числа тех, что продавались в магазине Ната за пять долларов, и положил их на пол.

Перед сном он решил выпить молока. Налив себе стакан, он прислонился к окну.

– Привет, вы новый жилец? – раздалось из-за спины.

Дэвид вздрогнул и чуть не вывалился из окна. Напротив, буквально на расстоянии вытянутой руки, в окне стоял мужчина и приветственно улыбался.

– Да, я теперь здесь живу, – опомнился Дэвид.

– Отличные одеяла, – сказал мужчина, указывая на импровизированное спальное место в глубине квартиры.

– Черт…

– Шторы, парень, здесь всем нужны шторы, – успокаивающе сказал мужчина. – Если ты, конечно, не имеешь привычки ходить голым в плаще в парк. Тогда для тебя тут рай на земле. Никуда ходить не надо, все будут знать, когда ты в туалет сходил и сколько времени мыл руки после этого.

Сосед попрощался, а Дэвид стал с ужасом озираться по сторонам. Ему вдруг начало казаться, что за ним все наблюдают через открытые окна, а он даже не задумался о том, чтобы как-то зашторить их. Он начал поминутно вспоминать, что делал в квартире и что могли о нем подумать. Казалось, что люди не только видели, что он делал, но что они видели и все то, что он думал.

К часу ночи он все-таки придумал, как закрыть окна в квартире при помощи тех же нескольких одеял, подаренных Натом. Правда, теперь у него осталось только одно одеяло, чтобы укрываться, а вот спать нужно было на полу.

Первый рабочий день на новом месте для Дэвида начался в шесть вечера. Он приехал к большому офисному зданию Universal Carloading Company рядом с Линкольн-центром на Манхэттене на метро. Во всем здании сейчас горели только несколько окон на первом этаже. Как только он подошел к воротам, раздался оглушительный лай собак, напугавший его до смерти.

– Ты новый охранник? Меня зовут Сэм, – сказал пожилой мужчина, протягивая Дэвиду руку, – пойдем, я познакомлю тебя с собаками.

Несколько сторожевых овчарок жили в достаточно большом вольере, огороженном рабицей. Все они сейчас лаяли, бросались на сетку-рабицу и капали на пол слюной, желая разорвать нового человека. Сэм уверенно зашел в вольер. Собаки тут же присмирели.

– Заходи, – крикнул он Дэвиду.

– Они меня разорвут, – с сомнением отозвался Дэвид.

– А я, по-твоему, зачем здесь? – недовольно поморщился мужчина.

Дэвид приоткрыл дверь вольера. Раздалось утробное, приглушенное рычание собак, которые уже приготовились к нападению.

– Фу! – резко скомандовал Сэм. – Если начнут гавкать, ответь им, – обратился он уже к Дэвиду.

– Серьезно?

– Стендап-клуб за углом, парень. Ты боишься выглядеть глупо или боишься, что тебя разорвут собаки?

– Наверное, второе.

– Тогда гавкай. Они должны знать, кто здесь вожак, – скомандовал Сэм.

Дэвид гавкнул. Сначала тихо, а потом все громче и громче. Собаки перестали утробно рычать. Они сначала с интересом наблюдали за Дэвидом, а потом нехотя опустились на пол.

– Смотрю, ты прирожденный дрессировщик, – сказал наблюдавший за всем этим охранник.

– Стараюсь, – улыбнулся Дэвид. Собаки все так же покорно лежали на полу.

– Их нужно выгуливать дважды за смену. Делаешь обход, разминаешься, а заодно и не так скучно, – пояснил охранник. – Ладно, не буду мешать, осваивайся.

– Пойдем, покажу рабочее место, – сказал Сэм, похлопав Дэвида по плечу.

Дэвид был единственным, кто без проблем мог выгуливать сторожевых собак. Не все они, знаете, были дружелюбны, но он умел найти к ним подход.

Джозеф Келли, сослуживец Дэвида Берковица

Работа Дэвида заключалась в том, чтобы проводить ночь в небольшой будке охранника рядом с офисным зданием компании. Еще один охранник должен был охранять само помещение, поэтому его рабочее место располагалось в небольшой комнате на первом этаже здания. Дэвид же должен был патрулировать территорию вокруг офиса и вовремя выгуливать собак.

– Не увлекайся радио, можешь пропустить момент, когда на территорию влезут воры, а тебя потом еще и оштрафуют, если не уволят, – сказал напоследок Сэм. Дэвид остался один на один с самим собой. Навсегда. Самая страшная пытка из всех, какие можно придумать.

Устраиваясь на работу, он думал, что это способ найти новых друзей, познакомиться с новыми людьми. На деле же большую часть времени он проводил в абсолютном одиночестве. Пару раз за смену к нему заходил другой охранник, чтобы предложить выпить кофе или поужинать вместе. Поначалу Дэвид соглашался, но потом он подслушал, как другой сторож обсуждал с кем-то то, что ему «жалко парня, который сидит у себя в будке и ни с кем не общается». После этого он стал отказывать охраннику в предложениях поужинать вместе. Жалость была вовсе не тем чувством, какое бы ему хотелось вызывать.

Однажды, когда Дэвид пришел на смену, он обнаружил в вольере новую собаку. Увидев Дэвида, овчарка, больше напоминающая волка, начала гавкать и бесноваться. Дэвид прикрикнул на нее, и та немного присмирела, но когда он вошел в вольер, она утробно зарычала, а еще через секунду вцепилась в его армейские штаны.

Дэвид со всей силы схватил собаку за загривок и отбросил к стенке вольера. Собака жалостливо заскулила.

– Погавкай на нее, нужно объяснить, кто здесь хозяин, – прикрикнул проходящий мимо Сэм.

Дэвид опустился на четвереньки и посмотрел исподлобья прямо в глаза присмиревшего пса. Собака начала медленно идти навстречу, готовясь броситься в любой момент. Берковиц начал гавкать в ответ. Пес снова зарычал, и тогда Дэвид бросился на собаку, оскалив зубы. Он уже прижал пса к земле, чтобы укусить, когда вдруг из здания вышел второй охранник.

– Дэйв, что ты делаешь, черт возьми?! Сегодня я гуляю с собаками, – закричал он.

– Все в порядке, я погуляю, – спокойным, даже извиняющимся тоном ответил Дэвид, поднимаясь с четверенек.

Зарплаты Дэвида хватало ровно на то, чтобы оплатить аренду и бензин. На еду уже хватало с трудом, а если учесть, что каждые выходные он приходил к сестре и племяннице, а это означало, что нужно тратить деньги на подарки и сладости, то денег не оставалось больше ни на что. Поначалу он мечтал, что со временем накопит достаточную сумму на путешествие по стране, новую кровать и аренду квартиры побольше. Шли месяцы, а за все это время ему удалось скопить чуть больше сотни долларов. Нат звонил ему несколько раз в неделю и спрашивал, когда тот собирается к нему в гости, но Дэвид ссылался на загруженность на работе.

Это было очень одинокое время. Днем я иногда посещал лекции в колледже, а ночью оставался совсем один в маленькой комнате охранника. Я почти ни с кем не разговаривал. Даже когда приглашали куда-то, отказывался, так как мне никогда не хватало денег.

Дэвид Берковиц

– Дэвид, ты выглядишь затравленным, когда ты в последний раз отдыхал? – поинтересовалась Розалин, когда они встретились, чтобы вместе навестить Бетти.

– Не сказать, что я очень много работаю, а главное – зарабатываю, – попытался отшутиться он.

– Ты никогда не сможешь вздохнуть полной грудью, если не позволишь себе этого.

– Ты записалась в проповедники? Нужно скопить какие-то деньги, чтобы даже пригласить девушку на свидание или выбраться куда-то отдохнуть.

– Ты собираешься скопить что-то, работая охранником в Нью-Йорке?

Дэвид постарался свернуть разговор, который повторялся из раза в раз. Дэвид действительно привык к своей жизни, и предложение сменить работу ему казалось ужасным и абсурдным.

Бетти вежливо приняла их с Розалин у себя дома, но все разговоры, как и всегда, крутились вокруг ее персоны. Она интересовалась, идет ли ей новое платье, вкусный ли пирог и не слишком ли яркие ее новые занавески. Выйдя из ее квартиры, Розалин и Дэвид вздохнули с облегчением. На прощание Дэвид пообещал сестре подумать о том, что не так с его жизнью. Он сел в свой бежевый Ford Galaxy и поехал бесцельно колесить по пустынным воскресной ночью дорогам. Оказавшись в Бронксе, он случайно проехал свой дом и по привычке свернул к Пэлхем-парку, обрамлявшему Co-оp сity. Он припарковал машину возле парка и пошел прогуляться по набережной. Было достаточно тепло, поэтому в парке, несмотря на поздний час, было много людей. В основном это были парочки, которые пришли сюда за неимением другого места для уединения.

– Не хочешь повеселиться, брат? Не хочешь? – парень в капюшоне слишком быстро подпрыгивал на одном месте и спрашивал об этом всех прохожих. С такой бизнес-стратегией начинающий белый наркоторговец имел все шансы быть арестованным быстрее, чем успеет продать свой первый товар. Приглядевшись, Дэвид узнал в парне своего бывшего одноклассника Криса Монро.

Крис сначала испугался, что его узнали, но потом начал буквально подпрыгивать от радости, размахивать руками, расспрашивать о жизни Дэвида и, не дожидаясь его ответов, рассказывать о своих успехах. В основном придуманных.

Они решили отправиться в закусочную к Айрис. Путь пролегал через несколько кварталов Co-оp сity. Крис то и дело вспоминал о том, кто и где жил в их школьные годы, рассказывал о том, кто и чем занимается сегодня. Когда Дэвид упомянул, что три года отслужил в армии США и даже побывал в Корее, Крис был в восторге.

– Помнишь, как все говорили, что тебя смешно даже представить в армии? Помнишь? Ты утер им нос, друг! А сейчас, чем сейчас занимаешься?

– Да ничем особенно. Я в колледж поступил, а подрабатываю в охране, – стушевался Дэвид. О том, что он несколько месяцев назад забрал документы из колледжа, он предпочел промолчать.

– Наверное, ты король охраны, да? Тебя ж там боготворить должны, после Кореи, верно говорю? – продолжал Крис. Если поначалу казалось, что Крис подпрыгивает от своей энергии из-за пары доз наркотиков, то сейчас Дэвид начинал подозревать, что это только ради того, чтобы тот не задавал вопросов. Дэвид и не задавал. И так было видно, что Крис увлекся наркотиками, а недавно решил, что сможет на их продаже зарабатывать себе на дозу. Причем похоже, что он не создан для этого занятия. Крис упоминал о колледже и поездке в Европу, но что из этого правда, понять было сложно.

– Смотри, это же малышка Айрис! – вскрикнул Крис, указывая на вход в закусочную. Из дверей сейчас вышли трое людей. Девушка, закутанная в дешевое пальто, ребенок лет пяти и какой-то парень, который был явно чем-то недоволен и сейчас орал на девушку.

– Айрис, привет! – крикнул Дэвид. Девушка оглянулась, чтобы понять, откуда идет звук, заметила две мужских фигуры и приветственно кивнула. Мужчина в этот момент резко схватил ее за локоть и буквально потащил к машине.

Ужинать в закусочной тут же расхотелось, поэтому Крис и Дэвид попрощались прямо у дверей закусочной. Дэвид пошел к своей машине, а Крис отправился обратно к себе на «торговую точку» в парке.

Дэвид не заметил, как прошло полгода с того момента, как он начал работать охранником. За эти месяцы он не позволял себе практически ничего, кроме разве что конфет для племянницы, но скопить ему удалось только две сотни долларов. Этого с трудом хватило бы на то, чтобы доехать до Флориды. О путешествии по стране можно было говорить разве что в контексте шутки. Покупка кровати тоже казалась чем-то совершенно недосягаемым.

Каждый день он выходил из дома, опустив голову. Если кто-то здоровался с ним, он старался только побыстрее добраться до своей машины. Нищета и одиночество ожесточают человека. Каждый свободный вечер Дэвид буквально сходил с ума от шума соседей. Он ненавидел девушку, живущую этажом ниже, за то, что та имела обыкновение возвращаться домой глубоко за полночь, а затем отправляться в душ. Ненавидел мужчину из дома напротив за его привычку смотреть телевизор, выкрутив громкость на максимум. Больше всех его бесили дети, которые все время кричали и шумели, а также собаки, которые гавкали днями и ночами напролет.

Некоторое успокоение можно было найти на работе, но офисное здание располагалось на Манхэттене, неподалеку от Двойки, легендарного для Нью-Йорка образца 1970-х района, в котором можно было купить абсолютно все наркотики, там располагались самые дешевые и злачные заведения города, а на улицах по вечерам собирались десятки проституток в ожидании своих клиентов. Именно здесь, в номерах дешевых мотелей, снимали первые порнографические фильмы нового стандарта, создавали первые бурлеск-шоу. Впрочем, обо всем этом никто из прохожих даже не догадывался. Двойку предпочитали обходить стороной, если только не собирались весело провести ночь. Естественно, близость такого места означала постоянный шум, крики, звуки драк или ругань проституток. Дэвид очень устал от всего этого шума, да и просто очень устал от бесконечного одиночества, которое все усиливалось со временем, хотя казалось, что дальше уже некуда.

Одиночество сделало его очень восприимчивым к любому общению. Каждый ничего не значащий разговор с коллегами он потом еще долго прокручивал в голове и рано или поздно находил оскорбление в свой адрес. Когда оказалось, что его напарнику вдруг повысили зарплату, Дэвид потребовал от начальства объяснений.

– Ты же понимаешь, что у него семья? Можно прокормить семью на сто пятьдесят долларов в неделю, как думаешь? – спросил его директор компании, взывая к лучшим чувства Дэвида.

– Он не служил в армии США, опыта у него меньше, вам не кажется, что это несправедливо?

– У него есть разрешение на хранение оружия.

– Его выдают по прохождении курса для охранников. Вы же сами сказали, что после армии не нужно эти курсы проходить.

– Жизнь несправедлива, парень.

– Меня покусала ваша собака, Сэм сказал, что я могу компенсировать ущерб.

– Погоди, какой Сэм? – насторожился директор компании.

В этот момент Дэвид явно растерялся. Его глаза забегали по комнате в поисках какой-то помощи или подсказки.

– Может, тебе взять отпуск? – спросил мужчина, которому явно надоел этот разговор.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

У демонов были на меня планы, понимаете, о чем я? Они лишили меня родителей, отравили мать и увезли отца, а потом стали отпугивать от меня людей. Парни, девушки – все меня сторонились, я казался им злым и больным. Я таким и стал. Я мог сопротивляться демонам, когда вокруг меня были люди, друзья, когда кому-то до меня было дело. Злые силы понимали это и старались увести меня от людей.

Дэвид Берковиц

Без общества человек очень быстро перестает быть человеком. История Робинзона Крузо – прекрасная выдумка, но даже там появился Пятница[7]. Нью-Йорк, как и любой другой мегаполис, – пристанище одиноких людей и рассадник психических болезней, порожденных одиночеством. В условиях постоянной ментальной перегрузки люди учатся ограждать себя от лишних социальных контактов. Никто не интересуется тем, кто живет в соседнем доме, сразу же забывают своих одноклассников или коллег. Эти контакты не нужны в большом городе, так как каждый человек здесь и без того вынужден ежедневно общаться с огромным количеством людей. По крайней мере, люди очень любят врать себе подобным образом, вот только мозг не всегда готов в это поверить.

Оказавшись в новом городе или переехав от родителей, человек тут же начинает обрастать новыми контактами. Так проявляется работа инстинкта самосохранения. Мозг хочет воссоздать привычную обстановку, восполнить неожиданно образовавшийся дефицит общения. Проходит время, и контакты сходят на нет, а человек оказывается один на один с самим собой. Так случилось с Дэвидом. Пара фраз на работе или разговор с продавцом не могут считаться общением, а без новой информации мозг начинает испытывать недостаток стимулов для производства дофамина, серотонина и других гормонов. Человек начинает проваливаться в черную яму депрессии, а мозг принимается судорожно выдумывать стимулы. В самых обычных фразах человек ищет подтекст, начинается бесконтрольное поглощение информационного шума и выдумывание историй. Если бы Робинзону Крузо не встретился Пятница, чтобы остаться человеком, ему бы пришлось его выдумать. Дэвид Берковиц выдумал Сэма.

11. Иллюзия семьи

1975–1976 гг.

Дэвид написал заявление на отпуск за свой счет с открытой датой возвращения на службу. Он надеялся, что ему в тот же вечер начнут звонить и просить вернуться, но телефон молчал. Дэвид даже несколько раз переписывал сообщение на автоответчике, желая показаться начальству крайне занятым человеком, но этого не потребовалось. Никто из коллег даже не задумался над тем, куда пропал ночной сторож. Оказалось, что никому до него не было никакого дела. Его даже не замечали.

Дэвид запер дверь своих апартаментов на ключ и стал ждать звонка. Телефон молчал, но звуки от соседей продолжали сводить с ума. Ему хотелось пройтись прогуляться, но это значило бы, что нужно будет тратить деньги, а их у него практически не было. Да и телефон мог зазвонить в любую минуту.

Так продолжалось день за днем. Раз в несколько дней ему звонили Нат и Розалин, но разговоры с ними требовали слишком много моральных сил. Приходилось врать или увиливать от прямых ответов. В этот момент Дэвиду начинало казаться, что соседи в доме напротив наблюдают за ним и смеются, и он сворачивал разговор.

Спустя где-то неделю он все же вышел из дома. Запасы продуктов подходили к концу, да и не нужно будет тратить много денег на бензин, если просто прогуляться до небольшой продуктовой лавки на углу дома. Впервые за семь дней он вышел из своих апартаментов. Прямо возле дома он наткнулся на соседа с собакой. Мужчина с ним поздоровался, но Дэвид буквально оглох от лая собаки.

– Держи свою собаку в клетке, – бросил Дэвид и надел на голову капюшон. На улице он почувствовал на себе силу ментальной перегрузки. Казалось, что все вокруг за ним наблюдают, все вокруг только и говорят:

– Он из тех, кто потом работает охранниками…

Все вокруг о чем-то говорили, но Дэвиду казалось, что все они говорят только о нем. Это были неприятные слова. В магазине из-за яркого электрического света это состояние только усилилось. Он побросал в корзину кое-какие продукты, которые обычно покупают подростки: чипсы, газировка, снеки и тому подобные вещи, которые не нужно готовить.

К себе в апартаменты он вернулся с острой ненавистью к враждебному миру за пределами его апартаментов. Он сполз по стене и уселся прямо на полу, отложив в сторону бумажный пакет с продуктами. В этот момент раздался оглушительный шум поднимающегося строительного крана. Дэвид вскочил и подбежал к окну, отодвинул край одеяла, которое до сих пор служило ему занавеской, и увидел, что по соседству началось то ли строительство нового дома, то ли реконструкция старого.

Так продолжалось почти месяц. Иногда он выезжал по вечерам на своем Ford Galaxy на улицы города и долго колесил по местам, которые хорошо знал с детства. Иногда он решался поехать в гости к матери или сестре, но, подъехав к дому, так и не решался подняться к ним. Вместо этого он колесил по улицам Квинса, а затем пересекал мост и исследовал Манхэттен. Иногда он останавливался возле какого-нибудь парка или отправлялся в модные в то время кинотеатры для автовладельцев. Повсюду в таких местах ему попадались парочки. Он с завистью смотрел на парней и оценивал девушек. Всякий раз он убеждался в том, что уровень красоты девушки находится в прямой зависимости от наполнения кошелька мужчины. Красивые девушки предпочитали парней на хороших машинах и в дорогих вещах. Сам Дэвид не мог себе позволить заплатить за собственный билет в кинотеатр. Мысль о том, что придется платить еще и за девушку, приводила его в ужас. В нем копилась неприязнь и ненависть к девушкам за то, что он не может их себе позволить.

Оказываясь вблизи своего дома, он срывался на кого-то из соседей, рассказывая одному о том, что тот слишком громко смотрит телевизор или не следит за своей собакой. Если поначалу его воспринимали как странного молодого человека с амбициями, то постепенно к нему стали относиться с презрением и страхом, так как Дэвид то и дело звонил в полицию, если кто-то слишком громко включал воду в ванной посреди ночи.

Единственной женщиной, с которой он продолжал регулярно видеться, была Перл. Он и раньше часто приезжал на старое еврейское кладбище в Бронксе, на котором была скромная могила его приемной матери. Обычно он проводил несколько минут возле таблички с именем и датами жизни Перл, а затем отправлялся бродить между могил.

Как и абсолютно все посетители кладбищ, Дэвид изучал даты жизни, указанные на похоронных табличках. Если человек, захороненный здесь, умирал рано, то он сразу привлекал внимание Дэвида. Он начинал разглядывать небольшие портреты, которые крепились сверху дат жизни в специальных однотипных медальонах. Красивые девушки, умершие молодыми, радовали его. Он ощущал в такие моменты действие закона мировой справедливости. У нее была яркая жизнь, она танцевала и веселилась в компании друзей, меняла мужчин как перчатки, пользуясь подарками и вниманием, но она умерла в юном возрасте. Такая девушка, по его мнению, успевала в жизни ровно столько, сколько и все обычные некрасивые люди. Видя могилу некрасивой девушки, умершей в юном возрасте, он чувствовал сожаление. В ее жизни точно не было места веселью и радости, ей не дарили подарков, а родители, наверное, обделяли вниманием. Она вполне могла бы прожить долгую, хоть и несчастливую жизнь.

На кладбище в Бронксе было много могил молодых людей. Моего возраста и даже младше. Я всегда гадал о том, как они умерли. Когда я видел могилу с фотографией некрасивой девушки, мне становилось грустно, она ведь так ничего и не успела за свои восемнадцать лет…

Дэвид Берковиц

Пройдясь мимо могил, Дэвид возвращался к могиле Перл, бросал последний взгляд на медальон с ее изображением, а затем уходил в холодные апартаменты на Барнс-авеню. Там он ложился на пол, укрывался одеялом и долгими часами разглядывал потолок и слушал разговоры соседей, которые сначала едва только можно было разобрать, но со временем этот гул становился все более отчетливым и понятным. Эти голоса говорили о том, что они не хотят неприятного соседа. Он слышал девушек, которые обсуждали то, какой он некрасивый и неприятный, с таким никто бы не пошел на свидание. Сложно себе представить, кто бы мог согласиться пойти с ним на свидание.

В канун Рождества, в декабре 1974 года, эти голоса стали звучать особенно отчетливо. В одну из ночей он не выдержал этого бесконечного гула голосов соседей, бросил все попытки заснуть и сел за стол, подаренный Натом, чтобы написать отцу письмо. Это послание было исполнено мрачным одиночеством, которое все сильнее начинало влиять на рассудок Дэвида Берковица. Дэвиду отчаянно хотелось, чтобы кто-то пришел и помог ему, но не хотел просить о помощи. Ведь если тебе помогают, потому что ты попросил, это не совсем спасение, это не по-настоящему. Дэвид обычно предпочитал в таких ситуациях падать все ниже, погружаться все глубже в мрачные дебри своего подсознания. Сейчас, ощутив, что приблизился к той острой грани, что отличает здоровый разум от безумия, он почувствовал, что должен подать сигнал о помощи.

Дорогой папа!

Здесь, в Нью-Йорке, холодно и мрачно. Это ничего, погода соответствует настроению. Мир становится темнее, отец. Я ощущаю это все сильнее. В людях просыпается ненависть ко мне. Ты даже не представляешь, как иной раз люди умеют ненавидеть. Многие из них хотят убить меня. С некоторыми я даже не знаком, а они все равно ненавидят. В основном это молодые люди моего возраста. Они проходят мимо и плюют в меня или толкают. Девушки называют меня уродом, и это особенно ранит. Парни просто смеются надо мной. Как бы то ни было, я верю, что скоро все изменится к лучшему.

Из письма Дэвида Берковица отцу

Он сходил на почту и отправил письмо, а заодно изучил список вакансий в почтовом отделении. Оказалось, что здесь требуются сотрудники, но для начала карьеры на почте требовалось пройти курс обучения и выдержать экзамен. Здесь же, на стенде с информацией, висели объявления о наборе в пожарную службу США, но и туда брали только после обучения. Экзаменов Дэвид стал бояться. Чем больше времени проходило с момента его посещения колледжа, тем сильнее он начинал бояться всевозможных тестов и экзаменов.

Получив письмо, Нат не на шутку обеспокоился и стал звонить сыну. Дэвид не брал трубку, поэтому мужчина решился позвонить по номеру, по которому он раньше никогда не звонил. Он набрал номер телефона Розалин Фалько.

– Простите, что беспокою, но я волнуюсь за сына. Судя по его рассказам, вы прекрасный человек, не могли бы вы поговорить с ним, а может быть, даже встретиться и как-то его поддержать?

– Да, да, конечно, я собиралась пригласить его на Рождество. Нельзя, чтобы человек встречал его в одиночестве, – живо отреагировала женщина, которая тоже в последнее время стала беспокоиться за брата.

Розалин удалось дозвониться до Дэвида поздно вечером. Женщина требовала с него обещание прийти к ним на следующий день в гости. Дэвид не привык разбрасываться обещаниями, поэтому приехал в канун Рождества к дому Розалин в Квинсе. Женщина заметила изменения в облике брата. Он явно перестал за собой ухаживать. Вьющиеся волосы выглядели непричесанными и грязными, он выглядел не столько потолстевшим, сколько обрюзгшим, а на лице появилась странная, появляющаяся не к месту улыбка. Дэвид выглядел ровно так, как выглядят все люди, которым пришлось провести длительное время в изоляции. Напряжение, вызванное общением, было столь сильным, что Дэвид то и дело терял контроль за своим лицом, падая в поток собственных мыслей. Чуть позже к Розалин пришла Бетти. Она выглядела как никогда хорошо. На женщине было новое платье в стиле 1950-х. Длинные, вьющиеся каштановые волосы были аккуратно уложены и сейчас струились и блестели так, как обычно показывают в рекламе средств для волос. Женщина принесла с собой пирог своего приготовления и рождественские подарки. Глядя на Дэвида, она привычно и немного по-актерски заплакала, но Розалин вовремя одернула ее, указав на дочь, которой не нужно было бы знать всех подробностей их семейной истории.

В тот вечер Дэвид привычно подарил племяннице мешок со сладостями и кое-какие игрушки, а Розалин подарила ему несколько новых модных пластинок. Бетти тоже приготовила подарок для сына. Она запомнила, как тот рассказывал, что у него сломался последний нож, из-за чего он перестал готовить себе еду. Женщина подарила ему очень красивый охотничий нож для мяса. Черненое лезвие пряталось в специальный футляр, а ручку можно было подвесить на ремень джинсов с помощью специального крепления. В этом случае, правда, ручка начинала врезаться ему в живот.

– Ничего, повод сесть на диету, – рассмеялся он.

Дэвид попрощался со всеми и отправился к машине. Ему хотелось сейчас поездить по улицам Нью-Йорка и немного прийти в себя после этого вечера. Сейчас он чувствовал примерно то же, что обычно испытывал после посещения службы в церкви. Минуту назад он был чем-то большим, стеклянная стена между ним и людьми исчезла и он наслаждался ощущением единения и причастности к чему-то важному, но сейчас к нему вдруг пришло чувство декоративности, фальши, придуманности картинки, которая не имела ничего общего с реальностью.

Итак, как и прежде,

Нам суждено

Встретиться нежно.

Я думаю, что время пришло,

Поздороваться нужно, но как?

С Днем Матери!

P. S. Ты была мне матерью очень специфическим образом. С любовью, Р.Ф[8].

Открытка ко Дню Матери, которую Дэвид послал Бетти Фалько в 1975 г.

Нет более прекрасного города, чем Нью-Йорк в канун Рождества. Украшенный сотнями искусственных огней, поздравительных табличек и объявлений о распродажах, этот город создает ощущение постоянного праздника, который с кем-то другим. Семьи с детьми спешат забежать в ближайшее кафе, чтобы заказать себе пиццу со всеми возможными ингредиентами. Парочки целуются на мостах, в парках и на катках. Подруги смеются, обсуждая недавно просмотренный фильм. Все невероятно счастливы и куда-то спешат, а из колонок, установленных в каждом магазине, салоне или прачечной, звучат рождественские гимны. Если вы погружены в предрождественскую суету, то вы не заметите того, как прекрасен этот город, но если вы вдруг решили оглянуться и посмотреть на то, как прекрасен Бродвей декабрьским вечером, вы поймете ту пустоту, которую чувствует одинокий человек перед лицом общего праздника.

Из района, в котором жила Розалин, он выехал в квартал Джамэйка, проехал мимо офиса охранной компании, в которой вроде бы еще числился. Дэвид почувствовал поток ярости, направленный на своего начальника. Из-за того, что у него нет разрешения на хранение оружия, он не получил прибавки к зарплате и не смог за все это время скопить хоть сколько-нибудь существенную сумму. Ему нужно оружие, оно жизненно необходимо в Нью-Йорке абсолютно всем. Проблема в том, что в этом городе всегда было сложнее всего получить лицензию на покупку или хранение оружия, так как он и без того считался мировой столицей убийств. Республиканцы считали, что это как раз из-за того, что у людей нет возможности носить с собой оружие, а демократы обычно затыкали им рот гуманистическими лекциями о вреде оружия. В этот момент Дэвид почувствовал ненависть к демократам.

Он выехал из Джамэйки в квартал однотипных домов Квинсбридж. Даже здесь, в царстве мрачного социального жилья, чувствовался праздничный дух Рождества. Мост между Квинсом и Манхэттеном был щедро украшен огнями, а все магазины поблизости выставили декоративные елочки при входе. Дэвид пересек мост и проехал насквозь весь праздничный и гудящий Манхэттен.

После шума и блеска Манхэттена Бронкс показался ему большим заброшенным городом, из которого куда-то делись все жители. Он хотел было свернуть на Барнс-авеню, но передумал и отправился в Co-оp-сity. Здесь он припарковал машину и вышел побродить между знакомыми с детства домами. При виде прохожих он то и дело неосознанно дотрагивался до рукоятки ножа, больно врезающейся в живот.

Он свернул на бульвар Co-оp сity, откуда можно было пройти к его родному дому или отправиться к набережной и парку. Бульвар представлял собой широкую и пустынную улицу. По замыслу архитекторов предполагалось, что на первых этажах всех домов на улице будут открыты многочисленные магазины, бары и маникюрные салоны, но на деле идея оказалась провальной с финансовой точки зрения. Люди не хотели здесь тратить свои деньги, предпочитая ходить или в более престижные, или в более дешевые места. Поэтому бульвар быстро превратился в неуклюже пустынную и широкую улицу, на которой работало несколько химчисток и один продуктовый супермаркет. В этот момент Дэвид увидел, как из дверей продуктового магазина на улицу вышла женщина в тяжеловесном пальто в пол и с множеством сумок в руках. Она явно спешила домой, чтобы успеть приготовить что-то к праздничному столу.

Женщина свернула в сторону родного дома Дэвида. Берковиц следовал за ней, то сокращая расстояние между ними, то давая женщине пройти немного вперед. Нож в очередной раз больно врезался в живот. Дэвид вытащил его из импровизированных ножен и побежал в сторону женщины. Оказавшись на расстоянии десяти сантиметров от нее, он с усилием воткнул ей в спину нож. Лезвие не поддавалось. Потребовалось навалиться всем телом, чтобы лезвие прорезало толстую ткань пальто и вонзилось в тело. Женщина издала звук, слабо напоминающий крик, и обернулась. Дэвид успел вытащить нож. Испугавшись того, что женщина увидела его лицо, он вонзил ей лезвие в грудь.

– Возьмите мои деньги, возьмите все, что угодно, зачем вы меня убиваете? – на плохом английском завыла женщина. Показалось, что кто-то идет мимо, но в Бронксе не принято подходить в таких случаях. Мало ли кто с кем ссорится, в этом случае виноватым всегда окажется прохожий, решивший вмешаться в семейные разборки.

Женщина завыла так, что сирена полиции по сравнению с ней показалась бы колыбельной. Дэвид заткнул уши и побежал подальше, а женщина осталась лежать на снегу. Рядом валялись пакеты с выпавшими оттуда продуктами. Издалека ее невозможно было увидеть. Ближайшая телефонная будка располагалась в паре кварталов отсюда, оставалось надеяться на то, что кто-то из жителей окрестных домов позвонит в полицию, и ползти по направлению к свету одинокого ночного фонаря. В полицию так никто и не позвонил.

Дэвид добежал до угла дома, отдышался и наспех спрятал нож под куртку. Он побоялся разводить канитель с крючком и ножнами, поэтому просто запихнул его рукояткой вниз под ремень, прикрыв окровавленное лезвие полой джинсовой куртки. Отсюда он уже более или менее спокойно пошел вперед, в сторону лесопарка Гиванс-Крик, так как там неподалеку была припаркована его машина. Путь пролегал через небольшой заброшенный парк, изюминкой которого был красивый декоративный мост. Сейчас к этому мосту приближалась хрупкая фигура девушки в черном пальто. Дэвид тут же почувствовал необходимость достать нож. Он вытащил его и побежал к девушке, чтобы вновь ощутить то, как лезвие продирается сквозь грубую шерстяную ткань пальто и проникает в тело. На этот раз у него стало получаться наносить удары намного лучше. Он вспомнил то, как в Корее их учили вести ножевой бой, и сейчас, следуя этим урокам, широкими жестами, наотмашь бил ножом девушку.

На третьем ударе девушке удалось повернуться, но в следующую секунду она потеряла равновесие, покачнулась и упала на перила моста. Дэвид продолжал бить ее ножом, пока та умоляла его не убивать.

– Ты красивая, ты уже повеселилась, почему бы тебе не умереть? – спокойно сказал Дэвид, когда девушка уже не могла больше кричать.

Дэвид перешагнул валявшееся на мосту тело и направился к машине. Нож он прикрыл курткой, но уже не убирал за пояс. На пути к машине больше никого не встретилось. Дэвид впервые за долгое время с наслаждением вдыхал морозный воздух Нью-Йорка. В Co-оp сity было очень тихо. Никто больше ничего не говорил, собаки не лаяли, а машины рычали своими моторами. Он наслаждался чистым воздухом и тишиной.

Пятнадцатилетняя Мишель Форман еще долго истекала кровью на мосту, пока наконец ей не удалось ухватить за ногу прохожего и не попросить его о помощи. Ножевые ранения оставили ей горсть шрамов по всей спине, но серьезных последствий ей избежать удалось. Прохожий отвел девушку домой. Родители девушки постарались промыть нанесенные раны. Было понятно, что спинной мозг не поврежден, так как девушка могла спокойно двигаться, поэтому родители надеялись на то, что удастся избежать обращения в больницу, но через несколько дней раны начали гноиться, поэтому все же пришлось отвезти девушку в городскую больницу. Увидев несколько ножевых ран, медики вызвали полицию. Девушка уже немного пришла в себя после случившегося, поэтому смогла более или менее внятно рассказать о произошедшем.

Полицейский долго не мог поверить, что нападавший не украл кошелек девушки.

– Зачем ему нападать? Он не пытался тебя изнасиловать? – в сотый раз поинтересовался полицейский.

– Он хотел меня убить, потому что я красивая, – плакала девушка.

– Не поспоришь, но по этой причине обычно насилуют, а не убивают, – неуместно пошутил полицейский. Он ни на минуту не поверил в рассказ, решив, что это дело рук или отца, или ухажера девушки, которого она сейчас выгораживает таким глупым образом. В любом случае никаких шансов найти нападавшего в такой ситуации не было, поэтому рассказ Мишель Форман отправился в архив с другими нераскрытыми делами.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Я всегда считал, что несправедливо, когда некрасивые девушки умирают рано. Если умирает молодая, но красивая девушка, это честно. Она ведь успела за свою жизнь значительно больше, чем некрасивая. Она веселилась, ходила на вечеринки, встречалась с парнями. У некрасивой всего этого не было, она успела в жизни намного меньше, поэтому нельзя оценивать только срок жизни. Некрасивые живут намного меньше, если оценивать жизнь событиями.

– Вам нравились красивые девушки?

– Конечно, как и всем, но в Co-op city было мало девушек, которые к тому же оставались чистыми. Мне было неприятно думать, что я последний в их списке. Понимаете, о чем я?

– Что говорили демоны про девушек?

– Они требовали крови. Я был одержим. Они говорили со мной с помощью собаки моих домовладельцев. Этот гул ничем нельзя было заглушить, и я подумал, что, если пойду у них на поводу, они умолкнут.

– Только собаки были… проводниками демонов?

– Нет, еще и некоторые люди. Я считал, что семья Кассара, у которой я арендовал жилье, – это демоны, скрывающиеся под личиной обычной семьи.

– Что это была за семья?

– Джек и Нанн Кассара, владельцы дома, в котором я арендовал комнату над гаражом. Там было очень шумно. Они не предупредили, что там будет так шумно. Это жилье должно было стоить намного дешевле. Никто бы не смог там жить. Проходя на второй этаж, я вынужден был слышать за спиной лай дьявольской собаки.

– У семьи Кассара были еще дети?

– Да, у них был сын, кажется, но я с ним практически не общался.

– Он тоже был демоном?

– Нет, нет, я о нем ничего не знаю…

Дэвид Абрахамсон удовлетворенно кивнул. Дэвид даже не заметил, что психиатр спросил, были ли у домовладельцев «еще дети». Оказавшись один на один с собственной жизнью, Дэвид стал отчаянно искать то, к чему привык. Суррогат семьи. В семье, в которой он вырос, никогда не было теплых, доверительных отношений. Перл так и не смогла увидеть в Дэвиде своего сына, а потом болезнь еще больше отдалила женщину от Дэвида. С новой женой отца Дэвид так и не смог выстроить близких отношений, но номинально у него всегда были родители. Он привык выстраивать лишь формально существующие отношения, придумывать их. Он пытался стать частью большой семьи под названием армия и церковь, но не смог найти в этих институтах достаточной почвы для фантазий, и тогда он стал выстраивать суррогат семьи. В какой-то мере он нашел его в отношениях со сводной сестрой Розалин, но ему не нужна была имитация семьи, ему хотелось найти родителей. Невысказанная обида не дала ему возможности выстроить отношения с Бетти, но нашлась семья Кассара. Поселившись в их доме, он как будто снова жил в семье. Все так же его никто не замечал и не считался с его желаниями, все так же Дэвид протестовал.

Оказавшись в добровольной изоляции, без друзей и родных, он постепенно потерял ориентацию во времени и пространстве. Работа по ночам добавила дров в больную психику, а осознание того, что так и не смог найти дело, в котором бы мог найти самореализацию, дополнило картину. Человеку свойственно злиться на тех, кто рядом и кто не имеет возможности расстаться с тобой. Семья Кассара была как раз в таком положении. Джек и Нанн терпеть не могли арендатора, который вечно жаловался на их собаку, но и выставить его на улицу они не могли себе позволить, поэтому вынуждены были вежливо отвечать на все его жалобы. Дэвид же этими просьбами и требованиями получал как раз то, что ему было нужно: мнимое внимание от суррогата семьи.

Наличие в этой истории демонов, которые управляли Джеком и Нанн Кассара, ничего не убавляло и не прибавляло. Психиатр не раз слушал истории о галлюцинациях пациентов. И все эти фантазии обычно играли против пациента. Очень редко бывало, что они как-то помогали человеку, но вот галлюцинации, которые никак не влияли на положение дел, психиатр встречал впервые.

12. В дороге

Июнь 1976 г.

– Алло, Дэвид, ты меня помнишь? Это Билли Дэн Паркер, мы служили с тобой в Корее, помнишь? – Этот звонок отвлек Дэвида от процесса строительства бетонной пуленепробиваемой стены между ним и всем остальным миром. Если раньше он стремился разрушить эту стену, то теперь он как будто специально все сильнее отгораживался от остального мира в надежде на то, что рано или поздно кто-то придет и спасет его.

– Билли? Да, конечно, помню, как у тебя дела?

– Да как могут быть дела у парня из Техаса? – добродушно рассмеялся Билли. – Как вы там считаете в Нью-Йорке? Утром мы берем ружье, а вечером жарим стейки. Женился вот недавно, дом хотим купить, но кредит никто не дает. У тебя как дела?

Они поговорили еще какое-то время, а потом Билли предложил Дэвиду приехать к нему как-нибудь в гости. Дэвид из вежливости начал отказываться, но приятель буквально стребовал с него обещание обязательно приехать к нему в течение месяца.

Положив трубку, Дэвид понял, что это действительно неплохая идея. Шанс устроить по-настоящему большое путешествие, не потратив много денег. Он отправится к отцу во Флориду, а потом поедет к приятелю в Техас. Главное, чтобы его старенький Ford Galaxy выдержал такое испытание.

Проблема заключалась в том, что даже на такое путешествие ему нужны были деньги, а все его сбережения были на исходе. Дэвид позвонил в охранную компанию I.B.I., в которой работал раньше, и спросил, нельзя ли возобновить сотрудничество. Ему сказали, что как раз сейчас наблюдается острый дефицит охранников, так что можно взять даже больше смен, чем полагается. После двух нападений той ночью Дэвид чувствовал себя прекрасно, поэтому он взял столько рабочих смен, сколько ему позволили. Он поставил себе цель скопить хотя бы пять сотен долларов, а работая охранником, сделать это было очень сложно.

Вернувшись на работу, он старался больше не общаться с людьми, не пытаться с кем-то подружиться. За целый месяц его отсутствия никто даже ни разу не позвонил ему с работы, а если уж совсем честно, то, кажется, никто даже не заметил его отсутствия.

Периодически он созванивался с отцом и интересовался, не знает ли он какой-то свободной вакансии у себя во Флориде, но Нат, будучи уже пожилым человеком, сам с трудом осваивался на новом месте, поэтому не очень-то интересовался свободными вакансиями для сына. Ему было бы спокойнее, живи Дэвид где-то поблизости, но сын был уже достаточно взрослым, чтобы самостоятельно подыскать себе место работы. К тому же Нат все же надеялся, что Дэвид найдет себе занятие по душе, работу, которая будет приносить ему деньги и моральное удовлетворение, а с этим заданием мог справиться только сам Дэвид. Подыскивать сыну новое место в охранной фирме Нат не хотел.

Спустя пять месяцев после нападений в Co-оp сity Дэвид все же смог накопить свои заветные пять сотен долларов и уволиться из проклятой охранной компании. Он накупил готовой еды в местном супермаркете, загрузил ее в машину, залил полный бак бензина и отправился в большое путешествие по Восточному побережью. Только побывав в Америке, можно понять удовольствие, которое получает человек, когда отправляется в путешествие по стране по паутине автомобильных дорог, сплетенной через всю страну. Штаты – страна автомобилистов. Здесь автопутешественник не может столкнуться с проблемой поиска дешевого мотеля, закусочной или заправки. Жители любого маленького городка знают, что каким бы отдаленным он ни был, сюда будут заезжать путешественники, если они придумают, как их развлечь. Ранчо из стеклянных бутылок, пластиковый синий кит в центре города или хотя бы закусочная, в которой, по легенде, обедал убийца Линкольна, – достаточно иметь хоть что-то, что может привлечь путешественника, и к тебе выстроится очередь из туристов.

Отправившись в путешествие по побережью, Дэвид часто отклонялся от маршрута, чтобы хотя бы мельком посмотреть на тот или иной город. Он так привык экономить каждый цент, что предпочитал ночевать в машине. Ночь в мотеле могла стоить 10–15 долларов. Дэвид мог неделю жить на эти деньги, если не считать арендную плату за квартиру и траты на бензин.

Спустя несколько дней он приехал в Бойнтон-Бич, небольшой городок в Палм-Бич, Флорида. Тут жило всего несколько десятков тысяч человек, а средний возраст местного жителя приближался к семидесяти годам. Нат с женой жил на втором этаже небольшого таунхауса в пятнадцати минутах от побережья. Постепенно они с Джулией смирились с тем, что больше не слышат шума большого города, и стали осваивать принятый здесь размеренный, если не сказать замедленный, образ жизни.

Дэвид с удовольствием погрузился в это прекрасное сонное царство пенсионеров. Он с удовольствием завтракал всеми теми прекрасными блюдами, которые готовила Джулия. За время, проведенное в одиночестве, он напрочь забыл вкус приготовленных блюд, но мог написать диссертацию по теме сходств и различий бургеров в закусочных Бронкса. Дни он проводил вместе с Натом. Они ездили играть в гольф, на рыбалку и просто подолгу гуляли по городу, обсуждая возможность его переезда во Флориду. Эта перспектива то становилась более реальной, то вновь отдалялась. Здесь сложно было найти работу, а про карьеру в сонной Флориде нечего было и думать, если ты, конечно, не имел медицинского образования или хотя бы лицензии массажиста.

По вечерам он отправлялся в один из местных баров, чтобы пропустить стаканчик и пообщаться с местными жителями. По крайней мере, именно так он говорил Нату, когда уезжал. На деле же он долго колесил по побережью, выбирая себе бар, затем заходил внутрь, садился в угол и заказывал виски. Если у компании по соседству завязывался какой-то интересный разговор, он мог иногда подать пару реплик, но, не получив отдачи, умолкал на весь оставшийся вечер. Если он садился за барную стойку, то обычно бармен сам завязывал беседу, считая своим долгом развлечь скучающего гостя. Дэвид знал, что бармен делает это из необходимости, и предпочитал садиться за столик, чтобы никого не обременять своим обществом. Ему отчаянно хотелось завязать знакомства, найти друзей или хотя бы напиться до беспамятства с незнакомцами, но ему хотелось, чтобы это произошло спонтанно, чтобы кто-то сам подошел и предложил ему напиться. Просить об этом, навязывать свое общение ему казалось унизительным. После пары порций виски он расплачивался и уезжал в Бойнтон-Бич.

Спустя неделю Дэвид попрощался с Натом и отправился в Техас, к своему другу Билли Дэн Паркеру, которому сообщил, что приедет к нему через несколько дней. Путь из Флориды в Техас занял у него еще несколько дней, которые вполне можно было бы назвать самыми счастливыми в его жизни. Меняющийся за окном пейзаж легко перепутать с переменами в жизни, стремительными и прекрасными, да еще к тому же у тебя есть цель, которой ты обязательно достигнешь. Как часто вы добиваетесь своих целей? А доехать из одного города в другой под силу каждому, и ведь тоже вполне можно засчитать за цель.

Он заехал в Новый Орлеан, чтобы посмотреть на то, как живет столица хиппи. Город его удивил и поразил своей архаичностью. Если убрать из пейзажа машины, невозможно было сказать, в каком ты оказался веке, то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом. Деревянные двухэтажные здания, украшенные балками, бары, больше напоминающие салуны Дикого Запада, повсюду нищие и хиппи в цветастых одеждах. Тут даже были специальные стулья для чистки обуви, правда, вместо темнокожих детей этим занятием промышляли девушки с голой грудью. Вдобавок ко всему тут повсюду были разбросаны салоны гаданий и магазины амулетов, в которых за десять долларов можно было основательно отремонтировать будущее. Дэвиду стало жаль тратить на такое деньги, поэтому он выехал из дешевого мотеля в Новом Орлеане уже на следующее утро.

Билли жил в доме своей матери в Амарилло, небольшом городке неподалеку от Альбукерке, который славился своими невероятными стейками и так называемым ранчо «Кадиллаков». Прямо на въезде в город какой-то умник закопал десяток «Кадиллаков» в землю, поставив их вертикально. Десять исполинов, вырывающихся из земли, тут же стали привлекать к себе внимание туристов. С течением времени машины раскрасили граффити, и инсталляция превратилась в художественную галерею под открытым небом.

Дэвид встретился с приятелем в городе, который действительно напоминал большое ранчо. Паркер был рад видеть армейского приятеля. Он как будто вновь почувствовал себя таким же молодым, каким был в Корее. Дэвид как будто был живым доказательством того, что в жизни Билли была Корея с ее бедными деревнями и опиумными салонами. Здесь, в глуши Техаса, поверить в существование Кореи было так сложно, что уже и сам Билли сомневался в том, что все это было правдой. Он начал припоминать приятелю то, как тот не мог сдать экзамен по стрельбе и раз за разом проваливал все нормативы.

– Я научился стрелять, – смущенно и раздраженно заявил Дэвид.

– Тогда тебе нужен пистолет. Ты уже видел местные оружейные магазины? – подскочил приятель.

Многие люди, приезжая в Техас, хотят купить оружие. Для бывшего военного это вполне естественное желание. Мне кажется, что каждый должен иметь возможность защитить себя и свою семью.

Билли Дэн Паркер, сослуживец Дэвида Берковица

Техас всегда славился своим консерватизмом, основой которого служило оружие, которое носили, да и носят все при себе. В магазинах и барах повсюду висели таблички с просьбой сдавать оружие на входе, но никто, конечно, никогда не следовал этому правилу, поэтому очень часто пьяные драки превращались в перестрелки. «Наверное, поэтому тут так редко случаются драки», – сказали бы республиканцы.

Оружейных магазинов в Амарилло примерно столько же, сколько и продуктовых. Билли привел Дэвида в один из самых больших. Расположенный рядом с местной церковью магазин располагался в отдельно стоящем одноэтажном здании. По размерам он тоже напоминал продуктовый супермаркет, в котором, кажется, можно было купить абсолютно любое оружие, кроме ядерного. «А жаль», – сказали бы республиканцы.

Продавец в магазине наотрез отказался продавать Дэвиду оружие, так как тот не был жителем Техаса, и по закону продавец не имел права даже показывать ему оружие. Билли предложил купить револьвер на свое имя, но продавец отказался, сославшись на проверки, которые в последнее время случались все чаще, и посоветовал зайти в ломбард. Друзья отправились по указанному адресу в крупный ломбард на соседней улице. Здесь было три зала. В одном продавали ювелирные изделия, в другом – оружие, а в третьем – всякий хлам, который не попадал в эти две категории товаров. Скучающий продавец с радостью подскочил к клиентам и тут же начал консультировать. Билли, наученный прошлым опытом, сделал останавливающий жест Дэвиду и стал с интересом слушать россказни продавца. Когда дело дошло до револьверов, Дэвид сделал шаг вперед и вытянул голову. Один револьвер нестандартно большого 44-го калибра его особенно заинтересовал и он прошел по залу вперед, незаметно кивнув Билли.

– Беру этот, – тут же сориентировался друг Дэвида.

– 140 долларов, – с готовностью объявил продавец. Немного поторговавшись, они сошлись на 134 долларах, за которые Билли приобрел револьвер Charter Arms Bulldog. Еще двадцатка ушла на три коробки патронов. Продавца это не удивило. Револьвер редкого калибра, найти потом к нему патроны будет очень сложно.

Билли отдал Дэвиду оружие и патроны сразу, как только они вышли из магазина.

– Обещаю, ты почувствуешь себя другим человеком, – довольно сказал он. – Когда понимаешь, что в любой момент можешь убить, твое ощущение мира меняется на 180 градусов. Хотя 44 калибр – это перебор, парень.

– Ты же помнишь, как я сдавал экзамен по стрельбе? С таким калибром больше шансов попасть в цель, – пошутил Дэвид.

– Верно, конечно, – развеселился Билли. – Но лучше бы его не использовать.

Вечером мать Билли приготовила праздничный ужин, на котором случилась семейная перепалка матери Билли с его женой. Со стороны за всем этим было забавно наблюдать. Они производили впечатление простой и добродушной семьи, в которой все готовы убить друг друга, но и друг за друга они тоже готовы всех переубивать. Дэвид наслаждался ощущением причастности к этому семейному уюту по-техасски, который так сильно отличался от того типа отношений, к которому привык Дэвид в Нью-Йорке.

Спустя пару дней Дэвид отправился в обратный путь. По мере приближения к мегаполису он стал чувствовать, что шум в его голове усиливается, а вместе с ним приходят отчаяние и злость, которые требуют выхода. Уже вернувшись в Нью-Йорк, он приобрел еще одно оружие, винтовку Commando Mark III 45-го калибра. Купить ее удалось благодаря техасскому опыту. Ему и в голову не приходило покупать что-то в ломбарде, тем более он не знал, что там можно приобрести оружие. Оказалось, что ломбарды в Нью-Йорке мало чем отличаются от тех, что в Техасе, там тоже можно было купить абсолютно все что угодно, от серебряных ложек до армейской винтовки.

13. Голоса в голове

Июль 1976 г.

– Вы должны что-то сделать с этим! Я арендовал апартаменты «в тихом районе», так значилось в объявлении! – кричал Дэвид на владельца квартиры. Уже в тысячный раз он жаловался на шум от стройки напротив, от несносных собак и их владельцев и от невыносимых соседей.

– Вы хотите, чтобы я остановила строительство дома? – поинтересовалась квартирная хозяйка, изящно изогнув бровь. – За ваши пятьдесят долларов в неделю я должна остановить строительство муниципального дома и переселить всех других жителей района в Бруклин?

– Я требую достойных условий аренды!

– Мне странно это слышать, учитывая то, во что вы превратили апартаменты.

– Я разрываю контракт.

– Вы должны выехать в течение недели, – все так же невозмутимо ответила женщина. О том, что она в бешенстве, можно было догадаться только по тому, с какой силой она захлопнула за собой дверь.

Дэвид намеревался съехать из этого проклятого места сегодня же. Он в бешенстве стал листать газету с объявлениями, но оказалось, что на квартиру в Нью-Йорке ему рассчитывать не приходится. Оставалось только одно: покинуть родной мегаполис и опуститься на самое дно, в Йонкерс, город, про который очень любили шутить жители Нью-Йорка, считая его синонимом нищеты и криминала. Падать пришлось недалеко. Йонкерс располагался в трех милях от места, в котором сейчас жил Дэвид.

В тот же день переехать не получилось, но уже на следующий день Дэвиду удалось договориться с хозяевами крохотных апартаментов на 45 Пайн-стрит. Пожилая пара владела большим таунхаусом и имела в собственности апартаменты, которые сдавала в аренду за сущие копейки по причине плачевного состояния квартиры. Сил на то, чтобы отремонтировать помещение, у них не было, но и пустовать помещению они себе позволить не могли.

Договорившись с хозяевами апартаментов в Йонкерсе, Дэвид тут же приехал к себе на Барнс-авеню, чтобы собрать все свои вещи. Никого из семейства Кассара в тот момент дома не оказалось, только овчарка то и дело гавкала, когда видела бегающего вверх и вниз по лестнице Дэвида. Вещей оказалось немного. Хватило двух поездок, чтобы перевезти мебель и коробки. Семья Кассара еще несколько дней не знала о том, что их жилец съехал. Дэвид не зашел забрать залог в сотню долларов, не предупредил их о том, что собирается найти другую квартиру. Нанн Кассара заметила, что жилец уже несколько дней не появляется дома, и попросила зайти к нему своего сына.

– Мам, посмотри! – крикнул подросток спустя несколько минут.

Нанн Кассара поднялась на зов сына в квартиру над гаражом. Сразу стало понятно, что жилец съехал отсюда. В апартаментах не осталось никаких его личных вещей, кроме пары мешков уже начавшего разлагаться мусора. Повсюду в квартире были отодраны куски обоев, пол был заляпан чем-то и покрыт черными пятнами. Повсюду на стенах виднелись странные и зловещие надписи.

– Теперь понятно, почему он не забрал залог, – пробормотала женщина, прикидывая приблизительную стоимость ремонта.

Дэвид казался большой удачей. Любой владелец апартаментов для сдачи мечтает об одиноком тихом арендаторе. Он часто уходил на работу на всю ночь и возвращался под утро. Окна всегда были зашторены, в квартире он вел себя тихо. Мы считали, что нам повезло, пока он не стал делать замечания нашей собаке. Его можно понять, если человек боится собак, немецкая овчарка по соседству будет раздражать, но он видел его, когда приехал в первый раз, да и собака у нас хорошо воспитана и лает только на незнакомцев. Мы считали его странным, но не подозревали, что он так сильно нас ненавидит. Даже когда он съехал, не забрав залог и оставив квартиру в плачевном состоянии, мы не держали зла. Многие жильцы так делают, желая наказать своих арендодателей. К сожалению, по закону с этим мало что можно сделать, да и в ремонте апартаменты нуждались давно. Джек как раз собирался взять две недели отпуска и заняться ремонтом.

Нанн Кассара

Дэвид постепенно осваивался на новом месте жительства. Теперь всякий раз, когда его что-то не устраивало, он вспоминал о том, что у него в квартире лежат револьвер и винтовка, которые он может использовать. Одно только это знание придавало сил для того, чтобы кардинально изменить свою жизнь.

Как только за владельцами апартаментов закрылась дверь, он услышал адский лай собаки. Выглянув в окно, он увидел пожилого мужчину с черным лабрадором на поводке.

– Усмирите свою собаку! – крикнул Дэвид. – Здесь нельзя гулять.

– Простите. Мне тяжело уже уходить далеко от дома, – улыбнулся мужчина и старомодно приподнял шляпу в знак приветствия. – Меня зовут Сэм, а это Харви, – указал он на собаку.

Дэвид с силой закрыл окно и стал беспомощно оглядываться по сторонам в поисках какого-то спасения.

Взгляд упал на ружье, и он успокоился. Голоса в голове умиротворенно затихли, но шум в апартаментах все еще стоял ужасный. К вечеру этот шум усиливался, к нему прибавлялись злость и ненависть ко всему окружающему миру. Он буквально слышал то, как кричит на жену сосед, топают дети, лают брошенные хозяевами собаки. Ближе к часу ночи шум стал невыносимым, и он выбежал на улицу. Тут же стало дискомфортно от ощущения того, что на него все смотрят, и он поспешил к машине.

Дэвид завел двигатель и отправился колесить по улицам Бронкса. Утробный гул двигателя успокаивал. Он заехал в квартал заброшенных домов и увидел возле стены одного из домов несколько силуэтов. Собаки, которых бросили хозяева, сбились в стаю и теперь терроризировали Бронкс. Они нападали на детей, выпрашивали еду, наводили ужас на прохожих. Дэвид понял, что если он избавит город от этих адских псов, мир станет лучше, а главное, тише.

Он припарковал машину возле одного из домов. Собаки как будто насторожились. Черный потомок спаниеля с длинными ушами тут же опустился на землю и заскулил. Дэвид вытащил из коробки свой револьвер, зарядил его и медленно пошел навстречу адским псам. Собаки замерли в ожидании сигнала от хищника. Люди часто кормили их, поэтому псы были приучены к тому, что люди могут не только пнуть их в живот, но иногда и могут дать что-то из еды. Мужчина шел прямо на них. Кое-кто из псов на всякий случай оскалился. Черный спаниель зарылся носом в землю и заскулил еще безысходнее.

Дэвид снял предохранитель и прицелился в первого пса, второго, третьего… В окнах домов по соседству зажглись огни. Кто-то начал кричать проклятья из окна, но выстрелы продолжались. Никто из людей не решился бы подойти к человеку с заряженным оружием. Немногочисленные прохожие, услышав тревожные звуки стрельбы, старались спрятаться или повернуть назад. Собаки в ужасе разбежались врассыпную, пытаясь спастись, но за спиной у них был глухой забор. Единственным местом, где можно было скрыться, был заброшенный дом, но туда было не прорваться. Дэвид стрелял до тех пор, пока не разрядил всю обойму. Наутро жители насчитали семь трупов собак. Черного спаниеля среди них не было.

По вечерам, когда становилось слишком шумно, он отправлялся колесить по дорогам Нью-Йорка. В какой-то момент он заметил в соседней машине двух девушек. Их машина и Ford Дэвида остановились на соседних полосах, когда загорелся красный сигнал светофора. Девушка, сидевшая на месте пассажира, обернулась и посмотрела на Дэвида. Ее лицо исказилось презрительной гримасой, и она отвернулась сказать что-то подруге. Девушка, сидевшая за рулем, нагнулась вперед и тоже посмотрела на Дэвида. Обе девушки расхохотались.

Дэвид с яростью ударил по рулю, а затем вдавил педаль газа и проехал несколько сотен метров вперед. Через минуту он увидел, что машина девушек обогнала его автомобиль. Дэвид начал следовать за этой машиной, держась на почтительном расстоянии. Машина свернула на жилую улицу, а затем въехала на стоянку. Дэвид заглушил мотор возле соседнего дома и стал наблюдать за интересующей его машиной. Он уже достал револьвер, который держал теперь в бардачке. В тот момент, когда он вытащил обойму, чтобы перезарядить, раздался гром и на капот стали падать первые крупные капли дождя. Дэвид открыл дверь машины, сжимая в руках тяжелый бумажный пакет с заряженным оружием. Дверь машины девушек тоже открылась, но они продолжали о чем-то разговаривать. Дэвид вышел из машины, но в этот момент одинокие капли дождя уже превратились в настоящий ливень. Бумажный пакет моментально начал размокать в руках. Одна из девушек выскочила из машины и побежала к лестнице дома, ведущей на второй этаж. Вслед за ней побежала вторая. Дэвид стоял еще какое-то время под дождем, но потом все же поехал к себе в Йонкерс.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Вас остановил дождь?

– Конечно, это оружие не переносит влаги, а дождь лил стеной.

– Это демоны дали вам отбой?

– Да. Демоны требовали крови, но дождь спутал все карты. К тому же там уже бежали люди, пытаясь защититься от дождя.

Дэвид Абрахамсон замолчал. Дэвид умудрился дать несколько заочных интервью «Нью-Йорк Пост» и «Дэйли Ньюз» – двум самым влиятельным газетам страны. Сейчас они все наперебой обсуждали проблему выявления психически больных людей, которые могут представлять угрозу обществу. Дэвид Берковиц умудрился не только пройти все психологические тесты для службы в армии, но еще и три года прослужить в войсках, а затем еще и получить в Нью-Йорке разрешение на хранение оружия. Мировая столица убийств славилась тем, что здесь самые строгие требования к людям, решившим получить лицензию на оружие. Берковиц не раз доказывал свою психическую вменяемость, но при этом что-то заставило его выйти на улицы города, чтобы поджигать дома, расстреливать людей и собак.

– Вас устраивают условия вашего содержания? – неожиданно поинтересовался врач.

– Да, вполне. Все ведут себя крайне вежливо. Ваше лечение явно дает свои результаты. Из-за этих таблеток, здорового сна и психотерапии я чувствую себя намного лучше. То, что я сделал, – это ужасно, но я чувствовал себя во власти демонов и просто не мог им сопротивляться…

14. Первые выстрелы

29 июля 1976 г.

Выйдя из машины, он услышал угрожающее рычание. Дэвид поднял голову и увидел старика Сэма Карра со своим черным лабрадором.

– Надо же, как он вас невзлюбил, обычно он так себя не ведет. – Пожилой человек стыдливо засмеялся с какой-то извиняющейся интонацией.

– Он чувствует мой страх, – ответил Дэвид, растягивая слова, и постарался пройти ко входу в дом. В другое время он бы отчитал старика, но сейчас ему срочно нужно было попасть домой.

– Я вас понимаю. Сама бы расстреливала всех этих собак с их владельцами. Кто им разрешил иметь животных? Пусть едут на ранчо и разводят своих собак, зачем они среди людей эту дрянь разводят? – сказала ему женщина из апартаментов на первом этаже. Она увидела его выходящим из машины и говорила все то время, пока он шел ко входу. Женщина с ее красивыми каштановыми волосами, старомодно уложенными в локоны, напомнила ему Бетти. По какой-то причине это вызвало новый всплеск оглушительной ненависти.

Он поднялся к себе и не выходил несколько дней. Через три дня он понял, что сможет успокоиться только в одном случае – если все-таки выйдет на охоту. Дэвид завел машину и довольно долго колесил по городу. Когда ты не знаешь, куда идти, обычно ты идешь домой, в место, где ты был максимально счастлив и где пережил главные страдания. Память сохраняет карту этой местности лучше всего. В каком бы вы ни были состоянии, вы приедете сюда и обязательно испытаете разочарование, потому что на самом деле места, которое сохранилось у вас в памяти, никогда не существовало.

Дэвид свернул в Co-оp сity и оказался на Бур-авеню. Там он заметил «Олдсмобиль», который заезжал во двор дома. За рулем дорогого автомобиля сидела красивая девушка с волнистыми каштановыми волосами. Дэвид почувствовал прилив ненависти к девушке, у которой автомобиль много лучше, чем у него. Такая девушка никогда бы не пошла на свидание с кем-то вроде него.

Девушка нажала на клаксон несколько раз, видимо, призывая кого-то выйти на улицу, а затем выкрутила громкость на радио. Улицу залили звуки очередного популярного диско-хита. Спустя пять минут из шестиэтажного дома выскочила красивая девушка в джинсах, футболке и с русыми волосами, каскадом ниспадающими ей на плечи. Она села в «Олдсмобиль» и закрыла за собой дверь. Музыка стала чуть тише, девушки явно что-то обсуждали. Дэвид достал из бардачка револьвер, как уже делал это накануне. Засунул оружие в бумажный пакет и вышел из машины. На всякий случай он посмотрел на небо и убедился, что этим жарким летним днем дождя не будет. В этот момент во двор вошел подросток лет шестнадцати. Он заметил машину, в которой играла музыка, и остановился, чтобы присмотреться, кто там внутри. Убедившись, что он все правильно понял, он подошел к машине. Окно возле пассажира опустилось, и они перекинулись несколькими фразами. Парень кивнул и пошел к двери, из которой несколько минут назад вышла девушка.

Он так долго стоял возле своей машины и наблюдал за «Олдсмобилем», что девушки начали оглядываться на него. Та, что была на водительском сиденье, уже собиралась подойти к мужчине и спросить, зачем он за ними наблюдает. Дэвид заметил это и сдвинулся с места. Ему нужно было преодолеть метров тридцать. Когда он уже почти поравнялся с машиной, пассажирская дверь открылась, а из салона на землю опустилась женская нога в джинсах и кроссовках.

– Что за?.. – начала было девушка. Ее подруга тут же нагнулась вперед, чтобы посмотреть, что случилось.

Дэвид моментально опустился в стойку стрелка на одно колено, вытянул две руки, в которых был револьвер, закрыл один глаз и прицелился. Все точно в соответствии с армейской инструкцией. Там, правда, они отрабатывали это на гораздо большем расстоянии. В ту секунду, когда раздались выстрелы, вторая девушка успела откинуться назад. Впоследствии оказалось, что именно это инстинктивное движение спасло ей жизнь.

Я постепенно отдалялся от людей. Первое убийство закончило этот процесс. Я больше не чувствовал себя частью общества, не испытывал ровным счетом никаких чувств к людям, ни жалости, ни сострадания.

Дэвид Берковиц

Дэвид выстрелил трижды, когда вдруг во дворе началось какое-то шевеление. Он в последний раз бросил взгляд на истекающих кровью девушек и побежал к своей машине. Ему удалось в считаные секунды завести мотор и выехать из двора. Выехав на дорогу, он заметил, что ничем не прикрытый револьвер лежит сейчас на сиденье рядом с водителем. Он суетливым движением забросил оружие в бардачок и прибавил скорости. В паре миль от места стрельбы ему встретилась одинокая машина полиции, спешащая на место преступления. Они не обратили никакого внимания на скромный бежевый Ford Galaxy. Дэвид выдохнул и взглянул на мигающую вывеску закусочной. Несмотря на поздний час, заведение все еще работало. Дэвид припарковал машину и прошел сначала в туалет, чтобы умыться и осмотреть свою одежду, а потом к столику. Он заказал несколько бургеров, картошку и куриные крылышки. Девушка, принимавшая заказ, снисходительно улыбнулась.

– И молочный коктейль, пожалуйста, у меня был трудный день, – добавил он.

Затем он откинулся на спинку стула и оглядел пустынный зал ночной закусочной, освещенный химическим светом электрических ламп. Нет ничего более притягательного, мрачного и интригующего, чем зал пустой ночной закусочной. Каждый посетитель, который заходит сюда в такое время, имеет свою историю, и, скорее всего, это не история успеха.

* * *

Если бы требовалась словарная статья с рассказом о хорошей девушке, то возле нее обязательно поместили бы фотографию восемнадцатилетней Донны Лаурии. Она родилась в обычной, небогатой, но очень любящей семье сотрудника автобусной станции и домохозяйки. У Донны было двое братьев, поэтому Донна с детства была на почетном положении папиной принцессы и любимой дочки. А уж после того, как в детстве она пережила серьезное заболевание, это положение только упрочилось.

Донна никогда не считала себя красавицей и всем своим видом всегда старалась всем понравиться, помочь, доказать, что она хорошая. После окончания школы она поступила в медицинский колледж, а чтобы сохранить стипендию, устроилась на работу медицинским техником. Первая любовь, случившаяся с девушкой в старшей школе, оставила серьезные шрамы на ее сердце и наследство в виде маленького пуделя, которого вскоре все члены семьи начали обожать, несмотря на его скверный характер.

В тот вечер родители Донны впервые за долгое время отправились в кафе, чтобы провести вечер с друзьями. Старший брат отправился на дискотеку в один из местных клубов, а Донне родители запретили идти на танцы, так как в тот вечер некому было ее встретить из клуба. Донна немного обиделась, но в клуб не пошла. Работая медицинским техником, она не один десяток раз видела то, что может случиться с одинокой девушкой поздним вечером в Нью-Йорке.

Ближе к двенадцати ночи ей позвонила подруга Джоди Валенти, медсестра из той же клиники, в которой работала Донна. Джоди, в отличие от Донны, все же попала в клуб, но там оказалось довольно скучно, и она уже засобиралась домой, но вдруг заметила телефон возле бармена и попросила его дать ей возможность позвонить. Девушка набрала номер подруги, чтобы доложить о том, что она ничего не потеряла этим вечером, а заодно посплетничать о тех знакомых, которые ей сегодня встретились.

Джоди подъехала уже поздним вечером. Родители девушки вскоре должны были вернуться из кафе, а брат уже шел из клуба домой. Донна выскочила во двор и села в машину к подруге, чтобы поболтать. Спустя какое-то время они заметили странного мужчину, который стоял и наблюдал за ними. Он не курил, не выгуливал собаку, он просто наблюдал. В любом большом городе такой человек начнет вызывать подозрения, так как здесь не принято ничего не делать. Ты должен иметь какую-то цель, чтобы быть на улице, должен все время куда-то спешить, чтобы не выглядеть странно. Мужчина просто стоял и смотрел.

– Донна, что ты здесь делаешь? – спросил брат девушки, заметив ее в машине Джоди.

– Болтаю. Иди за собакой и спускайся, вместе выгуляем ее, – сказала Донна.

Этот разговор отвлек внимание от странного мужчины, и девушки продолжили сплетничать.

Когда Дэвид подошел к ним, обе девушки подумали, что это городской сумасшедший, который сейчас начнет самоудовлетворяться или приставать. Донна открыла дверь машины, чтобы отогнать странного типа, но в этот момент мужчина достал из бумажного пакета револьвер и встал в позицию стрелка. Пуля, попавшая в Донну, убила ее практически сразу, а Джоди отделалась несколькими шрамами в районе груди. Третья пуля просто выбила окно рядом с водителем.

Полиция, прибывшая на место преступления, допросила всех очевидцев, но сразу было понятно, что это дело будет невозможно раскрыть. Донна и Джоди не были связаны с криминалом, они не продавали и не употребляли наркотики, не встречались с сомнительными типами и даже не развлекались по вечерам в ночных клубах. Скорее всего, они не были знакомы с убийцей, а в этом случае найти преступника почти невозможно. Самым любопытным было то, что убийца ничего не украл, не попытался изнасиловать девушек, казалось, в его действиях нет никакого смысла.

Журналист Джимми Бреслин, живущий в соседнем квартале, увидел несколько машин полиции, когда подъезжал к своему дому. Его рабочий день был уже окончен, а статья в ежедневной криминальной хронике написана, но профессиональное любопытство не позволило ему проехать мимо нескольких полицейских. Несмотря на усталость, он все же съехал с дороги и припарковался возле соседнего дома. Все свои журналистские амбиции он похоронил еще лет десять назад. Это событие случайно совпало с рождением первого из четырех его детей. Однако кое-какую известность все же приобрел. Его знали в лицо практически все полицейские в Бронксе, поэтому Бреслину пришлось какое-то время погулять вокруг дома, чтобы расспросить людей о случившемся, и лишь затем подойти к полицейским. История заинтересовала журналиста, это вполне могло претендовать на первую полосу, а значит, можно было рассчитывать на премию. Он позвонил в редакцию сразу же, как только добрался до дома. Материал одобрили к публикации, но только в следующий номер и, уж конечно, не на передовице.

– Что удивительного в перестрелке в Бронксе? – вполне обоснованно поинтересовался главный редактор «Дэйли Ньюз», когда выслушал рассказ журналиста.

15. Призрак

Август – декабрь 1976 г.

После того вечера Дэвид чувствовал, что совершил нечто великое, нечто такое, о чем обязательно напишут во всех газетах. Он с ужасом думал о том, что его поймают, но осознание того, что завтра на первых полосах газет появятся сообщения о том, что были расстреляны две девушки, заставляло его чувствовать дикую гордость. Никто не знает о том, насколько он велик. Все считают его неудачником, который спустил свою жизнь в унитаз, но на самом деле он намного более опасное животное, чем все о нем думают.

Свои последние деньги он потратил на оплату переезда и залог за жилье, поэтому нужно было найти способ зарабатывать деньги, желательно легальный. Он было подумал пройти обучение на работника пожарной службы, как и мечтал в детстве, но потом понял, что для этого у него не хватает сбережений. Как и всегда, для того, чтобы жить, у него попросту не хватало сбережений. Он сразу отметал все маленькие компании, так как в них нужно было бы проходить унизительные собеседования, а потом выслушивать от самодовольного начальства сентенции наподобие «Жизнь несправедлива, парень», как любил говорить владелец I.B.I., оправдывая этим свою жадность. Оставались государственные службы и организации. Почтовая служба его привлекала, но там тоже требовалось пройти обучение, а вот в службу такси можно было устроиться сразу. Для работы в службе такси уже ввели экзамен на знание города, но только для людей, которые приехали сюда недавно. Дэвид родился в Нью-Йорке, поэтому мог не сдавать экзамен. Да и не нужно было это. Каждый, кто хоть немного жил в Нью-Йорке, знает, что его улицы расположены предельно понятным и логичным образом. Даже если совсем не разбираешься в картах, уже через неделю начинаешь понимать, как добраться по тому или иному адресу. Знание города нужно вовсе не для того, чтобы строить маршруты, а скорее для того, чтобы знать, в какой район ехать не стоит ни за какие деньги. Йонкерс относился как раз к числу таких районов, поэтому Дэвид к этим предубеждениям приезжих таксистов относился скептически. Он устроился на работу в один из таксопарков Бронкса, но очень быстро понял, что эта работа не для него. Целыми днями нужно было слушать чужие разговоры, терпеть капризы пассажиров и все время учтиво улыбаться. Последнее давалось с особенным трудом.

Впрочем, самым сложным в этой работе было то, что ты обречен быть невидимым. Каждый день он наблюдал самые разные истории, видел разные отношения и слышал разные разговоры, но если он неожиданно вклинивался в чужой разговор, пассажиры моментально впадали в ступор, как будто с ними сейчас заговорила табуретка.

Если раньше он только время от времени посещал бары и ночные клубы, то теперь он вынужден был каждый день наблюдать за чужим праздником. Ходить по барам в одиночку казалось Дэвиду странным, а компании для этого у него никогда не было. Иногда он осмеливался прийти в какой-то тихий бар на окраине, чтобы выпить пару бокалов, но в такие моменты он слишком быстро начинал чувствовать на себе чужие взгляды, ему становилось неуютно, и он уходил. Ему никогда не нравилось состояние опьянения, он приходил в бары в большей степени для того, чтобы познакомиться с кем-то и поговорить, но эти попытки редко увенчивались успехом. В ночные клубы он никогда не осмеливался зайти, опасаясь того, что его развернут на входе. Работая таксистом, ему приходилось постоянно дежурить у дверей какого-то из клубов, чтобы вовремя подъехать к подвыпившим девушкам и парням, которым страшно сейчас спускаться в метро.

В один из вечеров к нему в машину завалилось двое изрядно выпивших молодых людей. Они явно что-то отмечали. Один из них все время твердил что-то про армию.

– Бросаю работу и ухожу в армию, сам не могу в это поверить, – чересчур возбужденно говорил парень своему соседу.

– Я вот бросил колледж и служил в армии, – некстати ляпнул Дэвид. В салоне машины воцарилась неловкая пауза.

– Почему же бросили колледж? – из вежливости поинтересовался приятель молодого человека, собирающегося в армию.

– Стало неинтересно, – стушевался Дэвид.

– А что изучали?

– Скульптуру, – совсем растерялся Берковиц. Этот ответ вызвал взрыв хохота.

– Конечно, таксистом работать намного интереснее. С людьми все-таки общаешься каждый день. А где служили?

Когда Дэвид ответил, что служил в Корее, молодые люди хохотали уже не останавливаясь и только изредка подкидывали новые вопросы. Еще больше их развеселила новость о том, что Дэвид родился в Нью-Йорке. По общему убеждению, таксист должен был быть мигрантом из не самой благополучной страны, плохо говорить по-английски и иметь биографию, состоящую из пары слов: «Родился в Бангладеш, приехал сюда и стал таксистом». Впрочем, лучше бы у него вообще не было никакой биографии.

Каждый день он наблюдал только одну сторону жизни. Он видел только пьяных и веселых студентов, наркоманов и наркоторговцев, проституток и их клиентов. Ежедневно он видел какую-то драку, наблюдал какую-то пьяную истерику или семейный скандал с рукоприкладством. Постепенно у него начало складываться ощущение, что жизнь состоит ровно из этих вещей. Счастливые семьи с рождественских открыток, ужин на День благодарения или барбекю на заднем дворе дома – не более чем декорация, за которой скрывается именно такая, неприглядная и не вполне законная жизнь. Ежедневно он наблюдал насилие, которое постепенно становилось для него нормой. Стрельба тоже укладывалась в это искаженное понимание нормы. Постепенно из неудачника, который стал ровно тем, кого в нем видели одноклассники, он превратился в кого-то гораздо более опасного, важного и значимого. Он чувствовал, что в силах изменить мир, не важно, в какую сторону.

* * *

23 октября 1976 г.

Мексиканский бар «Таксипо Гриль» располагался неподалеку от общественного колледжа Квинса и парка «Боун», в котором часто устраивались дискотеки. Поблизости часто открывались и закрывались ночные клубы, но бар продолжал работать долгие годы. Здесь всегда было полно студентов. Одни приходили сюда пропустить несколько стаканчиков дешевого алкоголя перед загулом на всю ночь, другие заползали сюда под утро, чтобы заснуть прямо на барной стойке. В течение ночи здесь то и дело прибавлялось перепивших посетителей, которых уже выгнали из всех других заведений. Добродушный мексиканец, владевший баром, был рад каждому гостю. Эта уютная атмосфера всегда нравилась посетителям. Здесь каждый находил что-то, что ему сейчас было нужно. Для голодных гостей тут были предусмотрены лучшие в Квинсе тако, для тех, кто хотел напиться, была приготовлена дешевая мексиканская текила. Одиночки тут всегда могли подыскать себе пару на вечер, а потом уединиться с кем-нибудь на парковке рядом с баром. Компании друзей тут обязательно получали свой собственный столик и бесплатный напиток от заведения. Популярные хиты диско тут могли легко смениться рок-н-роллом, а если у гостя было достаточно денег, то он мог заказать ту музыку, которую пожелает.

За годы работы «Таксипо Гриль» превратился в модный андеграундный бар для своих. Практически все посетители тут были знакомы друг с другом. Здесь же устраивались драки, продавались наркотики и происходил передел бизнеса. Владелец бара настаивал только на том, чтобы никто не устраивал стрельбу в помещении, все остальное – вопрос желания гостей.

Двадцатилетний охранник банка Карл Денаро был здесь частым гостем. Поначалу он стал заходить сюда от безысходности. Осознавать, что ты не поступил в колледж и вынужден уже в таком возрасте признать, что у тебя ничего не вышло, было слишком сложно. Отец Карла требовал, чтобы тот сделал военную карьеру, а Карл мечтал стать фотографом. На деле же ему приходилось по двенадцать часов в день стоять на входе в отделение банка и учтиво кивать посетителям. В конце концов Карл все же сдался и подал документы в ВВС США. Его практически сразу приняли, он прошел начальную подготовку и через неделю должен был отправиться на военную базу для прохождения военной подготовки по специальности. Отец Карла был счастлив, а тот сейчас больше всего хотел напиться навсегда и потратить абсолютно все сбережения, какие у него были, а деньги у него сейчас действительно были, так как перед уходом в армию он продал свой автомобиль.

Они с друзьями устроили несколько совершенно диких вечеринок по случаю его ухода в армию, но сейчас все было серьезнее. Ему требовалось найти девушку на одну ночь. Обязательное, по мнению его друзей, условие для успешного ухода в армию.

В «Таксипо Гриль» всегда можно было встретить девушек, готовых к новым знакомствам. Карл попрощался с друзьями и остался пить в баре.

– За счет заведения, – улыбнулся бармен, наливая ему новую порцию текилы.

Карл улыбнулся и увидел, что с другой стороны барной стойки сидят две девушки, одна из которых вроде бы ему знакома. Он залпом выпил бесплатную текилу и, пошатываясь, пошел в сторону девушек.

Восемнадцатилетняя Розмари Кинан была не прочь познакомиться с симпатичным парнем, который к тому же то ли майор ВВС, то ли собирается им стать. Подруга Розмари решила уже поехать домой. Она встретила приятеля и попросила подвезти ее к дому. На прощание она сказала Карлу:

– Только попробуй не проводить ее до дома, ее отец – полицейский, он убьет тебя быстрее, чем ты успеешь протрезветь.

Карл неожиданно посерьезнел и кивнул. У него тоже отец сделал карьеру в полиции, поэтому он моментально стал уважать полузнакомую Розмари с ее подругой. Когда подруга все же ушла, они с Розмари выпили еще несколько порций текилы, а потом, пошатываясь, пошли к парковке, чтобы немного «подышать воздухом». Уже через несколько минут они целовались под вечно затянутым смогом небом. Вдалеке показалась чья-то фигура. Они смутились и поспешили оказаться в салоне машины. Неожиданно возникшую неловкость они стали маскировать подобием увлекательного диалога.

– Мне пора домой.

– Я обещал тебя проводить, – улыбнулся Карл, положив ее руку в свою.

Розмари с видимым усилием удалось завести машину и выехать на дорогу. Самое главное было сделано. Она наизусть знала дорогу до родного района Флашинга в тихой части Квинса.

– Останови где-нибудь в тихом месте, немного поболтаем, – сказал вдруг Карл. Девушка улыбнулась и кивнула. Они припарковались на небольшом пустыре рядом с парком и снова начали целоваться. Здесь им точно никто не мог помешать.

В этот момент в лобовом стекле машины показалась приближающаяся фигура. На пустыре горел только один фонарь, поэтому невозможно было разглядеть, кто это и что у него в руках.

– Что за тип? – недовольно поморщился Карл, уже собираясь открыть дверь и устроить драку с непонятным прохожим.

Мужчина аккуратно нес в руках бумажный пакет, в каких обычно в закусочных выдают куриные крылышки. Одной рукой он поддерживал пакет, а другую – держал внутри. В ту секунду, когда Карл собирался уже открыть дверь, мужчина достал из пакета револьвер, присел в стойку стрелка и стал стрелять. Стекло рядом с пассажирским сиденьем буквально взорвалось на тысячу осколков, осыпавшихся прямиком на Карла. Нападавший продолжал стрелять. Вторая пуля попала в шею Розмари. Девушка почувствовала, как что-то теплое стало заливать ее платье, но из-за избытка адреналина боли она не чувствовала. Когда раздался третий выстрел, Розмари вдавила педаль газа, резко развернулась и выехала на дорогу. Единственным местом, которое пришло ей на ум, стал «Таксипо Гриль», из которого они уехали полчаса назад. Бар был всего в десяти минутах езды от пустыря. Нарушив все мыслимые правила дорожного движения, девушка за пять минут добралась до бара. Она открыла дверь и, пошатываясь, вылезла из машины. Все от шеи до ног девушки сейчас было испачкано в крови. Кучка студентов на входе в бар тут же поспешила скрыться внутри бара. Розмари с трудом доползла до двери пассажирского сидения. Когда она открыла дверь, наружу выпала безжизненная рука Карла. Часто говорят, что в шоковом состоянии человек способен на многое. Раненной в шею Розмари удалось дотащить тело Карла до входа в бар. Она не могла говорить, но в этот момент все и так было понятно. Хозяин заведения тут же позвонил в Службу спасения и попросил всех гостей покинуть бар. Небывалое решение для видавшего всякое мексиканца.

Эта история закончилась хорошо. Отцу Карла пришлось смириться с тем, что никакой военной карьеры его сын не сделает, но на этом фатальные последствия закончились. Рана девушки, хоть и выглядела весьма впечатляюще, опасности не представляла. Карлу пуля снесла чуть ли не половину черепа, но не задела мозг, поэтому уже через несколько месяцев он получил возможность наконец попробовать себя в качестве фотографа. Самые трагичные последствия настигли владельца бара «Таксипо Гриль». Студенты теперь боялись приходить к нему, но очень скоро эта же участь настигла все бары Нью-Йорка.

* * *

27 ноября 1976 г.

Шестнадцатилетняя старшеклассница Донна Демаси и восемнадцатилетняя студентка колледжа имени Мартина ван Бюррена Джоан Ломино договорились провести субботу вместе. Они с детства были лучшими подругами, жили по соседству, но в последнее время виделись очень редко. Донна была занята подготовкой к экзаменам, а Джоан с увлечением погружалась в студенческую жизнь и уже подумывала о переезде в Квинс, поближе к колледжу.

Девушки неплохо провели субботний вечер 27 ноября 1976 года. Как в старые добрые времена, они отправились в торговый центр и несколько часов тренировали терпение продавцов магазинов одежды и косметики. Ближе к вечеру они немного устали и решили сходить на вечерний киносеанс. Фильм заканчивался около полуночи, но уже почти взрослых девушек это не смутило. Они поужинали в закусочной перед сеансом, посмотрели фильм и отправились в долгий путь на Лонг-Айленд. Жилой комплекс Floral Park представлял собой миниатюрную версию Co-оp сity. Этот жилищный комплекс был построен как оазис в мрачной пустыне Лонг-Айленда. Постепенно оазис утратил свой лоск и перестал так ярко выделяться на фоне серых и коричневых многоэтажных домов с социальных жильем, коих на Лонг-Айленде всегда было слишком много. Девушки подошли к своему дому и еще довольно долго и увлеченно обсуждали только что посмотренный фильм. Было уже около двенадцати ночи, когда из-за угла дома вдруг вышел незнакомец в невзрачной куртке и модных военизированных штанах. В руках он держал бумажный пакет из закусочной. Здесь, на Лонг-Айленде, эта мода еще не успела утвердиться, поэтому человек в таких штанах воспринимался не как модно одетый парень, но как военный, а к человеку в форме обычно относятся с почтением и настороженностью. Мужчина подошел к умолкшим девушкам, приветственно улыбнулся и спросил:

– Простите, не подскажете, как мне найти дом…

Мужчина опустил голову, как будто хотел достать из кармана бумажку с адресом, но вопреки ожиданиям девушек он потянулся не в карман, а в пакет, который все это время держал в руках. Незнакомец достал револьвер, снял предохранитель и выстрелил в Донну, затем в Джоан и опять в Донну…

Несколько погасших окон на первых этажах дома тут же вспыхнули ярким светом. Мужчина замешкался, стал озираться по сторонам, развернулся и побежал к своей машине. Сосед Донны, наблюдавший за происходящим из окна, успел выбежать еще до того, как преступник скрылся из вида, но так и не разглядел его лица.

После полученных травм Донна впоследствии смогла оправиться, хотя ее шея была навсегда изуродована огромным шрамом, а Джоан повезло меньше. Поначалу всем показалось, что ее раны не очень опасны, но впоследствии выяснилось, что пуля повредила спинной мозг и девушка осталась парализованной на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Декабрь 1976 г.

Демоны были недовольны. Он устраивал стрельбу за стрельбой, но никто не умирал сразу, а самое главное, о нем не писали в газетах. Самым крупным «достижением» была статья о смерти Донны Лаурии где-то в самом конце газеты, а вовсе не на первой полосе. Кого можно удивить в Нью-Йорке стрельбой? Каждый день на улицах города можно было услышать выстрелы. Полицейские хорошо знали этот звук, а жители предпочитали не обращать внимания на них.

Дэвид закончил свой поздний ужин, расплатился, взял бумажный пакет с бургерами с собой и вышел на улицу. На машине он добрался до своих апартаментов в Йонкерсе, забрал почту, закрылся в квартире и стал перебирать письма. Недавно он прошел обучение на сотрудника почтовой службы и сейчас ждал письма о зачислении на службу. Приближалось Рождество, а письма так и не последовало. Все было по-прежнему. Он точно так же арендовал убогие апартаменты в Йонкерсе, работал таксистом и слушал унизительные комментарии о своей работе. Никто не знал, на что он способен, никто не знал о его демонах.

По всей квартире разливался собачий лай. Он не умолкал ни на секунду. Лающие, харкающие, плюющие звуки проникали сквозь стены со всех сторон. Он взял ручку и начал писать на стенах в спальне, прорывая стержнем хрупкую поверхность дешевых бумажных обоев. Обычно это помогало, но сейчас ему требовалось, чтобы у письма был адресат. Он взял лист бумаги и стал писать разгневанное письмо. В конце концов, нужно иметь уважение к жителям. Зачем люди заводят чертовых собак, если они ни на секунду не могут заткнуть своих питомцев?!

Мы больше не можем нормально жить из-за вашей собаки. Она должна перестать лаять.

Неравнодушный гражданин

(Из письма, которое Дэвид Берковиц написал Сэму Карру)

Дэвид вышел на улицу, чтобы опустить письмо в ящик адресата, но потом решился пройтись по кварталу и прогуляться. На обратном пути в паре домов от того, в котором он жил, ему встретилась собака. Она заметила его на улице, поставила передние лапы на подоконник и остервенело лаяла. Дэвид продолжал смотреть на нее какое-то время, а потом медленно стал отступать к машине. Все так же глядя на собаку, он нащупал в бардачке револьвер и достал его. Собака продолжала гавкать. Дэвид медленно снял револьвер с предохранителя, нацелил на собаку и выстрелил. Окно разлетелось на тысячи осколков. Пес отлетел от выстрела вглубь комнаты и ударился о стену. В комнату вбежал мужчина и с ужасом кинулся к истекающему кровью псу. Мужчине потребовалось какое-то время, чтобы догадаться подойти к окну. Единственное, что ему удалось увидеть, была машина светлого цвета. Ни номера, ни марки он не запомнил. Полиция не скоро приехала на вызов. Убийство собаки не считалось опасным преступлением. Безутешный владелец пса только качался из стороны в сторону, поглаживая тело мертвого пса, до последней секунды пытавшегося защищать своего хозяина.

Близился канун Рождества 1977 года. Как и всегда в такие дни, Дэвид чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Он все реже брал смены в службе такси, предпочитая меньше тратить, а не больше зарабатывать. Ему все сложнее было терпеть бесконечные разговоры одиноких пассажиров, невыносимо было оставаться невидимым свидетелем того, как парочки на заднем сиденье, ничуть не стесняясь его, занимались сексом. В свои 24 года Дэвид чувствовал себя выброшенным, никому не нужным неудачником, которого давно списали со счетов. Впрочем, если уж совсем честно, никто и никогда его и не воспринимал всерьез, считая одним из тех, кому не суждено даже попытаться стать кем-то значимым в жизни. Так и было. В этом не было бы никакой трагедии, если бы Дэвид не приобрел себе револьвер 44-го калибра.

16. Идеальная пара

Январь 1977 г.

Кристин Фройнд и Джона Дила все друзья и коллеги считали идеальной парой. Они были настолько идеальны, что вызывали зубовный скрежет, иногда даже друг у друга. Впрочем, их действительно связывали глубокие чувства, по большей части любовь и совсем немного взаимной ненависти и раздражения. Двадцатишестилетняя красавица Кристин Фройнд какое-то время работала моделью, а потом устроилась секретарем в небольшую компанию. Четыре года назад она познакомилась с Джоном, который в то время работал барменом. Только окончившая колледж девушка считала, что не может быть ничего более веселого, чем встречаться с барменом. Каждый день на него с завистью взирали сотни голодных женских глаз, но парень искал в толпе только любимую Кристин. Со временем девушка начала понимать, что невозможно всю жизнь проработать барменом или секретаршей. Если в двадцать лет работать барменом мечтает каждый, то сорокалетний мужчина, разливающий напитки, ничего, кроме жалости, не вызывает. Веселый и легкомысленный, как и подобает бармену, Джон не строил планов на будущее, но в итоге согласился, что нужно сделать все возможное, чтобы открыть свой собственный бар. Пара собиралась пожениться, отправиться в свадебное путешествие по Европе, в которой у них обоих были родственники, а затем вместе начать свое дело. Ко всем этим решениям они приходили постепенно, продираясь через стену непонимания и недоверия. Кристин боялась, что Джон ее бросит, так и не женившись, Джон боялся, что Кристин бросит его, когда их идея с бизнесом с треском провалится. Кристин выставила молодому человеку ультиматум, и Джон понял, что пути назад больше нет. Нужно либо жениться, либо расставаться. Ко второму он был точно не готов. В канун Рождества 1977 года Джон подарил Кристин кольцо, и они начали планировать предстоящую свадьбу.

Воскресный вечер 30 января 1977 года Джон и Кристин решили провести так, как любили проводить раньше, но уже очень давно у них не получалось. Они отправились на громкую премьеру фильма «Рокки», о котором все вдруг стали говорить, а потом отправились поужинать в дорогой ресторан Vine Gallery. Оттуда они намеревались поехать в клуб, куда сегодня собирались приехать все их друзья. Им очень понравился фильм, и весь вечер они обсуждали только его, а когда пришла пора ехать в клуб, Кристин игриво положила руку на брюки Джона. Раз уж проводить вечер как в старые и добрые времена, то упустить возможность заняться сексом в машине на пустыре было бы глупо, тем более после просмотра фильма «Рокки» и нескольких бокалов вина.

– Давай отъедем чуть подальше, – тихо предложил Джон и аккуратно завел машину. Они проехали буквально несколько кварталов и остановились в достаточно укромном, плохо освещенном месте рядом с железнодорожной станцией Forest Hills.

Джон и Кристин не заметили того, что на том же самом пустыре стоял неприметный автомобиль. Не заметили они и того, как из него вышел человек в армейских штанах и джинсовой куртке. Они обратили внимание на какое-то движение в лобовом стекле, когда убийца был уже на расстоянии пары метров от их машины. Джон перестал целовать Кристин и замолк. Девушка почувствовала, что происходит что-то странное за ее спиной, и повернулась ровно в тот самый момент, когда нападавший достал из бумажного пакета оружие и открыл стрельбу.

Стекло разорвалось на тысячи осколков. В Кристин попало две пули из трех, а Джон отделался шоком и сотней мелких порезов от стекла. Мужчина нажимал на спусковой крючок по меньшей мере десяток раз, хотя обойма была давно разряжена. Джон догадался нащупать ногой педаль газа и вдавить ее. Рев двигателя отрезвил убийцу, тот развернулся и побежал в сторону своей машины. Джон видел, что его невеста сейчас истекает кровью. Он постарался вытащить ее из машины, но от этого раны только сильнее закровоточили. Молодой человек побежал к шоссе и стал размахивать руками, пытаясь остановить попутку. Конечно, при виде мужчины в крови и осколках водители только прибавляли скорость. В конце концов он буквально бросился на капот проезжавшего мимо автомобиля.

– Что случилось? – недовольно выкрикнул водитель, едва успевший вовремя затормозить.

– В мою невесту стреляли, ее нужно доставить в больницу. Поможете мне? – Джон цепко держался за приоткрытое окно, чтобы водитель не рванул прямо сейчас с места.

– Конечно, парень, сейчас выйду. Убери руки, я машину закрою, – миролюбиво заявил водитель. Джон выдохнул и тут же убрал руки из окна. В следующую минуту водитель уже уехал оттуда, не пожелав принимать участия в разборках с применением оружия. Мало ли кого в итоге виноватым сделают. Джон выругался и пошел посмотреть, как чувствует себя Кристин. Девушка не дышала, а зрачки не реагировали на свет. Джон бессильно опустился на землю и сжал безвольно свисавшую руку своей невесты.

Спустя несколько минут приехал наряд полиции. Медики прибыли минут через десять. Кристин все еще была жива, но довезти до больницы девушку так и не удалось. Полиция записала показания Джона и велела ему не покидать город в ближайшее время. В смерти девушки обычно виноват ее молодой человек, а если тот рассказывает небылицы про неизвестного с пистолетом, то это только усиливает подозрения.

Восьмого марта 1977 года Дэвид Берковиц отправился в Квинс, чтобы заехать в гости к матери и сестре, но из этой затеи ничего не вышло. Розалин в тот день была на свидании с молодым человеком, который появился у нее недавно.

– Может быть, я подменю няню? – спросил упавшим голосом Дэвид, когда сестра объяснила ситуацию.

– Дэвид… Вообще-то я планировала сегодня познакомить их друг с другом, понимаешь, это важно. Ребенку нужно общение с мужчиной, ты же понимаешь?

– Я вроде бы тоже мужчина, – улыбнулся Дэвид.

– Конечно! Тебя все обожают, но я имею в виду другое… – ответила женщина. Ей было неловко из-за этой ситуации. Она привязалась к Дэвиду и чувствовала ответственность за него перед Натом, который ей иногда звонил и интересовался тем, как поживает его сын. Она понимала, что Дэвиду нужна девушка и друзья его возраста, но как-то помочь с этим она не могла.

– Кстати, ты все еще ходишь на эти собрания для приемных детей? – спросила она.

– Нет, а зачем? Они там хотят найти семью, а я уже нашел, – улыбнулся Дэвид. – Я зайду как-нибудь в другой раз.

Бетти в тот день не пустила Дэвида на порог, сославшись на плохое самочувствие, но в конце разговора женщина упомянула, что собирается вечером в кино. Услышав это, Дэвид спешно попрощался и положил трубку телефона-автомата. Он отправился к машине и поехал колесить по улицам Квинса. Буквально через несколько кварталов он выехал к станции Forest Hills, возле которой он уже был недавно.

Я не был интересен девушкам и понимал это. Красивые девушки обычно выбирают таких же парней, да еще при деньгах, а у меня не было всего этого. Те, кого я мог себе позволить, не устраивали меня, да и они точно так же требовали денег и внимания. В Корее все было просто, но в Нью-Йорке нужно быть очень обеспеченным человеком, чтобы позволить себе свидание с девушкой.

Дэвид Берковиц

Дэвид заметил красивую девушку, которая весело о чем-то болтала с подругами перед кафе. Они явно были студентками колледжа, так как в руках у половины девушек были какие-то учебники и тетрадки. Дэвид вышел из машины и закурил, вслушиваясь в разговор. Красивая девушка рассказывала о неудачном свидании вслепую, которое ей устроила двоюродная сестра.

– …Он молчал, наверное, половину вечера, а потом стал рассказывать о том, что смотрел по телевизору, но это еще не самое смешное. В конце вечера знаешь что он сделал? Он попросил меня заплатить за свой ужин.

Девушки в этот момент взорвались хохотом, а Вирджиния Воскерчан начала прощаться с подругами. Она обещала маме, что будет дома к семи вечера, а сейчас уже было пятнадцать минут восьмого.

Вирджиния решила пройти к своему дому через парк, так можно было значительно срезать путь, хотя идти в одиночестве всегда было неприятно. Девушка ускорила шаг, когда увидела знакомый мост и свой дом вдалеке. Отсюда до ее дома оставалось несколько сотен метров. Девушка была на середине изогнутого декоративного моста, когда в ее спину вонзилась пуля. Девушка обернулась, но тут же упала на перила. Вооруженный мужчина с револьвером в руках надвигался на нее. Воскерчан закричала и инстинктивно выставила впереди себя пачку учебников. Тишину парка взорвали звуки новых выстрелов, а затем стрелявший положил в бумажный пакет оружие и отправился к своей машине.

Дэвид пришел домой часов в десять вечера. Кто-то внизу сейчас включил на полную мощность телевизор. Раньше эта квартира пустовала, а сейчас оттуда слышались душераздирающие крики и звуки стрельбы. Дэвид в бешенстве схватил со стола бумажный пакет с револьвером внутри и выскочил из своей квартиры. За секунду он спустился на один пролет и начал в бешенстве колотить в дверь квартиры соседа снизу.

Он много раз приходил ко мне и требовал, чтобы я не шумел, не двигал у себя в квартире мебель и не включал телевизор. Если живешь в таком городе, как Нью-Йорк, нужно привыкнуть к шуму. Я не мог предположить, к чему в итоге приведут все эти требования, и не считал его угрозы реальными.

Крэйг Глассман, сосед Дэвида Берковица

Двадцатишестилетний медбрат Крэйг Глассман переживал развод с женой. Они прожили вместе шесть лет, но из-за измены Крэйга решили разъехаться. Крэйг переехал в мотель, а через пару дней нашел себе эту квартиру, единственным достоинством которой было то, что от нее до больницы Монтефиоре было всего десять минут езды. Крэйг переживал тяжелейшую депрессию из-за разрыва с женой, поэтому старался как можно больше работать, так как все остальное время он бессмысленно сидел перед телевизором и напивался до потери сознания.

– Вы не могли бы сделать телевизор потише, а лучше выключить его?! – спросил Дэвид, немного заикаясь. Он был все еще в бешенстве, но вид мощного, накачанного мужчины перед собой вызвал у него оторопь. Дэвид вдруг почувствовал свою ничтожность по сравнению с ним. В этот момент он крепче сжал смятый бумажный пакет с револьвером.

Крэйг оглянулся на комнату, в которой сейчас работал телевизор. На экране сейчас транслировали какой-то фильм категории «Б». Громкость телевизора была ровно такой, с какой Крэйг обычно смотрел его.

– Нет, не мог бы, – ответил Крэйг, отпивая бутылку пива.

– Тогда мне придется написать жалобу, – повысил голос Дэвид и тут же покрылся испариной.

– Значит, придется, – ответил Крэйг и захлопнул дверь перед носом Дэвида. В следующую секунду Берковиц услышал, как звуки стрельбы из телевизора нарастают. Крэйг решил выкрутить громкость до максимума, чтобы все жители дома могли насладиться дешевым боевиком.

17. Убийца с 44-м калибром

Март 1976 г.

– У нас психопат, – обреченно заявил криминалист после осмотра места преступления.

– Да нет, не может быть, – ответил ему офицер Джо Коффи, прекрасно понимая, что лукавит сейчас. Криминалист просто сказал то, что и так все понимали, но теперь, в озвученном виде, правда оказалась куда более пугающей, чем казалась до этого.

– А я говорю, может. Те же самые пули 44-го калибра, – откликнулся мужчина, снимая ограждающую ленту с моста.

– Там же в другом районе были убийства. – Коффи пытался ухватиться за последний логический довод, который пришел ему в голову.

– Тогда, конечно, беру свои слова обратно. Маньяк – он же не человек, из одного конца города в другой переехать не может.

По городу уже ползли слухи о том, что появился сумасшедший обжора, отстреливающий девушек с длинными темными волосами, в газетах появлялось уже третье сообщение о подобной стрельбе без смысла и без цели, недавно появились сообщения о подобной стрельбе в Гарлеме. Выяснилось, что таким образом хотели прикрыть бытовое убийство на почве ревности, но легче от этого не становилось. Регламент поимки маньяка требовал собрать пресс-конференцию и объявить о чрезвычайной ситуации. Начальство не дало прямого запрета на это, но попросило подождать. Ждать пришлось недолго. Чуть больше чем через месяц неизвестный убийца с 44-м калибром расстрелял девятнадцатилетнюю Вирджинию Воскерчан, студентку университета, которая в районе семи вечера шла от станции Forest Hills к себе домой с пакетом еды в руках. Пытаясь как-то защититься, девушка выставила перед собой пачку учебников. Это не помогло. Спустя несколько минут полиция уже осматривала труп девушки и учебники с характерными дырами от пули посередине. Теперь уже невозможно было замалчивать все эти убийства. Жители города были перепуганы и обозлены.

* * *

Март – апрель 1977 г.

Дэвид был в закусочной возле дома, когда по телевизору показали отрывок пресс-конференции 10 марта 1977 года.

– …Убийство Донны Лауриа и покушение на убийство Джоди Валенти, совершенные в июле 1976 года, и убийство Вирджинии Воскерчан, случившееся два дня назад неподалеку от станции Forest Hills в Квинсе, дело рук одного человека, – говорил капитан полиции Нью-Йорка Джозеф Борелли. Он явно чувствовал себя неловко под светом софитов и старался как можно аккуратнее подбирать слова.

– Как вы пришли к этому выводу? – выкрикнул кто-то из собравшихся в зале журналистов.

– На эту мысль нас натолкнула баллистическая экспертиза. Все нападения были совершены с применением одного и того же, не самого качественного и профессионального оружия с очень большим, нестандартным 44-м калибром.

– Зачем он это делает?

– Наши психологи считают, что это результат детской травмы, которая породила в убийце ненависть к женщинам. Я не столь подкован в этом вопросе, поэтому могу сказать свое личное мнение. Думаю, это неудачник, который ничего не добился в жизни, ему отказали абсолютно все девушки, и он решил выйти на улицы, чтобы мстить.

– У вас есть подозрения, кто это?

– В настоящий момент у нас есть подозреваемый, выписан ордер на арест, – после минутной заминки сказал полицейский. В этот момент микрофон взял мэр города Абрахам Бим.

– Все же хочу сказать, что преступник пока не найден, поэтому призываю граждан проявлять бдительность и осторожность. По имеющейся информации, это белый мужчина до тридцати лет, передвигающийся на светлом автомобиле, предположительно марки Ford. Его привлекают красивые девушки с длинными темными волосами.

– Предлагаете всем девушкам перестать быть красивыми?

– Полагаю, это невозможно. В Нью-Йорке все девушки очень красивы, но, думаю, они не станут менее красивыми, если, скажем, перекрасят волосы в более светлый тон, – чуть смутился мэр города Абрахам Бим.

Когда новостной выпуск закончился, официантка уменьшила громкость телевизора и непроизвольно дотронулась до своих вытравленных в белый цвет волос. Все посетители начали тут же обсуждать произошедшее. Такое редко можно было наблюдать в Нью-Йорке. Обычно посетители придорожных закусочных в маленьких городках с удовольствием ведут коллективную беседу, перекрикиваясь друг с другом, сидя за соседними столиками или возле барной стойки. В Нью-Йорке редко можно встретить закусочную, в которую приходят только постоянные посетители, но сейчас, казалось, это не имело значения. Появление стрелка на какое-то время объединило жителей Нью-Йорка, по крайней мере, в рамках одной закусочной. Потребовалось всего несколько реплик, чтобы посетители сошлись на том, что во всем виновато правительство.

Дэвид с ненавистью смял пустой бумажный пакет у себя на столе, отбросил бумажку в сторону и вышел из-за стола. Вечером того дня, разбирая почту, он обнаружил письмо от почтовой службы. Ему предлагали явиться в отделение почты для зачисления на должность. Дэвид тут же позвонил отцу, чтобы его обрадовать. Нат сдержанно поздравил сына. Ему всегда казалось, что Дэвид способен на нечто большее, но, с другой стороны, какая разница, если он счастлив. Нат поинтересовался тем, как идут дела у сына, и попрощался. Дэвид был разочарован реакцией отца, от этого шум от соседей в квартире стал звучать все отчетливее.

На почте ему предложили заниматься сортировкой корреспонденции. Как ни странно, Дэвиду понравилось это занятие. Весь день он перебирал бумажки и слушал городские сплетни. Абсолютное большинство из них в последнее время касались Убийцы с 44-м калибром, как его окрестила пресса. Дэвид раздражался каждый раз, когда слышал это имя.

– Он просто неудачник, какой-нибудь безработный, живущий на пособие и не знающий, чем себя занять, – говорила одна девушка с почты.

– Интересно, откуда он такой приехал? – бормотала другая.

– Брось, он убивает только девушек, причем здесь его место рождения? Я думаю, он просто гей, – говорила третья.

– Он убивает только белых девушек, – уточнила вторая…

Такие разговоры продолжались изо дня в день. Дэвид в эти моменты покрывался испариной и сжимал от напряжения кулаки, но, с другой стороны, ему доставляло какое-то особое удовольствие слушать о том, какой страх и ужас ему удалось навести на город. Криминальные журналисты «Нью-Йорк Пост» и «Дэйли Ньюз» устроили настоящее соревнование в том, кто больше выяснит по делам об уличных расстрелах. Колонка Джимми Бреслина пока побеждала со значительным отрывом. Наглый, не всегда проверяющий факты журналист нравился публике тем, что всегда умело вворачивал в текст любой колонки свое собственное мнение. Расистские и женоненавистнические высказывания заставляли журналиста все время ходить под угрозой увольнения, но именно ими он так нравился читателям и слушателям на радио.

В начале апреля Дэвиду надоело слушать домыслы о том, кем является Убийца с 44-м калибром, и он начал составлять письмо этому капитану полиции, выступавшему по телевизору. Мнение скромного сотрудника почты вряд ли кого-то могло заинтересовать, но вся полиция города кинулась бы изучать каждую букву в послании, которое написал преступник, державший в страхе многомиллионный город. Несколько дней Дэвид писал и переписывал это письмо. Когда послание было составлено, Берковиц стал выезжать на «охоту». Нужно было подыскать парочку, которая могла бы вовремя доставить письмо.

Сотрудник эвакуаторной службы Александр Исау не поверил своим ушам, когда восемнадцатилетняя Валентина Суриани согласилась пойти с ним на свидание. Они жили в соседних домах, но казалось, что они из разных миров. Александр был из простой семьи рабочих. Окончив школу, он отправился работать в эвакуаторную службу, надеясь накопить когда-нибудь на колледж. Молодой человек всегда комплексовал из-за своего простого происхождения, из-за чего всеми силами старался выглядеть максимально модно. Он отрастил себе длинные волнистые волосы, за которыми ухаживал больше любой девушки, покупал на все свои деньги модные куртки и джинсы. Валентина как будто служила главным доказательством того, что Александр не простой рабочий. Миниатюрная девушка с короткой стрижкой очень сильно напоминала Лайзу Миннелли, чем всегда привлекала фотографов и менеджеров на съемочных площадках. Студентку колледжа Валентину Суриани постоянно приглашали на съемки, модные показы или фотосессии. Это не приносило много денег, но тешило самолюбие и дарило пропуск в лучшие клубы Нью-Йорка. Вместе с Александром они много раз были на «Фабрике» Уорхола на Бродвее, самом модном и легендарном арт-пространстве века. Валентине даже удалось сфотографироваться для бесконечной фотохроники[9] Уорхола. В тот вечер 17 апреля 1977 года они отправились на свидание – прогуляться по Манхэттену, зайти в какую-нибудь галерею или модный бар. Желание выпить победило тягу к искусству, поэтому назад они возвращались навеселе. Валентина видела, что ее спутник выпил чуть больше обычного, и предложила повести машину. Исау не хотел пускать девушку за руль машины брата, опасаясь за сохранность обеих, но в итоге он отступил. По пути он начал лезть к девушке под юбку, чем стал ужасно веселить девушку. В итоге они решили остановиться на съезде с шоссе Хатчинсон-Ривер в Бронксе. Этот съезд располагался всего в нескольких кварталах от дома Донны Лаурии.

Александр и Валентина целовались в машине, вдали от огней большого города. Они не заметили, как к ним подошел незнакомец и встал возле бокового зеркала заднего вида. Он опустился на одно колено и открыл стрельбу.

Первая пуля врезалась в приборную панель автомобиля, вторая – убила Валентину. Третий и четвертый выстрелы попали в Александра. Стрелявший наклонился, чтобы заглянуть в лица своих жертв, и с удивлением обнаружил, что обладательницей короткой стрижки оказалась девушка, а вот человек с длинными волосами оказался парнем. Это на секунду выбило убийцу из колеи, но уже в следующее мгновение он вспомнил о письме, которое лежало у него в кармане. Дэвид достал из куртки аккуратно заклеенный конверт с посланием полиции, бросил его в салон автомобиля, а затем пошел к своей машине.

По пути домой он заехал в любимую закусочную, где заказал себе бургеры, кексы и молочный коктейль. Он всегда чувствовал себя особенно голодным после «охоты». Подъехав к своим апартаментам, он увидел Сэма Карра, который вышел выгулять своего разлаявшегося на ночь глядя лабрадора Харви. Проходя мимо, Дэвид с силой пнул собаку в живот и, не оглядываясь, пошел к себе в апартаменты.

Спустя несколько дней все газеты опубликовали первую часть послания убийцы, которого отныне стали называть Сын Сэма, это имя понравилось журналистам, хотя Дэвид больше склонялся к Мистеру Монстру и Злобному Королю.

«Мне оскорбительно, что вы называете меня женоненавистником. Это не так. Но в одном вы правы. Я – чудовище. Я – Сын Сэма. Когда отец Сэм напивается, он становится злым. Он бьет свою семью. Иногда он привязывает меня к задней части дома. Иногда он запирает меня в гараже. Сэм любит пить кровь. «Иди и убей», – приказывает отец Сэм. За нашим домом немного отдохнем. В основном молодые – изнасилованные и убитые – их кровь высосана – теперь только кости. Папа Сэм тоже держит меня взаперти на чердаке. Я не могу выбраться, но я смотрю в чердачное окно и наблюдаю, как мир проходит мимо. Я чувствую себя чужаком. Я на другой волне – запрограммирован на убийства. Чтобы остановить, вы должны убить меня. Внимание всем полицейским: стреляйте в меня первыми, стреляйте на поражение. В противном случае держитесь от меня подальше, иначе умрете! Папа Сэм уже стар. Ему нужно немного крови, чтобы сохранить свою молодость. У него было слишком много сердечных приступов. «Я ухожу, сынок». Больше всего я скучаю по своей милой принцессе. Она отдыхает в нашем женском доме, но я скоро ее увижу. Я и есть “Монстр” – “Вельзевул” – “Пухлый Бегемот”. Я люблю охотиться. Рыщет по улицам в поисках честной дичи – вкусного мяса. Королевский демон – самый красивый из всех. Должно быть, я – вода, которую они пьют. Я живу ради охоты – своей жизни. Кровь для папы. Мистер Борелли, сэр, я больше не хочу убивать, нет, сэр, больше не хочу, но я должен «почтить твоего отца». Я хочу заняться любовью со всем миром. Я люблю людей. Мне не место на Земле. Верни меня к нему. Жители Квинса, я люблю вас. И я хочу пожелать всем вам счастливой Пасхи. Да благословит тебя Бог в этой жизни и в следующей, а пока я говорю тебе «прощай» и «спокойной ночи». Полиция! Позвольте мне сказать вам: я вернусь! Я вернусь! Меня истолкуют как – бах, бах, бах, банк, бах – тьфу!!

Ваш убийца мистер Монстр…»

Из письма Дэвида Берковица капитану полиции Джозефу Борелли

Все газеты наперебой стали обсуждать это послание, стремясь расшифровать зловещий, несвязный текст, свидетельствующий только об одном – о прогрессирующем психическом заболевании.

Джимми Бреслин на фоне этих событий превратился в настоящую звезду. Он с легкостью делал самые дикие предположения о связи убийцы с ФБР, особенностях сатанинского культа, которые он «заметил», изучая детали преступления. Порой он просто «отпускал» свою фантазию в свободное плавание, предоставляя своим домыслам плыть по течению. Он никогда не знал, куда его приведут эти догадки, поэтому каждое интервью, каждый комментарий становился отдельным произведением. Из корреспондента криминальной хроники в газете он превратился в восходящую звезду журналистики. Ему было без малого пятьдесят лет. К этому времени он успел окончательно разочароваться в профессии, почти растратить свой талант и был в шаге от того, чтобы завершить свое стремительное превращение в опустившегося алкоголика. Оказалось, что именно этот образ понравился людям. Резкий, циничный и безжалостный Джимми Бреслин в эти дни появлялся на экранах телевизора чаще, чем ведущие вечерних новостей.

– А что делает полиция? – всякий раз задавали вопрос Бреслину. Журналист, как и все корреспонденты криминальной хроники, был в хороших отношениях с полицией города, поэтому обычно он отвечал весьма лояльно.

– Ну а что они могут. Невозможно найти убийцу, который никак не связан со своей жертвой. По крайней мере, нет ни одного протокола, который бы регламентировал такие поиски.

– То есть, по-вашему, убийства будут продолжаться?

– А есть хоть одна причина, чтобы они прекратились?

Эти слова воодушевили Дэвида. Он довольно улыбнулся и переключил канал телевизора. В этот момент черный лабрадор Харви вновь заметил одинокого прохожего на улице и начал отчаянно лаять, пытаясь предупредить всех о сомнительном незнакомце. Дэвид в бешенстве вскочил со стула, нашел на столе бумагу с ручкой и начал писать новое письмо. Перечитав послание несколько раз, он удовлетворился написанным и отправился к дому Сэма Карра, чтобы подкинуть письмо к его дому, а лучше всунуть его в зубы адского пса.

На следующий день в газетах появилось большое интервью с полицией города, в котором давался предположительный психологический портрет преступника. Дэвид прочитал эту статью на почте, во время обеденного перерыва. Весь остаток дня он просидел как на иголках. В статье говорилось, что Сын Сэма – «человек, страдающей манией предположительно с прогрессирующей параноидной шизофренией». Там было еще много всего, но эти слова больно врезались в его сознание и не давали покоя весь день. Ему нужно было придумать способ, чтобы сделать тише шум в своей голове.

* * *

Сэм Карр всю свою жизнь вместе со своей женой проработал в администрации города. У них было пятеро детей, большой и аккуратный дом в Йонкерсе и всеобщий любимец, веселый и шумный лабрадор Харви. За его громкий лай его недолюбливали соседи, но Карры предпочитали не замечать этого. Дети уже давно выросли и пошли служить в полицию города, а Харви стал для Сэма его главным и самым любимым ребенком. Жена Сэма часто подсмеивалась над привязанностью мужа к собаке, а иногда даже ревновала мужа к шумному лабрадору, который часто так резко дергал поводок, что чуть было не сбивал с ног Сэма.

В канун Рождества им в дом подбросили письмо, в котором какой-то аноним требовал усыпить Харви. Сэм с дрожащими руками показал письмо жене. Они вызвали полицию, но ничего сделать с этим хулиганом было нельзя. Даже определить, кто это сделал, было сложно.

Спустя несколько месяцев жену Сэма сразил инсульт. Женщина некоторое время пролежала почти парализованной в кровати, но казалось, она даже не пытается цепляться за жизнь. Как Сэм и Харви ни старались, женщина постепенно угасала. В апреле 1977 года она умерла.

Сэм не мог смириться со смертью жены. Он все так же вежливо улыбался и разговаривал с соседями, поддерживал и помогал детям в их проблемах, но на самом деле его буквально сжигала боль от утраты самого близкого человека. В последнее время он стал страдать бессонницей. Спасал в такие моменты только Харви, который всегда очень точно чувствовал настроение хозяина. Если просыпался Сэм, в следующую секунду Харви уже открывал один глаз и настороженно смотрел на хозяина. В такие дни они часто выходили вместе прогуляться по пустынным улицам Йонкерса. Холодный ночной воздух – старое проверенное средство от бессонницы.

Спустя несколько дней после смерти жены к нему в окно влетело новое послание от анонима. На сей раз Сэм был близок к состоянию паники. Он понимал, что ничего не может сделать, чтобы защитить самое близкое ему сейчас существо.

Послание гласило, что жители Йонкерса ненавидят его собаку, и он как активный гражданин требует, чтобы собаку немедленно уничтожили во имя всеобщего спокойствия. Письмо было подписано «Неравнодушный гражданин». Сэм вызвал полицию. Помимо патрульных, к нему приехали обеспокоенные сыновья. В тот вечер они даже остались ночевать вместе с Сэмом, хотя давно уже жили отдельно.

Спустя несколько дней Сэм постепенно стал успокаиваться. Весь Нью-Йорк со всеми пригородами сходил с ума из-за этого Сына Сэма. Дети частенько рассказывали Карру последние новости по этому делу. Как ни странно, это отвлекало от тяжелых мыслей. Он даже стал лучше засыпать.

В тот вечер Харви остался в своей будке на заднем дворе дома. Собака мирно спала у себя на любовно вышитом женой Сэма Карра матрасике, когда сонную тишину Йонкерса взорвали звуки выстрелов. Сэм подскочил и тут же побежал на звуки выстрелов.

– Харви! – зарыдал он, бросившись к истекающему кровью псу. Пес беспомощно скулил, не понимая, что происходит, но надеясь на то, что хозяин обязательно ему поможет. Сэму не удалось помочь своей собаке, а полиция оказалась не в силах найти преступника. Это ведь не очень серьезное преступление.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

Понимаю, что совершал тогда ужасные вещи, но я был одержим и не мог контролировать свои действия. Мне казалось, что пес господина Карра – это демон, покровитель всех демонов, которому шесть тысяч лет. Генерал Космо со своей женой познакомились со мной в образе семьи Кассара, которыми повелевал демон в песьем облике. Демоны были повсюду, особенно часто они бывали на Уикер-стрит, рядом с домом Кассара. Я старался вести себя тихо, чтобы они не замечали меня и не заставляли делать ужасные вещи, но они находили меня повсюду. Я пытался как-то заглушить их голос, договориться, убить их, но они всегда появлялись снова.

Дэвид Берковиц

18. А что у вас назначено на 29 июля?

Май 1977 г.

«Привет из сточных канав Нью-Йорка, которые заполнены собачьим навозом, рвотой, несвежим вином, мочой и кровью. Привет из канализации Нью-Йорка, которая поглощает эти деликатесы, когда их смывают уборочные машины. Привет из трещин на тротуарах Нью-Йорка и от муравьев, которые обитают в этих трещинах и питаются засохшей кровью мертвых, которая осела в трещинах. Джей Би, я пишу тебе, чтобы ты знал, что я ценю твой интерес к этим недавним и ужасным преступлениям Убийцы с 44-м калибром. Хочу сказать вам, что я ежедневно читаю вашу колонку и нахожу ее довольно информативной. Скажи мне, Джим, что у тебя запланировано на 29 июля? Ты можешь забыть обо мне, если хочешь, потому что я не люблю всю эту шумиху. Однако ты не должен забывать Донну Лаурию и не должен позволить другим людям забыть ее. Ты ведь был там, правда? Донна была очень, очень милой девушкой, но Сэм – жадный парень, и он не позволит мне прекратить убивать, пока не насытится кровью. Мистер Бреслин, сэр, не думаете же вы, что я уснул или умер, раз вы давно не слышали обо мне новостей? Нет, нет. Я все еще здесь. Как призрак, бродящий в ночи. Мучимый жаждой, голодный, редко останавливающийся отдохнуть; стремящийся угодить Сэму. Я люблю свою работу. Она заполняет пустоту. Возможно, когда-нибудь мы встретимся лицом к лицу, или, возможно, меня изрешетят копы с дымящимися пистолетами 38-го калибра. Как бы то ни было, если мне посчастливится встретиться с вами, я расскажу вам все о Сэме, если хотите, и познакомлю вас с ним. Его зовут Сэм Ужасный. Не знаю, что ждет меня в будущем. Я прощаюсь с вами, но мы встретимся в следующий раз. Или мне следует сказать, что вы получите новое письмо, когда я вновь представлю миру свою работу? Вспомните мисс Лаурию. Спасибо. В их крови и из сточной канавы “Творение Сэма 44”. Вот несколько имен, которые помогут вам в этом. Перешлите их инспектору для использования N. C. I. C: “Герцог смерти”, “Злой король Уикер”, “Двадцать два ученика Ада”, “Джон Уитиз” – Насильник и душитель молодых девушек.

PS: Пожалуйста, сообщите всем детективам, работающим над этим делом, что я желаю им удачи. Продолжайте копать, езжайте дальше, думайте позитивно, отрывайтесь от своих задниц, стучите по гробам и т. д. После того, как меня поймают, я обещаю купить всем парням, работающим над этим делом, новую пару обуви, если смогу собрать деньги.

Сын Сэма»

Это письмо Дэвид Берковиц отправил Джимми Бреслину в конце мая 1977 года, а спустя несколько дней половину этого послания опубликовала газета «Дэйли Ньюз». Многомесячное противостояние газеты с «Нью-Йорк Пост» в тот момент казалось оконченным. Бреслин победил всех. Буквально через несколько минут после выхода газеты в печать капитан полиции и глава группы по поиску Сына Сэма Джозеф Борелли обрывал телефоны редакции, призывая всех к ответу.

– Почему вы не показали письмо нам? – кричал Борелли.

– Я получил его за час до сдачи макета в печать, – чуть лукавил Бреслин, получивший письмо за два дня до этого.

– На нем могли остаться отпечатки, которые теперь невозможно будет опознать, не говоря уж о том, что психиатр мог запретить публиковать послание во избежание новых преступлений, – бесновался Борелли.

– Именно поэтому мы и отдали выпуск в печать. Вы же сами никогда не берете в расчет мнение психиатров, я же прекрасно об этом знаю. По поводу отпечатков я гарантирую вам, что никто, кроме меня и моего секретаря, к письму не прикасался. Я лично это контролировал, – спокойно отвечал Бреслин, наливая себе новую порцию алкоголя. Он понимал, что сейчас на самой вершине своей карьеры и едва ли ему удастся когда-нибудь повторить этот успех. Этот момент хотелось не просто запомнить, но отпечатать, а лучше высечь в своей памяти.

В последующие несколько дней газета «Дэйли Ньюз» печатала все новые отрывки зловещего послания Сына Сэма. Приближалась годовщина первой стрельбы, в ходе которой умерла прекрасная Донна Лаурия. По городу ползли пока робкие, но зловещие слухи о том, что убийца готовит к этому «событию» нечто особенное.

Люди были напуганы и обозлены. Нью-Йорк как будто замер в ожидании бури. Такое можно наблюдать в те минуты, когда по небу уже прокатились раскаты грома, но первые капли дождя еще не успели коснуться земли. Автомобилисты еще не включили «дворники», пешеходы еще не раскрыли зонты, а те несчастные, кто оказался в такой момент без защиты, на этот краткий миг перестали бежать ко входу в подземку или под крышу ближайшего дома. Они просто подняли голову наверх в ожидании знаков свыше.

Судебный психиатр заявил в своем интервью, что убийцу привлекают красивые девушки преимущественно с темными волнистыми волосами, поэтому единственным местом, в котором сейчас наблюдался пик торговли, стали дешевые парикмахерские на окраинах города. На первых этажах домов, за прозрачными витринами салонов красоты десятки девушек и женщин высиживали часами в маленьких помещениях, переполненных едким запахом осветлителя для волос. Девушки Бронкса, Квинса, Бруклина и Гарлема спешно перекрашивались в блондинок. Некоторые предпочитали постричься под мальчика, а часто девушки требовали, чтобы им сделали короткую стрижку и перекрасили волосы. В те дни в парикмахерских нередко можно было видеть сцену того, как девушка, рыдая, смотрит на себя в зеркало, но дает стилисту щедрые чаевые.

Бары и рестораны окраин города опустели. Больше всего, конечно, пострадали ночные клубы и бары Бронкса, но постепенно страх распространился за пределы этого боро[10]. Хозяин «Таксипо Гриль» уже начинал жалеть о том, что разрешил тогда Розмари Кинан втащить на порог своего бара раненого Карла Денаро. Теперь к нему в бар приходили только для того, чтобы посмотреть на то самое место, которое показывали в новостях.

Во всех очередях в ночные клубы, стендап-бары и даже на мюзиклы на Манхэттене говорили только о Сыне Сэма. В основном это были шутливые комментарии о том, что сейчас придет Злой Король и всех расстреляет, но стоило этим людям спуститься после мероприятия в подземку, чтобы отправиться к себе в Квинс или Бронкс, как настроение сразу менялось. Пустой гремящий вагон, освещенный ядовито-желтым светом, с разодранными сиденьями и въевшимися в обивку надписями, сделанными черным маркером, срывал маску сарказма. Притихшие и присмиревшие люди кое-как доезжали до дома, а на следующий день уже не решались на такое приключение.

После выступления мэра по телевидению усилился контроль полиции. Повсюду встречались наряды полиции, которые с утроенным энтузиазмом выписывали штрафы парочкам за «неподобающее поведение в общественном месте», но это вызывало у людей только неприязнь и раздражение.

Каждый день «Нью-Йорк Пост» и «Дэйли Ньюз» публиковали новости о стрельбе в той или иной части города. Конечно, заголовки со словами «Сын Сэма» привлекали людей больше, но их нужно было хоть иногда разбавлять. Казалось, что чем больше появляется новостей о шутинге, тем чаще он случается. В каком-то смысле это было действительно так. Статистика совершаемых преступлений в городе неуклонно росла, несмотря на усиление полиции, которая вынуждена была работать на износ.

Все повсюду говорили только о стрелке. Люди пытались понять логику его действий, представить то, как он выглядит и что чувствует в момент преступления. Происходящее не имело ни смысла, ни логики, а от того казалось началом Апокалипсиса. Люди способны привыкнуть к чему угодно. Достаточно только постепенно и последовательно объяснить правила игры, какими бы дикими они ни были, и не менять их по ходу партии. Жителей мегаполиса нельзя было удивить ни стрельбой на улице, ни изнасилованиями в парках, ни заброшенными кварталами, в которых селились бездомные. Однако здесь была логика. Если ты продаешь наркотики, общаешься с бандитами или даже состоишь в банде, если ты гуляешь вечером в парке, ты расписываешься в готовности к риску. Люди знали, что если не иметь проблем с законом и не нарываться на неприятности, то ничего не случится. Исключения всегда бывают, но никогда они не становились системой. Сейчас вчерашние школьницы, подруги или парочки рисковали быть расстрелянными прямо посреди улицы просто за то, что сидели в собственной машине. В этом не было логики, а от этого становилось страшно. Человек не может долго бояться. Это чувство должно переродиться во что-то: или в ненависть, или в смирение. Когда одни ненавидят, а другие молча на это взирают, рано или поздно случается страшное.

26 июня 1977 года ночной клуб «Элефас» на набережной в Квинсе все же открыл двери для своих посетителей. Несколько клубов по соседству решили на время приостановить свою работу, поэтому здесь все же собралось достаточное количество народа для веселья, хотя все равно по сравнению с тем, какой ажиотаж тут был еще пару месяцев назад, клуб казался полупустым. Охранники не придирались к гостям и даже перестали спрашивать удостоверения личности, хотя, конечно, у каждого подростка здесь были припасены фальшивые карточки с подделанным возрастом.

Всю ночь здесь играли самые популярные хиты лета 1977 года. Посетители здесь так отчаянно веселились и так хотели побыстрее напиться, что со стороны это больше напоминало то ли отчаяние, то ли панику. Все посетители здесь так долго слышали о Сыне Сэма, что были почти уверены в том, что сегодня их расстреляют, так что нужно было сделать так, чтобы было не жалко умирать.

Джуди Пласидо приехала сюда в компании подруг. Их выпускной вечер отменили из-за напряженной ситуации в городе, поэтому девушки намерены были устроить себе свой собственный выпускной. На фоне разодетых в пестрые короткие и обтягивающие платья девушек выпускницы в своих воздушных и слишком нарядных для ночного клуба выглядели неуместно, но прекрасно. Джуди Пласидо, равно как и все остальные девушки, намеревалась напиться и развлечься так, чтобы стены дрожали. В середине вечера она познакомилась с двадцатилетним Сэлом Лупо. Впрочем, к тому моменту Джуди было уже все равно, с кем познакомиться. Ее подруги несколько раз подходили к молодому человеку, чтобы поговорить с ним и уточнить, насколько тот порядочный и готов ли поехать венчаться в церковь прямо из клуба. Убедившись в том, что готов, девушки попрощались с Джуди, которая собиралась веселиться до утра. Сэл действительно собирался проводить девушку до дома. Он приехал сюда с друзьями на кабриолете приятеля. Поскольку друзья собирались еще какое-то время оставаться в клубе, Сэл выпросил у друга ключи от дорогой машины. По его замыслу, машина с открытым верхом должна была впечатлить девушку. Джуди была впечатлена собственной смелостью и новостями о Сыне Сэма. Вся эта паника имела все же определенный положительный эффект. С абсолютно любой девушкой можно было завести разговор о Сыне Сэма, и она бы обязательно поддержала его.

По дороге к машине они разговаривали о недавних убийствах, но потом летнее небо и вид на тысячи огней Манхэттена, отражающихся в заливе Лонг-Айленд отвлекли их. Сэл и Джуди были заняты друг другом, когда к ним подошел парень в джинсах и белой рубашке с коротким рукавом.

Они вдруг почувствовали, что машину начало подбрасывать из-за чего-то. Стекла вдруг треснули и опали крупными осколками на капот дорогой машины.

Сэлу удалось открыть дверь машины и выкатиться наружу. Это испугало стрелка, и тот побежал вглубь улицы. Сэл отряхнулся и взглянул на Джуди. На его лице отразился страх.

– Я… я пойду за помощью, жди меня здесь, – сказал он и побежал в сторону ближайшего дома. Джуди откинулась на спинку сиденья и вдруг почувствовала что-то теплое и мокрое в районе головы. Она дотронулась до затылка и посмотрела на руку. Ладонь была в крови.

Оставшись в одиночестве, в обстрелянном «Кадиллаке», да еще и с ранением в голову, девушке стало невыносимо страшно. Она резко открыла дверь и на плохо слушающихся ногах побрела в сторону знакомого ей места, то есть к клубу «Элефас». Толпа людей, маячивших у входа, с ужасом и восторгом стала показывать пальцем на девушку в коротком воздушном платье дебютантки с пулевым ранением в голове, из которого сочилась кровь, раскрашивая персиковое платье бурыми полосами.

Полиция прибыла быстрее, чем Сэл успел объяснить дежурному, что произошло. То ли кто-то успел позвонить быстрее его, то ли диспетчер сразу передал «Код 44» дежурившим в округе полицейским машинам.

Я не понимала, что произошло, еще очень долго. Невозможно было поверить, что то, о чем говорили в новостях, сейчас произошло с тобой. Все это казалось чьей-то глупой шуткой до тех пор, пока мы не оказались в больнице.

Джуди Пласидо

Сэлу и Джуди повезло. Никто из них не получил серьезных ранений. Полицейские настояли на том, чтобы доставить молодых людей в больницу, но уже через несколько часов Сэл и Джуди благополучно разошлись в разные стороны. В память о вечере им досталось по несколько шрамов от прошедших по касательной четырех пуль и нескольких порезов от стекла.

Напряжение в обществе достигло своего апогея. Казалось, что люди обезумели от страха и непонимания смысла происходящего. Повсюду стали появляться общественные бригады, которые патрулировали районы. Полиция поначалу даже одобряла эти инициативы, пока не стало понятно, что они буквально за считаные часы превращаются в самоорганизованные банды, которые к тому же не продают наркотики, а значит, и не поддаются контролю.

Бригады по трое и пятеро человек бродили по улицам Квинса, Бруклина и Бронкса и подходили ко всем, кого считали подозрительными. Таковыми обычно признавались все, кто выглядел слабее остальных.

Айрис Герхардт в один из таких вечеров решила подвезти домой подругу, живущую по соседству. Девушки разговорились о чем-то и не заметили того, как прошло минут сорок. Гражданский муж Айрис начал беспокоиться и вышел из апартаментов в открытый коридор. Увидев со второго этажа машину жены, он взбесился и побежал вниз. Он с силой рванул ручку двери и буквально выкинул Айрис на землю.

– Ты же знаешь, что нельзя так сидеть сейчас, ты же это знаешь! – ревел он, пиная скулящую девушку ногами. Подруга Айрис успела вовремя открыть машину и убежать к себе прежде, чем ее заметил муж Айрис.

Крис Пальма в эти дни проводил большую часть времени в Пэлхем-парке. «Бизнес» не шел, и он все чаще задумывался над тем, что ему делать дальше. В один из тех дней, уже после стрельбы возле клуба «Элефас», его встретила одна из патрулировавших район бригад. В числе общественников нашелся бывший одноклассник парня, который долго издевался над тем, в кого превратился Космо, а потом неожиданно посерьезнел.

– А ты же недавно сюда приехал, верно?

– Год назад, из Европы, – кивнул Крис, вспомнив свое привычное вранье.

– Год назад, говоришь? А ведь и стрелять в девушек стали год назад. Как думаешь, кто это делает?

– Не знаю, у меня нет оружия.

– А ты не оправдывайся. Я вот думаю, что в девушек должен стрелять тот, кто их ненавидит. Я вот не знаю больше здесь тех, кто их ненавидит…

Остальные члены бригады начали понимающе хихикать. Криса еще в школе стали называть гомосексуалистом. В Co-оp сity 1970-х годов это было самым страшным оскорблением, а заодно и самым страшным проклятьем. Субтильный, трусливый и не в меру суетливый Крис, по всеобщему мнению, был геем. Какой он ориентации на самом деле, значения уже не имело.

– Слушай сюда. Сегодня я дарю тебе жизнь, но если случится хоть одна стрельба, мы придем к тебе, понял? – подражая гангстерам из фильмов, сказал его бывший одноклассник. Крису оставалось только кивнуть. Этот жест все сочли признанием вины.

Дэвид Берковиц в этот момент включил телевизор, пытаясь заглушить лай собак и крики детей с улицы. Его скромные апартаменты в Йонкерсе постепенно превращались в бункер. Одеяла на окнах и дверях служили для защиты не только от света, но и от звуков. На кухне высилась гора грязной посуды, в которой еще оставались затвердевшие останки полуфабрикатов. На стенах повсюду значились надписи, сделанные нетвердым детским почерком. По большей части это были мотивационные фразы проповедников и военных лидеров, но были и совсем странные высказывания вроде «Злой король пожирает своих детей».

Дэвид переключил канал, устав от бессмысленных глупостей «Толстого Альберта и детей Косби»[11]. По CBS в этот момент шла телепередача «Лицом к нации»[12]. Какой-то мотивационный лидер с лицом просвещенного рассказывал о том, как добиться успеха, не прикладывая усилий.

– …Хотите стать богатым? Думайте как богатый человек, выбирайте себе новый «Роллс-Ройс». Хотите быть успешным? Думайте как успешный человек. Понимаете? Чтобы добиться своего, для начала нужно убедить свой мозг в том, что это реально. Представляйте, мечтайте, думайте о своей цели как об уже совершенном событии. Напишите свои желания на листе бумаги. Используйте только настоящее время, как будто это уже совершившийся факт…

* * *

Июнь 1977 г.

Дорогой Джек! Как жаль, что ты упал с крыши своего дома. Просто хочу попросить у тебя прощения. Уверен, что пройдет совсем немного времени, прежде чем ты почувствуешь себя лучше. Поскольку еще долго ты будешь парализован, пусть Нэнн обратится, если ей что-то понадобится.

Искренне ваши,

Сэм и Фрэнсис Карр.

316 Уорбертон-авеню, Йонкерс.

– Джек! – в ужасе крикнула Нэнн Кассара, прочитав записку, которую кто-то кинул в их почтовый ящик.

– Да, дорогая, что случилось? – спросил Джек, работавший все это время в гараже.

– Что это?! – спросила женщина дрожащим голосом. Джек с подозрением посмотрел на жену, а потом медленно подошел и взял у нее из рук бумажку.

– Там был конверт? – спросил он. Нанн указала глазами на конверт, лежащий на кухонном столе. Он был заполнен в соответствии со всеми правилами, там значилась незнакомая фамилия некоего Сэма Карра и адрес в Йонкерсе.

– Мы можем позвонить им, если хочешь, хотя, по-моему, это чья-то глупая шутка.

– Мы позвоним, – ответила женщина.

Трубку взял Сэм Карр. Его крайне интеллигентный голос тут же успокоил Нанн.

– …Простите, уверена, что это чья-то глупая шутка, – закончила свой рассказ женщина, чувствуя, что говорит сейчас какие-то глупости.

– Я бы тоже так сказал, если бы Харви и Фрэнсис были живы. Вы не могли бы приехать? – чуть помолчав, ответил Сэм Карр.

Джек и Нэнн Кассара уже через полчаса были на Пайн-стрит в Йонкерсе. Сэм Карр открыл им дверь, и они поразились тому, насколько это приятный и интеллигентный человек. Скромный и очень строго одетый пожилой мужчина выглядел как иллюстрация хорошего школьного учителя. Гостиная, открывающаяся глазу за его спиной, выглядела так, будто прямо сейчас сюда должны были приехать журналисты из журнала об интерьере. Каждая мелочь стояла на своем месте. На стенах висело множество фотографий счастливых людей в аккуратных одинаковых рамках, повсюду были расставлены любовно вышитые салфетки, а на столе стояла ваза с фруктами. Здесь можно было бы прямо сейчас сделать фотографию для рождественской открытки.

Сэм пригласил пару в гостиную и предложил выпить чаю. Вместе с белыми фарфоровыми чашками, наполненными горячим чаем с корицей, он положил на стол два сложенных пополам листка, исписанных тем же детским почерком, каким было написано письмо Каррам.

Мужчина рассказал историю Харви. За несколько недель до смерти его любимой собаки он стал получать эти письма с угрозами, а потом кто-то застрелил Харви.

– В соседнем доме живет парень по имени Дэвид Берковиц. Он ненавидит собак и постоянно донимает их владельцев. В доме напротив жила женщина с овчаркой. Он и к ней приставал, чтобы она не гуляла возле его дома со старичком Джуном. Кто-то прислал ей похожее письмо с угрозой, а потом в ее квартире случился пожар, – пояснил Сэм.

– Дэвид Берковиц? – насторожился Джек.

– Он арендовал у нас комнату над гаражом, а потом почему-то съехал в один день и даже за залогом потом не заехал. Он всегда донимал нас из-за нашей собаки, это правда, – сказала Нэнн. На лице женщины сейчас читался ужас. Выходя на улицу, ты всегда готов к бою, к любым неприятностям, но, оказываясь в стенах собственного дома, человек обычно оказывается во власти иллюзии безопасности. Сейчас эта иллюзия раскалывалась на мелкие осколки, словно слишком тонкий фарфор, который не выдержал кипятка.

– Если это все действительно так, то скоро он убьет Джека, – дрожащим голосом сказала женщина.

– Мои дети работают в полиции. Я предлагаю позвонить сейчас в полицию Йонкерса, – самым успокаивающим тоном, на какой он только был способен, сказал Сэм Карр. Мужчина тут же снял трубку и позвонил своей дочери. Он коротко описал ситуацию и попросил, чтобы кто-то из свободных офицеров заехал к ним сейчас. Эти письма были уже весомым аргументом в пользу ареста.

Офицеры Том Шамберлайн и Питер Интервелло приехали к дому Карров минут через двадцать. Они прекрасно знали историю Харви и искренне хотели помочь старику Сэму, да и помочь чете Кассара им хотелось, но предъявить Берковицу обвинение было невозможно. Никаких доказательств. Почерк в письмах был явно изменен, да и никакую почерковедческую экспертизу им никто бы не одобрил на такое мелкое преступление. Самым обидным было то, что даже если бы удалось доказать его вину, ничего, кроме штрафа и общественных работ, ему не грозило. Офицеры поблагодарили Кассара за заявление и пообещали сделать все возможное. Вечером этого дня они постучали в дверь квартиры Берковица. Им открыл обрюзгший и сильно перепуганный толстяк, который по всему виду если для кого-то и представлял угрозу, то только для себя.

– Соседи на вас жалуются, – хмуро сказал Том Шамберлайн, решив не вдаваться в подробности.

– Лучшая защита – это нападение. Мне очень жаль, что кто-то застрелил собаку, но если бы она жила в доме и не гавкала, этого бы не произошло, понимаете, о чем я? Я веду тихий образ жизни и просто хочу, чтобы все соблюдали правила и не мешали другим. Я остро реагирую на шум, поэтому всегда прошу, чтобы люди не шумели по ночам, не гуляли с собаками у меня под окнами, учитывали мои интересы, понимаете? – аккуратно подбирая слова, сказал Дэвид.

– Понимаю вас, сэр, но рекомендую вам подумать о том, чтобы переехать в более подходящее вам место. Боюсь, что жизнь в большом городе не для вас, – подытожил офицер. Ему было неприятно находиться в обществе этого человека и хотелось поскорее уйти отсюда.

19. Блэкаут

13 июля 1977 г.

…Первая молния ударила в электростанцию Buchanan South в округе Уэстчестер. На часах было только без пятнадцати девять. Город только погружался в сумерки, поэтому жители домов, в которых выключилось электричество, пока не начали паниковать. Через семь минут раскаты грома докатились до жизненно важной подстанции «Иниан-Поинт», в следующие десять минут росчерки молний на почерневшем небе добрались до еще двух критически важных электростанций. Свет в окнах домов стал гаснуть. Фабрики приостанавливали свою работу, а владельцы баров пытались дозвониться до электростанций, чтобы выяснить, почему выключилось электричество и теперь им нужно срочно искать свечи для создания романтичной обстановки.

В девять вечера в головной офис компании Con Edison позвонили из фирмы New York Power Pool.

– Снижайте нагрузку, сейчас все отключится. Вообще все, понимаете?! – раздался истеричный голос в трубке. В компании и так уже отдали приказ снижать нагрузку на сети, поэтому истеричному звонку не придали значения. Гроза в Нью-Йорке случалась не раз и не два, молнии то и дело портили настроение сотрудникам электростанций. Никто не понял, что нагрузка на сети в этот момент превысила критические значения. Осознание пришло быстро, но молнии оказались быстрее.

В один момент во всем городе выключилось электричество. Погасли все окна в домах, отключились все сигнализации в магазинах, перестали светиться все неоновые вывески, и даже рекламные щиты на Таймс-Сквер почернели. Город погрузился в абсолютный мрак. И без того темное небо с каждой секундой становилось все чернее, а на мостовые стали падать первые капли дождя. В абсолютной тишине звуки капель воды, разбивавшихся о камень и листы железа, звучали как грохот барабанов.

Жители бедных районов, в которых был особенно высок уровень безработицы, высыпали на улицы. Первые прохожие стали разбивать витрины в супермаркетах, чтобы взять наконец с полок те продукты, которые никогда не могли себе позволить. Ночные сторожа не препятствовали погромам, опасаясь за свою жизнь. Поняв, что к утру завтрашнего дня их уволят, они брали тележки и присоединялись к людям, громившим сейчас магазин. На улицах становилось все больше людей. Они уже громили не только продуктовые магазины, но и все торговые точки, которые встречались на пути к Манхэттену. Больше всех повезло тем, кто оказался поблизости к Пятой авеню. Те счастливчики, которые вечером в среду решили посидеть в баре или посетить кинотеатр, оказались в числе тех, кому удалось угнать первые «Понтиаки» из главного автосалона компании. Толпа на Пятой авеню становилась все более многочисленной. Люди взламывали один магазин за другим, буквально сгружая в угнанные машины товары, которые никогда не могли бы себе позволить.

В первые несколько часов грабежей практически никто не контролировал город. Только к середине ночи был разработан план «Перехват». Вся полиция города устремилась к Манхэттену с заданием задерживать всех, кто встретится на пути. Это ограничивалось только вместимостью всех полицейских участков города, в которые при всем желании нельзя было посадить всех жителей города, а людей на улицах становилось все больше. Они уже не только грабили, но и просто уничтожали город, срывали злость на всем, что попадалось на пути. Кто-то поджигал дорогие машины на автостоянке, кто-то расписывал стены домов непристойными надписями, устраивал массовые драки и изнасилования.

В какой-то момент толпа дошла до фирменного салона «Понтиак». Буквально за несколько минут были разбиты тяжелые витринные стекла, за которыми виднелись несколько десятков выставленных автомобилей. Предполагалось, что проходящие мимо люди будут все время смотреть на выставленные автомобили, и рано или поздно человеку захочется их купить. Если ты вынужден каждый день смотреть на то, что тебе хочется купить, но при этом понимаешь, что никогда не сможешь себе этого позволить, то рано или поздно тебе захочется это уничтожить.

Толпа ворвалась в автосалон, и началась кровавая бойня за автомобили. Несколько охранников смешались с толпой, а администратор магазина бессильно кричал:

– Вас же все равно поймают, когда вы на них поедете!

И он был прав. Кому-то из тех, кому не досталось «Понтиака», пришла в голову более интересная идея, и уже через несколько минут автостоянка возле пятизвездочного отеля напротив полыхала. Грабить было уже нечего, намного интереснее было уничтожать. Повсюду загорались автомобили, в витрины опустевших магазинов и кафе влетали бутылки с зажигательной смесью. Уволенные сотрудники уничтожали места своей работы. Бывшие супруги поджигали автомобили друг друга…

И все это сопровождалось барабанной дробью капель дождя, который не собирался заканчиваться.

Рано или поздно любой дождь заканчивается, вот только электростанции чинили слишком долго. Больше суток город был обесточен. Только поздним вечером следующего дня зажегся свет в домах Нью-Йорка. За это время были разграблены почти все бутики на Пятой авеню, угнаны тысячи автомобилей, устроено более тысячи поджогов, а суммарный ущерб от беспорядков приблизился к отметке в один миллиард долларов. Впрочем, кое-что хорошее все же случилось. Именно с 13 июля 1977 года считается, что началась эра хип-хопа. Все подростки, которые пытались создавать музыку с помощью двух хрипящих проигрывателей, в эту ночь обзавелись своими барабанными установками, диджейскими пультами и другой техникой, которую никогда бы не смогли себе позволить.

На следующий день в Нью-Йорке появилась тысяча новых диджеев.

Диджей Kool Herc

Когда в окнах зажегся свет, перед глазами людей предстал уже совсем другой город, рядом с ними были уже совсем другие люди. Еще несколько дней после аварии на электростанциях люди пребывали в эйфории от произошедшего. Полиции удалось арестовать меньше четырех тысяч человек, которым даже невозможно было предъявить обвинение. Всего же в беспорядках принимали участие более ста тысяч человек, то есть приблизительно каждый девятый человек в городе стал счастливым обладателем новых кроссовок, сумок и автомобилей. Целые бригады по всему городу пытались убрать последствия катастрофы, а владельцы магазинов спешно съезжали из неблагополучных районов.

Дорогие бутики, как и всегда, вышли сухими из воды. Их страховка полностью или частично покрывала нанесенный ущерб, а вот владельцы небольших магазинов на окраинах города вдруг осознали, что за люди их окружают. Владельцы таких магазинов знают практически каждого жителя своего района, любят поговорить и посплетничать. Магазин становился для них домом, а все покупатели – семьей. В ту ночь все те люди, которых владельцы магазинов знали чуть ли не с детства, были осведомлены обо всех проблемах и личных драмах, все они превратились в чудовищ и вандалов. Еще утром подросток клянчил скидку на электрогитару, а вечером он пришел сюда уже с бутылкой зажигательной смеси, разбил витрину, взял гитару и поджег магазин. Такие истории случались повсюду. Даже несмотря на то что мэр города пообещал возместить все убытки, большинство владельцев магазинов предпочли навсегда закрыть свои двери, понимая, что если такое произошло, это будет повторяться с завидной регулярностью. Люди не будут ждать новой аварии на электростанции.

Город устал от страха и нищеты. На телевидении все днями и ночами обсуждали то, как испортилось современное общество, и вспоминали аварию 1965 года, когда весь город сплотился перед лицом внешней угрозы. По крайней мере, так обстояли дела в воспоминаниях очевидцев. Сейчас все было по-другому. Сейчас город задыхался от нищеты и безработицы. Возникли целые районы-призраки, сплошь состоящие из безработных, живущих на пособие. Им не хватало денег, но была компания и свободное время. Опасное сочетание, которое рано или поздно приводит людей за решетку. Из-за вечного дефицита городского бюджета не хватало полиции, больниц и пожарных бригад. Вдобавок ко всему весь мегаполис был охвачен массовой истерией по поводу Сына Сэма, психопата, показавшего всем, что можно безнаказанно расстреливать людей на улице, писать письма журналистам и полицейским и продолжать оставаться на свободе.

Для мэра Абрахама Бима поимка Сына Сэма стала своего рода сверхценной идеей. Через несколько месяцев должны были состояться выборы, но до тех пор, пока Убийца с 44-м калибром оставался на свободе, у мэра не было ни единого шанса остаться на следующий срок. Ему нужна была эта победа, и он готов был потратить на нее весь остаток городского бюджета.

109-й участок полиции превратился в огромный штаб по поимке психопата, расстреливающего молодых людей по всему городу. После пресс-конференции 10 марта 1977 года операторы горячей линии ежедневно принимали тысячи звонков от обеспокоенных граждан. У всех ведь есть странные знакомые, а согласно описанию преступника, которое прозвучало на той конференции, любой странный человек попадал под подозрение. Если учесть, что у всех есть странные привычки, то под подозрение попадали все жители города. Каждый такой звонок обрабатывался, фиксировался и проверялся. На каждом месте преступления находились свидетели, которые что-то видели, но ни они, ни выжившие жертвы не могли вспомнить лица преступника или какие-то характерные особенности. Одни говорили о том, что он был полным, другие говорили, что он был обычного телосложения. Джоди Валенти утверждала, что преступник имел темные волнистые волосы и был модно одет, Донна Демаси утверждала, что преступник был невзрачно одетым блондином. Кто-то видел на месте преступления Ford Galaxy, кто-то – желтый автомобиль такси.

Это было настоящее безумие. Штаб работал день и ночь. Во всех парках Бронкса и Квинса дежурили полицейские. Когда до годовщины первой стрельбы оставалось две недели, мы решили попробовать поймать преступника с поличным. Повсюду были расставлены машины с манекенами и сотрудниками полиции. Очень опасная операция, которая так и не увенчалась успехом.

Джозеф Борелли

Дактилоскопическая экспертиза писем обнаружила только два смазанных отпечатка пальца, которые нельзя было идентифицировать, а почерковедческий анализ невозможно было провести на большой выборке, так как письма были написаны явно измененным почерком.

Целый отдел из двенадцати криминальных психологов был занят составлением профиля преступника, но никакой пользы из их двадцатистраничного заключения извлечь было нельзя. Полиции не было дела до того, какие отношения связывали стрелка с мамой или с чем связана его половая дисфункция. Было понятно, что этот человек живет обычной жизнью, где-то работает и, по всей видимости, белый. Была высокая вероятность того, что он как-то связан с оружием, но каким образом, было непонятно. Для профессионального стрелка или военного он стрелял очень плохо, а револьвер 44-го калибра был явно кустарного производства. В Нью-Йорке очень сложно получить разрешение на покупку оружия, поэтому его обычно покупают нелегально.

Я был однажды на такой лекции, где разные психиатры рассказывали о том, что это может быть за человек. Помню, на сцену вышел пожилой психиатр и громко начал кричать: «Вы понимаете, что при стрельбе у него каждый раз случается эякуляция! Каждый раз!» Зал взорвался хохотом. Вполне возможно, что у него действительно случалась эякуляция. Каждый раз. Но поймите… Нам-то до этого какое дело?

Джон Фалотико, офицер, арестовавший Дэвида Берковица

Целыми днями отделение полиции составляло базы данных всех жителей Нью-Йорка с разрешениями на хранение оружия, базы владельцев светлого Ford Galaxy, базы всех людей с психическими заболеваниями, с эпизодами агрессивного поведения… Эти списки плодились и множились, а пересечений было такое количество, что составление всех этих списков теряло всякий смысл. Имея огромное количество улик и свидетелей, у полиции не было ни единой реальной зацепки, кроме странной связи Сына Сэма с Джимми Бреслином.

20. Первое свидание

31 июля 1977 г.

31 июля 1977 года Стейси Московиц и Роберт Виоланте отправились на свое первое свидание. Они познакомились неделей раньше в стейкхаусе неподалеку от места работы Роберта. Яркие, красивые и амбициозные, они были в самом начале своей карьеры, но их забег уже начался. Стейси была с детства одержима модой, а после окончания школы решила не поступать в колледж, а начать работать в модном бизнесе. Родители девушки не одобряли этого решения дочери. В семье Московиц все время случались скандалы из-за нежелания девушки продолжать образование. Так продолжалось ровно до тех пор, пока Стейси не удалось найти место секретаря в фирме, занимающейся продажей обуви. Спустя пару месяцев девушка уже занималась всеми поставками обуви компании в Европу и собиралась арендовать свою первую квартиру на Манхэттене. Она собиралась пополнить стройные ряды молодых и амбициозных людей, решивших покорить Манхэттен, чтобы спустя десять лет приобрести амбициозный особняк в фешенебельном пригороде. Сейчас она жила в двухэтажном таунхаусе в Бруклине вместе со своими родителями и сестрой. Роберт Виоланте был не так амбициозен. После школы он решил какое-то время поработать в магазине мужской одежды рядом с домом. Ему нравилось работать в тихом месте неподалеку от Бруклинского моста. Целыми днями он сидел без дела, читал и смотрел дешевые боевики в ожидании случайного клиента, которому срочно понадобился костюм на свадьбу или похороны. Роберт не понравился Стейси, но тот факт, что он продает одежду, показался ей забавным, и она согласилась на свидание. Застенчивый и немного замкнутый Роберт всегда нервничал перед свиданиями, поэтому весь вечер старался сделать все правильно. Он приехал за десять минут до назначенного времени к дому девушки, познакомился с ее мамой, уверил ее в том, что все будет хорошо и они вернутся вовремя, взял смущенную и раздраженную Стейси под руку и повел к своей машине. Чтобы как-то разбавить благочинную атмосферу, девушка обернулась и сказала матери:

– Мы вернемся утром, не жди нас.

Громоздкий «Бьюик Скайларк» с трудом выехал на проезжую часть, и только в этот момент Роберт немного успокоился. Через пятнадцать минут они со Стейси уже вовсю смеялись над клиентами магазина одежды. Они поехали в модную закусочную, а затем отправились в кинотеатр. Фильм им не понравился, но расставаться друг с другом не хотелось. В последнее время они оба так были заняты зарабатыванием денег, что совсем забыли, как прекрасно просто развлекаться. Со всей этой истерией по поводу Убийцы с 44-м калибром все посиделки с друзьями превратились в обсуждение новостных выпусков, а после беспорядков 13 июля все ночные клубы, кажется, перестали работать.

– Может, поедем в клуб, проверим, остались ли они еще? – предложил Роберт.

Девушка с готовностью согласилась. Никто из ее подруг не хотел в последнее время ходить по дискотекам, а Стейси скучала по шумным вечеринкам. Оказалось, что не только подруги девушки не хотели ходить по клубам. Популярный клуб «Жасмин» выглядел плачевно. У входа маячило несколько человек, и примерно столько же танцевало под популярную музыку. Зажигательное диско в почти пустом зале звучало душераздирающе. От такого «веселья» хотелось убежать.

Они выпили по паре коктейлей и решили уже возвращаться домой. Оказавшись в машине, они тут же начали смеяться над посетителями клуба, которые упорно «веселились» на танцполе, не замечая того, как грустно это выглядит со стороны. Когда «Бьюик» преодолел Бруклинский мост, они поняли, что еще не готовы попрощаться.

– Прогуляемся по набережной? – предложила девушка, хитро улыбаясь.

Они вышли из машины и отправились гулять по Бат-Бич, разглядывая тысячи огней Манхэттена. Возле Бруклинского моста они начали целоваться. В тот момент они вполне могли бы сойти за героев любого второсортного мюзикла на Бродвее. Тут мимо прошла женщина с маленькой собачкой на поводке, и молодые люди перепугались. Сейчас, в тишине, какая наступает в три часа ночи, каждый шорох казался чем-то зловещим. Изредка по мосту проезжала какая-то машина, то и дело кто-то включал на полную громкость телевизор, по которому в это время можно было увидеть только низкопробные полицейские сериалы. Иногда можно было видеть тень человека, который зачем-то в это время решил пройтись по самому знаменитому мосту города. Наверное, в обычное время все это казалось умиротворяющими звуками города, но сейчас все это выглядело зловещим. Следы недавних беспорядков все еще были заметны. Кое-где виднелись разбитые витрины на первых этажах домов, на лавочках были проклятия в адрес полицейских, а на углу стояла сгоревшая машина, которую по непонятной причине владельцы бросили здесь «умирать». Стейси и Роберт не могли отделаться от воспоминаний о недавно просмотренных новостных выпусках, но не хотели показывать вида, что им не по себе. Оказавшись в машине, они наконец почувствовали себя в безопасности и смогли насладиться красотой вечера. В лобовом стекле отражался самый растиражированный вид Нью-Йорка: Бруклинский мост на фоне огней большого города. Мост, ведущий к успеху, олицетворяющий «американскую мечту», дающий каждому возможность пройтись по пути к успеху и блеску тысяч огней.

После того как их напугала очередная проезжающая мимо машина, они все же решили найти более укромное место и заехали внутрь парка Бат-Бич. Парковка была забита машинами, поэтому пришлось проехать дальше по дороге. На пустыре с красивым видом на мост место было занято, там стояла машина, в которой уже целовалась какая-то парочка. Вдалеке виднелось место ровно под фонарем. Это был чуть ли не единственный работающий фонарь в парке, и не заметить его было сложно. Вид тут открывался на стоявшие через дорогу трехэтажные дома, но здесь было намного уютнее. Из горящих окон дома напротив слышались приглушенные звуки стрельбы. Вдалеке шла женщина с собачкой на поводке. Теплый желтый свет фонаря успокаивал, хотя Роберт немного переживал за огромный штраф, который ему сейчас мог выписать полицейский, но никаких патрулей здесь вроде бы не было.

Извилистые дорожки парка были обрамлены густыми кустами и деревьями. Ночью парки закрывались, но это никто никогда не контролировал. Здесь, в парке Бат-Бич, ежедневно парковались машины с влюбленными парами, которые хотели провести остаток вечера наедине друг с другом. Бродяги приходили сюда ночевать на лавочках с дорогим видом на город, а владельцы собак в любое время ночи выгуливали своих питомцев. Лабиринт парковых дорожек создавал прекрасную иллюзию уединения и тишины.

Роберт и Стейси не заметили того, как к ним подошел невзрачный мужчина и нагнулся к окну пассажирского сиденья, как будто хотел с кем-то переговорить или продать какую-то мелочь. Роберт не успел испугаться лица незнакомца в стекле, как приглушенные звуки стрельбы в телевизоре превратились в оглушительный грохот канонады. Тысячи осколков посыпались на них со Стейси. Один взрыв, второй, третий… Роберт заметил, что девушка откинулась на спинку сиденья и оцепенела, а по шее девушки потекла кровь. Он начал трясти ее, но в этот момент мир вокруг него померк. Казалось, что кто-то просто выключил фонарь над их головой. Роберт беспомощно метался по салону машины, пытаясь нащупать ручку двери. Вдалеке слышался какой-то шум. В окнах дома напротив начал включаться свет, но Роберт его уже не видел.

Человек, смотревший боевик той ночью, тут же побежал на звуки стрельбы из окна. Сработала профессиональная привычка. Офицер полиции Ричард Шихан вбежал в парк в тот момент, когда Роберт Виоланте уже смог открыть дверь машины и вывалиться наружу. Сейчас он стоял на коленях и беспомощно вертел головой, не понимая, что происходит. Шихан, видевший за свою карьеру полицейского уже многое, был в ужасе от увиденного. Вся одежда Роберта была буквально пропитана потеками крови, стекающей с лица двадцатилетнего продавца одежды, а глаза его были сейчас буквально залиты кровью. Роберт продолжал беспомощно махать руками и говорить «Помогите», когда Шихан положил ему руку на плечо и скрепя сердце пообещал, что все теперь будет хорошо.

Офицер Джон Фалотико первым приехал на место преступления. Он служил в убойном отделе этого района Бруклина, и его вызвали в парк буквально из дома. К тому моменту Роберта и Стейси уже отвезли в больницу, но диспетчер участка успел предупредить, что они вряд ли в ближайшее время смогут дать какие-то показания, да и вообще вряд ли смогут что-то еще сказать. Переговорив с Ричардом Шиханом, все еще зевающий Фалотико пошел по парку осматривать окрестности. В этот момент он услышал звук заводящейся машины. Буквально в последнюю минуту ему удалось остановить машину, внутри которой оказалась перепуганная парочка.

– Я не виноват, я видел убийцу, – тут же начал оправдываться девятнадцатилетний Томми Зайно.

Он был совсем близко, буквально в паре футов от нас, но я только мельком видел лицо, потому что фонари там почти не работают. Он подошел к машине, как будто это были его знакомые. Страшно даже подумать, что бы случилось, обрати он внимание на мою машину.

Томми Зайно

Оказалось, что парень видел то, как какой-то парень подошел к машине, после чего раздались выстрелы. Томми поклялся приехать в участок по первому требованию, поэтому Фалотико разрешил им уехать из парка после того, как переписал все данные молодых людей. Когда он с этим закончил, в парк въехало несколько полицейских машин. Отряд по поимке Сына Сэма с громким названием «Омега» прибыл сюда спустя час после стрельбы. Никто не мог предположить, что выстрелы прозвучат в Бруклине в три часа ночи. Раньше стрельба случалась ночью, но всякий раз убийца выбирал все более раннее время для нападения, да и зона нападений была ограничена Квинсом и Бронксом, никто не мог предположить, что убийца перекинется на Бруклин.

Ричард Шихан наблюдал какое-то время за суетой, которая началась с приездом знаменитой «Омеги», а потом подошел к одному из полицейских и молча вложил ему в руку гильзу от пули 44-го калибра.

Всем вокруг, включая полицейских, не занятых поимкой Сына Сэма, казалось, что полиция ни черта не может. Как они могут защищать целый город, если они не могут поймать одного человека, который просто ходит и расстреливает людей? Подобные разговоры велись повсюду. Казалось, что с каждой минутой напряжение и агрессия в городе возрастают. Патрульные бригады постоянно «ловили» подозрительных людей, которых часто избивали прямо на месте. У каждого был свой Сын Сэма, которому хотелось устроить суд Линча.

Джону Фалотико было неприятно наблюдать за тем, как на его территории орудуют другие полицейские. Он почувствовал, что не нужен здесь, а это чувство он не выносил. Мужчина посмотрел какое-то время на офицера, который сейчас чересчур уверенно раздавал всем приказы, и отправился к выходу из парка. Он не умел ловить серийных убийц, но вот то, как искать человека, устроившего стрельбу в парке, ему было известно. Офицер достал стопку с повестками, бланк учета и ручку. Джон Фалотико заполнял повестку в полицейский участок, переписывал номер автомобиля и номер места на парковке, потом отрывал листок с повесткой и приклеивал на лобовое стекло машины. И так примерно 138 раз. Он обошел все машины на парковке возле парка, парковке возле дома, все машины, припаркованные возле моста. Зашел в магазин на углу и опросил продавца, после чего прошелся по набережной и паре соседних улиц, на одной из которых жил офицер Шихан, и поговорил со всеми встретившимися на пути людьми. Все это заняло часа полтора.

– Вы уже успели с кем-то поговорить? Нам нужны эти данные для ускорения процесса, – не терпящим возражений тоном сказал офицер Джо Коффи, руководящий оперативной группой «Омега» в отсутствие руководителя группы Джозефа Борелли.

– С кем-то поговорить успел. А что за регламент, по которому я должен перед вами отчитываться? Напомните, я что-то забыл, – сдержанно ответил Джон Фалотико.

– Не понял, – напрягся Джо Коффи.

– Не понимаю, по какой причине вы решили, что это Сын Сэма, но напоминаю, что по регламенту дело в ваш отдел переходит после того, как было проведено первичное расследование, которое провожу я. Хочу напомнить, что раскрываемость у меня в отделе выше, чем в вашей спецгруппе. У вас есть основания считать, что я плохо выполняю свою работу? – едва сдерживая раздражение, произнес Джон Фалотико. Джо Коффи смотрел сейчас на него тяжелым немигающим взглядом. Он не ожидал такого и не знал, как должен реагировать. В ста процентах случаев полицейские из участков были рады, что их избавили от необходимости расследовать заведомо провальное дело.

– У тебя две недели, потом дело переходит к нам, – сказал он и бросил блокнот для записей в салон служебной машины. Джон Фалотико не ожидал такого. Он предполагал, что они сейчас поссорятся, а потом он с чувством собственного превосходства и небольшой долей брезгливости бросит им листок с переписанными номерами машин. Того, что ему оставят дело, он не ожидал. Офицер кивнул, попрощался с Коффи и поехал в участок. У него было всего две недели на то, чтобы доказать, что его работа что-то значит.

Это звучало как вызов, но на самом деле я не имел ни малейшего представления о том, что буду делать дальше. Единственной надеждой был свидетель, которого я нашел на месте преступления.

Джон Фалотико

Крис Пальма из Co-оp сity спрятался у своего приятеля, опасаясь, что за ним придут активисты, желая наказать за очередную стрельбу. Проблема состояла в том, что друг Криса должен был большую сумму одному из активистов и хотел списать свой долг, рассказав о том, где скрывается Крис.

Дэвид Берковиц каждый день приходил на работу в почтовое отделение и часами сортировал корреспонденцию. В отделении все обсуждали только недавнюю стрельбу и массовые протесты, назначенные на 10 августа. Люди собирались выйти на улицы, чтобы призвать полицию к ответу. В памяти еще были свежи воспоминания о тотальном блэкауте 13 июля, но сейчас они вспоминались больше с ностальгией, чем с ужасом. Все смеялись над тем, что не выходили в те дни на улицы и не «ходили по магазинам». Кое-кто всерьез намеревался вечером 10 августа исправить положение. Дэвид Берковиц решил, что это отличный повод «громко заявить о себе». Он приготовил несколько бутылок с зажигательной смесью и съездил в ломбард, чтобы купить несколько коробок с патронами для ружья и револьвера. Он уже представлял, как достанет револьвер посреди бушующей толпы, чтобы «защитить общество от угрозы массовых беспорядков».

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

Дэвид Абрахамсон увидел журналиста Джимми Бреслина у дверей психиатрической лечебницы и автоматически кивнул ему, как обычно делают со знакомыми людьми. В последние несколько недель лицо Бреслина буквально не сходило с экранов телевизора. Корреспондент криминальной хроники на каждом ток-шоу давал «экспертную» оценку действий Дэвида Берковица. Мнение ни одного психиатра не волновало так сильно, как оценка Бреслина, ведь именно ему убийца написал свое открытое письмо, а потом еще и предложил приехать в больницу, чтобы поговорить. Постепенно всем стало казаться, что между журналистом и Дэвидом возникла какая-то мистическая связь, которая позволила Бреслину проникнуть в «глубины подсознания монстра». Это всеобщее заблуждение только усугубилось, когда журналист стал регулярно приходить на свидания с Берковицем, чтобы записать серию интервью с убийцей.

– Ты помнишь, что на днях должен сдать свое заключение? – поинтересовался кто-то из коллег у психиатра. Психиатр кивнул, даже не заметив, кто ему об этом напоминает. Консилиумы врачей, которые устраивались для каждого случая судебной психиатрической экспертизы, превратились с недавнего времени в настоящий кружок дебатов. Большинство специалистов настаивало на психической болезни Берковица, которая лишила его возможности рационально мыслить. Каждый из врачей на таких собраниях приводил свои доводы, иллюстрировавшие признаки болезни.

Абрахамсон заметил, как сильно разнятся мнения врачей о пациенте. Большинство соглашались с тем, что Берковиц страдал от психического заболевания. В этом они были единогласны. А вот дальше начиналось самое интересное. Описания личностных качеств и поведения пациента настолько различались, что казалось, они говорят о совершенно разных людях. Каким-то магическим образом Дэвид умудрялся оправдать ожидания каждого врача. Те, кто на первом сеансе счел Дэвида забитым шизофреником, который никогда и никому не был нужен, оставались при своем мнении до конца. Врач, считавший, что Берковиц страдает от приступов немотивированной агрессии на базе сексуальной дисфункции, также отстаивал свою позицию до конца.

Все психиатры упорно составляли описание пациента, даже не замечая того, что создают автопортрет, а Дэвид просто ловко подкидывал дров в этот котел, не мешая специалистам фантазировать. Абрахамсон считал, что это проявление мимикрии. Человек сначала учится подражать чувствам и только потом чувствует. Если же в тот момент, когда подражание переходит грань и становится чувством, происходит сбой, человек так и остается на уровне подражаний. При достаточно высоком интеллекте человек может весьма ловко мимикрировать, изображать те или иные чувства, всякий раз заново создавать свой портрет. Такие люди обычно умеют создавать хорошее впечатление о себе, ведь мы обычно хорошо относимся к тем, кто досконально точно оправдывает наши ожидания.

– Доктор Абрахамсон, я ведь прав? – поинтересовался Джимми Бреслин, успешно прошедший все многочисленные проверки. Журналист был сейчас облачен в белый халат и казался обычным сотрудником больницы.

– Да, вы правы. А вы знаменитый Джимми Бреслин? – профессионально польстил психиатр.

– Дэвид часто упоминал вас в наших беседах, он говорит, что вы не верите ему.

– Это моя работа. Полагаю, что и ваша тоже, – кивнул психиатр. – Что вы думаете о Дэвиде?

– Вряд ли мое мнение что-то значит, но на меня он произвел приятное впечатление. Он бы мог прожить хорошую жизнь, если бы не болезнь.

– Вы считаете его больным?

– Человек, который слушал приказы собаки, определенно кажется мне не вполне здоровым. Вы так не считаете?

– Мой многолетний опыт работы дает мне право утверждать, что люди не всегда говорят правду. Проблема в том, что сейчас ваше мнение имеет больший вес, чем мое.

Журналист внимательно посмотрел на врача. Ему хотелось что-то сказать, но он никак не мог найти правильную формулировку. Чтобы замаскировать это, он отпил кофе из бумажного стаканчика, который держал в руках, а потом задумчиво провел пальцем по его крышке.

– Вы уверены, что общество готово вас услышать? Я больше двадцати лет работаю журналистом, и знаете, чему это меня научило? Вы можете отстаивать какое угодно мнение, говорить все, что угодно. Проблема в том, что, если вы говорите что-то не то, вас просто никто не услышит.

– Наверное, придется с вами согласиться, но это не заставит меня выкинуть в помойку несколько десятилетий моей работы.

– Если признать Берковица здоровым, придется признать и то, что убивать – это нормально. Простите, я должен идти.

Джимми Бреслин спешно пошел к лифту, стараясь не оборачиваться. Дэвид Абрахамсон посмотрел в его сторону и пошел к выходу, чтобы посидеть в кафетерии напротив больницы.

В 1969 году Штаты потрясло страшное убийство Шерон Тейт, которое организовали члены секты Мэнсона. С тех пор Чарльз Мэнсон служил вечным информационным поводом и постепенно превратился в народного героя, которого стали чтить и боготворить. Мэнсон, без сомнения, превратился в самого известного и обсуждаемого преступника Штатов. То и дело стали появляться материалы, рассказывающие о новом Джеке-потрошителе. Все чаще стали публиковаться материалы, рассказывающие об убийствах, совершенных ради забавы или удовольствия, без всякой выгоды. Ровно в этот момент во Флориде шел громкий судебный процесс по обвинению Теда Банди, который убил несколько десятков человек. Там вроде бы все было понятно с медицинской точки зрения. Банди получал сексуальное удовольствие, когда насиловал и душил своих жертв. Нарциссическое расстройство личности на фоне прогрессирующей парафилии[13] перешло в дезадаптивную фазу, что и привело к кровавой бойне во Флориде. Впрочем, что было еще понятнее, так это то, что Банди грозила смертная казнь, а следовательно, вскоре он должен был перестать интересовать журналистов.

В Нью-Йорке запрещена смертная казнь, поэтому было ясно, что Сын Сэма еще долго будет волновать умы людей. Признать тот факт, что он был не в состоянии контролировать себя, означало бы и то, что убийца, державший в страхе многомиллионный город, так и не понесет наказания. В том случае, если Берковица бы признали вменяемым, нужно было признать и то, что убивать ради удовольствия – норма, а сам Берковиц неизбежно превратился бы в культовую персону и постоянный дамоклов меч, повисший над городом.

Тут важно понимать, в чем именно заключался вопрос суда. Нужно было ответить, был ли Дэвид Берковиц в состоянии себя контролировать, сопротивляться темным силам, которые, как он считал, влияли на него. Он не стал стрелять в девушек из-за того, что пошел дождь, не стал убивать Сэма Карра, хотя и считал его демоном, скрывался от преследования, убегал из парка, когда видел там полицейскую машину. Все это заставило меня сделать вывод, что он способен был контролировать свои действия. Факт наличия или отсутствия галлюцинаций в данном случае не имеет значения.

Дэвид Абрахамсон, психиатр

Никому не нужный, так и не окончивший колледжа сотрудник почтовой службы мог превратиться в одного из самых влиятельных людей в стране. Впрочем, сейчас казалось, что мнение врачей уже никого не волнует, ведь журналист Джимми Бреслин уже вынес свой вердикт. Так и вышло. Консилиум врачей все же признал Дэвида способным нести ответственность за свои действия, но суд не готов был принять такое решение и отправил Дэвида на повторную экспертизу.

21. Я – Сэм

1–10 августа 1977 г.

Медбрат Крэйг Глассман приехал к себе домой на 35 Пайн-стрит в Йонкерсе под утро. Он с тоской посмотрел на скромный трехэтажный особняк, со всех сторон украшенный пожарными лестницами. Поначалу эта квартира показалась ему большой удачей, но жить в ней оказалось невыносимо. Чуть ли не каждый день, как только он заходил в квартиру и включал телевизор или шел в душ, к нему в дверь стучали. Дэвид Берковиц, живущий этажом выше, стоял на пороге его квартиры и напоминал о том, что после двенадцати ночи нужно соблюдать режим тишины.

– Если вы нашли в законе пункт о том, что нельзя по вечерам включать телевизор или воду, то я буду рад ответить по этому обвинению в суде, – сказал наконец Крэйг. Поначалу он старался быть вежливым с этим странным парнем, у которого явно было не все в порядке с головой, но потом ему надоело видеть каждый день его лицо на пороге своей квартиры. По виду Дэвид был не старше Крэйга, что-то около двадцати пяти. В этом возрасте ты либо проводишь время в ночных клубах, либо на работе, но Дэвид не строил карьеру, не интересовался девушками, но все время всем рассказывал о том, как они должны себя вести. Крэйг меньше года назад переехал сюда, когда устроился в больницу Монтефиоре в Бронксе, поэтому не имел представления о том, кто живет на этой улице, какие сплетни обсуждают тетушки в хозяйственном магазине на углу и какие войны они ведут, но апартаменты на Пайн-стрит у него стали теперь четко ассоциироваться с одутловатым лицом Дэвида у себя в дверях. Блуждающий взгляд, то и дело появляющаяся на лице улыбка, болезненный цвет лица заставляли Крэйга заподозрить у него психическое заболевание, но никакой жалости он к нему не испытывал.

– Я просто требую тишины. Нужно думать о людях, которые живут с тобой в одном доме, – по-детски обиделся Дэвид.

– Если вас раздражает звук льющейся воды, я рекомендую вам обратиться к врачу, – сказал наконец Крэйг и захлопнул дверь перед докучливым соседом. Через пятнадцать минут ему нужно было быть в больнице, а все его мысли сейчас занимал этот Берковиц. Он выдохнул, собрался и отправился на работу. Уходя, он привычно взглянул на пожарную лестницу, выходящую из его окна и ведущую на крышу дома. По задумке архитекторов прошлого, эти лестницы служили для безопасности жителей Нью-Йорка, в котором пожарные службы никогда не справлялись со своими обязанностями, а пожары случались с завидной регулярностью. Возможно, кого-то эти лестницы и спасли, но эффективнее всего их использовали преступники, которым ничего не стоило подняться или спуститься по лестнице в любую интересующую их квартиру. Крэйг подумал, что этот Берковиц вполне может спуститься по этой лестнице к нему в апартаменты и что-то сделать. От этой мысли становилось не по себе, но приходила она к медбрату каждый день, когда он выходил из дома.

Рабочая смена далась ему тяжело. Домой он приехал глубоко за полночь, плохо осознавая происходящее. Глаза слезились от усталости, к горлу подкатывали приступы тошноты. Он с трудом отыскал ключи от апартаментов, поднялся к себе на второй этаж и долго возился с замком в пыльном коридоре, в котором располагалось еще несколько квартир.

Оказавшись в квартире, он выдохнул. Тут все было так, как и всегда. Никто не разбил окно и не забрался внутрь. Он открыл окно, чтобы внутрь апартаментов стал поступать хоть какой-то воздух, включил телевизор и буквально рухнул на диван. Сил на то, чтобы раздеться или приготовить поесть, не было, но и заснуть в таком состоянии очень трудно. Крэйг знал об этом как никто. Справившись с напавшей апатией, он все же заставил себя принять душ, добраться до дивана и уснуть под бесконечные разговоры о ведущихся поисках Сына Сэма.

Крэйг проснулся от взрывов. Его квартира буквально ходила ходуном. Казалось, что либо началась бомбардировка, либо случилось землятрясение. И то и другое казалось маловероятным. Оглядевшись по сторонам, он понял, что взрывы происходят за входной дверью. Десятки хлопков создавали впечатление, что Крэйг оказался внутри микроволновой печи с готовящимся попкорном. Один из хлопков сорвал железную дверь с петли, и в комнату прорвалось ядовитое облако из гари и запаха отходов. Крэйг оцепенел. Еще час он так и продолжал сидеть в ожидании новых хлопков. Наконец он услышал, как кто-то выходит в коридор, и решил выйти и посмотреть, что случилось.

Весь коридор представлял собой плачевное зрелище. Кто-то поставил возле двери Крэйга коробку с мусором, поджег ее и приправил все это патронами, которые и взрывались все это время, разметая мусор по полу, стенам и дверям квартир.

– Вы очень крупно насолили кому-то из соседей, – снисходительно заметила выходящая из соседней квартиры женщина. Она неодобрительно осмотрела коридор, а потом вышла на лестницу. Крэйг понял, что единственный человек, который мог это сделать, живет этажом выше. Мужчина побежал в апартаменты Дэвида, но ему никто не открыл дверь, но за дверью явно кто-то ходил.

Глассман позвонил в полицейский участок и рассказал о произошедшем.

– Погодите, Глассман? Минуту… – оператор, принимавший звонок, зашелестел бумагами, – а вы знакомы с Сэмом Карром, Джеком и Нанн Кассара?

– Нет, а кто это?

– Вас и этих людей обвиняют в приверженности к демоническому культу, – хмыкнул дежурный. – Может, это были демоны?

– Вы издеваетесь? Вы обязаны приехать, это прямая угроза жизни! – вскипел Глассман. Полицейский извинился и постарался успокоить мужчину, пообещав, что полиция обязательно приедет к нему в ближайшее время.

* * *

– Чертов Берковиц… – пробормотал офицер полиции Йонкерса Том Шамберлайн.

– Что случилось? – поинтересовался дежуривший с ним Питер Интервелло.

Дэвид Берковиц уже давно был головной болью полиции Йонкерса. Долгое время он писал различные жалобы на соседей, а потом жалобы стали поступать на него. Впрочем, заметили его после того, как кто-то расстрелял собаку Сэма Карра. В полиции Йонкерса все знали семью Карров и, конечно, знали лабрадора Харви. Смерть пса расстроила не только Сэма, но и всех, кто знал их семью. Впрочем, сделать что-то было нельзя. Никаких доказательств причастности Берковица к смерти Харви не было, кроме разве что случая, когда он походя пнул пса в живот. Да и ничего, кроме штрафа, за расстрел собаки Дэвиду не грозило бы. В доме напротив тоже недавно расстреляли собаку и подожгли дверь одной женщине. Пожар перекинулся на квартиру, и женщину пришлось госпитализировать. Теперь кто-то поджег дверь Глассмана.

Подобные истории случались с завидной регулярностью по всему Йонкерсу. Люди с обостренным чувством справедливости начинали жаловаться на своих соседей, требуя, чтобы все жили по их правилам, а когда не находили поддержки полиции, начинали вершить правосудие самостоятельно. Самым ужасным в этом было то, что практически никогда ничего нельзя было доказать.

Интервелло ради интереса посмотрел статистику поджогов на Пайн-стрит за этот и прошлый годы. Пришлось сделать скидку на беспорядки 13 июля, но даже в этом случае статистика выглядела устрашающе.

– Это не мог сделать один человек. Думаешь, банда? – поинтересовался Питер Интервелло.

– Не мог, но это не банда. Нужно найти одного, – задумчиво сказал Том.

– А почему тогда?..

– Потому что можно, – резко сказал офицер. – Люди начинают совершать преступления, потому что понимают, что можно так делать. В Нью-Йорке почти ни у кого не было оружия до появления Сына Сэма, а теперь все увидели, что так можно.

– Этот Берковиц вполне может быть Сэмом, он подходит по описанию, а Бронкс всего в нескольких милях. Десять минут по шоссе, и ты на месте убийства Донны Лауриа.

Шамберлайн и Интервелло запросили информацию по Дэвиду Берковицу. Выяснив, что он служил в армии и числился сотрудником охранного агентства, Шамберлайн и Интервелло позвонили в 109-й участок полиции Бронкса, чтобы сообщить о своих подозрениях. Их показания записали, поблагодарили, а когда офицеры спросили о том, когда проведут проверку, оператор положил трубку.

* * *

Казалось, Сын Сэма неуязвим. Впрочем, офицер убойного отдела полиции Бруклина Джон Фалотико и не собирался его искать. Он хотел найти человека, расстрелявшего Стейси Московиц и Роберта Виоланте в парке на его территории. Это он умел. А после того как он увидел несколько машин из знаменитого отдела «Омега», о котором сейчас говорили все, он еще и отчаянно хотел утереть им нос и показать, что никому не дозволено вмешиваться в дела на его территории. Взаимная неприязнь между Фалотико и офицером Джо Коффи из отдела «Омега» заставила Джона снова загореться своим любимым делом.

В ночь стрельбы Джон Фалотико, как и полагается, обошел весь район и оставил повестки с приглашением на допрос владельцу каждой машины в округе. Стопка этих извещений оказалась внушительной. Все последующие дни он денно и нощно разговаривал с людьми, которые совершенно не понимали, зачем их вызвали в участок, но были страшно перепуганы недавней стрельбой. Эта бессмысленная работа выматывала и раздражала, но Джон понимал, что только так можно хоть что-то выяснить о преступнике. Единственным настоящим свидетелем был Томми Зайно, которого Фалотико успел застать на месте преступления. Парень был занят в те часы своей девушкой, но в лобовом стекле прекрасно просматривалась машина Виоланте.

Зайно не видел толком лица преступника, поэтому хорошим свидетелем его назвать было сложно. Стейси Московиц умерла спустя два дня, а Виоланте вряд ли мог бы когда-нибудь кого-нибудь опознать. Пули задели зрительный нерв, и парень практически ослеп. Один глаз ослеп полностью, а вторым Виоланте в лучшем случае смог бы различать свет и тень после длительного восстановления.

– Посмотри, кто там остался из неотвеченных, – попросил Фалотико офицера Джеймса Джастиса, который в тот день был дежурным в участке. Джастис кивнул и принялся за дело со всей ответственностью первого года работы. Парень с детства мечтал работать в полиции, и сейчас, в разгар «поиска убийцы века», принять хоть какое-то участие в этом деле ему казалось невероятной удачей.

Джастис позвонил по всем повесткам, оставшимся без ответа. По телефонам никто не отвечал, поэтому Джастис запросил информацию по владельцам имевшихся номеров машин. В числе подозрительных осталось всего несколько повесток, в том числе и Ford Galaxy Дэвида Берковица. Пришлось начать обзванивать полицейские участки, к которым были приписаны владельцы машин.

– У меня запрос на Дэвида Берковица, – скучающим тоном сказал Джастис.

– Берковица?! – звенящим тоном ответила дочь Сэма Карра, работавшая диспетчером в полиции.

– Да, вам он знаком? – насторожился полицейский.

– Он всем в моей семье знаком. Мы все его ненавидим, – сказала девушка и замолчала на какое-то время. Выдохнув, она все же рассказала о том, что недавно Берковиц расстрелял собаку ее отца, а еще несколько месяцев назад, скорее всего, так же поступил с еще одной женщиной, а еще написал от их имени каким-то людям письмо…

– …Если бы меня спросили, знаю ли я Сына Сэма, я бы указала на Берковица, – выдохнула девушка.

В этот момент все встало на свои места. Сотни полицейских машин с воем сирен направились в Йонкерс по адресу Пайн-стрит, 35, чтобы арестовать преступника, державшего в страхе весь город. Примерно так выглядит сцена ареста в любом детективном сериале, но на деле так не происходит почти никогда. По одной простой причине: ничего и никогда не становится на свои места. Отправляясь на задержание, никто никогда не уверен в том, виновен ли человек на самом деле. Узнав о разговоре с дочерью Сэма Карра, Фалотико получил основания для получения ордера на обыск, но выдавать его не спешили. Вся полиция сейчас была занята подготовкой к демонстрациям, назначенным на сегодняшний вечер. Судя по слухам, они вполне могли бы сравниться с той катастрофой, которая случилась меньше месяца назад, 13 июля.

– Давай поедем в Йонкерс. Подождем ордера уже там, – предложил Фалотико своему напарнику Билли Гарделла. В запросе на ордер ничего не говорилось о Сыне Сэма, так как лишнее внимание могло только увеличить время выдачи бумаг. Гарделла согласился не раздумывая. Они сели в машину и отправились из Бруклина в Йонкерс.

На самом деле я сразу зацепился за фамилию Берковиц. Мне показалось странным, что еврей ночью по какой-то причине приехал в итальянский район. Всем же понятно, что это опасно. Что ему было там делать?

Джон Фалотико, офицер, арестовавший Дэвида Берковица

Еще никогда Нью-Йорк не выглядел так мрачно, как в том августе 1977 года. Кое-кто из владельцев магазинов решил закрыть на несколько дней свои лавки, а кто-то так и не смог открыться после беспорядков 13 июля. Сейчас была середина дня, поэтому на улице почти не было людей. Повсюду виднелись разбитые витрины домов. В довершение всего по пути нужно было проехать мимо нескольких станций метро. Поезда на наземных станциях выглядели печальнее всего. Вагоны были изрисованы, почти в каждом была хотя бы парочка треснувших и покрытых «паутинкой» стекол. Внутри виднелись лавки с разодранными спинками сидений. Прекрасный, покоряющий своим фальшивым блеском и обещанием успеха Нью-Йорк, казалось, неукротимо падал в бездну. Мэр Абрахам Бим в те дни буквально круглосуточно раздавал интервью и обещания, но от его успокаивающих слов почему-то становилось еще страшнее.

Дом 35 по Пайн-стрит выглядел типично для этого района. Небольшая улочка Йонкерса казалась даже в некоторой степени уютной. Тут работали магазины, в витринах были стекла без единой трещины, а на углу двое каких-то людей отчаянно спорили. Несмотря на то что эти двое готовы были прямо сейчас подраться, их голоса успокаивали. Когда Джон Фалотико и Билли Гарделла приехали в Йонкерс, ордер все еще не был выписан, поэтому они решили пройти внутрь дома, чтобы осмотреться.

– Вы не знаете Дэвида Берковица? – поинтересовался Джон Фалотико у выходящего из дома мужчины.

– Вы из полиции? Ну наконец-то! Я уже не верил, что вы вообще приедете! – воскликнул Крэйг Грассман.

– Погодите, а вы по какому поводу звонили в полицию? – насторожился Джон Фалотико.

Крэйг Грассман рассказал обо всем, что произошло. Он был страшно зол на то, что полиция проигнорировала его заявление, но горел желанием сделать все возможное, чтобы Дэвид Берковиц больше никогда не появлялся в Йонкерсе. Медбрат с готовностью показал полицейским машину Берковица и стал рассказывать все, что ему было известно о соседе сверху.

– Он сейчас дома? – спросил вдруг Джон Фалотико, разглядывая содержимое салона машины Дэвида.

– Дверь он не открывает, но я с утра слышал его шаги. Прямо сейчас можно к нему подняться и посмотреть, если хотите… – Крэйг указал на пожарные лестницы. Фалотико покачал головой, поблагодарил молодого человека и попросил его подняться к себе. Когда Крэйг ушел, Джон подвел напарника к машине и указал на пассажирское сиденье рядом с водителем. На нем сейчас лежал массивный револьвер, напоминающий тот, что был у Сына Сэма. Ордер все еще никто не выдал, но в участке сказали, что к вечеру он обязательно будет, но сейчас все были так заняты подготовкой к беспорядкам, что верить этому обещанию было глупо.

– Он выходит, – как можно тише сказал высунувшийся на пожарную лестницу Крэйг Грассман. Офицеры полиции кивнули и разошлись на разные стороны улицы. Дэвид, как и всегда, сбежал по лестнице, выдохнул и спокойно вышел из дома к машине. Как только он захлопнул дверь машины и открыл окно, чтобы в раскаленном от жары салоне появилось хоть немного воздуха, на него направили пистолет.

– Дэвид Берковиц? Вы арестованы, – сказал Джон Фалотико. Дэвид скосил глаза в сторону лежащего рядом револьвера и заметил еще одного полицейского.

– Я не Дэвид Берковиц. – ответил Дэвид.

Офицер Фалотико переглянулся с напарником, он явно не ожидал такого ответа.

– В таком случае представьтесь.

Дэвид откинулся на спинку сиденья, улыбнулся и совершенно спокойным тоном сказал:

– Ты знаешь, кто я. Я Сын Сэма.

* * *

Психиатрическая больница округа Кингс, 1978 г.

– Почему вы не убили Сэма Карра? – поинтересовался Дэвид Абрахамсон на одной из последних встреч с Дэвидом Берковицем.

– Странный вопрос. Я пытался договориться с демонами, чтобы не убивать людей, почему вы сейчас это спрашиваете?

– Да, но ведь Сэм Карр – не человек, верно? Он же демон.

– Вы сейчас издеваетесь?

– Вы же были во власти демонов, когда пришли убить лабрадора Сэма Карра, верно?

– Лучше убить собаку, чем человека.

– Демона, вы имеете в виду? Насколько я помню, Сэм Карр выбежал, услышав выстрелы, и вы могли беспрепятственно убить двух демонов вместо одного.

– К чему вообще эти вопросы? Мне сложно объяснить сейчас свои действия, я был не в себе и не вполне контролировал себя в тот момент. Вы действительно сейчас пытаетесь объяснить поведение человека в психозе логически?

– Я просто никогда не наблюдал такого интересного, сложного и лаконичного психоза, чисто профессиональное любопытство.

Дэвид Берковиц сейчас заметно нервничал. Впервые за все время он стал ерзать на стуле. Сам того не заметив, он съехал на самый край сиденья. Его ноздри нервно раздувались, глаза бегали, а дыхание было таким ровным, что было видно, как он его пытается контролировать.

Галлюцинации и бред – сложные и довольно редкие симптомы, которые стали занимать умы врачей задолго до того, как психиатрию признали областью научного знания. История знает немало случаев, когда человека с очевидными признаками галлюцинаций или бреда признавали ясновидящим, пророком или святым. Иногда это были мошенники, иногда люди искренне верили в то, во что им хотелось поверить, а иногда это действительно были галлюцинации. Вот только в последнем случае человек всегда страдал от своих симптомов. Собственно говоря, именно этим галлюцинации и отличаются от фантазий. Болезнь начинается только в тот момент, когда начинает наносить существенный вред человеку, портить качество его жизни.

Единственным случаем, когда сложные галлюцинации являются хорошим симптомом, можно назвать делирий – измененное состояние сознания, часто встречающееся при крайнем психическом и физическом истощении. Часто его можно наблюдать у людей с алкогольной зависимостью и при очень тяжелом течении болезни. Обычно такого рода галлюцинации представляют собой множественные повторяющиеся образы: полчища крыс, пауков или других насекомых. Такие галлюцинации – крайне тревожный знак, но значительно хуже, если при отсутствии лечения галлюцинации начинают вдруг таять и уменьшаться в размере. Иногда это свидетельствует о нормализации состояния, но чаще – о приближении агонии. Так, очень часто человек за несколько секунд до смерти говорит о том, что ему мерещится паутинка. Это значит, что мозг уже не способен родить сложные образы, но простой защитный образ паутинки все еще доступен сознанию.

Галлюцинации при шизофрении свидетельствуют о том, что болезнь прогрессирует. Чем более простые образы мерещатся сознанию, тем проще купируется состояние, тем легче протекает психоз. Самыми элементарными образами можно назвать вспышки света или отдельные звуки, которые недоступны взгляду или слуху других людей. Полноценные слуховые галлюцинации встречаются довольно часто. Человек в таком состоянии может слышать отдельные слова, беспрестанный разговор или приказы и директивные установки. Последний вариант считается наиболее тяжелым. Зрительные образы люди «видят» реже, но и они не являются чем-то уникальным при течении болезни. Сложные зрительные и слуховые образы, вплетенные в реальность, – явление крайне редкое и свидетельствующее о тяжелейшем течении психоза.

Дэвид считал, что бродячие собаки – порождения дьявола под предводительством шеститысячелетнего пса генерала Космо в обличье черного лабрадора Харви. Семья Кассара, Сэм Карр и Крэйг Глассман относились к числу главных демонов, которые требовали от Дэвида все новых жертвоприношений. Сложные, хорошо вплетенные в реальность образы явственно говорили о тяжелом состоянии психоза, в котором человек не может контролировать свое поведение. Вот только эти демоны отступали, когда начинался дождь. За несколько дней до убийства Донны Лауриа Дэвид вышел на охоту, желая убить кого-то, но как только пошел дождь, голоса демонов стихли. Дэвид Абрахамсон не раз в своей жизни наблюдал психотические состояния, но никогда не видел столь послушных «демонов» и столь логичного мира галлюцинаций.

Чем отличаются фантазии от галлюцинаций? Есть ли шанс у человека с бурной фантазией переступить грань реального и оказаться в выдуманном мире? Тысячи людей пытались, но еще никому не удалось. Сколько бы наркотиков ни было принято, сколько бы алкоголя или медикаментов ни употребил человек, он не окажется в другом мире. Вполне вероятно, ему удастся добиться более или менее простых образов, которые сознание примет за реальность, но не более того. Галлюцинации всегда несут вред, их невозможно контролировать, и они всегда не связаны с реальностью. С каждым из этих признаков можно поспорить. Известны случаи, когда человек учился контролировать свои галлюцинации. Не всегда галлюцинации успевали навредить, а о том, в какой связи с реальностью находится область галлюцинаций и бреда, написаны сотни томов. Тем не менее если все три признака галлюцинаций не соблюдены, речь идет о фантазиях. Дэвид мог контролировать свои состояния, соотносил их с реальностью, вписывал в свою систему ценностей, и они вредили лишь окружающим, но с нежностью и любовью оберегали его. Галлюцинации требовали расстрелять девушек, но с первыми каплями дождя они передумали? Дэвид хотел убить своих демонов, но ограничился расстрелом пса, а когда вышел еще один «демон», решил убежать, опасаясь преследования?

– Как вы думаете, почему голоса прошли? – поинтересовался психиатр у Дэвида, который вот уже несколько минут ерзал на стуле.

– Я бы не сказал, что они прошли, но они определенно стали тише. Полагаю, дело в лечении, которое вы применили. – В конце фразы Берковиц обезоруживающе улыбнулся.

– Если честно, никогда не слышал о том, что витамины имеют столь целительный эффект. По вам можно писать научные работы, – с той же интонацией и такой же улыбкой заявил психиатр.

Руки Дэвида Берковица задрожали, но он быстро сжал их в кулаки. Немного неряшливо выглядящий парень, который только что казался безобидным, беспомощным и не приспособленным к реальной жизни ребенком, превратился в разъяренного мужчину, который был готов ударить своего собеседника. Впервые он так ярко демонстрировал свои эмоции. Возможно, даже впервые в жизни.

– Не понимаю, на что вы намекаете, но вы правы, они сами виноваты. Люди должны жить по правилам и в мире. Если твоя собака воет по ночам, то какого черта ты удивляешься, что ее застрелили? Эти девушки соглашались на секс через пятнадцать минут после знакомства, им не важно было, что за человек ведет их в машину. Они были красивыми и успели прожить яркую жизнь, они успели все, чего хочет каждый, но продолжали нарушать правила. Конечно, это ведь не для них правила, а для кого-то другого. Они возвращались домой за полночь, ночевали с парнем в машине и гуляли в подворотнях с подругами. На что они надеялись? Если бы не я им объяснил, то кто?..

Санитары вывели Дэвида Берковица из комнаты, а психиатр еще долго не мог прийти в себя после услышанного. Он был бы рад, если бы Берковиц оказался сумасшедшим. Он как никто хотел этого, да и все вокруг требовали от него диагноза. Можно было бы все объяснить безумием и «демонами», а потом постараться забыть об истерии, которая моментально распространилась по всему городу. Намного страшнее оказалось понимание того, что Дэвид Берковиц вполне отдавал себе отчет в своих поступках. Это означало, что в какой-то момент так может поступить каждый. Утвердившись в том, что ничего хорошего ему в жизни не светит, он взял оружие и пошел «учить людей», как правильно себя вести. Еще страшнее было понимать, что большинство людей разделяли его мысли, но просто не решались взять в руки оружие. Дэвид Берковиц показал людям, что так поступать можно, и это было намного страшнее всего того, что он совершил.

– Почему вы пришли к такому выводу? – спросил офицер Джон Фалотико, когда узнал, что психиатр написал свое заключение.

– Ты когда-нибудь арендовал квартиру? – усмехнулся врач. – Я в молодости арендовал довольно долго. Так вот, хозяева апартаментов всегда казались мне демонами. Владельцев собак мне хотелось убить приблизительно дважды в день, а владельцам апартаментов я желал упасть с крыши по несколько раз в день. Разница между мной и Берковицем только в том, что я так не поступал. Страшно не то, что Берковиц – монстр. Намного страшнее понимать, что он обычный человек, такой же, как все.

Эпилог

– Суд штата Нью-Йорк признает Дэвида Берковица виновным по всем пунктам обвинения…

В момент, когда судья начал зачитывать приговор, Дэвид вскочил со скамьи для подсудимых и заорал:

– Я так и знал. Вы все знали…

– Выведите подсудимого из зала, – попросил судья.

Когда приставы подошли к Дэвиду, чтобы вывести его из зала, Дэвид вдруг кинулся к окну. Никто не ожидал ничего подобного. Во время всех заседаний суда он вел себя предельно спокойно и разумно. Судебный психиатр Дэвид Абрахамсон вынес заключение о полной вменяемости подсудимого. Это звучало предельно странно, учитывая тот факт, что Берковиц объяснял, что им руководила собака соседа, но спорить с психиатром никто не стал. Все понимали, что Берковиц должен понести наказание просто для того, чтобы спасти город от погружения во тьму. Сейчас, когда уже ни у кого не было сомнений в том, что Дэвид вполне вменяем и разумен, он вдруг решил покончить с собой.

– Я сделал бы это снова, я всех бы убил снова…

Его крики еще долго эхом звучали в ушах всех присутствующих. Судья хотел было продолжить зачитывать приговор, но вдруг вынес решение о повторном медицинском освидетельствовании.

10 августа 1977 года, когда Джон Фалотико и Билли Гарделла вывели его из своей машины и попросили открыть багажник, машина была буквально напичкана патронами, оружием и бутылками с зажигательной смесью. Отпираться не было никакого смысла, но Дэвид не казался испуганным.

Чуть ли не в ту же секунду, когда Фалотико сообщил по рации о том, что везет Сэма, возле полицейского участка стала собираться толпа, а еще через час по радио объявили о том, что Сын Сэма, Убийца с 44-м калибром, найден. Вечером того же дня мэр города Абрахам Бим приехал туда, чтобы лично посмотреть в глаза убийце, державшему в страхе гигантский город. Дэвид был рад этой встрече и даже протянул мэру руку для рукопожатия. Мэр рефлекторно протянул руку в ответ, но тут же одернул себя. Берковиц улыбался.

Спустя несколько дней Дэвида перевели в психиатрическую больницу округа Кингс для прохождения полного медицинского освидетельствования. День и ночь возле стен больницы дежурили журналисты, но Дэвид хотел поговорить только с одним корреспондентом – человеком, который очень давно поставил крест на своей карьере, а теперь стал знаменит не меньше Дэвида. Берковиц умудрился пригласить Джимми Бреслина на встречу в больнице. Результатом тех нескольких бесед стала книга Бреслина об убийствах 1977 года.

Дэвид Абрахамсон и несколько других психиатров в течение нескольких месяцев изучали дело Берковица. Чем более сложными становились рассказы Дэвида о том, в каких отношениях и в какой иерархии находились демоны в его голове, тем яснее становилось, что он придумывает все это в надежде уйти от ответственности. Дэвид, однако, оказался отличным специалистом по связям с общественностью. Он умудрялся множить слухи о себе даже из палаты психиатрической больницы закрытого типа.

После того как судья назначил повторное медицинское освидетельствование, психиатр Дэвид Абрахамсон вновь пришел на встречу с Дэвидом. На сей раз заключение должны были вынести другие специалисты, но психиатру важно было лично убедиться в верности своих выводов.

– Говорят, в Нью-Йорке появился новый мэр? – спросил вдруг Дэвид, с интересом наблюдая за психиатром. Абрахамсон рассеянно кивнул. – Жаль, мне нравился старый. Что он предлагает?

– Не знаю. Пока что он вроде бы только стекла в поездах велел поставить целые, – пожал плечами психиатр, чувствуя себя неловко из-за того, что беседой сейчас управляет не он.

– По-моему, в Нью-Йорке есть более серьезные проблемы.

– Наверное, но иногда стоит начать с того, чтобы вставить в окна целые стекла, – ответил психиатр, усаживаясь на стул.

Мэр города Эд Коч пришел на место Абрахама Бима. В самом начале своего правления он удивил всех тем, что занялся не решением глобальных проблем города, а начал менять разбитые стекла в вагонах поездов подземки. Город задыхался от убийств и насилия на улицах, но Эд Коч продолжал уборку города, которая длилась много лет. Неожиданно количество преступлений начало снижаться, хотя бюджет полиции города был все еще слишком мал, чтобы обеспечить безопасность города. Впоследствии Джеймс Уилсон и Джордж Келлинг опубликовали книгу, в которой объяснили этот феномен своей теорией разбитых стекол. Согласно их исследованиям, люди охотнее совершают преступления, когда видят, что это допустимо. Если человек едет в вагоне с разбитыми стеклами, он видит, что здесь можно их разбивать, а значит, можно совершать и другие преступления. Эд Коч никогда ничего не слышал об этой теории, но он знал, что для того, чтобы требовать от людей человечности, нельзя заставлять их пару раз в день спускаться в ад подземки, с истерзанными поездами и горами мусора на станциях.

Повторная психиатрическая экспертиза подтвердила вменяемость Дэвида Берковица. В заключении говорилось, что, несмотря на некоторые черты психопатии, Дэвид не пребывал в состоянии психоза в момент преступлений, не только отдавал отчет в своих действиях, но и планировал их. Несмотря на все протесты адвокатов, Дэвид согласился сотрудничать со следствием и рассказать подробности совершенных им убийств. Долгое время он отрицал поджоги и казни животных, но здесь помог Харви. Лабрадор слишком сильно любил своего хозяина и даже после смерти продолжал защищать Сэма Карра. Пуля, прервавшая жизнь пса, помогла доказать, что виновником множества преступлений в Йонкерсе и Бронксе был Дэвид.

Парадоксальным образом Дэвид с каждым днем нравился публике все сильнее. В психиатрическую больницу ежедневно приходили десятки писем, адресованных Берковицу. Человеку свойственно становиться тем, кем его хотят видеть. Дэвид сидел на скамье подсудимых, улыбался и иногда ронял какие-то фразы, в которых тут же начинали искать потаенный смысл. Через какое-то время Дэвид увлекся евангельской верой и стал проповедовать… тем, кого просто обмануть. Такие люди обычно очень опасны. Так любила повторять его приемная мать Перл.

Суд приговорил Дэвида к 25 годам заключения за каждое убийство, однако по законам штата по истечение 25 лет он имел право подать прошение о помиловании. Обычно такие прошения удовлетворяют, но это был не тот случай. Сын Сэма, человек, повергший в массовую истерию многомиллионный город, остался в заключении, как вечное напоминание и дамоклов меч, способный в любой момент обрушиться на город и уничтожить его, дав возможность всем, кого обидели, право на месть.

В начале 1990-х годов правительству США пришлось принять так называемый «Закон Сына Сэма», согласно которому серийные убийцы не имеют права получать прибыль за свои мемуары, но популярности Дэвида Берковица и других убийц это ничуть не помешало. Берковиц, словно фокусник, то и дело доставал из рукава все новые, исполненные двойного смысла фразы, из которых множились слухи, новостные поводы и сюжеты для авторов криминальных романов.

* * *

Когда его привели, я спросил:

– Вы не жалеете, что поддались голосу Сэма, это ведь он привел вас за решетку?

– Не знаю. Здесь я могу сделать гораздо больше, чем на свободе, – чуть подумав, ответил он.

– Не жалеете, что вас арестовали? Убийства прекратились…

– Они прекратились? Люди думают, что если я за решеткой, то они в безопасности, но есть один нюанс… Как вы думаете, у Сэма только один сын?

Примечания

1

Бар-мицва (ивр. ‏בַּר מִצְוָה‏‎, буквально – «сын заповеди»), бат-мицва (ивр. ‏בת מצוה‏‎ – «дочь заповеди», в ашкеназском произношении бас-ми́цва) – термины, применяющиеся в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком или девочкой религиозного совершеннолетия. – Прим. ред.

2

Спастичность, спастика (от др.-греч. σπασμός, от σπάω – вытягивать) – особенность поведения скелетной мышечной ткани в сочетании с параличом, повышенной активностью сухожильного рефлекса и гипертонусом мышц. Спастичность возникает из-за отсутствия торможения мотонейронов, что вызывает повышенные мышечные сокращения. – Прим. ред.

3

Термин «психопат» считается устаревшим в современной психиатрии, вместо него принято говорить о расстройствах личности, однако термин «психопатизация» до сих пор применяется в профессиональной литературе. – Прим. авт.

4

Чарльз Миллз Мэнсон (1934–2017) – американский преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «семьей». Его имя в Штатах считается синонимом серийного убийцы. В течение многих десятилетий, начиная с 1960-х годов, он был культовым персонажем и кумиром подростков. – Прим. ред.

5

Weather Underground Organization, или Weathermen («Синоптики») – леворадикальная боевая организация, классифицированная ЦРУ как террористическая, действовавшая в США с 1969 по 1977 год. Самыми известными операциями «Синоптиков» были организация побега 12 сентября 1970 года Тимоти Лири; взрыв 1 марта 1971 года в здании Капитолия; взрыв 19 мая 1972 года в Пентагоне, который вызвал затопление, уничтожившее секретные данные. – Прим. ред.

6

Walmart – крупнейшая сеть гипермаркетов в США. – Прим. ред.

7

Пятница – центральный персонаж романа Даниэля Дефо «Робинзон Крузо» (1719). Пятница – индеец из каннибальского племени, спасенный Робинзоном от ужасной смерти на двадцать четвертом году его пребывания на острове и ставший ему помощником и слугой. – Прим. ред.

8

Ричард Фалько – имя, данное Дэвиду при рождении. – Прим. авт.

9

Фотограф и художник Энди Уорхол создал легендарное арт-пространство «Фабрика», ставшее центром культурной жизни Нью-Йорка в 1960–80-х годах ХХ века. Интересных художнику посетителей «Фабрики» Уорхол снимал на фото- или видеокамеру, обеспечивая таким образом человеку место в истории искусства ХХ века. – Прим. ред.

10

Боро (англ. borough [ˈbʌrə] брит., [ˈbɜroʊ, ˈbʌroʊ] амер.) – название административно-территориальных единиц в некоторых, в основном англоязычных, странах. Изначально термин обозначал город, окруженный стенами и имеющий самоуправление, но с течением времени стал обозначать широкий спектр понятий. Нью-Йорк поделен на пять боро: Манхэттен, Бруклин, Квинс, Бронкс и Статен-Айленд. – Прим. ред.

11

Американский анимационный телесериал, созданный комиком Биллом Косби в 1972 году. Шоу закончило свое существование в 1985 году. – Прим. ред.

12

Новостная программа Фрэнка Стэнтона, созданная в 1954 году. Одно из самых старых и популярных телевизионных шоу в США. Обычно в программу входят интервью с видными политическими или религиозными деятелями. – Прим. ред.

13

Парафилия (др.-греч. Παρά – «за пределами» + φιλία – «любовь») – сексуальная девиация, перверсия. – Прим. ред.

Content

Микки Нокс
Сын Сэма. История самого опасного серийного убийцы Америки

Наедине с убийцей

Пролог

1. Шанс

2. Человек, которого легко обмануть

3. Город мечты

4. Ультиматум

5. Курс молодого бойца

6. Корея

7. Форт-Нокс

8. В поисках матери

9. Это не грустная история

10. Ночной сторож

11. Иллюзия семьи

12. В дороге

13. Голоса в голове

14. Первые выстрелы

15. Призрак

16. Идеальная пара

17. Убийца с 44-м калибром

18. А что у вас назначено на 29 июля?

19. Блэкаут

20. Первое свидание

21. Я – Сэм

Эпилог

Примечания