Дженни Колган

Дом шелка. Мориарти

Моему дорогому другу Джеффри С. Джозефу

Anthony Horowitz

THE HOUSE OF SILK

Copyright © 2011 by Anthony Horowitz

First published in 2011 by Orion, London

MORIARTY

Copyright © 2014 by Anthony Horowitz

First published in 2014 by Orion, London

All rights reserved

Перевод с английского Михаила Загота

© М. А. Загот, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Дома шелка

Новые приключения Шерлока Холмса

Благодарности

Я благодарю Ли Джексона, который очень помог мне в аналитической работе над книгой. Его замечательный сайт www.victorianlondon.org – это блестящий (и бесплатный) источник для всех, кого интересует та эпоха. Две книги оказались для меня особенно полезными: «Лондон в XIX веке» Джерри Уайта и «Жизнь в викторианской Британии» Майкла Паттерсона. Впрочем, я не стеснялся обращаться за помощью к писателям того времени, в их число входят Джордж Гиссинг, Чарльз Диккенс, Энтони Троллоп, Артур Моррисон и Генри Мэйхью. Я также благодарю «Общество Шерлока Холмса», которое (до настоящего времени) оказывало мне поддержку, особо хочу упомянуть их представителя, доктора Марину Стаджик, любезно поделившуюся со мной своими знаниями в области токсологии в палате общин. Спасибо моему агенту – «агенту года» – Роберту Кирби, который первым предложил написать эту книгу. Спасибо Малкольму Эдвардсу из издательства «Орион», который терпеливо ждал появления этой книги восемь лет. Наконец – прежде всего, – я воздаю должное гению сэра Артура Конан Дойла, с кем я впервые познакомился в шестнадцатилетнем возрасте и чей удивительный творческий дар вдохновлял меня при написании собственной работы. Писать эту книгу было для меня невыразимой радостью, и я надеюсь, что не сильно отошел от оригинала.

Пролог

Я часто размышляю над цепью странных обстоятельств, которые привели меня к длительной дружбе с одним из самых удивительных и замечательных людей моего времени. Будь я в душе философом, я бы задался вопросом: до какой степени любой из нас является хозяином собственной судьбы, можем ли мы предсказать далекоидущие последствия наших действий, которые в момент их совершения кажутся нам ничем не примечательными?

К примеру, мой дальний родственник Артур рекомендовал меня на должность помощника хирурга в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк – он считал, что там я наберусь полезного опыта, – мог ли он предвидеть, что месяц спустя меня отправят в Афганистан? В то время конфликт, который принято называть Англо-афганской войной, еще и не думал разгораться. А что сказать о мусульманском воине, который в сражении при Майванде слегка нажал на спусковой крючок и всадил мне в плечо пулю? Девятьсот британских и индийских воинов в тот день отдали Богу душу, и мусульманин, несомненно, был намерен пополнить мною их ряды. Но, видимо, у него был сбит прицел, и, хотя я получил серьезное ранение, меня спас Джек Мюррей, мой верный санитар, добрейшей души человек, – целых две мили он тащил меня с территории противника в расположение британских войск.

В сентябре того же года Мюррей умер в Кандагаре и так и не узнал, что меня по ранению отправили домой и что я несколько месяцев посвятил – чтобы хоть как-то оправдать его усилия по спасению моей жизни – достаточно бессмысленному существованию в околосветских кругах Лондона. Но вскоре я всерьез задумался о том, чтобы перебраться на южное побережье… Пришлось посмотреть правде в глаза: финансы мои истощались достаточно быстро. Мне также дали понять, что морской воздух благотворно скажется на моем здоровье. Все-таки найти жилье подешевле в Лондоне было более желательно, и я уже собрался снять комнаты у биржевого маклера на Юстон-роуд. Но переговоры наши как-то не заладились, и я принял решение без дальнейших отлагательств: поеду в Гастингс, круг общения там, конечно, попроще, чем в Брайтоне, зато цена вдвое ниже. Вещи были упакованы, я был готов отправиться в путь, но тут мы заглянули к Генри Стэмфорду – не сказать к близкому другу, скорее знакомому, он был моим ассистентом в госпитале Сент-Бартс. За день до этого он изрядно набрался, проснулся с головной болью и, вполне возможно, именно поэтому взял отгул в химической лаборатории, где в то время работал. Бродя по Пикадилли-серкус, он решил прогуляться до Риджент-стрит и зайти в «Либерти» – купить жене подарок в подвальном этаже, где располагался так называемый восточный базар. Странно даже подумать, что, избери он другой маршрут, он не столкнулся бы со мной, когда я выходил из бара «Критерион», – в результате я мог бы и не познакомиться с Шерлоком Холмсом.

Я уже где-то писал, что именно Стэмфорд предложил мне снять жилище на пару с неким специалистом по химическому анализу, который работал с ним в одном госпитале. Так Стэмфорд познакомил меня с Холмсом – тот как раз ставил эксперимент по выведению пятен крови. От первой нашей встречи у меня осталось странное впечатление: она привела меня в легкое замешательство, но, безусловно, запомнилась… и позволяла предположить, что впереди нас ждет много интересного.

В моей жизни эта встреча стала поворотным пунктом. Литературных амбиций я не имел никогда. Мало того, скажи мне кто-то, что меня будут издавать, я бы рассмеялся ему в лицо. Но могу совершенно честно и нисколько не льстя себе сказать: мне удалось прославиться тем, как я описал приключения этого великого человека. Я еще больше вырос в собственных глазах, когда получил приглашение выступить во время службы в память о нем в Вестминстерском аббатстве, но от этого приглашения я вежливо отказался. Сам Холмс частенько посмеивался над моими литературными потугами, и я не мог отделаться от ощущения, что, займи я место за кафедрой проповедника, я бы чувствовал его присутствие у себя за плечом – он бы безобидно посмеивался из могилы над моими пассажами.

Он всегда считал, что я преувеличиваю его способности, уж слишком высоко оцениваю его блестящий ум, легко проникавший в суть явлений. Он любил посмеяться над тем, как я строю свое повествование: я старался дать разгадку в самом конце, а он клялся, что ему все было ясно с первых же абзацев. Он не раз обвинял меня в тривиальном романтизме и считал, что я ничуть не лучше самого заурядного писаки с Граб-стрит. Все же я полагаю, что он был ко мне несправедлив. За все время, что мы были знакомы, я ни разу не застал Холмса за чтением прозы – исключая, конечно, худшие образчики бульварной литературы. Я, безусловно, не считаю себя великим писателем, но могу смело сказать, что мои труды нашли свою аудиторию, а сам он нипочем не написал бы лучше. Собственно говоря, однажды Холмс в этом практически признался, когда в конце концов взял перо и бумагу и принялся собственными словами описывать странное дело Годфри Эмсуорта. Этот эпизод увидел свет в рассказе под названием «Приключения побелевшего солдата», и мы видим, что само это название далеко от совершенства: побелка больше подходит для стены.

Повторю: мои литературные дерзания получили достаточно высокую оценку, но признание подобного рода никогда не было для меня самоцелью. В силу описанных выше обстоятельств именно мне выпала честь обнародовать достижения самого прославленного частного детектива и представить на суд полной энтузиазма аудитории не менее шестидесяти рассказов. Но куда ценнее для меня была многолетняя дружба с этим выдающимся человеком.

С того дня как Холмса нашли в его доме в Даунсе – он лежал неподвижно, вытянувшись на кровати во весь рост, – прошел год. Великий мозг замолчал навсегда. Услышав эту новость, я понял, что не просто лишился ближайшего сподвижника и друга, – во многих отношениях был утрачен сам смысл моего существования. Два брака, трое детей, семь внуков, успешная медицинская карьера, орден «За заслуги», врученный мне его величеством королем Эдуардом VII в 1908 году, – такими достижениями мог бы удовлетвориться любой. Но только не я. Я скучаю по Холмсу и поныне и порой, лежа без сна, словно вновь слышу до боли знакомые слова: «Игра начинается, Ватсон…»[1] Но они лишь напоминают мне о том, что окунуться во тьму и клубящийся туман Бейкер-стрит с надежным револьвером в руке мне уже не суждено. Я часто думаю, что Холмс ждет меня по другую сторону великой тени, в чье лоно неизбежно попадет каждый из нас, и скажу честно – я буду рад воссоединиться с ним. Моя застарелая рана с мучительной настойчивостью ведет меня к последнему порогу. На континенте бушует жуткая и бессмысленная война, и я перестал понимать мир, в котором живу.

Почему же я снова решил взяться за перо и потревожить воспоминания, которые было бы лучше предать полному забвению? Возможно, мною движет эгоизм. Подобно многим старикам, чья жизнь осталась позади, я ищу умиротворения. Медсестры, которые помогают мне бороться с недугом, уверяют: сочинительство – отличная терапия, оно не позволит мне пасть духом, что порой случается. Но есть и другая причина.

«Банда в кепках» и «Дом шелка» были в некоторых отношениях самыми сенсационными делами в карьере Шерлока Холмса, но в свое время я не мог позволить себе рассказать о них – причины вскоре будут ясны со всей очевидностью. Эти два дела до такой степени сплелись воедино, что рассказывать о них по отдельности было немыслимо. В то же время мне всегда хотелось сделать их достоянием гласности, довершить образ Шерлока Холмса. Я чувствую себя химиком, который ищет магическую формулу, или филателистом, который не может в полной мере гордиться своей коллекцией марок, потому что в ней не хватает двух или трех редких экземпляров. Остановить себя я не могу. Я должен об этом написать.

Я не мог сделать этого раньше – и дело отнюдь не в том, что Холмс, как всем хорошо известно, терпеть не мог публичности. Нет. События, о которых я собираюсь рассказать, были столь чудовищны и скандальны, что и речи не могло идти об их огласке. Таковыми они остаются и сейчас. Без преувеличения скажу: огласка этих событий разорвет на части всю ткань нашего общества, тем более во время войны, а на такой риск я пойти не могу. Когда я закончу это описание – будем надеяться, что силы не оставят меня раньше, – я тщательно упакую рукопись и переправлю ее в хранилище банка «Кокс и Ко» на Чаринг-Кросс, где я держу и другие свои ценные бумаги. Мои инструкции будут таковы: пакет можно открыть только через сто лет. Невозможно представить, каким будет мир по прошествии такого большого отрезка времени, какие шаги вперед сделает человечество, но будущих читателей едва ли смутят постыдные и позорные события – в отличие от моих современников. Именно читателям будущего я завещаю мой последний портрет Шерлока Холмса, а также картину наших дней, доселе невиданную.

Достаточно – я израсходовал слишком много энергии на описание собственных забот. Пора вновь открыть дверь дома 221-б на Бейкер-стрит и войти в комнату, где началось так много приключений. Я все вижу воочию: мерцание лампы за стеклом, семнадцать ступеней, которые надо преодолеть, поднимаясь в дом с улицы. Как давно все это было, как далеко все это от меня сегодняшнего… Да. А вот и он, с неизменной трубкой в руке. Он поворачивается ко мне. На лице улыбка. «Игра начинается…»

Глава 1

Галерист из Уимблдона

– Грипп – штука неприятная, – заметил Шерлок Холмс. – Но вы правы: с помощью вашей жены ребенок скоро поправится.

– Очень на это надеюсь, – ответил я, тут же осекся и, широко раскрыв глаза, уставился на него. Чашка с чаем застыла на полпути к губам, но я поставил ее на стол с такой силой, что она едва не рассталась с блюдцем. – Черт подери, Холмс! – воскликнул я. – Вы просто прочитали мои мысли. Но готов поклясться: я ни словом не обмолвился о ребенке или его болезни. Да, вы можете догадаться, что моя жена в отъезде. Само мое присутствие здесь наводит вас на эту мысль. Но я еще не объяснил, по какой причине ее нет, и с уверенностью могу сказать: мое поведение никоим образом не могло дать вам намек на эту причину.

Этот диалог состоялся в конце ноября 1890 года. Лондон был в плену безжалостной зимы, на улицах стоял такой холод, что, кажется, застыли сами газовые фонари и излучаемый ими скромный свет растворялся в лондонском тумане. Люди, укутав лицо и склонив голову, перемещались по тротуарам, словно привидения, мимо них громыхали экипажи, а лошади мечтали вернуться в конюшню. Я был рад, что нахожусь не на улице, а в знакомом помещении, в камине поигрывает пламенем огонь, в воздухе висит привычный запах табака, а вокруг совершенный беспорядок, каким предпочитал окружать себя мой друг, – и это означало, что все правильно, все на своих местах.

Телеграммой я уведомил Холмса о своем намерении арендовать ту же комнату и провести некоторое время в его обществе, и его положительный ответ встретил с большим энтузиазмом. Моя медицинская практика могла дать мне передышку. Временно я остался один. Я хотел понаблюдать за моим другом и удостовериться, что он полностью восстановил здоровье. Дело в том, что Холмс морил себя голодом три дня и три ночи, отказываясь от пищи и воды, чтобы убедить жестокого и мстительного противника – смерть вот-вот заключит Холмса в свои объятия. Военная хитрость сработала, результат оказался триумфальным: злодей попал в надежные руки инспектора Мортона из Скотленд-Ярда. Но напряжение, которому подверг себя Холмс, все еще вызывало у меня беспокойство, и я решил понаблюдать за ним, пока обмен веществ в его организме полностью не восстановится.

Поэтому я был рад видеть, как он поглощает содержимое большой тарелки, которую на подносе принесла для нас двоих миссис Хадсон: лепешки с фиалковым медом и сметаной, а также чай с бисквитным тортом. Холмс явно шел на поправку, он расслабленно полулежал в своем большом кресле, вытянув ноги в направлении камина, на нем был хорошо знакомый мне халат. Фигуру его всегда можно было назвать поджарой и даже худощавой, а орлиный нос подчеркивал остроту взгляда, но сейчас на щеках его играл румянец, а голос и манеры позволяли предположить: он вполне пришел в себя.

Он тепло приветствовал меня, я расположился напротив и испытал странное ощущение, словно проснулся после глубокого сна. Словно не было в моей жизни трех последних лет, когда я встретил мою обожаемую Мэри, взял ее в жены, перебрался в наш дом в Кенсингтоне, который купил на деньги, вырученные от продажи жемчуга из сокровищ Агры. Казалось, что я, как и прежде, холостяк, живу бок о бок с Холмсом и делю с ним тревоги и волнения, связанные с очередной погоней или разгадкой очередной тайны.

Я подозревал, что такое положение дел было бы для него предпочтительным. Холмс редко спрашивал, что творится на моем домашнем фронте. Во время моей свадьбы он был за границей, и мне пришло в голову, что его отъезд мог быть вовсе не случайным. Не скажу, что тема моего супружества была табу, но мы как бы пришли к молчаливому согласию не обсуждать ее подробно. Холмс видел, что в семейной жизни я счастлив и умиротворен, и великодушно обходился безо всяких шуток и подковырок по этому поводу. Когда я впервые предстал перед ним в новом качестве, он спросил меня о миссис Ватсон. Но он не стал ничего выпытывать, а сам я не счел нужным распространяться на эту тему, в итоге его замечания на этот счет были совершенно непостижимыми.

– Вы смотрите на меня, словно я фокусник, – заметил Холмс с улыбкой. – Надо полагать, рассказам Эдгара Аллана По вы дали отставку?

– Вы про его детектива Дюпена? – спросил я.

– Он пользовался методом, который определял как «умозаключение». По его теории можно прочитать самые сокровенные мысли человека, даже если тот и рта не раскрыл. Достаточно проанализировать его движения, последить за его мимикой. В свое время эта идея произвела на меня большое впечатление, но, припоминаю, вы отнеслись к ней с некоторым презрением…

– И теперь мне приходится за это платить, – заключил я. – Холмс, вы всерьез хотите сказать, что способны сделать вывод о болезни ребенка, которого никогда не видели, просто глядя на то, как я поглощаю лепешки?

– Этот вывод не единственный, – откликнулся Холмс. – Могу добавить, что вы недавно вернулись с Холборнского виадука. Что дом вы покидали в спешке, но все равно опоздали на поезд. Сейчас вы живете без служанки, – может быть, все дело в этом?

– Прекратите, Холмс! – воскликнул я. – На эту удочку я не клюну!

– Разве я ошибся?

– Нет. Полное попадание по всем пунктам. Но как такое возможно?

– Все просто: наблюдение и дедукция, первое поставляет информацию для второго. Я могу пуститься в объяснения, но они покажутся вам до обидного детскими.

– Тем не менее я хотел бы их услышать.

– Что ж, коль скоро вы выбрались ко мне с визитом, придется пойти на поводу у вашей настойчивости, – согласился Холмс и чуть заметно зевнул. – Начнем с самого факта вашего приезда сюда. Если меня не подводит память, ваш брак приближается к третьей годовщине, верно?

– Именно так, Холмс. До нее осталось ровно два дня.

– Не самое подходящее время для разлуки с женой. Вы ведь только что сказали: ваше решение пожить со мной под одной крышей, да еще и достаточно долго, подразумевает, что ее отъезд вызван весьма серьезной причиной. Что же это за причина? Насколько я помню, мисс Мэри Морстен, как ее звали до замужества, прибыла в Англию из Индии, здесь у нее друзей или родственников не было. Она стала работать гувернанткой, присматривать за сыном некоей миссис Сесил Форрестер в Камберуэлле, где вы с ней, собственно, и познакомились. Миссис Форрестер была с ней очень мила, особенно когда настали трудные времена, и я готов предположить, что между ними установились доверительные и близкие отношения.

– Вы совершенно правы.

– И если кто-то и мог подвигнуть вашу жену на отъезд из дома, миссис Форрестер выглядит вполне подходящей кандидатурой. Какая же причина может скрываться за подобной просьбой? За окном стоит холодная погода, и в первую очередь приходит в голову болезнь ребенка. Приболевшему мальчику было бы очень приятно, окажись рядом его любимая гувернантка.

– Его зовут Ричард, мальчику девять лет, – добавил я. – Но почему вы уверены, что у него грипп, а не нечто более серьезное?

– Если бы дело обстояло так, вы бы наверняка занялись ребенком лично.

– Пока ваши рассуждения в высшей степени понятны и просты, – признал я. – Но как вы узнали, что мои мысли были сосредоточены на этой теме в данную конкретную минуту?

– Надеюсь, дорогой Ватсон, вы не обидитесь, если я скажу, что вы для меня – открытая книга, каждый ваш новый жест – это новая страница. Вы сидите напротив и потягиваете чай, и я вижу, что ваш взгляд устремлен в лежащую на столе газету. Вы посмотрели на заголовок, протянули руку и перевернули газету лицом вниз. Почему? Наверное, вам пришлась не по душе заметка о крушении поезда в Нортон-Фицуоррен несколько недель тому назад. Сегодня опубликовали результаты расследования гибели десяти пассажиров, и, понятное дело, вам совершенно не хочется об этом читать, потому что вы только что попрощались с женой на вокзале.

– Да, заметка напомнила мне о ее поездке, – согласился я. – Но болезнь ребенка?

– С газеты взор ваш переместился на ковровую дорожку рядом со столом, и я ясно увидел, как вы украдкой улыбаетесь. Именно на этом месте когда-то стоял ваш медицинский саквояж, мысль о котором и напомнила вам о причине поездки вашей жены.

– Ну, Холмс, это уже из области догадок, – возразил я. – Например, вы упомянули Холборнский виадук. А ведь это мог быть любой вокзал Лондона.

– Вы прекрасно знаете, что догадок я сторонюсь. Иногда надо применить воображение на основе вещественных доказательств, но это вовсе не одно и то же. Миссис Форрестер живет в Камберуэлле. Поезда в Чатем и Дувр регулярно уходят со станции Виадук Холборн. Этот вывод представляется вполне логичным, но вы облегчили мне задачу, поставив у двери ваш собственный чемодан. Из этого кресла мне хорошо видна наклейка на ручке чемодана: «Виадук Холборн, камера хранения».

– А все остальное?

– Отсутствие служанки и поспешный выход из дома? Мазок черной ваксы на рукаве указывает на то и другое сразу. Вы сами чистили себе обувь и действовали не вполне аккуратно. Далее, в спешке вы забыли надеть перчатки…

– Мое пальто забрала миссис Хадсон. Она вполне могла забрать и перчатки.

– Но мы с вами обменялись рукопожатием, и ваша рука была очень холодная. Нет, Ватсон, весь ваш облик говорит об отсутствии организующего начала, о беспорядке.

– Все, что вы сказали, правда, – признал я. – Осталась только одна тайна, Холмс. Откуда вам известно, что моя жена опоздала на поезд?

– Когда вы вошли, я уловил на вашей одежде сильный запах кофе. С чего бы вам пить кофе, если вы собираетесь ко мне на чай? Вывод: вы опоздали на поезд и были вынуждены пробыть с женой дольше, чем намеревались. Вы сдали чемодан в камеру хранения и пошли с женой в кофейню. Не на Локхарт-стрит? Я слышал, там готовят отличный кофе.

Ненадолго воцарилась тишина, после чего я расхохотался.

– Что ж, Холмс, – сказал я, – вижу, что о вашем здоровье можно не тревожиться. Вы блистательны, как всегда.

– Но это же элементарно, – ответил детектив, вяло поведя рукой. – Впрочем, похоже, нас ждет нечто более интересное. Если не ошибаюсь, кто-то стоит у наших входных дверей…

Холмс оказался прав: снова появилась миссис Хадсон, на сей раз не одна. В комнату вошел человек: он выглядел как персонаж какой-нибудь пьесы на сцене лондонского театра. Смокинг, бабочка, черная накидка на плечах, жилет, шикарные кожаные туфли. В одной руке пара белых перчаток, в другой – трость из розового дерева с серебряным набалдашником и рукояткой. Грива темных волос откинута назад и открывает высокий лоб. Кожа бледная, лицо, не будь оно слегка вытянуто, можно было бы назвать красивым. Я дал бы ему лет тридцать пять, в то же время он выглядел старше – уж чересчур серьезный облик, к тому же он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Мне сразу вспомнились некоторые мои пациенты – те, что отказывались верить в свою болезнь, пока очевидные симптомы не убеждали их в обратном. Именно их заболевания оказывались самыми тяжелыми. Вот и новый посетитель не выказывал особой радости от встречи с нами. Он стоял в дверях и взволнованно озирался по сторонам, а миссис Хадсон передала Холмсу его визитку.

– Господин Карстерс, – произнес Холмс, – прошу садиться.

– Простите, что прибыл вот так, без объявления и приглашения. – Говорил он отрывисто и суховато. Глаза пока блуждали, не желая встречаться с нашими. – Если честно, у меня вообще не было намерения приходить сюда. Я живу в Уимблдоне, неподалеку от теннисных кортов, и приехал в город слушать оперу, но сейчас мне не до Вагнера. Я только что из клуба, где встречался с моим бухгалтером, я знаю этого человека много лет и считаю своим другом. Я рассказал ему о своих неприятностях, о том, как они отравляют мне жизнь и делают ее невыносимой, и он упомянул вас и настоятельно рекомендовал посоветоваться с вами. По случайному совпадению мой клуб находится совсем рядом, и я решил направиться прямо к вам.

– Буду рад выслушать вас, – сказал Холмс.

– А этот господин?.. – Посетитель указал на меня.

– Это доктор Джон Ватсон. Он мой ближайший сподвижник, так что не сомневайтесь – все, что вы хотите рассказать мне, может быть произнесено в его присутствии.

– Ну что ж. Меня зовут, как вы видите, Эдмунд Карстерс, я торгую произведениями искусства. У меня своя галерея, «Карстерс и Финч», на Элбмарл-стрит, она действует вот уже шесть лет. Основная сфера наших интересов – работы великих художников, в основном прошлого века: Гейнсборо, Рейнольдс, Констебл и Тёрнер. Не сомневаюсь, что вы знакомы с их картинами, цены на эти полотна самые высокие. Только на этой неделе я продал два портрета работы Ван Дейка частному клиенту на общую сумму двадцать пять тысяч фунтов. Бизнес у нас вполне процветающий, успешный, на соседних улицах появляются все новые и новые галереи, но я бы назвал их вторичными. С годами нам удалось заработать достойную репутацию – нас ценят за трезвость оценки и надежность. Среди наших клиентов много знати, наши работы вывешены в самых изысканных особняках страны.

– А ваш партнер господин Финч?

– Тобиас Финч гораздо старше меня, хотя доли у нас равные. Если мы иногда расходимся во мнениях, это объясняется тем, что он человек более консервативный и осторожный, чем я. Например, меня очень интересуют новые работы, которые приходят к нам с континента. Я имею в виду художников, ставших известными как импрессионисты, например Моне и Дега. Всего неделю назад мне предложили зарисовку на берегу моря Писсарро, на мой взгляд весьма яркую и живописную. Увы, мнение моего партнера с моим не совпадает. Он утверждает, что такие работы недалеко ушли от мазни, – некоторые формы вблизи действительно трудноразличимы, но он не видит сути картины, и переубедить его я не могу. Впрочем, господа, не буду утомлять вас лекцией о живописи. Галерея наша вполне традиционная, таковой в ближайшем будущем и останется.

Холмс кивнул:

– Прошу вас, продолжайте.

– Господин Холмс, две недели назад я понял, что за мной следят. Риджуэй-холл – так называется мой дом – стоит на углу узкого переулка, в некотором отдалении находятся несколько богаделен. Это наши ближайшие соседи. Мы окружены общественными землями, и из моей гардеробной открывается вид на деревенские угодья. И вот во вторник утром я увидел там человека: он стоял, широко раздвинув ноги и скрестив руки, стоял совершенно неподвижно, и этой неподвижностью я был просто изумлен. Он был достаточно далеко, и я не мог разглядеть его черты, но мне показалось, что это иностранец. На нем был длинный сюртук с накладными плечами, покрой явно не английский. В прошлом году я был в Америке и готов высказать догадку, что этот человек прибыл оттуда. Но более всего – причину объясню позже – меня поразило другое: на голове его был головной убор – кепка.

И вот эта кепка и сама его поза, когда я впервые его увидел, здорово вывели меня из равновесия. Полное отсутствие движения – в этом он мог вполне соперничать с пугалом, клянусь вам. Шел легкий дождь, ветерок носил его над кварталом, но человек этого будто не замечал. Глаза его были устремлены на мое окно. Могу сказать, что из них словно шел темный луч и он сверлил меня. Я смотрел на него, наверное, не меньше минуты, потом пошел завтракать. Но перед тем как приступить к трапезе, я послал слугу взглянуть, стоит ли этот человек на прежнем месте. Его не было. Слуга доложил, что на полях никого нет.

– Отдельный случай, – заметил Холмс. – Не сомневаюсь, что Риджуэй-холл – дом, заслуживающий внимания. Приезжему он вполне мог показаться достойным объектом для изучения.

– Я и сам довольствовался таким объяснением. Но через несколько дней он появился снова. Мы с женой были в Лондоне, только что вышли из театра – ходили в «Савой», – и я не сумел его как следует разглядеть. На сей раз он стоял на виду, под уличным фонарем, но сам этот фонарь отбрасывал тень на его лицо и играл роль вуали. Возможно, таковым и было его намерение.

– Но это был именно он?

– Вне всякого сомнения.

– А ваше жена его видела?

– Нет. Я не хотел ее тревожить и ничего ей не сказал. Нас ждала двуколка, и мы тут же уехали.

– Чрезвычайно интересно, – заметил Холмс. – Действия этого человека противоречат здравому смыслу. Он стоит посреди деревенских угодий и под уличным фонарем. С одной стороны, он хочет, чтобы его увидели. С другой – даже не пытается к вам подойти.

– Он подошел ко мне, – откликнулся Карстерс. – На следующий же день; я как раз приехал домой раньше обычного. Мой друг Финч оставался в галерее, он заносил в каталог коллекцию рисунков и гравюр Сэмюэла Скотта. Моя помощь ему не требовалась, к тому же после двух упомянутых встреч мне было не по себе. К Риджуэй-холлу я подъехал около трех часов, и слава богу, потому что этот негодяй собирался постучать в дверь моего дома. Я окликнул его, он обернулся и увидел меня. Тотчас же он кинулся в мою сторону, и я, уверенный, что он собирается меня ударить, даже поднял трость, чтобы защититься. Но насилие в его планы не входило. Он приблизился ко мне вплотную, и впервые я разглядел его лицо: тонкие губы, темные карие глаза, багровый шрам на правой щеке – видимо, след от недавнего пулевого ранения. Он был под воздействием алкоголя – от него пахло спиртным. Он не произнес ни слова, но поднял вверх записку и сунул ее мне в руку. И сразу же убежал – я не успел его остановить.

– А записка? – полюбопытствовал Холмс.

– Она при мне.

Галерист извлек на свет сложенный вчетверо листок бумаги и передал его Холмсу. Тот аккуратно развернул его.

– Передайте, пожалуйста, мою лупу, Ватсон.

Я исполнил просьбу, и он повернулся к Карстерсу:

– Конверта не было?

– Нет.

– Это очень важное обстоятельство. Ну-ка, поглядим…

На страничке было всего пять слов, написанных печатными буквами:

ЦЕРКОВЬ ДЕВЫ МАРИИ, ЗАВТРА, ПОЛДЕНЬ.

– Бумага английская, – заметил Холмс, – даже если сам ваш визитер приезжий. Обратите внимание, Ватсон, – написано печатными буквами. Какова, на ваш взгляд, цель?

– Скрыть собственный почерк, – предположил я.

– Возможно. С другой стороны, этот человек никогда господину Карстерсу не писал и едва ли напишет впредь – зачем ему скрывать свой почерк? Господин Карстерс, записка была сложена, когда вам ее передали?

– Нет. По-моему, нет. Я сам сложил ее позже.

– Что ж, картина проясняется. В записке идет речь о церкви Девы Марии. Надо полагать, она находится в Уимблдоне?

– На Хотхаус-лейн, – ответил Карстерс, – в нескольких минутах ходьбы от моего дома.

– В таком поведении тоже мало логики, как считаете? Человек хочет с вами поговорить. С этой целью он сует вам в руку записку. При этом молчит. Практически не произносит ни слова.

– Мне кажется, он хочет поговорить со мной наедине. Кстати, моя жена Кэтрин вышла из дома буквально через несколько секунд. Она стояла у окна гостиной, которое выходит прямо на подъездную дорожку, и все видела. «Кто это такой?» – спросила она. «Понятия не имею», – был мой ответ. «Чего он хотел?» Я показал ей записку. «Он хочет денег, – сказала она. – Я видела его из окна – настоящий разбойник. На прошлой неделе в полях разбили табор цыгане. Скорее всего, он один из них. Эдмунд, ходить на встречу с ним незачем». – «Не тревожься, дорогая, – сказал я жене, – я и не собираюсь с ним встречаться».

– Жену вы успокоили, – пробормотал Холмс, – а сами в назначенное время пришли в церковь.

– Именно, и положил в карман револьвер. Но этого типа не было. В этой церкви вообще не много прихожан, а тут еще пронизывающий холод. Час я маршировал по плитам перед входом в церковь, потом направился домой. Больше я о нем ничего не слышал, он не появлялся, но я не могу выкинуть его из головы.

– Вы знаете этого человека, – высказал предположение Холмс.

– Да, господин Холмс. Вы попали в точку. Я думаю, что знаю, кто этот человек, хотя, признаюсь откровенно, мне не вполне понятно, на каком основании такой вывод сделали вы.

– Мне это показалось совершенно очевидным, – ответил Холмс. – Вы видели этого человека только три раза. Он назначил вам встречу, но сам же и не пришел. Из вашего описания вовсе не следует, что этот человек представляет для вас угрозу, но вы начали с неприятностей, которые отравляют вам жизнь, а на встречу с этим человеком пошли, вооружившись револьвером. И вы пока не сказали нам, в чем тайный смысл кепки.

– Я знаю, кто он. Знаю, что ему нужно. Меня пугает, что он проследовал за мной в Англию.

– Из Америки?

– Да.

– Господин Карстерс, ваш рассказ чрезвычайно интересен, и, если у вас есть время до начала оперы или если вы готовы пожертвовать увертюрой, мне кажется, вам следует рассказать все с самого начала и до конца. Вы говорили, что год назад ездили в Америку. С человеком в кепке вы встретились там?

– Раньше мы лично не встречались. Но в Америку я приехал из-за него.

– Если позволите, я набью трубку. Не возражаете? Давайте вернемся к началу, и вы расскажете нам, что привело вас на другую сторону Атлантики. Галерист, по моему пониманию, не тот человек, который легко наживает врагов. А вам это явно удалось.

– Согласен. Моего недруга зовут Килан О’Донахью – кажется, все бы отдал, чтобы никогда не слышать этого имени.

Холмс потянулся к персидской тапке, где держал табак, и начал набивать трубку. Эдмунд Карстерс тем временем перевел дыхание, и вот что мы услышали.

Глава 2

Банда в кепках

– Полтора года назад я был представлен довольно необычному человеку, звали его Корнелиус Стилмен, он совершал длительную поездку по Европе и заканчивал ее в Лондоне. Жил он на Восточном побережье Америки и принадлежал к клану так называемых бостонских браминов, то есть входил в число местной знати и аристократии. Он сколотил состояние на шахтах компании «Калумет и Хекла», к тому же вложил средства в железные дороги и телефонные компании. Видимо, в молодые годы он мечтал о карьере художника, и частично его приезд в Европу объяснялся желанием посетить музеи и галереи Парижа, Флоренции, Рима и Лондона.

Подобно многим богатым американцам, господин Стилмен был исполнен чувства гражданской ответственности, что, несомненно, делало ему честь. Он приобрел землю в бостонском районе Бэк-Бей и уже приступил к строительству художественной галереи, которую назвал «Парфенон», планируя заполнить ее самыми замечательными произведениями искусства, купленными во время его путешествий. Я познакомился с ним на одном приеме, и он произвел на меня впечатление человека-вулкана, кипящего энергией и энтузиазмом. В одежде этот американец был достаточно старомоден, носил бороду, а в глазу поблескивал монокль, но он оказался на диво осведомленным человеком, бегло говорящим по-французски и по-итальянски и даже имевшим представление о древнегреческом. Он глубоко разбирался в искусстве, эстетическое начало в нем было очень развито, в итоге он заметно отличался от большинства своих соотечественников. Не нужно подозревать меня в излишнем шовинизме, господин Холмс. Этот человек сам рассказывал мне, как хромает в его стране культурная жизнь, с годами он к такому положению вещей привык: величайшие полотна выставлялись рядом с уродцами, какими-то русалками и карликами. Он видел, как постановке пьесы Шекспира предшествовало выступление канатоходцев и акробатов. Так обстояли дела в Бостоне того времени. В «Парфеноне» все будет иначе, сказал он. Это, как следовало из названия, будет храм искусства и цивилизации.

Я очень обрадовался, когда господин Стилмен согласился посетить мою галерею на Элбмарл-стрит. Мы с господином Финчем провели в его обществе несколько часов, подробно ознакомили его с нашим каталогом, показали последние покупки, сделанные нами на разных аукционах Англии. Короче говоря, он купил у нас работы Ромни, Стаббса и Лоуренса, а также четыре пейзажа Джона Констебла – настоящую гордость нашей коллекции. Это были изображения Озерного края, датированные тысяча восемьсот шестым годом, совершенно не похожие на другие работы этого выдающегося мастера. Они создавали удивительное настроение, в них улавливалась подлинная глубина, и господин Стилмен обещал: эти пейзажи будут выставлены в большом, хорошо освещенном зале, который спроектируют специально для них. Мы выторговали блестящие условия. С учетом происшедшего хочу сказать, что мой банковский счет пополнился кругленькой суммой. Господин Финч заметил, что эта сделка, вне всяких сомнений, наиболее успешная в нашей жизни.

Оставалось доставить картины в Бостон. Мы тщательно их упаковали, поместили в деревянный ящик и отправили «Белой звездой» из Ливерпуля в Нью-Йорк. По велению судьбы мы решили, что передадим картины непосредственно в Бостоне, – это было одно из решений, которые в момент их принятия не кажутся существенными, но потом ты долгое время о них сожалеешь. Именно до Бостона отправлялось судно «Эдвенчерер», но мы опоздали на несколько часов и в итоге поместили драгоценный груз на другой океанский лайнер, плывший до Нью-Йорка. Там груз принял наш агент, толковый молодой человек по имени Джеймс Девой, и отправился с ним до Бостона по железной дороге «Бостон и Олбани» – путешествие длиной в сто девяносто миль. Но добраться до пункта назначения нашим картинам было не суждено.

В то время в Бостоне орудовало несколько банд, главным образом на юге города, в Чарльзтауне и Сомерсвилле. У многих из них были диковинные названия: «Мертвые кролики», «Сорок воров», а сами бандиты были ирландского происхождения. С грустью думаешь о том, что великая страна приняла их с распростертыми объятиями, а они взамен предложили беззаконие и насилие, но дело обстояло именно так, и полиция была не способна остановить их или передать в руки правосудия. Одна из самых активных и опасных групп именовалась «Банда в кепках», заправилами были братья-близнецы Рурк и Килан О’Донахью, родом из Белфаста. Этих двух дьяволов я охарактеризую с особой тщательностью, потому что в моей истории они занимают центральное место.

Эта парочка была неразлучна. При рождении они выглядели совершенно одинаково, но Рурк вырос крупнее брата – квадратные плечи, грудь бочонком, могучие кулаки, которые он был всегда готов пустить в ход. Говорили, что во время карточной игры он забил человека до смерти, а ему едва минуло шестнадцать лет. Килан по контрасту всегда находился в тени брата, он был поменьше и поспокойнее. Собственно, он вообще мало говорил, ходили слухи, что даром речи Бог его обделил. Рурк носил бороду, Килан был чисто выбрит. Оба ходили в кепках, отсюда и название их банды. Было также известно, что у них на руках выколоты инициалы друг друга, и во всех отношениях они были неразделимы.

Что касается других членов банды, их клички говорят сами за себя и хорошо их характеризуют. Фрэнк Келли – Бешеный Пес, Маклин Патрик – Лезвие. Еще один был известен как Привидение и внушал окружающим ужас, подобно любому сверхъестественному существу. Сфера их деятельности включала в себя все мыслимые виды уличных преступлений: разбой, грабеж, а также покровительство. При этом бостонская беднота относилась к ним с большим почтением и не понимала очевидного: эти мерзавцы были гнойным нарывом на теле общества. Это были отщепенцы, которые плевать хотели на и без того далекие от совершенства законы. Вам, разумеется, известно, что близнецы занимают особое место в мифологии со времен рассвета цивилизации. Есть Ромул и Рем, Аполлон и Артемида, а Кастор и Поллукс обрели бессмертие на звездном небе в созвездии Близнецы. Некая аура окружала и братьев О’Донахью. Среди простого народа бытовало убеждение, что их не поймают никогда, что абсолютно все сойдет им с рук.

Когда я отсылал картины в Саутгемптоне, о «Банде в кепках» я не знал ничего, вообще никогда о них не слышал, но именно в это время кто-то сообщил бандитам: через несколько дней американская компания по производству банковских билетов будет перевозить много денег в Массачусетский первый национальный банк – из Нью-Йорка в Бостон. Сумма якобы составляла сто тысяч долларов, а повезут деньги по железной дороге «Бостон и Олбани». Кто-то говорил, что операцию по ограблению поезда задумал Рурк. Другие считали, что из двух братьев мозгом был именно Килан. Так или иначе, они решили напасть на поезд, когда он будет еще в пути, и освободить его от денежной массы.

Попытки грабить поезда все еще предпринимались на западных границах Америки – в Калифорнии и Аризоне, – но провернуть подобное на более развитом Восточном побережье было практически немыслимо, поэтому в поезде, который отправился с Центрального вокзала в Нью-Йорке, был всего один вооруженный охранник – в почтовом вагоне. Банкноты находились в сейфе. А картины – надо же, чтобы так не повезло! – были тут же, рядом, в своем деревянном ящике. Наш агент Джеймс Девой ехал в вагоне второго класса. К своим обязанностям он всегда относился добросовестно и расположился как можно ближе к почтовому вагону.

Для захвата «Банда в кепках» выбрала участок пути неподалеку от Питсфилда. Здесь, перед мостом через реку Коннектикут, поезд преодолевает довольно крутой подъем. Он заезжает в туннель длиной две тысячи футов, и на выезде по правилам железной дороги машинист обязан проверить тормоза. Поэтому поезд в этом месте шел очень медленно, и братья О’Донахью без особого труда спрыгнули на крышу одного из вагонов. Оттуда они перелезли через тендер и, к изумлению машиниста и его помощника, внезапно появились в машинном отделении с оружием в руках.

Они велели остановить поезд на лесной просеке. Со всех сторон их окружали высокие белые сосны – природная ширма, под прикрытием которой они могли легко совершить свое преступление. Келли, Маклин и другие бандиты ждали наготове с лошадьми и с динамитом, который похитили где-то на стройплощадке. Все они были вооружены. Когда поезд остановился, Рурк ударил машиниста рукояткой револьвера по голове и оглушил его. Килан молча достал веревку и привязал помощника к металлической опоре. Тем временем остальные бандиты ворвались в поезд. Они велели пассажирам оставаться на местах, а сами двинулись к почтовому вагону, намереваясь взорвать его дверь.

Джеймс Девой все это видел и пришел в ужас от возможных последствий. Видимо, он догадался, что грабителей интересуют отнюдь не полотна Констебла. В конце концов, об их существовании знало всего несколько человек, и, даже если бы у бандитов хватило мозгов или образования, чтобы опознать работы великого мастера, они просто не нашли бы желающих эти картины купить. Остальные пассажиры сидели тихо и смирно, а Девой встал со своего места и пошел к бандитам на переговоры. По крайней мере, я полагаю, что его намерение было именно таковым. Но не успел он открыть рот, как Рурк О’Донахью обернулся и застрелил беднягу на месте. Бандит всадил три пули Девою в грудь, тот рухнул на пол и нашел свое последнее упокоение в луже собственной крови.

Находившийся в почтовом вагоне охранник услышал выстрелы. Могу себе представить, какой ужас он испытал, когда понял, что по ту сторону двери орудуют бандиты. Может быть, он открыл бы дверь по их требованию? Нам этого никогда не узнать. Через минуту прогремел мощный взрыв, и вся стена почтового вагона разлетелась на части. Охранник погиб на месте. Доступ к сейфу с деньгами был открыт.

Второго, куда более скромного взрыва, хватило на то, чтобы открыть сейф, – и злоумышленники обнаружили, что им дали ложную информацию. В Массачусетский первый национальный банк было послано всего две тысячи долларов; возможно, для этих бродяг и такие деньги – целое состояние, но сумма была гораздо меньше той, на которую они рассчитывали. Но они все равно схватили банкноты с радостными воплями, нимало не заботясь о том, что оставили после себя два трупа, и не представляя, что их взрывы уничтожили четыре полотна, которые стоили в двадцать раз больше похищенной ими суммы. Эти, да и другие погибшие картины – невосполнимая потеря для британского искусства. Я постоянно напоминаю себе, что во время этого налета погиб замечательный и исполнительный молодой человек, но, как ни стыдно мне в этом признаться, потерю картин я оплакиваю в неменьшей степени.

Мой друг Финч и я были потрясены, когда узнали о случившемся. Поначалу дело нам представили так, что картины похищены, и такой вариант был бы более предпочтительным, потому что этими работами мог бы насладиться хоть кто-то и всегда оставалась возможность украденное вернуть. Надо же, чтобы налет произошел столь не вовремя, и до какой степени вандализма доходят люди ради пачки банкнот! Вот когда мы горько пожалели, что выбрали не тот маршрут, – получается, во всем виноваты мы сами! Беспокоили нас и финансовые соображения. Господин Стилмен внес за картины большой аванс, но по контракту мы целиком несли за них ответственность вплоть до передачи их ему в руки. Счастье, что мы застраховали отгрузку на Лондонском страховом рынке Ллойда, – в противном случае нас ждало разорение, ведь в конце концов аванс пришлось бы вернуть. Еще одно неудобное обстоятельство – семья Джеймса Девоя. Я выяснил, что у него остались жена и маленький ребенок. Кто-то должен был о них позаботиться.

Именно по этим причинам я решил отправиться в Америку и отбыл из Англии без промедления. Моим первым пунктом назначения был Нью-Йорк. Там я встретился с госпожой Девой и обещал ей определенную компенсацию. Ее сыну было девять лет – более милого и симпатичного ребенка трудно себе представить. Потом я перебрался в Бостон, а оттуда в Провиденс, где Корнелиус Стилмен воздвиг себе летнюю резиденцию. Надо сказать, что хоть я и провел в его обществе достаточно много часов, но все равно не был готов к зрелищу, которое открылось перед моими глазами. Шепердс-Пойнт оказался гигантским сооружением – наподобие французского замка, – построенным известным архитектором Ричардом Моррисом Хантом. Одни сады простирались на тридцать гектаров, а интерьер дома говорил об изобилии, охватить которое мое воображение было не в силах. Сам Стилмен настоял на том, чтобы устроить мне экскурсию по дому, и я едва ли когда-нибудь ее забуду. Великолепная деревянная лестница, занимавшая господствующее положение в большом зале, библиотека на пять тысяч томов, комплект шахмат, когда-то принадлежавших Фридриху Великому, часовня со старинным органом, на котором играл Пёрселл. К тому времени как мы добрались до подвального этажа, где был плавательный бассейн и площадка для игры в боулинг, я изрядно подустал. А живопись! Я отметил работы Тициана, Рембрандта и Веласкеса, а мы еще не добрались до гостиной. Я разглядывал всю эту роскошь, несметные богатства хозяина дома, и вдруг в голову мне пришла идея.

Вечером во время ужина – мы сидели за гигантским средневековым столом для приемов, обслуживал нас чернокожий слуга, одетый, я бы сказал, по-колониальному, – я заговорил о госпоже Девой и ее сыне. Стилмен заверил меня: хоть они и не живут в Бостоне, отцы города по его просьбе о них позаботятся. Вдохновленный его ответом, я перешел к «Банде в кепках» и спросил, можно ли с его помощью призвать их к ответственности – ведь пока бостонская полиция не сильно продвинулась в этом деле. Возможно ли, спросил я, предложить значительное вознаграждение тому, кто укажет, где они находятся, а также нанять частных детективов, чтобы они задержали бандитов от нашего имени. Так мы отомстим им за убийство Джеймса Девоя, а заодно и накажем за утрату пейзажей Констебла.

Стилмен ухватился за мое предложение с энтузиазмом.

– Вы правы, Карстерс! – воскликнул он, с грохотом стукнув кулаком по столу. – Именно так мы и поступим. Эти подонки надолго запомнят день, когда они вздумали прищемить хвост Корнелиусу Стилмену!

Это не была его обычная манера выражаться, но мы к тому времени успели разделаться с бутылкой тончайшего кларета и принялись за портвейн, и господин Стилмен был в необычно приподнятом настроении. Он с настойчивостью заявил, что полностью оплатит расходы на детективов и само вознаграждение, хотя я был готов внести определенную долю. Мы пожали друг другу руки, и он предложил мне остаться у него, пока будут приняты все необходимые меры, – это приглашение я с радостью принял. Искусство – это моя жизнь как коллекционера и галериста. А в летней резиденции Стилмена было столько сокровищ, что состояние транса было мне обеспечено на несколько месяцев.

Но события пошли более короткой дорогой. Господин Стилмен обратился в агентство Пинкертона и нанял человека по имени Билл Макпарленд. На встречу с ним был приглашен и я… Стилмен относился к типу людей, которые все должны сделать сами и на свой манер. При этом его репутация со всей очевидностью говорила, что он выдающийся исследователь и не успокоится, пока «Банда в кепках» не окажется в его руках. В то же время в рекламном приложении к «Бостон дейли» было помещено объявление: награда в сто долларов – немалая сумма – за информацию, которая приведет к аресту Рурка и Килана О’Донахью и всех остальных, связанных с совершенным преступлением. Мне было приятно, что под объявлением рядом со своим именем господин Стилмен поставил мое, хотя все финансовые затраты взял на себя он.

Следующие недели я провел в Шепердс-Пойнте и в самом Бостоне, удивительно красивом и быстро растущем городе. Несколько раз я съездил в Нью-Йорк и с удовольствием провел какое-то время в Метрополитен-музее – в этом не очень удачном с архитектурной точки зрения здании содержалась великолепная коллекция. Я также навестил госпожу Девой и ее сына. Именно в Нью-Йорке я получил телеграмму от Стилмена с просьбой срочно вернуться. Объявление о вознаграждении сработало. Макпарленд получил нужные сведения. Кольцо вокруг «Банды в кепках» было готово сомкнуться.

Я сразу же вернулся и снял номер в гостинице на Скул-стрит. Вечером туда приехал Корнелиус Стилмен и рассказал, что произошло.

Сведения поступили от владельца пивной – в Америке их называют салунами – в Саут-Энде, не слишком благополучном районе Бостона, где нашли себе пристанище эмигранты из Ирландии. Близнецы О’Донахью ютились в узком многоквартирном доме неподалеку от Чарльз-Ривер – мрачном и убогом трехэтажном сооружении с десятком прижавшихся друг к другу комнат, без прихожих, всего с одним туалетом на каждом этаже. Прямо по коридорам текли сточные воды, и зловонный запах перебивали лишь сотни печурок, в которых сжигали уголь. Жуткий притон – вечно орут дети, бузят пьяные мужчины, что-то бормочут полубезумные женщины. Сзади была наспех сколоченная деревянная пристройка с вкраплениями из кирпича, ее-то и облюбовали близнецы. У Килана была отдельная комната. Рурк делил другую с двумя членами банды. Остальные «кепки» занимали третью комнату.

Деньги, похищенные из поезда, давно исчезли – бандиты спустили их на спиртное, просадили в карты. Когда солнце в тот вечер близилось к закату, все они сидели, сгрудившись у печи, и, как обычно, потягивали джин и играли в карты. Караульного не было. Зачем? Соседи сунуться к ним никогда не осмелятся, а бостонская полиция к похищению двух тысяч долларов давно потеряла интерес. Поэтому они даже не думали о приближении Макпарленда с десятком вооруженных человек, которые быстро окружили здание.

Пинкертоновцам велели взять бандитов живыми, если удастся, – Стилмен надеялся предать их суду, к тому же в непосредственной близости было много невинных людей, и беспорядочной пальбы хотелось бы по возможности избежать. Приведя своих людей в состояние полной готовности, Макпарленд взял припасенный громкоговоритель и предложил бандитам сдаться. Но его ждало разочарование – «Банда в кепках», недолго думая, открыла яростный огонь. Да, близнецы позволили застать себя врасплох, но сдаваться без боя не собирались – и море свинца выплеснулось на улицу, пули летели не только из окон, но и сквозь дыры в самих стенах. Двоих пинкертоновцев подстрелили, ранение получил и сам Макпарленд, но остальные не спасовали и разрядили в здание шестизарядные обоймы своих револьверов. Сотни пуль прошибли хлипкую древесину – трудно себе представить, что творилось внутри. Никакой защиты не было. Укрыться было негде.

Когда все было кончено, в задымленной пристройке представители закона нашли пять мужских трупов, истерзанных пулями в клочья. Одному бандиту удалось бежать. Поначалу такое показалось невозможным, но осведомитель господина Макпарленда заверил его: вся шайка была в сборе и ответный огонь вели шесть человек. Комнату тщательно обследовали – и разгадка была найдена. Одна половица не была прибита гвоздями. Ее отодвинули – и открылся узкий дренажный водосток, который тек под поверхностью земли и уходил прямо в реку. Через него Килан О’Донахью и сбежал, хотя задача перед ним стояла дьявольски трудная. Правильнее будет сказать не «сбежал», а «уполз», потому что в этой трубе мог поместиться разве что ребенок, и никто из агентов Пинкертона туда лезть не решился. Макпарленд повел своих людей вдоль реки, но к тому времени наступила кромешная тьма, и он знал: поиски ни к чему не приведут. «Банда в кепках» была уничтожена, но одному из ее главарей удалось спастись.

Все это мне рассказал Корнелиус Стилмен в тот вечер в гостиничном номере, но история на этом, увы, не кончается.

Я остался в Бостоне еще на неделю, частично в надежде, что Килана О’Донахью найдут. На самом деле в душе возникло легкое беспокойство. Возможно, оно жило во мне с самого начала, но только теперь я осознал его в полной мере. Речь идет о проклятом объявлении, ранее мною упомянутом, – под ним стояло мое имя. Стилмен сделал достоянием гласности тот факт, что я имею отношение к вознаграждению и к «ударной группе», которая занялась поимкой «Банды в кепках». Поначалу я, исполненный чувства общественного долга, был ему за это благодарен, пожалуй, даже почитал за честь быть упомянутым рядом с этой выдающейся личностью. Но теперь я понял: один близнец убит, а другой гуляет на свободе! Я прекрасная мишень для мести, особенно в районе, где самые жуткие преступники могут рассчитывать на поддержку множества друзей и почитателей. Я с опаской входил в гостиницу и выходил из нее. В неблагополучные районы города старался не соваться, по вечерам сидел в номере.

Килана О’Донахью не поймали, и даже высказывались сомнения: а жив ли он? Ведь он мог получить ранения и скончаться от потери крови где-нибудь под землей, подобно крысе. Вполне мог и утонуть. Ко времени нашей последней встречи Стилмен, несомненно, убедил себя, что Килана все-таки нашла смерть, – впрочем, Стилмен из тех, кто не любит признавать себя побежденным. Я обратился в судоходную компанию «Кьюнард» и заказал билет в Англию на «Каталонию». К сожалению, попрощаться с госпожой Девой и ее сыном не удалось: времени на поездку в Нью-Йорк уже не было. Я вышел из гостиницы. Хорошо помню, что фактически уже ступил на трап судна, когда услышал свежие новости. Их прокричал мальчишка-газетчик, да они и сами кричали с первой страницы.

Корнелиус Стилмен был застрелен у себя дома, в Провиденсе, он гулял среди роз по саду. Трясущимися руками я взял экземпляр газеты и прочитал: убийство произошло накануне, люди видели, как с места преступления убегал молодой человек в твидовом пиджаке, шарфе и кепке. Его уже ищут и будут искать по всей Новой Англии, потому что убитый – бостонский брамин, и будет сделано все, чтобы преступнику было воздано по заслугам. По сообщению полиции, в поисках ей помогал Билл Макпарленд, и в этом была своя ирония, ибо за день до смерти Стилмена эти двое разругались. Стилмен оставил у себя половину предназначенного пинкертоновцам гонорара – работа будет считаться выполненной, когда найдут последнее тело. А оказалось, что тело это преспокойно ходит по улицам, – личность убийцы не вызывала ни малейших сомнений.

Я прочитал статью и взошел на судно. Отправился прямиком в свою каюту и не выходил из нее до шести вечера – в это время «Каталония», издав мощный посвист, отшвартовалась от причала и направилась в открытое море. Только тогда я вышел на палубу и попрощался с Бостоном, он становился все меньше, потом совсем исчез. Я уплывал, испытывая глубочайшее облегчение.

Вот, господа, мой вам рассказ о пропавших полотнах Констебла и моей поездке в Америку. Безусловно, я рассказал о случившемся моему партнеру господину Финчу, а также моей жене. Но больше – никому. Эта история случилась год с лишним назад. Вплоть до появления человека в кепке у моего дома в Уимблдоне я надеялся – и молил Бога, – что вспоминать о ней мне больше не придется.

Холмс докурил трубку задолго до того, как галерист завершил свое повествование, и слушал, сцепив перед собой длинные пальцы с выражением высшей сосредоточенности на лице. Повисла долгая пауза. Уголек в камине свалился вниз, и вспыхнул костерок. Эти звуки словно пробудили Холмса от сна.

– Какую оперу вы собирались сегодня слушать? – спросил он.

Этого вопроса я ожидал меньше всего. В свете рассказанного он представлялся на редкость пустячным, и я даже подумал, что Холмс намеренно позволил себе грубость.

Видимо, Эдмунду Карстерсу тоже так показалось. Он чуть подался назад, перевел взгляд на меня, снова посмотрел на Холмса.

– Мой рассказ не произвел на вас никакого впечатления? – спросил он.

– Наоборот, я слушал его с возрастающим интересом и хочу поздравить вас – ясность и точное изображение деталей очень пришлись мне по душе.

– А человек в кепке…

– Вы, наверное, полагаете, что это Килан О’Донахью и он приехал в Англию, чтобы вам отомстить?

– У вас есть другое объяснение?

– С ходу могу предложить не меньше полудюжины. Меня всегда поражало, что истолковать цепь событий можно совершенно по-разному, пока не будут собраны исключающие такие толкования улики, да и тогда следует быть очень осторожным с выводами. В нашем с вами случае вполне возможно, что этот молодой человек пересек Атлантику и добрался до вашего дома в Уимблдоне. Но возникает вопрос: почему это путешествие он совершил через год после описанных вами событий? С какой целью пригласил вас на встречу в церковь Девы Марии? Он ведь мог застрелить вас при первой встрече, будь его намерение именно таковым. Еще более странно, что на назначенную им же встречу он не пришел.

– Он пытается меня терроризировать.

– И делает это вполне успешно.

– Вы правы. – Карстерс склонил голову. – Вы хотите сказать, что не можете мне помочь, господин Холмс?

– На данном этапе не вижу, какие полезные действия я могу предпринять. Ваш непрошеный гость, кем бы он ни был, не оставил никаких следов своего местопребывания. С другой стороны, если он вновь появится, я буду рад оказать вам любую посильную помощь. Напоследок хочу сказать вам вот что, господин Карстерс. Идите в оперу в спокойном состоянии духа. Я не верю, что этот человек хочет вам как-то навредить.

Но Холмс оказался не прав. Именно об этом свидетельствовали события следующего дня. Человек в кепке нанес новый удар.

Глава 3

В Риджуэй-холле

На следующее утро, когда мы завтракали, принесли телеграмму.

ВЕЧЕРОМ О’ДОНАХЬЮ ПРИХОДИЛ СНОВА. МОЙ СЕЙФ ВЗЛОМАН, Я ВЫЗВАЛ ПОЛИЦИЮ. ВЫ МОЖЕТЕ ПРИЕХАТЬ?

Ниже стояла подпись: «Эдмунд Карстерс».

– Что об этом думаете, Ватсон? – спросил Холмс, бросив газету на стол.

– Что он вернулся раньше, чем вы предполагали, – ответил я.

– Отнюдь. Чего-то подобного я как раз и ждал. С самого начала мне показалось, что так называемого человека в кепке Риджуэй-холл интересует гораздо больше, чем его хозяин.

– Вы ожидали, что будет ограбление? – произнес я, чуть запнувшись. – Но, Холмс, почему вы не предупредили господина Карстерса? По крайней мере, могли на такую вероятность намекнуть.

– Вы слышали, Ватсон, что я вчера сказал. Без дальнейших улик я бессилен. Но теперь наш незваный гость самым великодушным образом решил нам помочь. Скорее всего, он проник в дом через окно. В таком случае он прошел по лужайке, остановился в цветочной клумбе, наследил на ковре. Это позволит нам определить как минимум его рост, вес, профессию и особенности походки, если таковые имеются. Возможно, он был так любезен, что обронил какой-нибудь предмет или случайно что-то позабыл. Если он забрал драгоценности, от них надо будет избавиться. Если деньги – об этом тоже станет известно. Он обязательно оставит след, который мы сможем взять. Вы не передадите мармелад? В Уимблдон идет много поездов. Вы составите мне компанию?

– Конечно, Холмс. Лучше занятия и не придумать.

– Отлично. Иногда я спрашиваю себя: где взять энергию на очередное расследование? Но в данном случае стимул очевиден: со временем обществу станет известно все до малейших подробностей.

Я давно привык к подобной браваде – она просто означала, что мой друг пребывает в хорошем расположении духа, – поэтому пикироваться с ним не стал. Холмс докурил утреннюю трубку, мы надели верхнюю одежду и вышли из дому. Расстояние до Уимблдона было невелико, но мы приехали ближе к одиннадцати, и у меня даже возникли опасения, что господин Карстерс потерял надежду нас дождаться.

С первого взгляда Риджуэй-холл показался мне эдакой шкатулкой для хранения драгоценностей, то бишь произведений искусства, – внутри коллекционер наверняка разместил множество бесценных шедевров. Двое ворот, по одной паре с каждой стороны, выходили в общественный переулок, подъездная дорожка в форме подковы из гравия огибала ухоженную лужайку и вела прямо к входной двери. Ворота были обрамлены декоративными пилястрами, опиравшимися на каменных львов, каждый из которых сидел с поднятой лапой, как бы предупреждая посетителей хорошенько подумать, прежде чем войти в дом. Между львами шел невысокий простенок. Сам дом находился чуть в глубине. Я бы назвал его виллой, построенной в классическом георгианском стиле, это был идеальный квадрат белого цвета с изящными окнами, расположенными симметрично по обе стороны от входа. Симметрия распространялась и на деревья, среди которых было много замечательных экземпляров, но посаженных так, что одна сторона сада фактически зеркально отражала другую. Неожиданно общую упорядоченную картину портил итальянский фонтан, прекрасный сам по себе, с играющими купидонами и дельфинами из камня, а на тонком слое льда поигрывало лучами солнце, – он был немного смещен в сторону. Так и хотелось поднять его и передвинуть фута на три влево.

Оказалось, что полиция уже успела приехать и уехать. Дверь нам открыл хорошо одетый дворецкий мрачного вида. Он провел нас по широкому коридору, по обе стороны которого были комнаты, стены сплошь увешаны картинами, гравюрами, старинными зеркалами и гобеленами. На столике с искривленными ножками стояла скульптура: мальчик-пастушок опирается на посох. В дальнем углу – высокие старинные часы в белой позолоченной оправе, их мягкое тиканье эхом разносилось по всему дому. Дворецкий провел нас в гостиную, где мы застали Карстерса – он сидел на кушетке и беседовал с дамой на несколько лет моложе его. На нем был черный сюртук, серебристый жилет, кожаные туфли. Длинные волосы аккуратно зачесаны назад. Глядя на него, можно было предположить, что он только что проиграл партию в бридж – никакие более драматические события по его внешнему облику не угадывались. Но, увидев нас, он тут же вскочил с места.

– Ага! Вы все-таки приехали! Вчера вы сказали, что у меня нет причин опасаться человека, которого я считаю Киланом О’Донахью. Но этой же ночью он вломился ко мне в дом. Вскрыл сейф и забрал оттуда пятьдесят фунтов и драгоценности. Жена очень чутко спит, и она спугнула его в разгар пиршества. А если бы нет? Кто знает, каким был бы его следующий шаг?

Я внимательно посмотрел на даму, что сидела рядом с ним. Маленького роста, очень привлекательная особа лет тридцати, в глаза бросались поразительно подвижное и умное лицо и осанка уверенного в себе человека. Белокурые волосы собраны сзади в пучок, прическа добавляла ей изящества и женственности. Хотя утро ее было наполнено тревогой, я понял, что она наделена чувством юмора, он угадывался в ее глазах – необычная смесь голубого с зеленым, – а краешки губ то и дело озарялись лучиком улыбки. Щекам были не чужды веснушки. Платье простое, с длинными рукавами, без каких-либо украшений или тесьмы. На шее жемчужное ожерелье. Что-то в ней почти сразу же напомнило мне мою собственную жену, мою дорогую Мэри. Она еще и слова не произнесла, а я уже почувствовал, что они схожи и внутренним обликом: природная независимость вкупе с обостренным чувством долга по отношению к человеку, которого она избрала в мужья.

– Для начала представьте нас, – попросил Холмс.

– Разумеется. Это моя жена Кэтрин.

– Вы, должно быть, господин Шерлок Холмс. Большое спасибо, что так быстро откликнулись на нашу телеграмму. Это я попросила Эдмунда ее послать. Сказала, что вы обязательно приедете.

– Как я понимаю, с вами произошла не самая приятная история, – посочувствовал Холмс.

– Вы правы. Все было именно так, как только что сказал муж. Ночью я проснулась, посмотрела на часы – двадцать минут четвертого. В окно светила полная луна. Я поначалу решила, что меня разбудила какая-то птица, может быть сова, но тут услышала другой звук откуда-то из дома и поняла, что ошибаюсь. Я поднялась с постели, накинула халат и спустилась вниз.

– Опрометчивый поступок, дорогая, – вмешался Карстерс. – Ты могла пострадать.

– Но я же не думала, что мне угрожает опасность. По правде говоря, мне и в голову не пришло, что в доме может быть чужой. Я думала, это кто-то из Кирби или даже Патрик. Я этому парню не вполне доверяю, если честно. Короче, я мельком оглядела гостиную. Там было все как обычно. Потом, сама не знаю почему, решила заглянуть в кабинет.

– Света с вами не было? – спросил Холмс.

– Нет. Луна светила достаточно ярко. Я открыла дверь и увидела фигуру, силуэт на подоконнике, руки чем-то заняты. Он тоже меня увидел – мы застыли, глядя друг на друга, между нами простирался ковер. Я была так потрясена, что даже не закричала. Потом он просто вывалился в окно, упал на траву, и в эту секунду мое оцепенение прошло. Я вскрикнула, подняла тревогу.

– Мы сейчас же обследуем сейф и кабинет, – пообещал Холмс. – Но прежде, госпожа Карстерс, хочу сказать, что акцент выдает в вас американку. Давно ли вы замужем?

– Мы с Эдмундом состоим в браке почти полтора года.

– Мне следовало бы сразу рассказать вам, как я встретился с Кэтрин, – произнес Карстерс. – Потому что тут есть непосредственная связь с моим вчерашним повествованием. Я не упомянул об этом по простой причине – решил, что это не имеет значения.

– Значение имеет все, – возразил Холмс. – Я часто сталкиваюсь с тем, что наименее заметный эпизод дела оказывается самым существенным.

– Мы познакомились на «Каталонии» в тот самый день, когда это судно вышло из Бостона, – объяснила Кэтрин Карстерс. Она подалась вперед и взяла мужа за руку. – Я путешествовала одна, если не считать девушку, которую я пригласила к себе в компаньонки. Эдмунда я заметила во время посадки и сразу же поняла: с ним случилось что-то жуткое. Это было ясно по его лицу, по страху в глазах. Вечером мы виделись мельком на палубе. Мы оба путешествовали в одиночку. Судьба распорядилась так, что во время ужина мы оказались за одним столом.

– Не представляю, как бы я перенес плавание через Атлантику, не окажись рядом Кэтрин, – продолжил Карстерс. – Нервы у меня не самые крепкие, и потеря картин, смерть Корнелиуса Стилмена, кошмарная пальба… для меня это был явный перебор. Я был не в себе, меня колотила лихорадка. Но Кэтрин с самого начала проявила обо мне заботу, и чем дальше мы отплывали от берегов Америки, тем крепче становились мои к Кэтрин чувства. Надо сказать, господин Холмс, что идея любви с первого взгляда всегда вызывала у меня усмешку. Я мог читать о такой любви в бульварных романах, но никогда в нее не верил. Но именно она меня и настигла. Ко времени прибытия в Англию я знал: я встретил женщину, с которой хочу быть до конца жизни.

– А позвольте спросить, с какой целью отправлялись в Англию вы? – спросил Холмс, поворачиваясь к супруге.

– Я была в недолгом браке в Чикаго, господин Холмс. Муж занимался недвижимостью, он был уважаемым бизнесменом и регулярно ходил в церковь, но при этом ко мне по-настоящему добрым не был никогда. Он обладал жутким нравом, и порой я просто боялась за свою безопасность. Друзей у меня было не много, и он делал все, чтобы число их не увеличивалось. В последние месяцы нашего брака он фактически заточил меня в доме, может быть опасался, что я расскажу о нем всю правду. А потом он внезапно заболел туберкулезом и скончался. Увы, дом и основная часть состояния отошли его двум сестрам. Я осталась почти без денег, без друзей. Причин, по которым я желала бы остаться в Америке, просто не было. И я решила уехать. Сказала себе: поеду в Англию и начну все сначала. – Она опустила взор и добавила с выражением кротости на лице: – Я не рассчитывала, что попаду в Англию так скоро и найду счастье, какого так долго недоставало в моей жизни.

В коридоре пробили часы. Холмс живо поднялся с места, лицо освещала улыбка. Я видел, что он собран, энергичен и рвется в бой, – я знал его таким очень хорошо.

– Время не ждет! – воскликнул он. – Надо осмотреть сейф и комнату, где он стоит. Вы сказали, что на «Каталонии» были с компаньонкой?

– Я наняла ее в Бостоне, раньше мы не встречались. Вскоре после нашего приезда в Англию мы расстались.

– Вы говорите, что украдены пятьдесят фунтов. В общем и целом сумма невелика. Посмотрим, оставил ли вор для нас следы.

Но прежде, чем он успел заняться делом, в комнату вошла еще одна женщина, и я сразу понял: она, хотя и жила в этом доме, отличалась от Кэтрин Карстерс в максимально возможной степени. Малоинтересная, неулыбчивая, одета в серое, темные волосы пучком уложены на затылке. На груди серебряный крестик, руки сплетены, как во время молитвы. Темные глаза, бледная кожа и форма губ подсказали мне – это родственница Карстерса, но в ней не было его театральности, скорее она напоминала суфлера, чья доля – стоять в тени и ждать, когда актер на сцене забудет свой текст.

– Ну, что теперь? – строго спросила она. – Сначала ко мне в комнату приходят полицейские и задают дурацкие вопросы, на которые у меня не может быть ответа. Этого мало? Теперь в нашу личную жизнь должен вмешиваться весь мир?

– Это господин Шерлок Холмс, Элиза, – чуть замявшись, представил Холмса Карстерс. – Я тебе говорил, что вчера обращался к нему за советом.

– И каков результат? Он ничем не может помочь – так тебе было сказано. Отличный совет, Эдмунд, лучше не бывает. Нас всех могли убить прямо во сне.

Карстерс посмотрел на нее – любовь в его взгляде слилась с раздражением.

– Это моя сестра Элиза, – сказал он.

– Вы живете в этом доме? – спросил ее Холмс.

– Меня здесь терпят, – последовал ответ. – У меня комната на чердаке, где я предоставлена сама себе, и всех это устраивает. Физически я здесь, но членом семьи не являюсь. С тем же успехом можете говорить с прислугой.

– Элиза, вы же знаете, что это не так, – вмешалась госпожа Карстерс.

Холмс повернулся к Карстерсу:

– Расскажите, если возможно, много ли народу находится в доме.

– Помимо меня и Кэтрин верхний этаж действительно занимает Элиза. Есть Кирби, это наш дворецкий, он же мастер на все руки. Дверь вам открыл именно он. Его жена – наша экономка, они живут внизу. К ним из Ирландии недавно приехал племянник, Патрик, он выполняет отдельные поручения, еще есть судомойка, Элси. К тому же мы держим кучера и конюха, но они живут в деревне.

– Большое у вас хозяйство и беспокойное, – заметил Холмс. – Но мы собирались осмотреть сейф.

Элиза Карстерс осталась на месте. Все остальные вышли из гостиной и проследовали по коридору в кабинет Карстерса, в тыльную часть здания. Окна кабинета выходили в сад, на некотором отдалении находился декоративный пруд. Кабинет оказался удобной, хорошо спланированной комнатой: стол между двумя окнами, бархатные занавеси, добротный камин, на стенах несколько пейзажей (по ярким тонам и почти поспешно сделанным мазкам я понял, что это работы импрессионистов, упоминавшихся Карстерсом). Сейф, достаточно внушительного вида, обосновался в углу. Он был открыт.

– В таком виде вы его застали? – спросил Холмс.

– Его осмотрела полиция, – ответил Карстерс. – Но я решил, что лучше оставить его открытым до вашего приезда.

– Правильно. – Холмс глянул на сейф. – У кого есть ключ? Насколько я понимаю, сейф не взломан, стало быть, его открыли ключом, – заключил он.

– Ключ всего один, и он всегда у меня. Впрочем, полгода назад я попросил Кирби сделать дубликат. Кэтрин держит в сейфе свои драгоценности, и когда меня нет – я ведь езжу на аукционы по всей стране, а бывает и в Европу, – ей нужен свой ключ от сейфа.

Госпожа Карстерс вошла в кабинет следом за нами и сейчас стояла у стола. Она свела руки вместе и сказала:

– Я его потеряла.

– Когда это было?

– Точно не скажу, господин Холмс. Месяц назад, а то и больше. Мы с Эдмундом это уже обсуждали. Я хотела открыть сейф несколько недель назад и не смогла найти ключ. В последний раз я им пользовалась на мой день рождения, в августе. Куда он девался, понятия не имею. Вообще-то, я человек аккуратный.

– А его могли украсть?

– Обычно я держу его в ящичке прикроватного комода. В спальню, кроме слуг, никто не заходит. Насколько я знаю, из дома ключ никто не выносил.

Холмс повернулся к Карстерсу:

– Вы не поменяли сейф.

– Все время хотел это сделать. Но как-то решил, что, если ключ и выпал в саду или даже в деревне, никто не будет знать, какую дверь он открывает. Более вероятно, что он затерялся где-то среди вещей жены, а раз так, в чужие руки он едва ли попадет. В общем, не могу сказать с уверенностью, что сейф открыли ключом жены. Ведь Кирби вполне мог сделать еще один.

– Он с вами давно?

– Шесть лет.

– У вас нет оснований жаловаться на него?

– Ни малейших.

– А его племянник Патрик? Ваша жена говорит, что не сильно ему доверяет.

– Жена его недолюбливает, потому что он бывает нагловат, а порой и плутоват. Он живет у нас всего несколько месяцев, и мы взяли его по просьбе миссис Кирби, она просила нас помочь ему с работой. Она поручилась за него, и оснований обвинять его в бесчестности у меня нет.

Холмс извлек на свет лупу и стал разглядывать сейф, обращая особое внимание на замок.

– Вы говорите, что пропали кое-какие драгоценности, – сказал он. – Вашей жены?

– Нет. Речь идет о сапфировом ожерелье, оно принадлежало моей покойной матери. Три нитки сапфиров в золотой оправе. Едва ли это ожерелье представляет финансовую ценность для грабителя, но для меня это воспоминание о матери. Она жила с нами вплоть до последнего времени, но вдруг… – Он смолк, к нему подошла жена и положила руку ему на запястье. – Произошел несчастный случай, господин Холмс. В ее спальне был газовый свет. Каким-то образом пламя погасло, и она умерла во сне от удушья.

– Ей было много лет?

– Шестьдесят девять. Она всегда спала с закрытым окном, даже летом. Будь окно открыто, она осталась бы в живых.

Холмс отошел от сейфа и приблизился к окну, я последовал за ним. Он внимательно осмотрел подоконник, оконные створки и раму. По привычке свои наблюдения он произносил вслух – не обязательно для того, чтобы поделиться ими со мной.

– Ставен нет, – начал он. – Окно закрывается на задвижку, расположено невысоко над землей. Видимо, раму взломали снаружи. Дерево расщеплено, скорее всего, отсюда и звук, услышанный госпожой Карстерс. – Он произвел в уме какие-то подсчеты. – Если возможно, я бы поговорил с Кирби. А потом прогулялся бы по саду, хотя местная полиция наверняка вытоптала все, что могло бы дать нам ключ к происшедшему. Они поделились с вами результатами своего расследования?

– Незадолго до вашего приезда инспектор Лестрейд вернулся в дом и вкратце сообщил нам…

– Что? Лестрейд? Здесь был Лестрейд?

– Да. Не знаю, господин Холмс, какого вы о нем мнения, но мне показалось, что он действовал весьма старательно и деловито. Он уже выяснил, что человек с американским акцентом сел в первый поезд из Уимблдона до Лондонского моста в пять часов утра. По тому, как он был одет, по шраму на правой щеке мы пришли к выводу, что именно его я видел возле своего дома.

– Могу вас заверить, что, коль скоро за дело взялся Лестрейд, выводы не заставят себя долго ждать… даже если будут полностью ошибочными. Всего доброго, господин Карстерс. Госпожа Карстерс, рад знакомству. Идемте, Ватсон…

Мы проделали тот же путь по коридору, но в обратную сторону, у входных дверей нас уже поджидал Кирби. При первой встрече он не проявил ни малейшего намека на дружелюбие, но вполне возможно, просто видел в нас некую помеху его мирному домоуправлению. Его вытянутое лицо и теперь оставалось каменным, такой человек не произнесет ни одного лишнего слова, но, по крайней мере, на все вопросы Холмса Кирби послушно ответил. Подтвердил, что в Риджуэй-холле работает шесть лет. Сам он родом из Барнстэпла, жена из Дублина. Холмс спросил, многое ли изменилось в доме за время его пребывания здесь.

– О да, сэр, – последовал ответ. – Прежняя госпожа Карстерс была человеком строгих правил. И если ей что-то не нравилось, она вполне могла сделать тебе выговор. Новая госпожа Карстерс – полная ей противоположность. Она очень весела и доброжелательна. Моя жена называет ее «глоток свежего воздуха».

– Вы были рады браку господина Карстерса?

– Мы были в полном восторге, сэр, и в той же степени удивлены.

– Удивлены?

– Не хотелось бы показаться бестактным, но в прошлом господин Карстерс к браку интереса не проявлял и целиком посвящал себя семье и работе. Госпожа Карстерс возникла на сцене совершенно внезапно, но все мы считаем, что дом с ее появлением только выиграл.

– Вы были здесь, когда скончалась прежняя хозяйка?

– Очень даже был, сэр. Отчасти в ее смерти я виню себя. Хозяйка жутко боялась сквозняков, в результате я – по ее настойчивому требованию – заделал все щели, через которые в комнату мог проникнуть воздух. Поэтому газу просто некуда было деваться. Утром хозяйку нашла горничная Элси. Комната вся дымилась, это было ужасно.

– А Патрик в доме уже был?

– Патрик приехал за неделю до этого жуткого события. Первые шаги оказались для него воистину зловещими, сэр.

– Насколько я понял, он ваш племянник?

– Да, сэр, со стороны жены.

– Из Дублина?

– Верно. Патрику не так просто дается работа в услужении. Мы надеялись, что поможем ему сделать первые шаги на жизненном поприще, но ему еще предстоит усвоить, как себя вести в соответствии с занимаемым в обществе местом, в особенности как обращаться к хозяину дома. Возможно, причина в какой-то степени объясняется произошедшей бедой, а вслед за ней и нарушением устоявшихся порядков. Парень он неплохой, хочу верить, что со временем образумится и займет в жизни достойное место.

– Спасибо, Кирби.

– Рад быть полезным, сэр. У меня ваше пальто и перчатки.

В саду Холмс выказал чрезвычайно бодрое и оживленное расположение духа. Он вышагивал по лужайке, вдыхая свежий воздух и явно наслаждаясь кратким бегством из города, потому что туманы Бейкер-стрит до Уимблдона не добрались. Облик этого пригорода в те времена местами был более чем деревенским. На склоне холма возле дубовой рощи паслось стадо овец. Там и сям без особой упорядоченности располагались загородные дома, и мы с Холмсом были поражены безмятежностью этого пейзажа и удивительным светом, благодаря которому все предметы вокруг виделись в резком фокусе.

– Дело просто восхитительное, согласны? – воскликнул Холмс, когда мы направлялись к переулку.

– Мне оно кажется весьма банальным, – ответил я. – Украдено пятьдесят фунтов и старое ожерелье. Не могу сказать, Холмс, что вашему интеллекту брошен редкий вызов.

– Факт пропажи ожерелья кажется мне особенно замечательным, учитывая все, что мы услышали об этом доме. А вы, стало быть, уже знаете разгадку?

– Думаю, ответ зависит от того, действительно ли непрошеный гость был близнецом из Бостона.

– А если я скажу вам, что почти наверняка это был кто-то другой?

– Тогда я отвечу, что, как нередко бывало, вы ставите меня в тупик.

– Мой дорогой Ватсон! Как чудесно, что вы рядом. Так вот, мне кажется, что ночной злоумышленник появился отсюда…

Мы подошли к краю сада, подъездная дорожка здесь перетекала в переулок, а по ту его сторону простирались зеленые поля. Холодная погода и не думала отступать, и хорошо ухоженная лужайка являла собой идеальное полотно, на котором мороз прихватил все передвижения за последние двадцать четыре часа.

– Вот, если не ошибаюсь, шагает наш старательный и деловитый Лестрейд.

Отпечатков ног кругом было предостаточно, но Холмс указал на конкретные следы.

– Вы не можете сказать наверняка, что это его следы.

– Думаете, не могу? Длина шага предполагает, что рост этого человека пять футов и шесть дюймов – точь-в-точь как у Лестрейда. Ботинки тупоносые, я часто видел такие на его ногах. Но самая явная улика – следы ведут совершенно не туда, оставивший их человек пропустил все мало-мальски значимое. Кто это еще может быть, как не Лестрейд? Смотрите – он вошел и вышел через правые ворота. Когда просто подходишь к дому, они попадаются на твоем пути первыми, и, вполне естественно, ты заходишь в эти ворота. Но наш злоумышленник, безусловно, прибыл другой дорогой.

– По-моему, Холмс, обе пары ворот совершенно одинаковы.

– Ворота действительно одинаковы, но те, что слева, менее заметны из-за расположения фонтана. Если хотите подойти к дому так, чтобы остаться незамеченным, вы выберете именно левые ворота. А теперь посмотрите – от них ведут следы, и именно они нас с вами интересуют. Ага! Что у нас здесь такое? – Холмс присел, поднял с земли окурок и показал мне. – Американская сигарета, Ватсон. Этот табак не спутаешь. Между прочим, пепла поблизости не видно.

– Окурок есть, а пепла нет?

– Значит, хоть ночной гость и старался остаться незамеченным, но особенно мешкать не стал. Как считаете, это существенно?

– Дело было среди ночи, Холмс. Он видел, что дом погружен во тьму. Кого ему бояться? Кто его увидит?

– Тем не менее… – (Следы тянулись через лужайку, потом свернули за угол дома и вывели нас к окну кабинета.) – Он шел спокойно и уверенно. Даже у фонтана останавливаться не стал – проверить, все ли в порядке. – Холмс осмотрел окно, которое раньше мы оглядели изнутри. – Полагаю, что это человек недюжинной силы.

– Выломать раму большого труда не составило.

– Вы правы, Ватсон. Но обратите внимание на высоту окна. Вот здесь он выпрыгнул из него, когда ретировался. В траве остались два глубоких отпечатка. Но нигде не видно признаков лестницы или садового кресла. Возможно, какую-то точку опоры он нашел на стене. Раствор кое-где вывалился, на какие-то края можно опереться. Но все-таки одной рукой он должен был уцепиться за подоконник, а другой выламывать раму. Есть и еще один вопрос: случайно ли, что он залез именно в ту комнату, где стоит сейф?

– Он просто обошел дом с тыла, потому что место там совсем уединенное и вероятность быть замеченным минимальна. А дальше выбрал первое попавшееся окно.

– В таком случае ему удивительно повезло. – Свой осмотр Холмс завершил. – Все именно так, как я полагал, Ватсон, – продолжил он. – Отследить ожерелье с тремя нитками сапфиров в золотой оправе будет несложно, а уж оно выведет нас на похитителя. Лестрейд, по крайней мере, подтвердил, что вор сел в поезд до Лондонского моста. Мы последуем его примеру. До станции недалеко, денек сегодня погожий. Прогуляемся пешком.

Мы вышли к фасаду дома и двинулись к переулку по подъездной дорожке. Но тут парадная дверь Риджуэй-холла открылась, из дома опрометью выбежала женщина и остановилась перед нами. Это была Элиза Карстерс, сестра галериста. Концы накинутой на плечи шали она прижимала к груди, и по ее облику, горящим глазам и прилипшим ко лбу темным прядкам волос было ясно, что она сильно испугана.

– Господин Холмс! – воскликнула она.

– Да, мисс Карстерс.

– Я в доме вам нагрубила, прошу меня простить. Но я должна сказать вам: все здесь не так, как кажется, и, если вы нам не поможете, не снимете нависшее над нашим домом проклятие, мы обречены.

– Умоляю вас, мисс Карстерс, успокойтесь.

– Всему этому виной она! – Обвиняющий перст мисс Карстерс метнулся в направлении дома. – Кэтрин Мэрриэт, такое имя она носила после первого брака. Когда она встретила Эдмунда, дух его был надломлен до крайности. Чувствительность была ему свойственна с детства, и нервы его просто не могли выдержать бремени, какое навалилось на него в Бостоне. Он был изможден, нездоров – конечно, ему требовалась чья-то забота. И тут на него набросилась она. Какое она имела право, американка без роду без племени, практически без гроша за душой? Открытое море, бесконечные дни на борту океанского судна – она оплела его паутиной, и, когда «Каталония» причалила в Лондоне, было уже поздно. Переубедить его мы не могли.

– Без нее прийти в себя ему помогли бы вы.

– Я любила его, как может любить только сестра. Наша мама в нем души не чаяла. Не верьте ни на минуту, что ее смерть – несчастный случай. Наша семья, господин Холмс, всегда пользовалась уважением в обществе. Отец продавал гравюры и эстампы, в Лондон приехал из Манчестера, именно он основал картинную галерею на Элбмарл-стрит. К сожалению, он умер, когда мы были еще совсем молоды, и с того времени мы жили с мамой втроем в полной гармонии. И вот Эдмунд объявил о своем решении вступить в брак с госпожой Мэрриэт, не стал принимать наши доводы и отказался слушать голос разума – и сердце моей дорогой мамы было разбито. Конечно, мы не возражали против женитьбы Эдмунда в принципе. Что в этом мире было для нас важнее его счастья? Но чтобы его женой стала она? Приезжая авантюристка, которую мы раньше в глаза не видели. С самого начала стало ясно: ее интересуют только его богатство и положение в обществе, уютная и защищенная жизнь под его крылом. Моя мама наложила на себя руки, господин Холмс. Этот брак обрек ее на вечные муки, она испытывала жгучий стыд, жизнь стала невыносимой – и через полгода после свадьбы она, лежа в своей постели, повернула газовый кран и приняла смерть от удушья, безмятежно уплыла от нас по реке забвения.

– Мама сообщала вам о своих намерениях? – спросил Холмс.

– В этом не было нужды. О ее душевном состоянии мне было прекрасно известно, и ее уход не был для меня большим сюрпризом. Она сделала свой выбор. Ведь с приездом американки, господин Холмс, жизнь в нашем доме утратила свою прелесть. А теперь эта новая история – в дом вламывается злоумышленник и похищает мамино ожерелье, самое волнующее воспоминание об этой нежной усопшей душе. Это все тот же зловещий рок. А что, если этот непрошеный гость прибыл вовсе не отомстить за брата? Вдруг он здесь из-за нее? Когда этот тип появился впервые, мы с ней сидели в гостиной. Я видела его через окно. Допускаю, что это ее прежний знакомый, который отыскал ее здесь. А может, и больше чем знакомый. Но это только начало, господин Холмс. Пока этот брак в силе, всем нам угрожает опасность.

– Но ваш брат производит впечатление довольного жизнью человека, – заметил Холмс без особого энтузиазма. – Впрочем, дело даже не в этом. Чего бы вы хотели от меня? Мужчина имеет право выбирать жену без материнского благословения. Тем более без благословения сестры.

– Вы можете собрать о ней сведения.

– С какой стати, мисс Карстерс?

Элиза Карстерс одарила его взглядом, полным презрения.

– Я наслышана о ваших подвигах, господин Холмс, – произнесла она. – И мне всегда казалось, что они сильно преувеличены. Вы сами, при всем вашем уме, поражали меня вашей бесчувственностью, неспособностью понять душу другого человека. Сейчас я вижу, что так оно и есть.

С этими словами она развернулась и пошла к дому.

Холмс смотрел ей вслед, пока дверь за ней не закрылась.

– В высшей степени занятно, – заметил он. – Дело становится все более любопытным и сложным.

– В жизни не доводилось слышать, чтобы женщина говорила с такой яростью, – высказал я свое мнение.

– Согласен, Ватсон. Хочу выяснить одно обстоятельство, потому что положение дел, на мой взгляд, становится весьма опасным. – Он взглянул на фонтан, на каменные фигуры и замерзшую по кругу воду. – Интересно знать, умеет ли госпожа Кэтрин Карстерс плавать?

Глава 4

Неофициальные силы полиции

На следующее утро Холмс отсыпался, и я сидел один за книгой «Мученичество человека» Уинвуда Рида, которую он мне настойчиво рекомендовал, но, признаюсь, чтение шло тяжело. Впрочем, мне было понятно, чем автор увлек моего друга: ненавистью к «лени и глупости», ссылками на «божественный интеллект», предположением, что «за точку отсчета человек естественным образом принимает себя». Холмс вполне мог бы написать такое и сам, и хотя я был рад перевернуть последнюю страницу и отложить книгу в сторону, все-таки получил некоторое представление об образе мышления детектива. С утренней почтой пришло письмо от Мэри. В Камберуэлле все было хорошо. Ричард Форрестер не настолько прихворнул, чтобы не прийти в восторг от появления своей прежней гувернантки, а сама Мэри явно наслаждалась обществом мамы Ричарда, которая обращалась с ней как с ровней, а не как с бывшей работницей.

Я уже взялся за ручку писать ответ, как в дверь настойчиво позвонили, затем послышался топот нескольких пар ног по ступеням. Этот звук я помнил очень хорошо и оказался полностью подготовлен, когда в комнату ворвалась ватага беспризорников и выстроилась в некоторое подобие линии под громким водительством самого высокого и старшего из них.

– Виггинс! – воскликнул я, потому что помнил, как его зовут. – Вот не думал, что снова свидимся.

– Господин Олмс послал за нами, мол, дело крайне срочное, – доложил Виггинс. – А уж раз господин Олмс зовет, мы завсегда тут как тут!

Однажды Шерлок Холмс назвал эту братию отделом полицейских расследований с Бейкер-стрит. Иногда он называл их нерегулярными частями. Это была поражающая воображение шайка оборванцев и голодранцев от восьми до пятнадцати лет, засаленные грязнули в одежде, шитой и перешитой столько раз, что было невозможно сказать, сколько детей до них ее носило. На самом Виггинсе была уполовиненная куртка взрослого человека – из середины вырезали кусок, а потом верх и низ снова сшили. Несколько мальчишек были босиком. Только один, как я заметил, выглядел толковее других, да и одет был получше – одежонка не такая ветхая… Интересно, какой порок – карманные кражи или грабеж – позволяет ему не просто выживать, но на свой лад еще и процветать? С виду ему было лет тринадцать, но, как и остальные члены шайки, школу взросления он уже прошел. Можно сказать, что детство – это первая драгоценная монетка, которую у ребенка забирает бедность.

Через минуту появился Шерлок Холмс, а следом за ним миссис Хадсон. Я видел, что наша домовладелица возбуждена и недовольна, скрыть свои мысли она даже не пыталась:

– Я этого не потерплю, господин Холмс. Я вам уже об этом говорила. У меня приличный дом, и нечего водить сюда каких-то оборванцев. Ведь какую заразу они могут занести, подумать страшно! А сколько серебряной утвари и белья мы можем после их ухода недосчитаться?

– Пожалуйста, успокойтесь, милейшая миссис Хадсон, – рассмеялся Холмс. – Виггинс! Я ведь тебе говорил: такое вторжение в наш дом неприемлемо. В следующий раз придешь с докладом один. Но раз уж ты здесь и затащил сюда всю шайку, внимательно слушайте мои инструкции. Объект нашего наблюдения – американец, лет тридцати пяти, иногда носит кепку, на правой щеке свежий шрам. Лондона он, скорее всего, не знает. Вчера он был на вокзале «Лондонский мост» и имел при себе золотое ожерелье с тремя нитками сапфиров, само собой разумеется, оно ему досталось нечестным путем. Как считаете, где он попытается сбыть его с рук?

– Доходные дома в Фулвуде! – крикнул один мальчишка.

– У евреев на Петтикоут-лейн! – прокричал другой.

– Нет! В притонах ему дадут больше, – предположил третий. – Я бы пошел на Флауэр-стрит или на Филд-лейн.

– К ростовщикам! – вмешался паренек, что был одет лучше других и первым привлек мое внимание.

– К ростовщикам! – согласился Холмс. – Как тебя зовут?

– Росс, сэр.

– Росс, у тебя задатки детектива. Человек, которого мы ищем, в городе чужой и не знает ни Флауэр-стрит, ни доходных домов в Фулвуде, ни других заветных уголков, где вы, дорогие отроки, ищете на свою голову неприятности. Он пойдет в какое-то известное место, а вывеску ростовщика – три золотых шара – знают во всем мире. Оттуда и начнем. Он прибыл на вокзал и, видимо, остановился в гостинице или меблированных комнатах неподалеку. Вам надо обойти всех ростовщиков в квартале, описать им человека и ожерелье, которое он, возможно, попытается продать. – Холмс сунул руку в карман. – Ставки как всегда: шиллинг каждому плюс гинея тому, кто найдет искомое.

Виггинс браво скомандовал, и неофициальное подразделение полиции с шумом и гамом отправилось на задание под ястребиным взором миссис Хадсон, которая теперь все утро будет пересчитывать ножи и вилки. Как только они ушли, Холмс удовлетворенно хлопнул в ладоши и рухнул в кресло.

– Итак, Ватсон, – обратился он ко мне, – что вы на это скажете?

– Похоже, вы всерьез рассчитываете найти О’Донахью, – заметил я.

– Абсолютно уверен, что найдем человека, который вломился в Риджуэй-холл, – последовал ответ.

– Не кажется ли вам, что навести справки у ростовщиков решит и Лестрейд?

– Сильно сомневаюсь. Это настолько очевидно, что едва ли придет ему в голову. Но поскольку впереди у нас целый день и заполнить его нечем, к тому же я проспал завтрак, предлагаю пойти пообедать в «Кафе де Лероп», это около театра «Хеймаркет». Несмотря на название, кухня вполне английская, к тому же первоклассная. А потом я намереваюсь сходить в галерею Карстерса и Финча на Элбмарл-стрит. Знакомство с господином Тобиасом Финчем может оказаться интересным. Миссис Хадсон, если Виггинс вернется, направьте его туда. А сейчас, Ватсон, скажите, что вы думаете о «Мученичестве человека»? Вижу, в конце концов вам удалось сей труд одолеть.

Я глянул на книгу, безобидно лежавшую на боку.

– Но, Холмс…

– Закладкой вам служила рекламная карточка из пачки сигарет. Я наблюдал за ее мучительным продвижением от начала к концу и вот вижу, что она лежит на столе, освобожденная от тяжких трудов. Интересно было бы услышать ваши выводы. Может быть, миссис Хадсон, вы соблаговолите принести нам чай?

Мы вышли на улицу и зашагали к Хеймаркет[2]. Туман уже поднялся, и хотя было все еще довольно холодно, но день уже разгулялся, толпы народа втекали в магазины и вытекали обратно, а уличные торговцы везли тележки и нахваливали свой товар. На Уимпол-стрит была настоящая толчея – люди обступили шарманщика: старый итальянец наигрывал какую-то грустную неаполитанскую мелодию, сюда же нахлынули и проходимцы разных мастей, они терлись среди праздной публики и рассказывали свои скорбные истории любому, кто был готов их слушать. Почти на каждом углу кто-то демонстрировал свое искусство, и желающих прогнать уличных артистов не было. Мы поели в «Кафе де Лероп», где нас попотчевали отличным пирогом из дичи, и Холмс был в игривом настроении. Он не говорил о новом деле, разве что опосредованно, потому что я помню его рассуждения о природе живописи и о том, можно ли ее использовать для раскрытия преступления.

– Помните, Карстерс говорил нам о четырех пропавших полотнах Констебла, – начал он. – Это были виды Озерного края, написанные в начале века, когда художник, по всей видимости, пребывал в мрачном и подавленном состоянии духа. Таким образом, краски на полотне становятся ключом к его психологическому настрою, отсюда же следует, что, если кто-то осознанно вешает такую картину у себя в гостиной, мы можем многое узнать и о его чувствах. Например, вы заметили, какие картины выставлены в Риджуэй-холле?

– По большей части французские. Помню пейзаж в Бретани, люди на мосту через Сену. На мой взгляд, картины очень достойные.

– Вы восхищались ими, но они ничего вам не сказали.

– О личности Эдмунда Карстерса? Сельскую местность он предпочитает городу. Ему близка детская непосредственность. Ему нравится, когда его окружают разные цвета. Наверное, об особенностях его личности можно что-то сказать, глядя на картины, что висят в его доме. Но Карстерс совершенно не обязательно выбирал каждую сам. Вполне возможно, ответственность с ним делят жена или покойная мама.

– Вы совершенно правы.

– И даже у человека, который убил собственную жену, может быть какая-то нежная струна в душе, которая и находит отражение в его выборе произведений искусства. Помните историю семьи Абернетти? Мне кажется, что на стенах в доме Хораса Абернетти висело много замечательных полотен с изображением местной флоры. При этом сам он был весьма омерзительным и наглым типом.

– Если мне не изменяет память, фауна на тех полотнах была по большей части ядовитой, раз вы об этом заговорили.

– Как насчет Бейкер-стрит, Холмс? Посетитель, оказавшийся в вашей гостиной, найдет ключ к вашему психологическому портрету, оглядев висящие на стенах работы, – вы это хотите сказать?

– Нет. Но он сможет многое сказать о моем предшественнике, потому что, Ватсон, хочу вас заверить: в моих комнатах нет буквально ни одной картины, которая там не висела бы к моменту моего вселения. Вы серьезно считаете, что я мог пойти и купить портрет Генри Уорда Бичера, который нависал над вашими книгами? Достойный восхищения человек во всех отношениях, его взгляды на рабство и религиозный фанатизм можно рекомендовать окружающим, но этот портрет достался мне в наследство от прежнего обитателя комнаты, а я просто решил: пусть себе висит.

– И портрет генерала Гордона купили не вы?

– Нет. Но после того, как я случайно всадил в него пулю, я его отреставрировал и поменял раму. На этом настояла миссис Хадсон. Знаете, я вполне могу написать монографию на эту тему: как раскрывать преступления с помощью произведений искусства.

– Холмс, вам нравится изображать из себя машину, – рассмеялся я. – Даже шедевр импрессионизма для вас не более чем улика, которая сгодится для поиска преступника. Может быть, вам стоит научиться ценить искусство, вы бы стали человечнее. Я настоятельно приглашаю вас нанести совместный визит в Королевскую академию художеств.

– Одна галерея – Карстерса и Финча – в сегодняшней повестке дня уже значится, думаю, этого вполне достаточно… Официант, сырную тарелку! И бокал, пожалуй, мозельского вина для моего друга. Портвейн в дневное время будет тяжеловат.

До галереи было довольно близко, и мы снова зашагали рядом друг с другом. Скажу честно: эти минуты спокойного общения наполняли мою душу огромной радостью, я чувствовал себя одним из самых счастливых людей в Лондоне уже потому, что принял участие в описанной выше беседе, а теперь шел прогулочным шагом рядом с таким выдающимся персонажем, каким со всей очевидностью был Шерлок Холмс. Было около четырех, и, когда мы дошли до галереи, световой день уже клонился к закату. Оказалось, что галерея расположена не на самой Элбмарл-стрит, а рядом, в старом парке для экипажей. Если не считать достаточно скромной таблички с позолоченными буквами, мало что свидетельствовало о том, что это некое коммерческое предприятие. Низкая дверь вела в довольно мрачное помещение с двумя диванами, столом и одним полотном, установленным на мольберте, – на картине голландского художника Паулюса Поттера были изображены две коровы, пасущиеся в поле. Войдя, мы услышали, как в соседней комнате спорят два человека. Один голос я узнал – он принадлежал Эдмунду Карстерсу.

– Это отличная цена, – говорил он. – Я в этом уверен, Тобиас. Эти картины – как хорошее вино. Их стоимость может только возрастать.

– Нет, нет и еще раз нет! – пронзительно заныл другой голос. – Он называет это морскими пейзажами. Допустим, море я вижу… И это все? Его последняя выставка закончилась полным фиаско, сейчас он нашел пристанище в Париже, где, как я слышал, быстро теряет свою репутацию. Это будут выброшенные деньги, Эдмунд.

– Шесть работ Уистлера…

– От которых мы никогда не избавимся!

Я стоял у двери и прикрыл ее с большей силой, чем требовалось, чтобы сообщить о нашем присутствии двум мужчинам в соседней комнате. Желаемый результат был достигнут. Беседа прекратилась, и через мгновение из-за занавеси появился безупречно одетый – темный костюм, жесткий воротничок, черный галстук – седовласый и худощавый господин. С талии свисала золотая цепочка, на кончике носа устроилось золотое пенсне. Ему было не менее шестидесяти, но походка все еще была пружинистой, а каждый шаг говорил: энергии этому человеку не занимать.

– Господин Финч, как я понимаю, – произнес Холмс.

– Да, сэр. Собственной персоной. С кем имею честь?

– Я Шерлок Холмс.

– Холмс? Не думаю, что мы знакомы, но ваше имя я где-то слышал…

– Господин Холмс! – В комнату вошел и Карстерс.

Контраст между двумя владельцами галереи был разительный: один постаревший и сморщенный, можно сказать, принадлежавший к другой эпохе, второй моложе, более щеголеватый, с лица еще не сошли гнев и огорчение – несомненно, результат подслушанного нами разговора.

– Это господин Холмс, детектив, о котором я вам говорил, – объяснил Карстерс партнеру.

– Да-да. Разумеется. Он только что представился.

– Не ожидал, что вы здесь появитесь, – сказал Карстерс.

– Я пришел потому, что мне хотелось увидеть место вашей работы, – внес ясность Холмс. – Но у меня есть к вам и несколько вопросов по поводу людей Пинкертона, нанятых вами в Бостоне.

– Жуткая история! – вмешался Финч. – Ущерб от потери этих картин мне не восполнить до конца жизни. Это самое большое бедствие в моей карьере. Если бы мы тогда продали несколько работ этого вашего Уистлера, Эдмунд! Да хоть разорвись они на части – никто ничего бы не заметил! – Как только пожилой джентльмен заговорил, остановить его было уже невозможно. – Торговля картинами, господин Холмс, – занятие респектабельное. Среди наших клиентов много аристократов. И вдруг мы попали в какую-то историю с перестрелками, убийствами. Ясно, что нам это ни к чему…

Лицо пожилого господина вытянулось, ибо оказалось, что перестрелки и убийства – это еще не все: дверь открылась, и в комнату ворвался мальчишка. Я сразу узнал Виггинса, который с другими «сотрудниками нерегулярных частей» навестил нас несколько часов назад, но для Финча это был просто налет, какой не увидишь в страшном сне.

– Вон отсюда! Сейчас же! – воскликнул он. – У нас для тебя ничего нет.

– Не тревожьтесь, господин Финч, – успокоил его Холмс. – Мальчика я знаю. В чем дело, Виггинс?

– Мы его нашли, господин Олмс! – в волнении прокричал Виггинс. – Ну, этого малого, какого вы искать велели. Мы его своими глазами видели, я и Росс. Мы уже было сунулись в забегаловку на Бридж-лейн, Росс эту пивнушку знает, он, бывает, и сам туда заглянуть не дурак. Тут дверь открывается, и вот он, голубчик, без ошибки, на лице шрам багровый. – Парень прочертил линию на собственной щеке. – Это я его засек. Не Росс.

– Где он сейчас? – спросил Холмс.

– Мы шли за ним до гостиницы, сэр. Каждому по гинее, если отведем вас туда?

– Только попробуйте не отвести, и вам крышка, – парировал Холмс. – Виггинс, я всегда играю с тобой честно, сам знаешь. Говори, что за гостиница?

– В Бермондси, сэр. Частная гостиница госпожи Олдмор. Росс ждет там. Я оставил его караулить, а сам ноги в руки и к вам. Если этот ваш объект снова выйдет наружу, Росс с него глаз не спустит. Он хоть и новенький, да парень не промах. Пойдете со мной, господин Олмс? Возьмете экипаж? А можно мне с вами?

– Сядешь с кучером. – Холмс повернулся ко мне, и по его сведенным бровям и напряженному выражению лица я сразу понял: вся его энергия сосредоточена на предстоящих действиях. – Нам надо срочно уходить, – сказал он. – По счастливой случайности объект расследования оказался у нас в руках. Нельзя дать ему ускользнуть.

– Я поеду с вами, – вызвался Карстерс.

– Господин Карстерс, это может быть опасно…

– Но ведь я его видел. Это я вам его описал, и именно я могу его опознать и подтвердить, что ваши мальчишки нашли того, кого надо. К тому же у меня есть личное желание довести это дело до конца, господин Холмс. Если это тот человек, за которого я его принимаю, тогда он приехал сюда из-за меня, а значит, я должен видеть, как завершится дело.

– У нас нет времени на дебаты, – сказал Холмс. – Очень хорошо. Едем втроем. Не будем больше тратить времени.

Мы поспешили к выходу – Холмс, Виггинс, Карстерс и я, – а господин Финч разинув рот глядел нам вслед. Нам тут же подвернулся четырехколесный экипаж, мы сели внутрь, а Виггинс забрался к кучеру, который смерил его презрительным взглядом, но потом смягчился и даже позволил мальчишке укрыть ноги куском своего одеяла. Щелкнул кнут, и лошади тут же тронулись с места, словно почувствовали, что дело у нас срочное. Уже почти стемнело, и с наступлением тьмы ощущение легкости, которое я испытал, совершенно рассеялось и в городе снова стало холодно и враждебно. Посетители магазинов и уличные артисты разошлись по домам и уступили место всяким сомнительным личностям – потрепанного вида мужчинам и кричаще одетым женщинам; для ведения своего бизнеса им требовалась тень, да и сам этот бизнес, по правде говоря, был теневым. Экипаж провез нас через мост Блэкфрайерс в сопровождении жутчайших порывов ледяного ветра, которые впивались в нас, словно ножи. С момента нашего отъезда Холмс не сказал ни слова, видимо, он предчувствовал, что должно произойти. Но он никогда бы в этом не признался, и мой намек на такое предчувствие наверняка вызвал бы его раздражение. Прорицать – это не по его части. Его сильная сторона – интеллект, возведенный в систему здравый смысл. В то же время я чувствовал: им владеет нечто не поддающееся объяснению, может быть даже что-то сверхъестественное. Хотите верьте, хотите нет, но Холмс знал: события предстоящего вечера станут неким рычагом, поворотным пунктом, после которого его жизнь – и моя тоже – изменится самым серьезным образом.

Частная гостиница госпожи Олдмор предлагала постель и гостиную за тридцать шиллингов в неделю и была именно таким заведением, на какое за подобные деньги можно рассчитывать: обшарпанное и полуразрушенное здание, по одну сторону – мусорные баки, по другую – кирпичная печь для обжига. Неподалеку текла река, и в воздухе словно висела сырая сажа. За окнами горели лампы, но окна были так сильно расписаны грязью, что свет внутри только угадывался. Напарник Виггинса Росс ждал нас, поеживаясь от холода, хотя куртка его была основательно уплотнена газетной бумагой. Когда Холмс и Карстерс выбрались из экипажа, Росс сделал шаг назад, и я увидел, что он чем-то сильно напуган. Глаза посылали сигнал тревоги, а лицо в свете уличного фонаря было мертвенно-бледным. Но тут на землю спрыгнул Виггинс, схватил Росса за руку – и чары словно рассеялись.

– Порядок, приятель! – воскликнул Виггинс. – И тебе, и мне – по гинее. Господин Холмс обещался.

– Расскажи: пока ты был один, тут что-нибудь случилось? – спросил Холмс. – Человек, которого ты стережешь, из гостиницы не выходил?

– А эти господа кто? – Росс указал сначала на Карстерса, потом на меня. – Сыщики? Фараоны? Что они тут делают?

– Все в порядке, Росс, – сказал я. – Можешь не беспокоиться. Я Джон Ватсон, доктор. Ты меня видел сегодня утром, когда приходил на Бейкер-стрит. А это господин Карстерс, у него галерея на Элбмарл-стрит. Никакой опасности мы не представляем.

– Элбмарл-стрит – это где Мейфэр? – От холода парень стучал зубами. Конечно, лондонских беспризорников зимой не испугаешь, но он простоял на морозе почти два часа.

– Видел что-нибудь? – спросил Холмс.

– Да вот ничего, – ответил Росс. Голос его изменился. Что-то в его облике почти позволяло предположить – ему есть что скрывать. Мне и раньше приходило в голову, что все эти дети, пребывавшие в нежном возрасте, прошли период взросления куда раньше, чем полагалось. – Торчу здесь и жду вас. Он не выходил. Туда никто не заходил. А у меня от холода все косточки вымерзли.

– Вот деньги, что я тебе обещал, и тебе тоже, Виггинс. – Холмс расплатился с мальчишками. – Теперь дуйте домой. Сегодня поработали на славу.

Мальчишки забрали монеты и тут же побежали прочь, хотя Росс напоследок окинул нас взглядом.

– Что ж, – продолжил Холмс, – теперь заходим в гостиницу и прямиком к этому типу в номер. Видит бог, задерживаться здесь без особой надобности я не намерен. Что скажете про парня, Ватсон? Похоже, он сказал нам не все.

– Вы читаете мои мысли, – вынужден был признать я.

– Будем надеяться, он не совершил по отношению к нам никакого предательства. Господин Карстерс, пожалуйста, держитесь от места событий подальше. Не думаю, что наш подопечный применит насилие, но мы пришли сюда не вполне подготовленными. Надежный револьвер доктора Ватсона наверняка лежит обернутый тряпицей в каком-нибудь ящике в Кенсингтоне, я тоже не вооружен. Придется положиться на смекалку. Пошли!

Преодолев несколько ступенек, мы втроем вошли в гостиницу. За дверью оказался общий коридор – слабо освещенный, без ковров, сбоку небольшая конторка. За ней, откинувшись на спинку деревянного стула, сидел в полудреме пожилой привратник, но с нашим появлением он встрепенулся.

– Благослови вас Бог, господа, – произнес он с дрожью в голосе. – Мы можем предложить хорошие кровати для ночлега, пять шиллингов за ночь…

– Мы не собираемся снимать номер, – отрубил Холмс. – Нам нужен человек, который недавно прибыл из Америки. На щеке у него след от пулевого ранения. Дело чрезвычайно срочное, и, если не хотите, чтобы у вас были неприятности с законом, скажите нам, где его найти.

Гостиничный ветеран в неприятностях любого рода заинтересован не был.

– Здесь живет только один американец, – сказал он. – Это господин Гаррисон из Нью-Йорка. У него комната в конце коридора на этом этаже. Он не так давно вернулся и, наверное, спит, потому что никаких звуков я не слышал.

– В каком он номере? – резко спросил Холмс.

– В шестом.

Мы сразу же пошли по коридору – голые доски, двери так близко друг к другу, что номера, наверное, были чуть больше шкафов, газовые рожки излучали тусклый свет, так что мы, можно сказать, пробирались на ощупь. Шестой номер действительно оказался в самом конце коридора. Холмс поднял кулак, намереваясь постучать в дверь, но вдруг, судорожно глотнув воздух, отпрянул. Я глянул под ноги и увидел кривую струйку жидкости, почти черную в коридорной полутьме, она вытекала из-под двери и собиралась в лужицу у плинтуса. Карстерс вскрикнул и, подавшись назад, прикрыл рукой глаза. Привратник смотрел на нас со своего конца коридора. Он словно ждал, что нечто ужасное вот-вот станет явным.

Холмс толкнул дверь, но она не открылась. Не говоря ни слова, он уперся в нее плечом, и хлипкий замок не оказал никакого сопротивления. Мы с Холмсом оставили Карстерса в коридоре, вошли в номер и сразу поняли: преступление, которое мне поначалу казалось банальным, весьма существенно усложнилось. Окно было открыто. Все в комнате было перевернуто вверх дном. Объект наших поисков, скорчившись, лежал на полу, а из его шеи торчал нож.

Глава 5

На авансцену выходит Лестрейд

Недавно я снова встретился с Джорджем Лестрейдом – как оказалось, в последний раз.

Ему так и не удалось оправиться от пулевого ранения, полученного во время расследования диковинных смертей – в широкой прессе они проходили как «клеркенвельские убийства»… Впрочем, одно из них произошло в соседнем Хокстоне, а еще одно оказалось самоубийством. Лестрейд уже давно вышел в отставку и в полиции не работал, но был настолько добр, что приехал навестить меня в моем новом доме, и мы провели пару часов в обществе друг друга, предаваясь воспоминаниям. Моих читателей едва ли удивит, если я скажу, что основной темой нашей беседы был Шерлок Холмс, а я счел необходимым извиниться перед Лестрейдом по двум пунктам. Во-первых, в моих писаниях я никогда не льстил его наружности. «С лицом крысы», «похожий на хорька» – вот какие примеры приходят в голову. Достаточно сурово, но, по крайней мере, точно, ведь сам Лестрейд иногда шутил, что капризная природа-матушка наградила его внешностью скорее преступника, а не полицейского, и, возможно, выбери он первое занятие, он был бы намного богаче. Холмс тоже частенько говорил, что его собственные навыки, особенно по взлому замков и подделке документов, позволили бы ему преуспеть на ниве преступности ничуть не меньше, чем на детективной ниве… Забавно полагать, что при других обстоятельствах эти двое вполне могли бы работать вместе по другую сторону закона.

Во-вторых, я был к Лестрейду, пожалуй, действительно несправедлив, намекая на то, что ему недостает интеллекта либо навыков расследования. Холмс порой давал ему уничижительную характеристику, но не забывайте: сам Холмс был фигурой уникальной, по силе интеллекта ему, пожалуй, не было равных в Лондоне, и он с равным пренебрежением отзывался почти обо всех встреченных им полицейских… исключая разве что Стэнли Хопкинса, но вера Холмса в этого молодого детектива тоже часто подвергалась серьезным испытаниям. Скажем просто: любому детективу проявить себя на фоне Холмса было практически невозможно, и даже я, столько времени проведший в его обществе, иногда был вынужден напоминать себе, что я все-таки не полный идиот. Но Лестрейд во многих отношениях был человеком способным. Если внимательно изучить общественные архивы, окажется, что Лестрейд раскрыл много дел и газеты нередко отзывались о нем со знаком плюс. Как бы то ни было, а свою карьеру он закончил заместителем начальника управления уголовных расследований Скотленд-Ярда – пусть его репутация во многом была выстроена на делах, которые, по сути, раскрыл Холмс, а лавры достались ему. В ходе нашей долгой и приятной беседы Лестрейд дал мне понять, что в присутствии Холмса был скован страхом и, вполне возможно, именно поэтому действовал не самым лучшим образом. Увы, его больше нет, и я уверен, он не будет возражать, если я раскрою некоторые его тайны и просто воздам ему должное. Он был неплохой человек. Эти его слова о нахождении в обществе Холмса многое проясняют.

Короче говоря, в частную гостиницу миссис Олдмор на следующее утро прибыл именно Лестрейд. Да, как всегда, он был бледен лицом, с яркими, глубоко посаженными глазами, а общий его облик наводил на мысли о крысе, которой пришлось принарядиться для обеда в «Савое». Холмс известил о происшедшем уличных констеблей, те опечатали номер и держали его под наблюдением вплоть до наступления холодного утра, когда тени вокруг гостиницы рассеялись и можно было провести полноценное расследование.

– Так-так, господин Холмс, – заметил Лестрейд с нотками раздражения в голосе. – Вчера в Уимблдоне мне сказали, что вы должны вот-вот появиться, а сейчас вы прибыли даже раньше меня.

– Мы оба шли по следу несчастного, который закончил свои дни здесь, – пояснил Холмс.

Лестрейд быстро глянул на труп:

– Да, похоже, мы искали именно его.

Холмс промолчал, и Лестрейд окинул его проницательным взглядом:

– Как вы его нашли?

– До смешного просто. Я знал благодаря вашим блестящим действиям, что поездом он вернулся на станцию «Лондонский мост». Мои агенты тут же прочесали близлежащую местность, и двоим повезло – они наткнулись на него прямо на улице.

– Полагаю, вы ссылаетесь на шайку беспризорников, которые готовы вам услужить по первому зову. На вашем месте, господин Холмс, я бы держался от них подальше. Ничем хорошим это не кончится. Все они воришки и карманники в свободное от ваших поручений время. Какие-то признаки ожерелья имеются?

– Очевидный признак один – никаких признаков. Правда, у меня не было возможности тщательно обыскать номер.

– Что ж, давайте этим и займемся.

Слова у него не расходились с делом – он тут же принялся осматривать номер. Это была жуткая комната с ободранными занавесями и подгнившим ковром, а кровать выглядела утомленной до крайности – утомленнее любого постояльца, который вознамерился в ней поспать. На стене висело треснутое зеркало. В углу стоял умывальник – замызганная раковина и одинокий бесформенный кусок засохшего мыла. Вида из окна не было никакого – оно выходило в узкую аллею, за которой шла глухая кирпичная стена, а чуть подальше, невидимая, текла Темза и насыщала комнату влагой и тяжелыми запахами. Далее Лестрейд сосредоточился на покойнике, тот был одет именно так, как при первой встрече описал его Карстерс: длинный сюртук до колен, плотный жилет, застегнутая до самого горла рубашка. Вся одежда была пропитана кровью. Смертоносный нож вонзили по рукоятку, он поразил сонную артерию. Мое знание медицины не оставляло места для сомнений – смерть наступила мгновенно. Лестрейд обыскал карманы убитого, но ничего не нашел. У меня была возможность присмотреться к нему внимательнее, и я увидел: человеку, нашедшему Карстерса в Риджуэй-холле, было слегка за сорок – крепкое сложение, коренастый, мускулистые руки, коротко подстриженные волосы тронуты сединой. Самой яркой чертой был шрам, он начинался в углу рта и тянулся наискось через всю скулу, едва разминувшись с глазом. Однажды он вырвался из объятий смерти. Во второй раз ему повезло меньше.

– Точно ли нам известно, что именно этот человек вторгся в дом господина Эдмунда Карстерса? – спросил Лестрейд.

– Абсолютно. Его опознал сам Карстерс.

– Он был здесь?

– Совсем недолго. К сожалению, ему пришлось уехать.

Холмс едва заметно улыбнулся, и я вспомнил, как мы схватили Эдмунда Карстерса в охапку, запихнули в кеб и отправили в Уимблдон. Он лишь мельком успел взглянуть на тело, но этого оказалось достаточно, чтобы он едва не рухнул в обморок, и я понял, каково ему было на «Каталонии» после бостонских злоключений с «Бандой в кепках». Видимо, он обладал повышенной чувствительностью, как некоторые художники, чьи работы он выставлял. Было очевидно, что кровопролития вкупе с убогостью Бермондси не для него.

– Вот еще одна улика, если требуется, – добавил Холмс и указал на кровать – там лежала кепка.

Внимание Лестрейда между тем переключилось на пачку сигарет, оставленную на столе. Он взглянул на этикетку.

– «Олд Джадж»…

– Производители, как я полагаю, «Гудвин и Ко» из Нью-Йорка. В Риджуэй-холле я нашел именно такой окурок.

– Вот как? – почти беззвучно воскликнул Лестрейд. – Что ж, едва ли наш американский друг стал жертвой случайного нападения. Подобное в этом квартале происходит, и такую вероятность сбрасывать со счетов нельзя: человек возвращается в свой номер, а там в его вещах роется какой-то злодей. Тут же дело доходит до мордобоя. Кто-то хватается за нож – и вот результат.

– Я тоже считаю, что подобное маловероятно, – согласился Холмс. – Это не может быть простое совпадение: в Лондон с явно недобрыми намерениями приезжает человек – и вдруг находит такую смерть! То, что произошло в этом номере, наверняка напрямую связано с его действиями в Уимблдоне. А посмотрите на положение тела, на угол, под которым нож вошел в шею. Должно быть, нападавший ждал его за дверью в темной комнате – свечи на столе нет. Он входит – и его хватают сзади. Это ведь был крепкий мужчина, способный за себя постоять. Но его застали врасплох и убили одним ударом.

– Все-таки мотивом могла быть кража, – не сдавался Лестрейд. – Нам известно про пятьдесят фунтов и ожерелье. Если они не здесь, то где же?

– У меня есть все основания полагать, что ожерелье вы найдете в ломбарде на Бридж-лейн. Наш человек только что вернулся оттуда. Похоже, что в итоге вырученные деньги забрал убийца, но, думаю, главная причина преступления в другом. Задайтесь вопросом: а что еще пропало из этого номера? Ведь мы не знаем, Лестрейд, чей это труп. Казалось бы, у приезжего из Америки должен быть паспорт, рекомендательные письма, может быть, для банка. А его бумажника нет. Вы знаете, под каким именем он зарегистрировался в гостинице?

– Бенджамин Гаррисон.

– Но так зовут нынешнего американского президента.

– Американского президента? Разумеется. Это мне известно. – Лестрейд нахмурился. – Каким бы именем он ни назвался, нам ясно, кто он. Это Килан О’Донахью, прибывший из Бостона. Видите шрам на лице? Это пулевое ранение. Не будете же вы с этим спорить?

Холмс повернулся ко мне, и я кивнул.

– Конечно, это след от выстрела, – сказал я. Подобных ранений я насмотрелся в Афганистане. – Примерно годичной давности.

– Это вполне укладывается в то, что рассказал мне Карстерс, – торжествующе заключил Лестрейд. – По-моему, мы можем поставить точку в этом печальном эпизоде. О’Донахью получил ранение во время перестрелки в бостонской лачуге. Его брат-близнец был в этой перестрелке убит, и теперь Килан приехал в Англию мстить. Это ясно как божий день.

– Ясно-то ясно, между тем его убили ночью, – возразил Холмс. – Может быть, вы объясните нам, Лестрейд, кто убил Килана О’Донахью и зачем?

– Наиболее явный подозреваемый – сам Эдмунд Карстерс.

– Но во время убийства господин Карстерс был с нами. К тому же я видел его реакцию, когда мы наткнулись на тело, – не думаю, что у него достало бы смелости или силы воли нанести удар лично. Он также не знал, где остановилась его жертва. Насколько нам известно, этого не знал никто в Риджуэй-холле, потому что нам самим сказали об этом в последнюю минуту. Заодно ответьте: если это Килан О’Донахью, почему у него портсигар с инициалами «В. М.»?

– Какой портсигар?

– Он лежит на кровати, прикрыт простыней. Поэтому, видимо, его не заметил и убийца.

Лестрейд нашел упомянутый предмет и быстро его оглядел.

– О’Донахью вор, – объявил он. – Вполне вероятно, что этот портсигар он украл.

– А зачем ему его красть? Ценности никакой не представляет. Сделан из жести, инициалы просто написаны краской.

Лестрейд открыл портсигар – пусто. Он тут же его защелкнул.

– Все это чистейший бред, – сказал он. – Знаете, Холмс, в чем ваша беда? Вы все усложняете. Иногда, как мне кажется, нарочно. Вам будто нужно поднять преступление до определенного уровня, иначе его неинтересно раскрывать. Этот убитый – американец. Ранее он получил в перестрелке пулевое ранение. Один раз его видели на Стрэнде, два раза в Уимблдоне. Если он и правда был в ломбарде, это будет означать, что сейф Карстерса взломал именно он. А тогда несложно понять, что здесь произошло. Наверняка у О’Донахью в Лондоне были связи среди преступников. Возможно, он даже подрядил кого-то помочь ему с вендеттой. Вдруг они взяли и поругались? Тот вытащил нож. Перед нами результат!

– Вы в этом уверены?

– В достаточной степени.

– Что ж, поживем – увидим. Обсуждать вопрос здесь нам больше не имеет смысла. Может быть, хозяйка гостиницы прольет свет на это дело.

Госпожу Олдмор мы нашли за конторкой, где раньше располагался привратник, но добавить ей было почти нечего. Эта седовласая женщина с кислым лицом сидела, обхватив себя руками, будто боялась заразиться от здания и потому держалась от стен как можно дальше. На голове был капор, на плечах – меховая накидка… Я не мог себе даже представить, какого животного этот мех и как это животное встретилось с Господом. Наверное, умерло от голода.

– Он снял комнату на неделю, – рассказала она. – Заплатил гинею. Американец, доплыл до Ливерпуля. Вот и все, что он мне сказал. В Лондоне первый раз. Прямо-то он этого не сказал, да по его вопросам я сама догадалась. Сказал, мол, ему надо с кем-то повидаться в Уимблдоне, и тут же спросил, как туда добраться. А-а, говорю, Уимблдон – это шикарное место, там полно богатых американцев, и дома у них дай бог каждому. Сам он был неприметный, багажа мало, одежонка потрепанная, а уж рана на лице такая, что прости господи! Поеду, говорит, туда завтра, мне там кое-что должны, вот и получу должок. Я уж по его разговору поняла, что добра от него ждать нечего, тут же себе и сказала: парень, поберегись! Чувствовала, чем дело кончится, а что тут сделаешь? Если буду заворачивать всех клиентов подозрительного вида, какие стучат в мою дверь, лавочку придется закрывать. Так вот, теперь этого американца, господина Гаррисона, взяли да укокошили! Говорю же, я как чувствовала. В таком уж мире живем – порядочная женщина не может спокойно гостиницей управлять: тут тебе и кровь на стенах, и трупы на полу. Зачем я только приехала в Лондон? Не город, а чистая жуть. Жуть, да и только!

Мы оставили ее сидеть и страдать, а Лестрейд собрался по своим делам.

– Наверняка снова столкнемся, господин Холмс, – сказал он. – Если понадоблюсь, где меня искать, знаете.

– Если инспектор Лестрейд мне когда-нибудь понадобится, – пробормотал Холмс после ухода последнего, – значит дела мои совсем плохи. Давайте заглянем в аллею, Ватсон. Говорят, что дело раскрыто, но одна деталь меня беспокоит.

Мы вышли через фасадную дверь гостиницы на главную улицу и свернули в узкую замусоренную аллею, которая тянулась как раз мимо комнаты, где закончил свои дни американец. Окно хорошо просматривалось, под ним стоял деревянный ящик. Было ясно, что убийца воспользовался им как ступенькой, чтобы войти в комнату. Окно не было заперто и легко открывалось снаружи. Холмс мимоходом взглянул себе под ноги, но ничто на земле не привлекло его внимания. Мы проследовали до конца аллеи – она заканчивалась высоким деревянным забором и пустым двором за ним. Оттуда мы вернулись на основную дорогу. Холмс пребывал в глубокой задумчивости, и его бледное продолговатое лицо говорило, что ему явно не по себе.

– Вы помните вчерашнего мальчишку, Росса? – спросил он.

– Вам показалось, что он что-то скрывает.

– Теперь я в этом уверен. С того места, где он стоял, хорошо видны и гостиница, и аллея, которая, как мы убедились, кончается тупиком. Значит, убийца мог появиться только с дороги и Росс должен был хорошо его видеть.

– Он явно был чем-то встревожен. Но, Холмс, если он что-то видел, почему не сказал нам?

– У него был свой план, Ватсон. По-своему Лестрейд прав. Эти мальчишки живут благодаря смекалке и пользуются ею ежечасно. Они проходят школу выживания. Если Росс решил, что тут пахнет деньгами, он мог вступить в сговор с самим дьяволом! И все-таки есть нечто, чего я понять не могу. Что такого этот паренек мог увидеть? В свете газового фонаря появилась какая-то фигура, промелькнула по коридору и скрылась из вида. Возможно, он слышал крик после удара ножом. Через минуту убийца появился вторично – и тотчас скрылся в ночи. Росс стоял на месте, а вскоре появились мы втроем.

– Он чего-то боялся, – сказал я. – Принял Карстерса за полицейского.

– Это был не просто страх. Я бы сказал, что паренек был охвачен ужасом, но я решил… – Он провел рукой по брови. – Нужно найти его и поговорить с ним. Надеюсь, что я не совершил грубого просчета.

По дороге на Бейкер-стрит мы зашли на почту, и Холмс послал еще одну телеграмму Виггинсу, командиру его маленькой нерегулярной армии. Но прошли сутки, а Виггинс не ответил. А вскоре нам стало известно, что события пошли по наихудшему сценарию.

Росс исчез.

Глава 6

Мужская школа «Чорли Гранж»

В 1890 году, когда разворачиваются описываемые мной события, на территории в шестьсот квадратных миль, известной как Муниципальный полицейский район Лондона, проживало пять с половиной миллионов человек, и два вечных соседа, богатство и бедность, как всегда, нелегко шли по жизни рука об руку. За прошедшие годы я был свидетелем грандиозных перемен и теперь порой жалею, что не живописал подробно картину разрастающегося хаоса города, в котором жил, может быть, на манер Гиссинга или Диккенса, который сделал это за пятьдесят лет до него. В свою защиту могу лишь сказать, что я больше биограф, нежели историк или журналист, а приключения мои неизбежно вели меня в довольно замкнутые сферы жизни – роскошные жилища, гостиницы, частные клубы, школы, правительственные учреждения. Клиенты Холмса принадлежали ко всем классам общества, с этим не поспоришь, но (возможно, однажды кто-то всерьез задумается над смыслом этого явления) наиболее интересные преступления, которые я сделал объектами моих записок, почти всегда совершались людьми состоятельными.

Но сейчас необходимо поговорить о нижних слоях гигантского кипящего котла под названием Лондон, слоях, которые Гиссинг обозначил как «дно», чтобы понять, сколь невероятная задача возникла перед нами. Мы должны были найти одного мальчишку, беспомощного оборвыша, среди легиона ему подобных, и, если Холмс был прав и на горизонте маячила опасность, тянуть резину было некогда. С чего же начать? Наши поиски отнюдь не будут облегчены неугомонностью и хаосом, царящими в городе, – его обитатели пребывают в вечном движении, перемещаясь от дома к дому, от улицы к улице, и зачастую даже не знают имени соседа. В большой степени тут можно винить снос трущоб и распространение железных дорог, хотя многие жители Лондона прибыли сюда, движимые этой самой неугомонностью, и просто не способны долго сидеть на одном месте. Они движутся, подобно цыганам, в поисках возможной работы. Летом это сбор фруктов и строительные работы, а когда приходят холода, люди забиваются в норы, рыщут в поисках угля и хоть какой-то пищи. Они могут недолго посидеть на месте, но, как только деньги кончаются, они снова снимаются с якоря.

А куда деваться от проклятия нашего века – от преступной беспечности, которая выбросила на улицы десятки тысяч детей? Они попрошайничают, шарят по карманам, подворовывают, а если не удается удержаться на плаву, тихо умирают, никому не известные и никем не любимые, не нужные своим родителям, если эти родители вообще живы. Кто-то из них ютился в меблированных комнатах стоимостью три пенса, но эти три пенса надо было где-то взять, чтобы заплатить за ночлег, жили в жуткой тесноте, в условиях, неприемлемых даже для скота. Дети спали на крышах домов, в лотках Смитфилдского рынка, в сточных ямах и даже, как я слышал, в воронках, образовавшихся после вывоза мусора на Хакни-Маршиз. Существовали, как я расскажу позже, благотворительные организации, чтобы этим детям помочь, одеть их, как-то их выучить. Но организаций этих было мало, а детей много… Девятнадцатый век завершал свой путь, а Лондону было чего стыдиться.

Хватит, Ватсон! Не надо увлекаться. Возвращаемся к нашему рассказу. Будь Холмс жив, он бы таких отступлений не потерпел.

С той минуты, как мы покинули частную гостиницу госпожи Олдмор, Холмс пребывал в состоянии непрерывного беспокойства. В течение дня он, словно медведь, вышагивал по комнате. Все время курил, при этом почти не притронулся к обеду и ужину, и я не без тревоги замечал, как он косится на свою марокканскую шкатулку, которую держал на каминной полке. Мне было известно, что там содержится шприц для подкожных инъекций… Обычно и речи не могло быть о том, чтобы во время расследования он позволил себе семипроцентный раствор кокаина – это была его привычка из разряда самых вопиющих. Полагаю, что ночью он почти не спал. Было уже совсем поздно, и я почти заснул, как вдруг услышал: он наигрывает что-то на своей «страдивари»… Но мелодия выходила какая-то дерганая, звучала фальшиво, и было ясно, что он не вкладывает в это занятие душу, то есть сильно нервничает и поэтому страдает. Он упомянул серьезный просчет и, видимо, оказался прав, потому что Росс исчез. В таком случае Холмс никогда себе этого не простит.

Я думал, мы вернемся в Уимблдон. Холмс в гостинице ясно дал понять, что с человеком в кепке все почти ясно, стало быть, сыщику оставалось только пуститься в пространные объяснения, после которых я буду спрашивать себя: как можно быть таким тупым и не видеть очевидного? Но во время завтрака принесли письмо от Кэтрин Карстерс: она и муж уехали на несколько дней навестить друзей в Суффолке. Эдмунду Карстерсу, натуре хрупкой, требовалось время, чтобы прийти в себя, а Холмс без аудитории своими открытиями делиться не будет. Поэтому мне придется подождать.

Виггинс появился на Бейкер-стрит, 221-б, только через два дня, в этот раз без сопровождения. Он получил телеграмму Холмса (как именно, не представляю, я не знал, где и как жил Виггинс) и с тех пор пытался найти Росса, но безуспешно.

– В Лондон он приехал под конец лета, – объяснил Виггинс.

– Приехал откуда?

– Понятия не имею. Когда мы познакомились, он жил в кухне гостиницы «Кингс-Кросс» с какой-то семьей – девять человек в двух комнатах. Я к ним заходил, но они его с того вечера не видели. Думаю, он сидит тихо, затаился.

– Виггинс, расскажи, что случилось тем вечером, – жестко произнес Холмс. – Вдвоем вы шли за американцем от ломбарда до гостиницы. Ты оставил Росса наблюдать за домом, а сам прибежал за мной. Значит, он пробыл один около двух часов.

– Он сам вызвался. Я его не заставлял.

– У меня и в мыслях нет тебя обвинять. Потом мы вернулись – господин Карстерс, доктор Ватсон, ты и я. Росс был на месте. Я отдал вам деньги и отпустил. Вы убежали вместе.

– Вместе мы были недолго, – уточнил Виггинс. – Он пошел своей дорогой, а я своей.

– Он тебе что-нибудь сказал? Вы вообще говорили?

– Росс был не в духе, это точно. Он что-то видел.

– В гостинице? Что именно, не сказал?

– Человека. Больше ничего. Вот он и струхнул. Ему всего тринадцать, хотя, что к чему, он обычно знает. А тут все поджилки тряслись.

– Он видел убийцу! – воскликнул я.

– Чего он там видел или не видел – не скажу, а что он мне сказал – знаю. «Я его знаю, из него можно кое-что выудить. Все больше гинеи, которую нам выделил твой господин Олмс, чтоб ему пусто было!» Уж простите, сэр, но так он и сказал, точь-в-точь. Видно, решил кого-то подоить.

– Что еще?

– Ну, разве что хотел побыстрей смыться. Раз-два – только его и видели. Но в «Кингс-Кросс» не пошел. А куда – не знаю. Больше про него никто ничего и не слыхал.

Холмс выслушал этот рассказ, и лицо его стало крайне суровым. Он шагнул к мальчику и присел перед ним на корточки. Виггинс рядом с ним выглядел совсем маленьким. Недокормленный, болезненный, волосы спутаны, глаза слезятся, кожа поражена лондонской грязью – такого не выделишь в толпе. Может быть, именно поэтому так легко не обращать внимания на бедственное положение этих детей. Их слишком много, и все выглядят одинаково.

– Послушай, Виггинс, – сказал Холмс. – Мне кажется, Россу угрожает серьезная опасность.

– Но я правда искал его! Везде, где можно!

– Не сомневаюсь. Скажи, что тебе известно о его прошлом. Где он жил раньше, пока не приехал в Лондон? Кто его родители?

– Нет у него никаких родителей. Они давным-давно померли. Откуда приехал – не говорил, а мне зачем спрашивать? А мы все – откуда? Какая разница?

– Попробуй вспомнить, парень. Если у него неприятности, к кому он пойдет, где будет искать пристанища?

Виггинс покачал головой. Но тут же что-то придумал.

– Еще одна гинея будет? – спросил он.

Глаза Холмса сузились, я видел, что он старается держать себя в руках.

– Неужели ты ценишь жизнь твоего соотечественника так низко? – спросил он.

– Не знаю, кто такой «соотечественник», он мне никто, господин Олмс. Живой он или мертвый – мне что с того? Не объявится – тут же прибегут двадцать человек на его место. – Холмс сверлил его взглядом, и внезапно Виггинс смягчился. – Ладно. Он был под присмотром, по крайней мере какое-то время. Его забрали к себе благотворители. «Чорли Гранж», это в сторону Эмуорта. Мужская школа. Он как-то сказал мне: мол, пробыл там немного, а потом надоело – и дал деру. Тогда и перебрался в «Кингс-Кросс». Если уж так напугался, если кому-то насолил, может, и решил туда вернуться. Из двух зол…

Холмс выпрямился.

– Спасибо, Виггинс, – сказал он. – Но ты его и дальше ищи. Спрашивай всех, кого встретишь. – Он достал монету и протянул ее мальчишке. – Найдешь его – сразу тащи сюда. Миссис Хадсон вас обоих накормит и приглядит за вами, если меня не будет. Понял?

– Как не понять, господин Олмс.

– Отлично. Ватсон, надеюсь, вы меня сопроводите?

Час спустя кеб подвез нас к входу в три добротных дома, которые стояли рядком на краю узкого переулка, круто поднимавшегося почти полмили от деревни Роксет до Хэмуорт-Хилла. Самый большой из них располагался в центре и напоминал загородное поместье английского джентльмена, построенное примерно сто лет назад. Его украшала крыша из красной черепицы и веранда по всей длине здания на уровне первого этажа. Фасад был покрыт вьющимися растениями, должно быть выглядевшими роскошно летней порой, но сейчас безлистными и исхудавшими. Весь комплекс окружали сельскохозяйственные угодья, а к старому яблоневому саду под уклон сбегала лужайка. Трудно было представить, что до Лондона рукой подать, потому что воздух поражал свежестью, а земли вокруг радовали глаз. Хотелось только, чтобы погода была помилосерднее, потому что снова воцарился холод, а с неба летела недружелюбная влага. Здания по обе стороны от основного были когда-то сараями либо пивоварнями, видимо приспособленными под надобности школы. По другую сторону переулка стояло еще одно сооружение, окруженное декоративным металлическим забором с открытыми воротами. Оно выглядело пустым – света или какого-то движения не наблюдалось. Подальше в полях я увидел группу мальчишек – вооруженные лопатами и мотыгами, они копали грядки.

Мы позвонили в парадную дверь – нам открыл человек в строгом темно-сером костюме, он молча выслушал объяснения Холмса о цели нашего визита.

– Очень хорошо, господа. Вам придется подождать.

Он провел нас в здание и оставил в аскетичном вестибюле, обитом деревянными панелями, на стенах лишь несколько изрядно потемневших портретов – разобрать, что на них изображено, было почти невозможно, – а также серебряный крест. Вглубь здания уходил длинный коридор, я увидел несколько дверей. Наверное, по другую сторону располагались классные комнаты, но никаких звуков изнутри не доносилось. Заведение больше походило на монастырь, нежели на школу. Затем слуга – если это был слуга – вернулся и привел с собой круглолицего коротышку, которому на каждый шаг своего спутника приходилось делать три, и такие серьезные усилия вызывали у него одышку. Все во вновь прибывшем наводило на мысль о кругах. Формами он напомнил мне снеговика из Риджентс-парка: голова его была одним шаром, тело другим, а лицо отличалось удивительной простотой, с морковкой вместо носа и угольками вместо глаз. Лет сорока, лысоватый, пучки темных волос спадают на уши. Одет как священник, картину довершал пасторский воротник – еще один круг. Подойдя к нам, он засиял и приветственно распростер руки:

– Господин Холмс! Какая честь! Разумеется, сэр, я читал о ваших подвигах. Лучший детектив-консультант Англии – у нас, в «Чорли Гранж»! Какая чудесная новость! А вы, должно быть, доктор Ватсон. Ваши рассказы мы читаем в классах. Мальчишки от них в полном восторге. Они просто не поверят, что вы здесь. Может быть, у вас найдется время поговорить с ними? Впрочем, что это я гоню лошадей? Уж вы меня извините, господа, просто не могу сдержаться. Я – преподобный Чарльз Фицсиммонс. Воспер сказал мне, что вас привело сюда серьезное дело. Господин Воспер помогает управлять этим заведением, а также преподает математику и чтение. Пожалуйста, пройдемте в мой кабинет. Я познакомлю вас с женой… Может быть, выпьете чая?

Мы прошли за человечком по второму коридору и вошли в комнату – слишком большую и холодную и оттого неуютную, хотя вдоль стен тянулись книжные полки, а возле камина стоял диван и несколько стульев. Заваленный бумагами большой стол располагался так, чтобы через венецианские окна видеть лужайку, а за ней – фруктовый сад. В комнате было еще холоднее, чем в коридоре, хотя огонь в камине горел. Красное мерцание и запах тлеющих углей создавали иллюзию тепла, но именно иллюзию. По окнам молотил дождь, капли стекали по стеклу. Поля совершенно обесцветились. День едва перевалил за середину, но было полное ощущение сумерек.

– Дорогая! – воскликнул хозяин. – Это господин Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Им нужна наша помощь. Господа, познакомьтесь: моя жена Джоанна.

В самом темном углу комнаты в кресле сидела женщина и держала на коленях книгу в несколько сот страниц. Если это была госпожа Фицсиммонс, вместе они составляли весьма странную пару – она отличалась высоким ростом и при этом была, как мне показалось, на несколько лет старше мужа. На ней было старомодное сатиновое платье, абсолютно черное, оно поднималось до самой шеи и плотно облегало руки, плечи были отделаны бисером. Волосы стянуты узлом на затылке, пальцы длинные и тонкие. Будь я мальчишкой, детская фантазия вполне могла бы нарисовать образ ведьмы. Вид этой пары навел меня на не вполне достойную мысль: понятно, почему Росс решил отсюда сбежать. На его месте я вполне мог бы поступить так же.

– Выпьете чая? – спросила дама. Голос был тонкий, как и она сама, а выговор нарочито рафинированный.

– Мы не будем причинять вам неудобств, – ответил Холмс. – Как вы знаете, нас привело сюда весьма срочное дело. Мы ищем мальчика, беспризорника, нам известно только, что его зовут Росс.

– Росс? Росс? – Его преподобие напряг память. – Да! Бедняга Росс! Мы давно его не видели, господин Холмс. Прежде чем попасть к нам, он как следует хлебнул лиха, как, впрочем, многие из наших подопечных. Он пробыл у нас недолго.

– Это трудный и своенравный ребенок, – вмешалась его жена. – Не желал подчиняться правилам. В итоге разлагал остальных. Ничего не хотел слушать.

– Дорогая, не нужно сгущать краски. Но правда такова, господин Холмс, что у него не было ни капли благодарности за всю нашу помощь и вписываться в наш образ жизни он не намеревался. Он провел у нас всего несколько месяцев, потом сбежал. Прошлым летом, в июле или августе. Надо посмотреть бумаги, тогда скажу точно. А почему вы его ищете, можно узнать? Надеюсь, он не пошел по кривой дорожке?

– Не беспокойтесь. Просто несколько дней назад в Лондоне он был свидетелем кое-каких событий. И мне надо знать, что именно он видел.

– Звучит в высшей степени загадочно, правда, дорогая? Но я не прошу дальнейших объяснений. Откуда он явился, мы не знаем. Куда скрылся – тоже.

– Тогда не смею больше отнимать у вас время. – Холмс повернулся к двери, но передумал. – Раз уж мы здесь, может быть, расскажете, чем вы здесь занимаетесь? «Чорли Гранж» – это ваша собственность?

– Ну что вы, сэр. Мы с женой – наемные работники Школьного общества лондонских кварталов. – Он указал на портрет прислонившегося к колонне аристократа. – Вот основатель, сэр Криспин Огилви, ныне покойный. Ферму он приобрел пятьдесят лет тому назад, а мы содержим это заведение благодаря его завещанию. У нас здесь тридцать пять мальчиков, всех их нашли на лондонских улицах. Какое будущее могло их ждать? В лучшем случае бессмысленный и монотонный труд. Здесь у них есть еда, крыша над головой и, самое главное, хорошее христианское образование. Здесь ребят учат читать, писать, дают основы математики. Но это не все – их обучают ремеслу сапожника, плотника, портного. А наши поля? У нас сотни акров земли, и почти все съестное мы выращиваем сами. Помимо этого мальчики умеют ухаживать за свиньями и птицей. Когда приходит время с нами расставаться, многие из них уезжают в Канаду, Австралию и Америку – начинать новую жизнь. У нас есть связи с фермерами, которые с удовольствием берут мальчишек к себе и дают им возможность сделать первые шаги на жизненном поприще.

– Много ли у вас учителей?

– Нас четверо плюс моя жена, обязанности мы делим между собой. Господина Воспера вы встретили при входе. Он наш привратник, преподает математику и чтение. Сейчас у нас дневные занятия, и два других учителя в классах.

– Как Росс сюда попал?

– Наверняка его подобрали в какой-нибудь опеке либо ночлежке. У нас в городе есть добровольцы, они и привозят сюда мальчишек. Если хотите, могу навести справки, хотя о Россе мы давно ничего не слышали и едва ли будем вам полезны.

– Мы не можем держать тут мальчиков силой, – вступила госпожа Фицсиммонс. – Большинство из них здесь все устраивает, они ведут себя примерно и делают честь себе и школе. Но иногда встречаются и смутьяны – от этих никакой благодарности не жди.

– Мы должны верить в каждого ребенка, Джоанна.

– Чарльз, ты слишком добросердечен. Они этим пользуются.

– Росса нельзя обвинять в том, что он такой, какой есть. Его отец был забойщиком скота, ему попалась больная овца, в итоге он умер медленной смертью. Мать пыталась найти успокоение в спиртном. Она тоже умерла. Какое-то время за Россом присматривала старшая сестра, но, что с ней стало, мы не знаем. Ах да! Вспомнил. Вы спрашивали, как он к нам попал. Росса арестовали за мелкую кражу в магазине. Судья сжалился над ним и передал его нам.

– Дал ему шанс. – Госпожа Фицсиммонс покачала головой. – Страшно подумать, что с ним теперь станется.

– То есть вы не представляете, где его можно найти?

– Мне жаль, господин Холмс, что вы впустую потратили время. У нас нет возможностей искать мальчиков, которые решили от нас уйти, и, по правде говоря, какой смысл их искать? «Ты оставил меня, поэтому и я от тебя ухожу». Можно узнать, чему же такому он был свидетелем и почему для вас так важно его найти?

– Мы полагаем, что ему угрожает опасность.

– Опасность угрожает всем беспризорникам. – Фицсиммонс хлопнул в ладоши, словно его озарило. – А не поговорить ли вам с кем-то из его бывших одноклассников? Всегда есть вероятность, что кому-то из них он сказал то, что предпочел скрыть от нас. Идемте – у меня будет возможность показать вам нашу школу и чуть больше рассказать о нашей работе.

– Это очень любезно с вашей стороны, господин Фицсиммонс.

– Я покажу вам школу с превеликим удовольствием.

Мы вышли из кабинета. Госпожа Фицсиммонс осталась в своем углу и снова погрузилась в чтение объемистого тома.

– Пожалуйста, простите мою жену, – пробормотал его преподобие Фицсиммонс. – Она может показаться вам чересчур строгой, но, уверяю вас, эти мальчишки – смысл всей ее жизни. Она учит их богословию, помогает со стиркой, ухаживает за ними, когда они нездоровы.

– Своих детей у вас нет? – спросил я.

– Возможно, я неясно выразился, доктор Ватсон. У нас тридцать своих детей, и ко всем мы относимся так, будто они – наша плоть и кровь.

Он провел нас по длинному коридору, который я заметил ранее, и мы оказались в комнате, где сильно пахло кожей и новой пенькой. Восемь или девять мальчиков, чистеньких, ухоженных, в передниках, внимательно смотрели на пару обуви, что лежала перед каждым, а за ними наблюдал открывший нам дверь господин Воспер. При нашем появлении все они поднялись и застыли в уважительном молчании, но Фицсиммонс весело махнул им рукой.

– Садитесь, ребята! Садитесь! К нам приехал господин Шерлок Холмс из Лондона. Давайте покажем ему, как мы умеем трудиться. – (Мальчики тут же принялись за работу.) – Все в порядке, господин Воспер?

– Разумеется, сэр.

– Отлично! Отлично! – Он просто лучился счастьем. – Им еще два часа работать, потом час досуга перед чаем. Наш день заканчивается в восемь часов молитвой, а потом – спать.

Фицсиммонс снова двинулся вперед, семеня короткими ножками. На сей раз он провел нас наверх, где располагалась общая спальня, слегка спартанская, но, несомненно, чистая и наполненная воздухом, кровати стояли, словно солдаты в строю, в нескольких футах друг от друга. Нам показали кухню, столовую, мастерскую и, наконец, класс, где шел урок. Квадратная комната, в углу печка, на одной стене – классная доска, на другой – украшенная вышивкой первая строчка кого-то псалма. На полках аккуратно стояли книги, а также счеты и всякая всячина – сосновые шишки, камни, кости животных, собранные, видимо, во время экскурсий. Молодой человек что-то писал в тетрадке, а двенадцатилетний паренек, выполняя задание учителя, читал одноклассникам отрывок из видавшей виды Библии. Едва мы вошли, мальчик прекратил чтение. В три ряда сидели пятнадцать учеников и внимательно слушали – они уважительно поднялись и повернули в нашу сторону бледные и серьезные лица.

– Садитесь, пожалуйста! – воскликнул его преподобие. – Извините, что прервали урок, господин Викс. Гарри, ты читал из книги Иова? «Нагим я вышел из чрева матери, нагим и вернусь…»

– Да, сэр.

– Очень хорошо. Прекрасный выбор текста. – Он сделал жест в направлении учителя, который продолжал сидеть. Это был тридцатилетний брюнет, лицо странное, слегка вывернутое, спутанные волосы беспорядочно свалены на одну сторону. – Это Роберт Викс, выпускник Баллиол-колледжа. Господин Викс делал весьма успешную карьеру в городе, но решил на год перебраться к нам – помочь тем, кто не так удачлив, как он сам. Вы помните Росса, господин Викс?

– Росс? Это тот самый мальчик, который сбежал.

– Этот господин не кто иной, как Шерлок Холмс, очень известный сыщик. – При этих словах по рядам прокатился шепоток. – Он опасается за Росса – тот мог попасть в беду.

– Чему удивляться, – пробормотал Викс. – Мальчишка не из простых.

– Гарри, он был твоим приятелем?

– Нет, сэр, – ответил читавший.

– Но кто-то в классе наверняка водил с ним дружбу, разговаривал с ним и может помочь найти его. Вы же помните – после ухода Росса мы много о нем говорили. Я вас спрашивал, куда он мог уйти, но вы ничего не смогли ответить. Большая просьба – постарайтесь что-то вспомнить.

– Я всего лишь хочу помочь вашему товарищу, – добавил Холмс.

Ненадолго повисла тишина. Потом мальчик с последнего ряда поднял руку. Светловолосый, хрупкий, лет одиннадцати.

– Вы тот самый, про кого в книжках пишут? – спросил он.

– Да. А вот автор этих книжек. – Я не помню, чтобы Холмс ранее представлял меня таким образом, и скажу честно – услышать эти слова было чрезвычайно приятно. – Ты их читал?

– Нет, сэр. Там слишком много длинных слов. Но иногда нам их читает господин Викс.

– Ладно, не будем больше отрывать вас от занятий, – сказал Фицсиммонс, собираясь вести нас к двери.

Но мальчик из последнего ряда сказал еще не все.

– У Росса есть сестра, сэр.

Холмс повернулся к нему:

– В Лондоне?

– Вроде так. Да. Он как-то про нее говорил. Ее зовут Салли. Она работает в пабе «Мешок с гвоздями».

На лице его преподобия Фицсиммонса впервые отразился гнев, бледно-красное пятно разлилось по щекам.

– Ты поступил нехорошо, Дэниел, – сказал он. – Почему не сказал мне об этом раньше?

– Забыл, сэр.

– Если бы ты вспомнил вовремя, мы бы его нашли и защитили от свалившихся на него напастей.

– Извините, сэр.

– Не будем больше об этом. Идемте, господин Холмс.

Втроем мы вернулись к главному входу в школу. Холмс заранее заплатил кебмену за ожидание, и я рад был увидеть его на месте, потому что лил безжалостный дождь.

– Школа достойная, – похвалил Холмс. – Дети такие спокойные и дисциплинированные – это замечательно.

– Я вам очень признателен, – ответил Фицсиммонс, возвращаясь в свое привычное состояние. – Мои методы весьма просты, господин Холмс. Кнут и пряник в буквальном смысле слова. Если мальчики ведут себя плохо, их ждет порка. Если изо всех сил трудятся, соблюдают все правила, мы кормим их лучше. За шесть лет, что мы с женой здесь работаем, два мальчика умерли: один от сердечной недостаточности, другой от туберкулеза. Но случай бегства – единственный. Когда вы найдете Росса – а я в этом уверен, – надеюсь, вы уговорите его вернуться. Жизнь здесь не такая аскетическая, какой может показаться в эту зловещую погоду. Когда светит солнце и мальчишки дурачатся на свежем воздухе, «Чорли Гранж» выглядит довольно весело.

– Не сомневаюсь. Последний вопрос, господин Фицсиммонс. Здание напротив – это часть школы?

– Именно так, господин Холмс. Когда мы сюда приехали, там была фабрика по производству экипажей, но мы переделали ее под наши нужды, и сейчас там проходят концерты. Я говорил вам, что каждый наш ученик играет в оркестре?

– Недавно у вас был концерт.

– Всего два дня назад. Вы наверняка заметили многочисленные следы колес. Если вы, господин Холмс, и вы, доктор Ватсон, придете на наше следующее выступление, мы будем чрезвычайно польщены. Может быть, вам захочется оказать школе благотворительную помощь. Мы делаем все, что в наших силах, но от помощи не отказываемся.

– Я обязательно об этом подумаю.

Мы пожали друг другу руки и попрощались.

– Ватсон, нам нужно прямиком ехать в «Мешок с гвоздями», – объявил Холмс, едва мы сели в кеб. – Нельзя терять ни минуты.

– Вы действительно считаете, что…

– Мальчик, Дэниел, сказал нам то, что не стал говорить своим учителям, по одной простой причине: он понял, что мы можем спасти его друга. Для разнообразия, Ватсон, сейчас мною движет не столько интеллект, сколько инстинкт. Откуда у меня такое ощущение тревоги? Кучер, хлестни лошадей и быстрее на станцию! Только бы не оказалось слишком поздно!

Глава 7

Белая лента

Все могло бы сложиться иначе, не окажись в Лондоне два паба с одинаковым названием «Мешок с гвоздями». Нам был известен один, на Эдж-лейн, в самом сердце Шордича, и мы, решив, что там вполне могла работать потерявшая родителей сестра уличного беспризорника, направились прямо туда. Это была небольшая обшарпанная пивнушка на углу улицы, от нее дурно пахло несвежим пивом, а сигаретный дым сочился прямо из деревянных стен. Впрочем, хозяин проявил дружелюбие: завидев нас из-за стойки бара, он вытер огромные руки о захватанный передник.

– Никакая Салли здесь не работает, – сказал он, когда мы представились. – И не работала. А с чего вы, господа, взяли, что найдете ее здесь?

– Мы ищем ее брата, мальчика зовут Росс.

Он покачал головой:

– И Росса я не знаю. Может, вас не туда направили? Между прочим, «Мешок с гвоздями» есть и в Ламбете. Попробуйте съездить туда – вдруг повезет?

Мы тотчас вышли на улицу и вскоре колесили по Лондону в двуколке, но было уже поздно, и до нижнего квартала Ламбета мы добрались только с наступлением темноты. Второй «Мешок с гвоздями» выглядел более привлекательно, чего нельзя сказать о хозяине: это был угрюмый бородач со сломанным носом, не украшавшим лицо, и сердитым взглядом из-под густых бровей.

– Салли? – переспросил он. – А фамилия?

– Мы знаем только имя, – ответил Холмс. – И что у нее есть младший брат Росс.

– Салли Диксон? Вам нужна эта девчонка? Брат у нее есть. Она за домом, но сначала скажите, что вам от нее нужно.

– Только поговорить, – ответил Холмс.

Я снова почувствовал, как он весь напрягся, в нем пульсировала и рвалась наружу энергия, которая вела его к цели при расследовании любого дела. А уж когда обстоятельства вступали в заговор против него, он был предельно сосредоточен. Он положил на стойку несколько монет:

– Это компенсация за ваше время.

– Ну, это без надобности, – возразил хозяин, однако деньги взял. – Хорошо. Найдете ее во дворе. Хотя сомневаюсь, что вы много из нее выудите. Не сильно разговорчивая девица. С немой и то было бы веселее.

За зданием находился двор, камни были еще влажные и поблескивали после дождя. Двор был захламлен всевозможным барахлом и обломками, горы мусора поднимались почти до самого верха окружавших двор стен. Интересно, как все это сюда попало? Сломанное фортепиано, детская лошадка-качалка, птичья клетка, несколько велосипедов, половинки стульев и столов – любая мебель, кроме целой. У одной стены громоздились разбитые ящики, брезентовые мешки для угля, заполненные неизвестно чем. Битое стекло, здоровенные пачки бумаги, куски исковерканного металла – а в середине, босая, в слишком тонком платьице для такой погоды, стояла девушка лет шестнадцати и подметала свободное пространство вокруг себя, словно от этого общая картина могла как-то измениться. Во взгляде ее было нечто, напомнившее мне о ее младшем брате. Волосы светлые, глаза голубые, и, если бы не обстоятельства, в которых она находилась, я бы назвал ее хорошенькой. Но жестокое прикосновение бедности и невзгод ясно виделось в заострившихся скулах, в руках-палочках, в грязи, въевшейся в ладони и щеки. Она подняла голову – в глазах я увидел только подозрительность и презрение. Шестнадцать лет! Какие повороты судьбы привели ее сюда?

– Мисс Диксон? – спросил Холмс.

Никакой реакции – метла летала взад и вперед с той же скоростью.

– Салли?

Она остановилась, медленно подняла голову и окинула нас тяжелым взглядом:

– Да?

Я увидел, как руки ее впились в ручку метлы, словно это было оружие.

– Мы не хотим вас тревожить, – сказал Холмс. – Вреда мы не причиним.

– Что вам нужно? – Глаза горели яростью.

Мы стояли чуть поодаль, не смея приблизиться.

– Мы хотели бы поговорить с вашим братом Россом.

Руки еще крепче вцепились в метлу.

– Кто вы?

– Его друзья.

– Вы из «Дома шелка»? Росса здесь нет. И никогда не было – вам его не найти.

– Мы хотим ему помочь.

– Как же, «помочь»! Так вот, нет его здесь! Вот и уходите. Видеть вас не могу. Идите, откуда пришли.

Холмс глянул на меня, и я, желая оказаться полезным, сделал шаг в сторону девушки. Я хотел ее успокоить, но совершил большую ошибку. Я так и не знаю, что именно произошло. Только увидел, что метла грохнулась оземь, и услышал окрик Холмса. Девушка рубанула воздух прямо передо мной – и что-то жаром полыхнуло в груди. Я отшатнулся, прижал руку к своему пальто. Посмотрел вниз: между пальцами сочилась кровь. Я был настолько потрясен, что не сразу понял: меня чем-то пырнули – то ли ножом, то ли осколком стекла. Девушка на миг застыла передо мной – отнюдь не ребенок, она рычала зверьком, глаза сверкали, губы искривились в жуткой гримасе.

Холмс кинулся ко мне:

– Ватсон, дорогой мой!

Потом я услышал какое-то движение у себя за спиной.

– Что тут такое?

Это был хозяин. Девушка испустила гортанный вопль, потом развернулась и опрометью кинулась прочь через узкую арку на улицу.

Мне было больно, но я сразу понял: рана несерьезная. На мне было плотное пальто, а под ним жакет, и беда, какую могло причинить лезвие, была предотвращена, а позже вечером я перевязал и продезинфицировал относительно небольшую рану. Помню, что через десять лет после этого случая я, находясь в обществе Холмса, снова был ранен и, как ни странно это прозвучит, был даже благодарен обоим напавшим на меня: мне стало ясно, что мое физическое состояние великому сыщику отнюдь не безразлично и прохладца, с которой он иногда ко мне относился, была показной.

– Ватсон?

– Пустяки, Холмс. Царапина.

– Что случилось? – резко спросил хозяин. Он смотрел на мои окровавленные руки. – Что вы с ней сделали?

– Лучше спросите, что она сделала со мной, – пробурчал я, хотя, даже пребывая в шоке от происшедшего, не был зол на эту несчастную недокормленную девочку, которая бросилась на меня из страха и неведения, на самом деле не желая причинить мне боль.

– Девочка испугалась, – объяснил Холмс. – Ватсон, вы уверены, что не пострадали? Идемте в дом. Вам нужно сесть.

– Нет, Холмс. Уверяю вас, все не так страшно.

– Ну слава богу. Надо сейчас же вызвать двуколку. Хозяин, мы ищем брата этой девочки. Ему тринадцать лет, такие же светлые волосы, чуть ниже ее ростом, чуть лучше накормлен.

– Росс, что ли?

– Вы его знаете?

– Я же сказал. Он с ней работает. Про него бы и спросили.

– Он сейчас здесь?

– Нет. Пришел несколько дней назад, искал крышу над головой. Я сказал, пусть живет с сестрой, за это будет работать на кухне. У Салли каморка под лестницей, он там и устроился. Только от него хлопот было больше, чем пользы, никогда не дозовешься. Не знаю, что там у него на уме, но он задумал какой-то план, это точно. Унесся как раз перед вашим приездом.

– Куда, не представляете?

– Нет. Может, девчонка знает? Так теперь и она сбежала.

– Я сейчас должен помочь моему другу. Но если кто-то из них вернется, настоятельно прошу вас сообщить об этом мне на Бейкер-стрит, 221-б. Идемте, Ватсон. Обопритесь на меня. Кажется, я слышу кеб…

В итоге полный приключений день завершился возле камина, я восстанавливал силы с помощью бренди с содовой, а Холмс неистово курил. Я был погружен в размышления об обстоятельствах, которые таким странным образом повернули ход нашего расследования, – мне казалось, что мы уж слишком далеко отклонились от первоначальной цели – поиска человека в кепке или даже определения личности его убийцы. Допустим, Росс видел убийцу в частной гостинице госпожи Олдмор – но как мальчик мог его узнать? Каким-то образом случайная встреча навела мальчика на мысль о том, что тут можно заработать, и после этого он исчез. Видимо, своими намерениями он поделился с сестрой, потому что она за него явно боялась. Пожалуй, наш приход не был для нее неожиданностью. Иначе с какой бы стати при ней было оружие? И потом эти ее слова: «Вы из „Дома шелка“»? Когда мы вернулись, Холмс изучил свои каталоги и разные энциклопедии, стоявшие на полках, но проникнуть в смысл ее слов ему не удалось. Друг с другом мы этот вопрос не обсуждали. Я был истощен и видел, что мой друг пребывает в состоянии глубокой задумчивости. Судя по всему, придется подождать до завтра. Посмотрим, что принесет новый день.

Новый день принес констебля полиции – он постучал в нашу дверь после завтрака.

– Инспектор Лестрейд передает вам свое почтение, сэр. Он у моста Саутворк и будет весьма благодарен, если вы составите ему компанию.

– А какова причина?

– Убийство, сэр. И довольно мерзкое.

Мы надели верхнюю одежду и тут же отправились в кебе до моста Саутворк; он покоился на трех чугунных арках и тянулся через реку со стороны Чипсайда. На южном берегу нас ждал Лестрейд, он стоял с группой полицейских, которые столпились вокруг чего-то, издалека напоминавшего кучу тряпья. Ярко светило солнце, но оно снова сопровождалось колючим холодом, а воды Темзы, монотонно разбивавшие свои бурые волны о берег, выглядели как никогда беспощадными. Прямо с дороги мы спустились по винтовой лестнице из серого металла и прошли по берегу, покрытому тиной и галькой. Был отлив – река словно отпрянула, обескураженная тем, что здесь произошло. Неподалеку в реку выступал причал, несколько пассажиров, притопывая и прихлопывая, выдыхая облачка морозного воздуха, ждали парохода. Они никак не вписывались в картину, что развернулась перед нами. Они олицетворяли жизнь. А перед нами предстала смерть.

– Вы его искали? – спросил Лестрейд. – Мальчика из гостиницы?

Холмс просто кивнул. Возможно, боялся, что его подведет голос.

Мальчик был избит до смерти – с особой жестокостью. Ребра, руки, ноги, каждый палец в отдельности – все сломано. Я смотрел на эти жуткие травмы и понимал: их наносили методично, по одной, и смерть Росса была долгой и мучительной. В довершение всего этого ужаса ему перерезали горло – с такой яростью, что голова почти отделилась от шеи. Я за свою жизнь насмотрелся на трупы, и вместе с Холмсом, и во времена моей военно-хирургической практики, но никогда не видел такой леденящей душу картины… Просто не укладывалось в голове, что кто-то может так обойтись с тринадцатилетним подростком.

– Грязная история, – сказал Лестрейд. – Что можете рассказать о нем, Холмс? Он работал на вас?

– Его звали Росс Диксон, – ответил Холмс. – Мне о нем известно очень мало, инспектор. Можете спросить о нем в Хэмуорте, в мужской школе «Чорли Гранж», хотя, боюсь, они мало что смогут добавить. Он был сиротой, у него есть сестра, которая до недавнего времени работала в «Мешке с гвоздями», это паб в Ламбете. Может быть, вы ее там еще найдете. А тело вы осмотрели?

– Да. В карманах пусто. Но есть нечто странное, что вам стоит увидеть, хотя, что это значит, одному богу известно. Одно могу сказать – внутри у меня все перевернулось.

Лестрейд кивнул – один из полицейских опустился на колено и взял маленькую сломанную руку убитого. Отодвинул рукав, и мы увидели белую ленту, завязанную вокруг мальчишеского запястья.

– Ткань новая, – сказал Лестрейд. – Видно, что шелк хорошего качества. Смотрите: на ленте нет следов крови или грязи Темзы. Из этого следует, что ее надели мальчику на руку уже после убийства как некий знак.

– «Дом шелка»! – воскликнул я.

– Что это?

– Вы об этом слышали, Лестрейд? – спросил Холмс. – Вам это о чем-то говорит?

– Нет. «Дом шелка»? Это фабрика? Никогда не слышал.

– А я слышал. – Холмс вперился в пространство, в глазах читались ужас и самобичевание. – Белая лента, Ватсон. Она мне уже попадалась. – Он повернулся к Лестрейду. – Спасибо, что вызвали меня и обо всем сообщили.

– Я надеялся, что вы прольете свет на эту историю. Ведь вполне возможно, что тут есть и ваша вина.

– Вина? – Холмс дернулся, будто его ужалила пчела.

– Я предупреждал вас, что эта ваша дружба с мальчишками добром не кончится. Вы его наняли, пустили по следу матерого преступника. Вполне возможно, у него возникли свои идеи, которые и привели его к такому концу. Результат налицо.

Не могу сказать, намеренно ли Лестрейд провоцировал Холмса, но его слова подействовали – я видел, что творилось с Холмсом, когда мы возвращались на Бейкер-стрит. Он забился в угол двуколки и почти всю дорогу сидел молча, не желая встречаться со мной взглядом. Кожа на скулах натянулась, лицо еще больше удлинилось – можно было подумать, что его поразила какая-то страшная болезнь. Я не пытался вызвать его на разговор. Знал: мое утешение ему не требуется. Я просто наблюдал за ним и ждал, когда его гигантский интеллект осмыслит, какой трагический оборот приняло это дело.

– Возможно, Лестрейд прав, – сказал он наконец. – Я действительно пользовался моим подразделением секретной полиции с Бейкер-стрит, не особо заботясь о последствиях. Меня забавляло, что они выстраиваются передо мной в шеренгу, что я плачу им шиллинг-другой, но я никогда намеренно не подставлял их под удар, Ватсон. Вам это известно. Тем не менее меня обвиняют в дилетантстве, предлагают признать себя виноватым. На Виггинса, Росса и всех остальных мальчишек я не обращал никакого внимания, как не обращает на них внимания общество, которое вышвырнуло их на улицу, и мне никогда не приходило в голову, что весь этот ужас может быть следствием моих действий. Не перебивайте меня! Послал бы я мальчишку стоять одного в темноте возле гостиницы, будь это ваш или мой сын? И то, что произошло, не могло не произойти. Мальчик увидел, как в гостиницу вошел убийца. Мы оба заметили, что это привело его в сильное возбуждение. Но он все равно решил, что сможет извлечь из этой ситуации какую-то выгоду. За что и поплатился так жестоко. А виноват в этом я.

И все-таки! И все-таки! Каким образом в эту головоломку вписывается «Дом шелка», как понимать шелковую ленту вокруг детского запястья? Суть дела именно в этом, а вина опять лежит на мне. Меня предупредили! И это чистая правда! Скажу честно, Ватсон, иногда я задаю себе вопрос: а не отказаться ли мне от этой профессии, не попытать ли счастья на каком-нибудь другом фронте? У меня еще не пропало желание написать несколько монографий. Мне всегда были интересны пчелы. Исходя из результатов этого расследования, я не имею права называться сыщиком. Убили ребенка! Вы видели, как с ним обошлись убийцы. Как мне теперь жить?

– Мой дорогой друг…

– Ни слова больше. Я должен вам что-то показать. Меня предупредили, я мог это предотвратить…

Мы приехали к себе. Холмс ринулся в дом, перепрыгивая через две ступеньки. Я проследовал за ним куда медленнее: я ничего не сказал Холмсу, но моя рана болела гораздо сильнее, чем сразу после ее получения. Вскоре я добрался до гостиной; Холмс, схватив со стола какой-то конверт, держал его в руках. Одна из многих особенностей моего друга заключалась в том, что при всем крайнем беспорядке и даже хаосе, окружавшем его – кругом горы писем и документов, – он мог найти нужную бумагу в мгновение ока.

– Вот! – объявил он. – Сам конверт ни о чем не говорит. На нем написано мое имя, но адреса нет. Значит, его принесли прямо сюда. Тот, кто его принес, даже не пытался скрыть свой почерк, и я, безусловно, смогу его узнать. Обратите внимание на закорючку в букве «с», как в греческой сигме. Эту закорючку я запомню.

– А что внутри? – спросил я.

– Посмотрите сами, – ответил Холмс и протянул мне конверт.

Я открыл его и с нескрываемой дрожью извлек кусочек белой шелковой ленты.

– Но что это значит, Холмс? – спросил я.

– Я задал себе этот же вопрос, когда получил письмо. Теперь я понимаю: это было предупреждение.

– Когда оно было послано?

– Семь недель назад. Я вел тогда странное дело, к которому имел отношение ростовщик, господин Джабез Вилсон, его пригласили вступить…

– В Союз рыжих! – перебил его я, потому что хорошо помнил это дело и имел удовольствие следить за ним вплоть до полного раскрытия.

– Именно. Там была трехсторонняя проблема, если вообще была, и когда принесли этот конверт, мысли мои были далеко. Я раскрыл конверт и попытался вникнуть в суть содержимого, но, будучи поглощен другим делом, отложил в сторону и сразу о нем забыл. Теперь, как видите, он изволил о себе напомнить.

– Но кто мог его послать? И зачем?

– Не представляю, но во имя убитого ребенка я обязательно это выясню. – Холмс протянул руку и выдернул у меня шелковую полоску. Обмотал ею свои худые пальцы и поднес к глазам – так изучают ядовитую змею. – Если кто-то решил бросить мне вызов, я его принимаю, – сказал он, стиснул пальцы с лентой в кулак и ударил воздух. – Увидите, Ватсон, они будут проклинать день, когда принесли мне конверт с этой лентой.

Глава 8

Ворон и два ключа

Салли на работу не вернулась – ни той ночью, ни на следующее утро. Удивляться было нечему: она напала на меня и, естественно, опасалась последствий. Кроме того, о смерти ее брата сообщили газеты, и, хотя его имя названо не было, она могла знать, что возле моста Саутворк нашли именно его, потому что в те дни все обо всем узнавали быстро, особенно в бедных районах города. Дурные вести распространялись, как дым от пожара, просачивались в каждое битком набитое обиталище, в каждый занюханный подвал, мягко и настойчиво въедаясь во все, к чему они прикасались. Хозяин «Мешка с гвоздями» о смерти Росса уже знал – к нему успел нагрянуть Лестрейд, и при нашем появлении он был недоволен еще больше, чем в первый наш приход.

– У меня из-за вас и так хлопот полон рот – вам мало? – спросил он. – Девчонка, конечно, не ахти, но пара рук лишней не бывает, и мне жаль, что она смылась. Да и для дела моего ничего хорошего, когда тут полиция шастает. Послал Бог на мою голову.

– Ваши хлопоты – не из-за нас, господин Хардкасл, – ответил Холмс. Он успел прочитать имя хозяина – Эфраим Хардкасл – на табличке над дверью. – Ваши хлопоты уже были здесь, мы просто пришли по их следу. Наверное, вы были последним, кто видел мальчика в живых. Он вам ничего не сказал перед уходом?

– С чего он будет со мной разговаривать? Или я с ним?

– Но вы сказали, будто у него что-то было на уме.

– Ничего про это не знаю.

– Его замучили до смерти, господин Хардкасл, сломали все кости по одной. Я поклялся найти убийцу и передать его в руки правосудия. Мне это не удастся, если вы откажетесь помочь.

Хозяин медленно кивнул, потом, после паузы, заговорил – уже более взвешенно.

– Хорошо. Парень заявился три дня назад, рассказал какую-то сказку, мол, поругался с соседями и теперь надо где-то ненадолго приткнуться, пока не разберется, что к чему. Салли спросила моего согласия – я разрешил. Почему нет? Двор вы видели. Мусора столько, что ой-ой-ой, – пусть парень разгребает. В первый день он поработал, это точно, ближе к вечеру куда-то убежал, а потом вернулся шибко собой довольный.

– А сестра знала, чем он занимался?

– Может, и знала, но мне ничего не сказала.

– Прошу вас, продолжайте.

– Добавить-то особо нечего, господин Холмс. Потом я его видел только один раз – за несколько минут до того, как появились вы. Он заскочил в паб – я как раз разгружал бочонки с пивом – и спросил, который час… Совсем парень был необразованный, церковные часы прямо через дорогу прекрасно время показывают.

– И потом он отправился на какую-то встречу?

– Видимо, так.

– Наверняка. Зачем еще ребенку, такому как Росс, знать время? Объяснение одно: ему было велено явиться в такое-то место в такой-то час. Вы сказали, что три дня он ночевал у сестры.

– Да, в ее комнате.

– Хотелось бы на нее взглянуть.

– Полиция там уже была. Они обыскали комнату и ничего не нашли.

– Я не полиция, – сказал Холмс и положил на стойку несколько шиллингов. – Компенсация за причиненные неудобства.

– Очень хорошо. Но на сей раз я ваших денег не возьму. Вы идете по следу чудовища, и будет вполне достаточно, если вы сдержите данное слово, найдете его и не позволите зверствовать впредь.

Он пустил нас внутрь, мы прошли по узкому коридору между пивной и кухней. Лестничный пролет шел вниз, к погребам, хозяин со свечой в руках завел нас в унылую комнатенку, что приткнулась под ними, – окон нет, пол из грубо сколоченных досок. Именно здесь Салли, уставшая после тяжкого и долгого дня, оставалась наедине с собой – укрыться тонким одеялом и поспать на брошенном прямо на пол матрасе. В центре этого подобия ложа лежали два предмета – нож и кукла, которую она наверняка добыла в какой-нибудь куче барахла. Глядя на сломанные конечности и белое пятно кукольного лица, я не мог не подумать о брате Салли, которого выбросили на свалку точно так же, между делом. В углу стояли стул и маленький стол со свечой. Едва ли полицейский обыск затянулся: кроме куклы и ножа, у Салли ничего не было, если не считать имени.

Холмс внимательно оглядел комнатку.

– Зачем тут нож? – спросил он.

– Для защиты, – предположил я.

– Для защиты у нее было другое оружие, она носила его с собой, как вам прекрасно известно. Тот нож остался при ней. А этот совсем тупой.

– Украден с кухни, – пробурчал Хардкасл.

– По-моему, нам кое-что расскажет свеча.

Речь шла о незажженной свече, что стояла на столе. Холмс взял ее, опустился на корточки и заковылял по половицам. Я не сразу понял, что он движется по следу, который оставили почти невидимые глазу капельки расплавленного воска. Он, разумеется, заметил их сразу. Они привели его в дальний от кровати угол.

– Она пришла сюда со свечой… Опять-таки зачем? Разве что… Ватсон, дайте нож.

Я выполнил просьбу, и Холмс ввел лезвие в трещину между двумя половицами. Одна из них двигалась свободно, с помощью ножа Холмс отжал ее, сунул руку внутрь и достал завязанный носовой платок.

– Господин Хардкасл, не сочтите за труд…

Хозяин поднес поближе зажженную свечу. Холмс развернул платок, и в свете мерцающего пламени нашим взорам предстали несколько монет: три фартинга, два флорина, крона, золотой соверен и пять шиллингов. Для двух сирот это было настоящее состояние, но кому из них принадлежали эти деньги?

– Это деньги Росса, – произнес Холмс, словно читая мои мысли. – Этот соверен дал ему я.

– Но, дорогой Холмс! Где доказательство, что это тот самый соверен?

Холмс поднес монету к свету:

– Дата та же самая. Посмотрите на рисунок. Святой Георгий скачет на лошади, а на ноге у него глубокая царапина. Я заметил ее, когда передавал монетку. Это часть гинеи, которую Росс заработал в нерегулярных частях. Но откуда остальные?

– Остальные ему дал дядя, – пробурчал Хардкасл. – Когда он пришел проситься на ночлег, то заявил, что готов заплатить за комнату. Я только посмеялся, а он сказал, что деньги ему дал дядя. Я ему все равно не поверил, велел расчистить двор – вот ночлег и отработает. Знай я, что у него такие запасы, предложил бы ему комнату наверху, вполне приличную.

– Так, кое-что становится понятным. Складывается осмысленная картинка. Парень решил воспользоваться сведениями, которые получил, стоя у гостиницы госпожи Олдмор. Он идет куда-то, заявляет о себе и выдвигает требования. Его приглашают на встречу… в определенном месте, в определенное время. Эта встреча стала для него роковой. По крайней мере, он предпринял меры предосторожности, оставил все свое богатство у сестры. Она спрятала монеты под половицу. Сейчас она наверняка в полном отчаянии: мы с вами, Ватсон, ее спугнули, и как ей теперь вернуть свое сокровище? Последний вопрос, господин Хардкасл, и мы вас оставим. Салли когда-нибудь говорила вам про «Дом шелка»?

– «Дом шелка»? Нет, господин Холмс. Никогда о нем не слышал. Что мне делать с монетами?

– Оставьте у себя на хранение. Девочка потеряла брата. Она потеряла все. Может быть, когда-нибудь она вернется к вам за помощью, и по меньшей мере вы сможете вернуть ей эти деньги.

Распрощавшись с хозяином «Мешка с гвоздями», мы пошли вдоль изгибавшейся Темзы в направлении Бермондси. Я поинтересовался у Холмса: он снова хочет наведаться в ту самую гостиницу?

– Не в гостиницу, Ватсон, – возразил Холмс, – но в те края. Надо найти источник богатства Росса. Скорее всего, тут и кроется причина его убийства.

– Но деньги ему дал дядя, – напомнил я. – И если его родители мертвы, кто поможет найти его родственников?

Холмс засмеялся:

– Ватсон, вы меня удивляете. Неужели вы не знакомы с языком, на котором говорит как минимум половина Лондона? Каждую неделю тысячи тружеников и сезонных рабочих навещают своих дядей – владельцев ломбардов. Именно там Росс и получил свой злосчастный доход. Вопрос в том, что он оставил в залог под эти флорины и шиллинги?

– И где он это оставил? – добавил я. – Только в этой части Лондона таких ломбардов сотни.

– Вы правы. С другой стороны, вспомните: Виггинс вел нашу загадочную жертву от ломбарда до самой гостиницы и сказал, что Росс и сам там частенько бывал. Там и надо искать его «дядю».

Ломбард – лоно утраченных иллюзий и несбывшихся грез! Каждый класс, каждая профессия, каждый социальный слой были представлены в этих плохо вымытых витринах: к стеклу, подобно бабочкам, были пришпилены самые разнообразные осколки человеческих жизней. Над входом в ломбард на проржавевших цепях висели три красных шара на синем фоне, они отказывались качаться на ветру, как бы подчеркивая незыблемость происходящего здесь: если владелец расстался со своей собственностью, назад ее уже не вернуть. Надпись под вывеской гласила: «Ссужаем деньги под залог: посуда, драгоценности, одежда, любая форма собственности», и даже клад Аладдина в подземелье едва ли мог сравниться с тем, что хранилось здесь. Гранатовые брошки, серебряные часы, китайские чашки и вазы, подставки для ручек, чайные ложки, книги – все это сражалось за место на полках с такими разрозненными предметами, как заводной солдатик и чучело сойки. Целая армия шахматных фигурок охраняла поле битвы, где на зеленом сукне были выложены кольца и браслеты. Какой работяга заложил стамеску и пилу, чтобы в выходной день порадовать себя пивом и колбасой? Какой девочке пришлось идти в церковь без своего воскресного платья, потому что ее родители хотели хоть что-то поставить на обеденный стол? В окне ломбарда можно было проследить, как человечество приходит в упадок. Но это же окно было пиршеством для глаз. Скорее всего, именно сюда наведывался Росс.

Я видел ломбарды в Вест-Энде и знал: обычно имеется боковая дверка, куда можно проникнуть незамеченным. Но здесь такой роскоши не было, жители Бридж-лейн особой изысканностью не отличались. Дверь была одна, она стояла открытой. Я прошел за Холмсом в окутанное полумраком помещение – там был всего один человек, он сидел, взгромоздившись на высокий табурет, и читал, держа книгу одной рукой, а другая лежала на стойке. Он медленно вращал пальцами, будто вертел на ладони какой-то невидимый предмет. Этому хрупкому узколицему человеку было с виду лет пятьдесят, на нем были застегнутая на все пуговицы рубашка, сюртук и шарф. Все его манеры говорили о дотошности и аккуратности, и в голову мне пришло сравнение с часовщиком.

– Чем могу помочь, господа? – поинтересовался он, едва поднимая глаза от страницы. Но он, видимо, успел окинуть нас оценивающим взглядом, когда мы входили, потому что сказал в продолжение: – Полагаю, вы пришли по официальному делу. Вы из полиции? Если это так, то помочь вам не смогу. О моих клиентах я не знаю абсолютно ничего. Это мое правило – вопросов не задавать. Если вы хотите что-то у меня оставить, я предложу вам достойную цену. В противном случае – всего вам наилучшего.

– Меня зовут Шерлок Холмс.

– Сыщик? Я польщен. Что же привело вас сюда, господин Холмс? Может быть, сапфировое ожерелье в золоте? Симпатичная штучка. Я заплатил за него пять фунтов, но полиция его у меня забрала, так что ни о какой прибыли и речи нет. А я вполне мог бы его продать за десять, представься мне такая возможность. Но жизнь есть жизнь. Всех нас ждет крах – кого-то раньше, кого-то позже.

Я знал, что по крайней мере частично он лжет. Сколько бы ни стоило ожерелье госпожи Карстерс, он заплатил бы Россу максимум несколько пенсов. Возможно, те самые фартинги, которые мы нашли в тайнике.

– Ожерелье нас не интересует, – сказал Холмс. – Равно как и человек, который его сюда принес.

– Оно и правильно, потому что американец, который его сюда принес, отправился на тот свет – так мне сказала полиция.

– Нас интересует другой ваш клиент. Мальчик по имени Росс.

– Я слышал, что Росс тоже оставил эту юдоль слез. Согласитесь, жуткое невезение – потерять двух голубков сразу!

– Недавно вы заплатили Россу деньги.

– Кто вам это сказал?

– Вы это отрицаете?

– Не отрицаю, но и не подтверждаю. Просто говорю вам, что я занят и буду чрезвычайно благодарен, если вы оставите меня в покое.

– Как вас зовут?

– Рассел Джонсон.

– Замечательно, господин Джонсон. У меня к вам предложение. Я куплю у вас то, что принес вам Росс, и дам хорошую цену, но при одном условии – вы будете играть со мной в открытую. Мне о вас, господин Джонсон, известно очень многое, и если попытаетесь мне лгать, я это сразу увижу, вернусь с полицией и все равно заберу то, что мне нужно, а вы останетесь без прибыли.

Джонсон улыбнулся, но мне показалось, что в его взгляде сквозит раздражение.

– Обо мне, господин Холмс, вам не известно ровным счетом ничего.

– Вы полагаете? Пожалуйста: вы родом из богатой семьи, получили хорошее образование. Могли бы стать успешным пианистом, потому что таково было ваше желание. Но вас сгубила некая страсть, скорее всего к азартным играм, если точнее, к игре в кости. В этом году вы сидели в тюрьме за скупку краденого и причиняли хлопоты тюремным надзирателям. Вас продержали под замком почти три месяца, но в октябре отпустили, и сейчас торговля ваша идет бойко.

Впервые Джонсон отнесся с вниманием к словам Холмса.

– Кто вам все это рассказал?

– Мне не нужно ничего рассказывать, господин Джонсон. Все это до боли очевидно. Повторяю свой вопрос: что вам принес Росс?

Джонсон обдумал сказанное, потом неторопливо кивнул.

– Этот мальчик, Росс, пришел ко мне два месяца назад, – начал он. – В Лондон он только приехал, устроился в «Кингс-Кросс», а сюда его привели другие беспризорники. Я мало что о нем помню, но накормлен и одет он был лучше остальных, а с собой принес брегет, наверняка украденный. Потом он заходил еще несколько раз, но ничего достойного больше не приносил. – Он подошел к шкафчику, порылся в нем и достал карманные часы с цепочкой, в золотой оправе. – Вот этот брегет, мальчику я дал за него пять шиллингов, хотя стоит он не меньше десяти фунтов. Платите столько, сколько заплатил я, – и он ваш.

– А взамен?

– Расскажите, откуда вам так много обо мне известно. Я знаю, что вы сыщик, но никогда не поверю, что вам достаточно одной мимолетной встречи – и вы можете, щелкнув пальцами, рассказать всю мою подноготную.

– Но это же так просто… Если я вам все объясню, вы огорчитесь, что сильно продешевили.

– А если не объясните, я потеряю сон.

– Хорошо, господин Джонсон. Ваша манера говорить со всей очевидностью выдает в вас человека образованного. Когда мы вошли, я сразу обратил внимание, что вы читаете письма Флобера к Жорж Санд в оригинале. Приличное знание французского может получить ребенок только из богатой семьи. Вы также проводили долгие часы за фортепиано. Пальцы пианиста узнать несложно. Вы работаете здесь, а это значит, что в вашей жизни произошла какая-то катастрофа, которая привела к быстрой потере и богатства, и положения в обществе. Что с вами могло случиться? Выбор не так велик: алкоголь, наркотики, не исключен крах вашего дела. Но вы упомянули везение, а своих клиентов назвали голубками, а так часто называют тех, кто только что приобщился к азартным играм, и именно эти ассоциации приходят в голову. Кстати, у вас есть одна привычка. Вы вертите ладонь, как будто собираетесь бросить на стол кости.

– А тюремное заключение?

– Вас постригли, что называется, бобриком – это тюремная стрижка. Но она была сделана месяца два назад – волосы уже успели отрасти, стало быть, выпустили вас в сентябре. Мой вывод подтверждается и цветом вашей кожи. Последний месяц выдался необычайно жарким и солнечным, и понятно, что вы провели его на свободе. На обеих ваших кистях есть следы от наручников, значит особым послушанием в тюрьме вы не отличались. Самое очевидное преступление для хозяина ломбарда – это скупка краденого. Что касается этого конкретного ломбарда, сразу видно, что вы довольно долго отсутствовали: книги в витрине выгорели от солнечного света, на полках лежит слой пыли. При этом я вижу, что многие предметы – среди них ваш брегет – не запылены, то есть появились у вас недавно, значит торговля в последнее время идет бойко.

Джонсон передал мне мой приз.

– Спасибо, господин Холмс, – сказал он. – Ваши выводы предельно точны. Я из родовитой семьи в Суссексе и когда-то действительно мечтал о карьере пианиста. Однако она не состоялась, и я подался в сферу права, где вполне мог преуспеть, – но это ведь скука смертная! Потом как-то вечером приятель отвел меня во франко-германский клуб на Шарлотт-стрит. Едва ли он вам известен. Ничего французского либо германского в нем нет. Заправляет этим заведением еврей. Неприметная дверь с ограждающей решеткой, закрашенные окна, темная лестница ведет в залитые светом комнаты наверху… Как только я все это увидел, судьба моя была предрешена. Именно этих ярких впечатлений так не хватало в моей жизни. Я заплатил вступительный взнос в два с половиной шиллинга – и попал в мир карт, рулетки и, разумеется, игральных костей. Я обнаружил, что рабочий день стал для меня невыносимой обузой, и я ждал наступления вечера, чтобы предаться его соблазнам. Меня окружали чудесные новые друзья, все они были рады меня видеть, и все они до одного были подсадными, то есть владелец заведения платил им за то, чтобы они соблазняли меня на игру. Иногда я выигрывал. Чаще проигрывал. В один вечер просадил пять фунтов, в другой десять. Что к этому добавить? Я стал халатно относиться к работе. Вскоре меня уволили. На остатки сбережений я купил эту халупу, полагая, что новое занятие, пусть низкое и презренное, займет меня без остатка. Где там! Я и сейчас хожу туда – из вечера в вечер. Не могу удержаться, и что меня ждет впереди, одному богу известно. Мне стыдно подумать, что могли бы сказать обо мне нынешнем мои родители. К счастью, до этого дня они не дожили. Жены или детей у меня нет. Одно меня утешает: никому в этом мире до меня нет дела. А стало быть, и стыдиться мне нечего.

Холмс заплатил ему оговоренную сумму, и мы вернулись на Бейкер-стрит. Но если я и думал, что на этот день нашим праведным трудам пришел конец, я сильно ошибался. В кебе Холмс занялся изучением брегета. Это были часы прекрасной работы, с крошечным репетиром, белым эмалированным циферблатом в золотом футляре, производитель – женевская компания «Тушон». Других имен или надписей не было, но на оборотной стороне Холмс обнаружил гравюру: на скрещенных ключах сидела птица.

– Семейный герб? – предположил я.

– Ватсон, вы блистательны, – отозвался Холмс. – Мне кажется, вы попали в точку. Будем надеяться, моя энциклопедия позволит нам проникнуть в суть вопроса.

И правда, энциклопедия нам рассказала, что ворон и два ключа – это герб семьи Рейвеншо, одного из самых старинных родов в Британском королевстве, усадьба расположена в Глостершире, неподалеку от деревни Колн-Сент-Алдвин. Лорд Рейвеншо, министр иностранных дел в нынешнем правительстве, недавно скончался в возрасте восьмидесяти двух лет. Его сын, достопочтенный Алек Рейвеншо, был единственным наследником, и теперь ему достались и титул, и родовое поместье. Холмс поверг меня в состояние легкого шока, заявив, что мы должны немедленно выехать из Лондона. Но я слишком хорошо знал его и, в частности, свойственную ему импульсивность. Понятно, что отговаривать его было бесполезно. А уж о том, чтобы отпустить его одного, не могло быть и речи. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: свои обязанности биографа я выполнял с тем же усердием, с каким он проводил очередное расследование. Возможно, именно поэтому мы так легко находили общий язык.

Я быстро собрал вещи для ночлега вне дома, и к заходу солнца мы уже оказались в симпатичной гостинице, где нас ждал ужин из бараньей ноги в мятном соусе и пинты вполне приличного кларета. О чем мы говорили за ужином – не помню. Кажется, Холмс спрашивал меня о моей врачебной практике, а я, если не путаю, рассказал ему об интересной работе Мечникова – о теории клетки. Холмс всегда проявлял острый интерес к медицине и другим наукам, но, как я уже где-то писал, старался не перегружать свой мозг сведениями, не имевшими, по его мнению, материальной ценности. Не дай вам бог завести с ним разговор о политике или философии. Десятилетний ребенок расскажет вам больше. О том вечере могу только сказать, что разговор как-то сам собой перешел на обсуждение дела, которое расследовал Холмс, и, хотя атмосфера была легкой и непринужденной – как обычно, когда мы коротали вечер вдвоем, – я понимал, что мой друг преследует определенную цель. На душе у него было неспокойно. Смерть Росса глубоко задела его и не позволяла расслабиться.

Еще перед завтраком Холмс послал свою карточку в Рейвеншо-холл с просьбой об аудиенции, и ответ не заставил себя ждать. У нового лорда Рейвеншо какие-то дела, не терпящие отлагательства, но он будет рад видеть нас в десять часов. Когда церковные часы начали отбивать десять, мы шли по подъездной дорожке к шикарному особняку эпохи королевы Елизаветы, выстроенному из котсуолдского камня и окруженному сверкавшими утренним морозцем лужайками. Наш друг, ворон с двумя ключами, явил себя в резном орнаменте из камня возле главных ворот, а также над притолокой входной двери. От гостиницы мы пришли пешком, совершив приятную и не слишком долгую прогулку. Уже на подходе мы заметили экипаж. Вдруг из особняка торопливой походкой вышел мужчина, сел в него и захлопнул за собой дверцу. Кучер хлестнул лошадей, и через секунду экипаж, прогромыхав мимо нас, скрылся из виду. Но я успел узнать визитера.

– Холмс, – сказал я, – я ведь знаю этого человека?

– Разумеется, Ватсон. Это господин Тобиас Финч, верно? Старший партнер в картинной галерее «Карстерс и Финч» на Элбмарл-стрит. Занятное совпадение, вам не кажется?

– Да, это весьма странно.

– Пожалуй, обсуждая интересующий нас вопрос, следует проявить деликатность. Если лорд Рейвеншо считает необходимым распродавать семейное наследство…

– Возможно, он хочет что-то купить.

– Не исключено.

Мы позвонили. Нам открыл лакей и провел нас через вестибюль в гостиную, размер которой сделал бы честь любому барону. На стенах из деревянных панелей висели семейные портреты, а потолок уходил в такую высь, что посетитель боялся поднять голос – вдруг ответом ему будет эхо? Многостворчатые окна выходили в сад, где благоухали розы, а за ним простирался олений заповедник. Несколько стульев и диванов располагались вокруг массивного каменного камина – на его перекладине был вырезан все тот же ворон, – в пламени потрескивали зеленоватые поленья. Возле камина, согревая руки, стоял лорд Рейвеншо. Мое первое впечатление о нем было не самым благоприятным. Грива серебристых волос зачесана назад, в румяном лице что-то отталкивающее. Глаза заметно выступали из глазниц, и мне тут же пришло в голову, что у него не все в порядке со щитовидной железой. На нем были кожаные сапоги и жокейская куртка, из-под мышки торчала рукоять кнута. Мы еще не успели представиться, а он уже всем своим видом показал, что его ждут другие дела.

– Господин Шерлок Холмс, – сказал он. – Да-да, кажется, я о вас слышал. Вы детектив? Не представляю, каким образом наши интересы могут пересекаться.

– У меня есть некий предмет, лорд Рейвеншо, который, как я полагаю, принадлежит вам.

Сесть нам не предложили. Холмс достал часы и передал их владельцу поместья.

Рейвеншо взял часы. Взвесил на руке, словно пытаясь определить, действительно ли это его вещь. Постепенно выражение его лица изменилось – он вспомнил. Видимо, подумал, как эти часы попали к Холмсу. Лорд был, несомненно, рад, что его собственность нашлась. Он не произнес ни слова, но все чувства отразились на его лице так явно, что распознать их без особого труда сумел даже я.

– Что ж, я вам очень обязан, – произнес он наконец. – Я очень люблю эти часы. Мне подарила их сестра. Вот уж не рассчитывал, что увижу их снова.

– Мне хотелось бы знать, при каких обстоятельствах они пропали, лорд Рейвеншо.

– Это я помню точно, господин Холмс. Летом, в Лондоне. Я поехал в оперу.

– Месяц не вспомните?

– Июнь. Я вышел из экипажа, и в меня врезался уличный беспризорник. Лет двенадцати-тринадцати, не больше. Мне и в голову ничего не пришло, но во время антракта я решил взглянуть на часы – и только тогда понял, что меня ограбили.

– Часы очень красивые; понятно, что для вас они представляют большую ценность. Вы заявили о краже в полицию?

– Мне не очень ясен смысл ваших расспросов, господин Холмс. Откровенно говоря, меня вообще удивляет, что человек вашего положения самолично приезжает из Лондона, чтобы вернуть украденную вещь. Вы рассчитываете на вознаграждение?

– Отнюдь нет. Эти часы – улика в проводимом мною расследовании, и я надеялся, что вы сможете помочь.

– Боюсь, вынужден вас разочаровать. Больше мне ничего не известно. О краже я не заявлял, потому что воров и мошенников на улицах пруд пруди, полиция вряд ли сможет что-то сделать, а раз так, к чему тратить их время? Я очень благодарен вам, господин Холмс, за возвращенные часы и буду счастлив оплатить вам ваше время и расходы на дорогу. Думаю, это все, и я с удовольствием пожелаю вам всего наилучшего.

– Последний вопрос, лорд Рейвеншо, – невозмутимо произнес Холмс. – Когда мы прибыли, из дома вышел человек. К сожалению, мы с ним разминулись. Верно ли, что это был мой старый друг господин Тобиас Финч?

– Друг?

Как и подозревал Холмс, лорд Рейвеншо не сильно обрадовался тому, что был замечен в обществе галериста.

– Знакомый.

– Коль скоро вы спросили – да, это был он. Я не люблю обсуждать семейные дела с посторонними, господин Холмс, но могу вам сказать: мой отец обладал жутким вкусом, и я намерен избавиться по крайней мере от части его коллекции. Я провел переговоры с несколькими галереями Лондона. Карстерс и Финч выглядят самыми благоразумными.

– Господин Финч никогда не упоминал о «Доме шелка»?

Холмс задал вопрос, и в воздухе повисла тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в камине.

– Вы сказали, господин Холмс, что у вас остался только один вопрос. Это уже второй, и мне кажется, что я терплю ваши неуместные реплики достаточно долго. Мне позвать слугу или вы уйдете сами?

– Был счастлив с вами познакомиться, лорд Рейвеншо.

– Весьма признателен, что вы вернули мои часы, господин Холмс.

Я был рад выйти на воздух, потому что среди этого великолепия и богатства чувствовал себя как в ловушке. Мы пошли к воротам, и Холмс ухмыльнулся:

– Вот вам и еще одна загадка, Ватсон.

– Откуда у него такая враждебность, Холмс?

– Я говорю о краже часов. Если их украли в июне, Росс тут ни при чем: как мы знаем, он в то время находился в мужской школе «Чорли Гранж». Если верить Джонсону, в ломбард часы попали несколько недель назад, в октябре. Что же с ними было целых четыре месяца? Если их украл все-таки Росс, почему так долго держал у себя?

Уже у самых ворот мы увидели у себя над головами черную птицу – не ворона, а ворону. Я проследил за ее полетом и перевел взгляд в сторону усадьбы. Я увидел лорда Рейвеншо: он стоял у окна и наблюдал за нашим уходом. Руки он держал на бедрах, а его круглые выпученные глаза неотрывно следили за нами. Я могу ошибаться, потому что мы ушли от усадьбы на достаточное расстояние, но мне показалось, что его лицо пылало ненавистью.

Глава 9

Предупреждение

– Ничего не поделаешь, – сказал Холмс и с легким раздражением вздохнул. – Придется побеспокоить Майкрофта.

Впервые я встретился с Майкрофтом Холмсом, когда он обратился за помощью по просьбе своего соседа, переводчика с греческого, которого шантажировали какие-то два злодея. До тех пор я не имел ни малейшего понятия о том, что у Холмса есть брат на семь лет его старше. Как-то в моем сознании Шерлок Холмс не был связан никакими семейными узами. Может показаться странным, что человек, которого я вполне обоснованно считаю своим ближайшим другом и в чьем обществе я провел много сотен часов, никогда не рассказывал мне о своем детстве, о родителях, о месте, где он родился, вообще о чем-нибудь, имевшем отношение к его жизни до Бейкер-стрит. Разумеется, такова была его природа. Он никогда не отмечал свой день рождения, и эта дата мне стала известна только из некролога. Как-то он обмолвился, что его предки были поместными сквайрами, а один из его родственников был известным художником, но в общем он предпочитал делать вид, что никакой семьи у него не существовало и столь одаренный человек, как он, явился в наш бренный мир без постороннего вмешательства.

Когда я впервые услышал, что у Холмса есть брат, это как-то приблизило великого сыщика к роду человеческому – по крайней мере, до моей личной встречи с этим братом. Майкрофт во многих отношениях был не меньшим оригиналом, чем Холмс: холост, без родственных связей, живет в собственном маленьком мирке. Этот мирок преимущественно ограничивался клубом «Диоген» на Пэлл-Мэлл, там Майкрофта можно было найти ежедневно, с без четверти пять до восьми. Кажется, он и жил где-то неподалеку. «Диоген», как всем прекрасно известно, обслуживал самых нелюдимых и самых «неклубных» мужчин в Лондоне. Друг с другом никто не разговаривал. Можно сказать, разговоры там вообще не приветствовались, за исключением комнаты для посетителей, да и там течение беседы было очень вялым. Помню, как-то прочитал в газете, что местный привратник пожелал члену клуба доброго вечера – и был быстро уволен. Обеденная зала по теплу и живости атмосферы едва ли уступала монастырю траппистов, но еда, по крайней мере, была отменная – шеф-повар клуба был французом с именем. От еды Майкрофт получал явное удовольствие – одного взгляда на его дородную фигуру было достаточно, чтобы в этом убедиться. Так и вижу его втиснутым в кресло, слева на столике – бренди, справа – сигара. Встреча с ним всегда повергала меня в смущение, потому что я узнавал в нем, пусть мимолетно, некоторые черты моего друга: светло-серые глаза, тот же острый взгляд, как-то не вязавшийся с этой живой горой плоти. Тут Майкрофт поворачивал голову, и оказывалось, что перед тобой совершенно чужой человек, весь его облик словно предупреждал тебя: никакого панибратства. Иногда я задумывался: а какими мальчишками эти братья были в детстве? Дрались друг с другом, вместе читали, вместе пинали по двору мяч? Моя фантазия пасовала, потому что тот и другой выросли в таких взрослых, глядя на которых мысль о мальчишестве как-то не приходит в голову.

При первом упоминании Майкрофта Холмс сказал, что тот работает аудитором в нескольких государственных ведомствах. Но это оказалось правдой лишь наполовину: позже я узнал, что брат Холмса был фигурой куда более важной и влиятельной. Я, естественно, говорю о похищении из адмиралтейства чертежей засекреченной подводной лодки Брюса-Партингтона. Вернуть их поручили именно Майкрофту. Тогда Холмс мне и признался, что в правительственных кругах брат котируется очень высоко, он живое хранилище множества тайных фактов и, когда министерствам надо что-то узнать, за консультацией обращаются к нему. По мнению Холмса, избери брат карьеру сыщика, он был бы ему ровней и даже – как ни удивительно мне было слышать это признание – кое в чем бы Холмса переплюнул. Но Майкрофт Холмс страдал одним серьезным недостатком. Нега и лень настолько пропитали все его существо, что раскрыть даже самое простое преступление было выше его сил – он нипочем не сумел бы воспылать к нему интересом. Кстати, он еще жив. Когда я слышал о нем в последний раз, ему даровали титул рыцаря и звание почетного ректора одного известного университета, но с той поры он уже ушел в отставку.

– Он в Лондоне? – спросил я.

– Он редко бывает за его пределами. Я дам ему знать, что мы навестим его в клубе.

По сравнению с другими клубами на Пэлл-Мэлл «Диоген» был размером поменьше и архитектурным обликом напоминал венецианский дворец в готическом стиле – арочные окна с изысканным рисунком, маленькие балюстрады. Как следствие, изнутри дом выглядел довольно мрачно. Парадная дверь вела в атриум, который тянулся вверх по всей длине здания и венчался где-то в вышине куполообразным окном, но архитектор загромоздил это сооружение чрезмерным количеством галерей, колонн и лестниц, в результате лишь немного света пробивалось внутрь. Посетителей допускали только на первый этаж. По правилам клуба два дня в неделю они имели возможность в сопровождении члена клуба подняться в ресторанную залу этажом выше, но за семьдесят лет существования клуба такого не случалось ни разу. Майкрофт принял нас, как обычно, в комнате для посетителей – дубовые полки проседали под тяжестью мудрых томов, отовсюду на тебя смотрели мраморные бюсты, а через эркер открывался вид на Пэлл-Мэлл. Над камином висел портрет королевы, выполненный, как было известно, членом клуба. Королеву оскорбило, что, кроме нее, художник поместил на полотне бродячую собаку и картофелину, хотя лично мне символика обоих этих предметов всегда была непонятна.

– Дорогой Шерлок! – воскликнул Майкрофт, войдя в комнату своей утиной походкой. – Как дела? Вижу, похудел. Рад, что ты снова в своей обычной форме.

– А ты поправился после гриппа.

– Пустячное недомогание. Мне очень понравилась твоя монография о татуировках. Видимо, писал поздними вечерами. Бессонница не мучает?

– Лето было чересчур теплым. Ты не говорил мне, что приобрел попугая.

– Позаимствовал. Доктор Ватсон, рад вас видеть. Вы с женой не виделись уже неделю, но надеюсь, что у нее все хорошо… Ты только что вернулся из Глостершира.

– А ты из Франции.

– Миссис Хадсон была в отъезде?

– На прошлой неделе вернулась. У тебя новая повариха.

– Прежняя ушла.

– Из-за попугая.

– Она из тех, кому ничем не угодишь.

Этот обмен происходил с такой быстротой, что я чувствовал себя зрителем на теннисном матче, когда дергаешь головой то в одну, то в другую сторону. Майкрофт приглашающим жестом указал на диван, а собственную тушу разместил на кушетке.

– Я очень огорчился, когда узнал о смерти того мальчика, Росса, – сказал он, неожиданно посерьезнев. – Я ведь тебя отговаривал пользоваться услугами этих бродяжек, Шерлок. Надеюсь, он пострадал не из-за тебя.

– Говорить с определенностью пока рано. Ты читал, что пишут газеты?

– Разумеется. Расследование поручено Лестрейду. Он неплохой человек. Но что это за история с белой лентой? Она меня чрезвычайно беспокоит. Поскольку мальчика убивали долго и жестоко, мне кажется, что лента – это предупреждение. Основной вопрос, на который ты ищешь ответ: это предупреждение общего характера или оно предназначено лично тебе?

– Семь недель назад мне прислали кусочек белой ленты.

Холмс принес конверт с собой. Сейчас он достал его и передал брату, и тот внимательно его оглядел.

– Конверт мало о чем говорит, – заключил Майкрофт. – В твой почтовый ящик его положили поспешно: видишь, край поцарапан. Твое имя написано правшой, человеком образованным. – Он достал из конверта ленту. – Шелк индийский. Это ты и без меня понял. Он был под воздействием солнечного света – ткань немного ослабла. Длина ровно девять дюймов, это уже интересно. Ленту купили у шляпника, а потом разрезали на две части равной длины – один конец отрезан профессионально, острыми ножницами, а другой на скорую руку, ножом. Больше, пожалуй, мне добавить нечего, Шерлок.

– Я большего и не ждал, братец Майкрофт. Но не скажешь ли ты, что сия лента означает? Доводилось ли тебе слышать об организации, которая называется «Дом шелка»?

Майкрофт покачал головой:

– Никогда не слышал. Звучит как название магазина. Погоди-ка, мне кажется, в Эдинбурге был торговец мужской галантереей с такой фамилией. Может, ленту купили именно там?

– В данных обстоятельствах это маловероятно. Впервые эти слова мы услышали от девочки, которая, скорее всего, всю жизнь прожила в Лондоне. Они наполнили ее таким страхом, что она ударила доктора Ватсона, ранила ножом в грудь.

– Боже правый!

– Я также упомянул это название в разговоре с лордом Рейвеншо…

– Сын бывшего министра иностранных дел?

– Он самый. Он явно встрепенулся, хотя не хотел этого показать.

– Что ж, Шерлок, я наведу для тебя кое-какие справки. Сможешь заглянуть в это же время завтра? А я тем временем ухвачусь за этот след. – Он сгреб белую ленту пухлой рукой.

Но ждать целые сутки нам не пришлось – Майкрофт провел расследование быстрее. На следующее утро часов около десяти мы услышали перестук подъезжающих колес, и Холмс, стоявший у окна, выглянул наружу.

– Это Майкрофт! – вскричал он.

Я подошел к нему и увидел, как брату Холмса помогают выйти из ландо. Было ясно, что это невероятное событие, потому что Майкрофт никогда не навещал нас на Бейкер-стрит, ни раньше, ни потом. Холмс погрузился в молчание, лицо его заметно помрачнело, из чего я заключил: наши дела приняли поистине зловещий оборот – что еще могло стать причиной такого уникального визита? Пришлось подождать, пока Майкрофт поднимется к нам в комнату. Ступени перед входом были узкими и крутыми, вдвойне неудобными для человека его пропорций. Наконец он появился в дверном проеме, быстро огляделся и сел в ближайшее кресло.

– Здесь ты и живешь? – спросил он. Холмс кивнул. – Именно так я себе это и представлял. Даже расположение камина: ты сидишь справа, а твой друг, разумеется, слева. Как странно мы обрастаем привычками и как часто нами руководит окружающее пространство.

– Выпьешь чая?

– Нет, Шерлок. Долго я не пробуду. – Майкрофт достал конверт и протянул его брату. – Этот конверт твой. Я тебе его возвращаю с советом, который ты, как я очень надеюсь, примешь к сведению.

– Прошу тебя, продолжай.

– У меня нет ответа на твой вопрос. Я понятия не имею, что такое «Дом шелка» или как его найти. Говорю тебе со всей искренностью: я предпочел бы, чтобы он находился где-нибудь далеко, тогда, возможно, у тебя было бы больше оснований принять то, что я сейчас скажу. Ты должен немедленно прекратить свое расследование. Никаких дальнейших расспросов. Забудь о «Доме шелка», Шерлок. Никогда больше не произноси этих слов.

– Ты же знаешь, что это невозможно.

– Я знаю, что ты за человек. Именно поэтому я проехал через весь Лондон поговорить с тобой лично. Я понимаю, что мое предупреждение может тебя только раззадорить и превратить твои поиски в личный крестовый поход, но надеюсь, что мой приезд сюда подчеркивает серьезность того, о чем я говорю. Я мог бы подождать до вечера, а уж потом сообщить тебе, что мои расспросы ни к чему не привели, и ты стал бы искать дальше. Но я не могу так поступить, потому что знаю: ты подвергаешь себя серьезнейшей опасности, себя и доктора Ватсона. Я объясню тебе, что произошло после нашей встречи в «Диогене». Я поговорил с двумя знакомыми чиновниками из министерств. Сам я в то время полагал, что «Дом шелка» – это некая преступная группа, и надеялся услышать, что в полиции или в разведке следят за ее деятельностью. Однако мои собеседники были бессильны мне помочь. По крайней мере, так они мне сказали.

Но следующий день преподнес мне весьма неприятный сюрприз. Когда сегодня утром я вышел из дому, меня ждал экипаж – отвезти в Уайтхолл. Там я встретился с человеком, чье имя назвать не могу, но оно тебе хорошо известно – он работает под непосредственным началом премьер-министра. Могу добавить, что этого человека я хорошо знаю и никогда не подвергал сомнению мудрость его суждений. Он встретил меня безо всякой радости и сразу же перешел к делу: почему я наводил справки о «Доме шелка», зачем мне это нужно. Признаюсь, Шерлок, его отношение было откровенно враждебным, и прежде чем ответить, я хорошенько подумал. Я сразу же решил, что тебя называть не буду, – в противном случае вместо меня к тебе сейчас приехал бы кто-то другой. Впрочем, возможно, это ничего не меняет, потому что наши родственные связи всем известны и ты уже можешь быть под подозрением. Так или иначе, я сказал, что один из моих осведомителей упомянул «Дом шелка» в связи с убийством в Бермондси и мне сделалось любопытно. Он спросил имя осведомителя, я назвал вымышленное и попытался создать впечатление, что дело пустяковое, а мои расспросы носили дежурный характер.

Он немного успокоился, но и дальше говорил осторожно, тщательно подбирая слова. Он сказал мне, что «Дом шелка» действительно является объектом полицейского расследования, именно по этой причине о моих расспросах ему было тотчас доложено. Дело находится в весьма деликатной стадии, и любое вмешательство извне может причинить непоправимый ущерб. Боюсь, тут нет ни одного слова правды, но я сделал вид, будто со всем согласен, и выразил сожаление, что мои случайные расспросы вызвали такой переполох. Мы еще несколько минут поговорили, обменялись любезностями, я снова попросил прощения за то, что отнял у этого господина столько времени, и откланялся. Но, Шерлок, дело в том, что политики столь высокого уровня умеют сказать много, не говоря почти ничего, и этому конкретному господину удалось сказать мне то, что я сейчас пытаюсь передать тебе. Оставь это дело! Смерть беспризорника при всей ее трагичности совершенно несущественна, если взглянуть на нее в более широком контексте. Чем бы ни был этот «Дом шелка», правительству о нем известно, оно этим вопросом занимается и придает ему большое значение, и ты даже не представляешь, какой ущерб можешь причинить своими действиями, источником какого скандала можешь стать, если не отступишься. Ты меня понимаешь?

– Более внятно и не скажешь.

– Ты примешь во внимание мои слова?

Холмс потянулся за сигаретой. Минуту подержал в руках, как бы размышляя, зажигать ее или нет.

– Обещать не могу, – сказал он. – Я считаю себя ответственным за смерть ребенка и ради его памяти должен сделать все, чтобы отдать убийцу – или убийц – в руки правосудия. Я лишь попросил его понаблюдать за постояльцем гостиницы. Но если мальчик волею обстоятельств оказался втянут в некий более серьезный заговор, тогда, боюсь, я просто обязан продолжать расследование.

– Я ожидал, Шерлок, услышать нечто подобное, и, видимо, эти слова делают тебе честь. Но вот что хочу добавить. – Майкрофт поднялся. Ему явно хотелось поскорее уйти. – Если ты сейчас отнесешься к моему совету с пренебрежением, продолжишь расследование и попадешь в итоге в беду – что вполне возможно, – ко мне можешь не обращаться, потому что я не смогу быть тебе полезным. Уже то, что я в открытую задавал вопросы по твоей просьбе, связывает мне руки. Еще раз прошу тебя – подумай хорошенько. Это не просто какая-то мелкая задачка для полицейского суда. Потревожишь не тех людей – и твоей карьере конец. А то и хуже.

Все слова были сказаны. Оба брата это поняли. Майкрофт чуть поклонился и вышел. Холмс наклонился над газогеном и зажег сигарету.

– Ну, Ватсон, – обратился он ко мне, – что скажете?

– Очень надеюсь, что слова Майкрофта вы примете к сведению, – отважился я.

– Уже принял.

– Этого я и боялся.

Холмс засмеялся:

– Вы же хорошо меня знаете, друг мой. Я сейчас должен вас оставить. Мне надо действовать стремительно, если хочу поспеть к вечернему выпуску.

Он решительно вышел из дому, оставив меня наедине с моими сомнениями. К обеду он вернулся, но есть не стал – верный признак того, что поиски вывели его на какой-то след. Сколько раз я видел его в таком состоянии. Он напоминал мне гончую, которая чует добычу и преследует ее. Как животное способно сосредоточить все свое существо на одной цели, так и Холмс целиком погружался в водоворот событий, и даже основные человеческие потребности – пища, вода, сон – отходили на второй план. Вечером принесли газету, и стало ясно, куда и зачем отлучался Холмс. Он поместил объявление в колонке «Разное»:

НАГРАДА 20 ФУНТОВ за сведения о «Доме шелка». Полная конфиденциальность гарантирована. Обращаться на Бейкер-стрит, 221-б.

– Холмс! – воскликнул я. – Вы сделали в точности то, от чего вас предостерегал брат. Если вы намерены продолжать расследование – а ваше желание именно таково, – по крайней мере, нужно было действовать осторожно.

– Осторожность нам не союзник, Ватсон. Пора перехватывать инициативу. Майкрофт живет в мире людей, которые шепчутся в полутемных комнатах. Посмотрим, каков будет ответ на легкую провокацию.

– Вы рассчитываете получить ответ?

– Поживем – увидим. По крайней мере, мы пришпилили к этому делу свою визитную карточку, и тут нет никакого вреда, даже если результат будет нулевым.

Именно так сказал Холмс. Но он тогда не имел представления о том, с какими людьми связался и на что они готовы пойти ради защиты своих интересов. Он шагнул в мир злодейства, от которого шел жуткий смрад, – и вред, худший из возможных, не заставил себя долго ждать.

Глава 10

Блюгейт-Филдс

– Ага, Ватсон! Похоже, кто-то клюнул на живца, которого мы бросили наугад!

Так сказал Холмс через несколько дней, стоя утром в халате у нашего эркера, глубоко засунув руки в карманы. Я тут же подошел к другу и взглянул на Бейкер-стрит, по обеим сторонам которой сновали люди.

– Вы кого имеете в виду? – спросил я.

– А сами не видите?

– Вижу, что улица кишмя кишит людьми.

– Верно. Но в холодную погоду мало кому охота прохлаждаться. А я вижу одного человека, который именно прохлаждается. Вот! Он смотрит в нашу сторону.

Человек был закутан в пальто и шарф, носил широкополую шляпу, а руки держал под мышками – больше оттолкнуться было не от чего, и, кроме того, что это мужчина, который застыл на месте и не знает, что делать дальше, я ничего не мог о нем сказать с какой-то степенью достоверности.

– Вы считаете, что он пришел к нам по объявлению? – спросил я.

– Мимо нашей двери он прошел второй раз, – отозвался Холмс. – Первый раз, пятнадцать минут назад, он шел со стороны Столичной железной дороги. Потом вернулся и с тех пор стоит как вкопанный. Хочет удостовериться, что за ним не следят. Ну наконец-то, решился!

Мы смотрели на него, чуть отойдя вглубь комнаты, чтобы не попасть в его поле зрения, и увидели, как он переходит дорогу.

– Через минуту будет здесь, – заключил Холмс и уселся в свое кресло.

Действительно, дверь вскоре открылась, и миссис Хадсон ввела нового посетителя. Тот стащил с себя шляпу, шарф и пальто, и нашим взорам предстал странного вида молодой человек, лицо и телосложение которого несли в себе столько противоречий, что даже Холмс вряд ли сумел бы дать ему внятную характеристику. Было видно, что он молод – не больше тридцати, – фигурой напоминал профессионального боксера, при этом успел облысеть, цвет лица был землистый, губы потрескались, в итоге он выглядел намного старше. Одежда дорогая и модная, но какая-то несвежая. Он явно нервничал, при этом смотрел на нас набычившись и даже агрессивно, видимо стараясь придать себе уверенности. Я стоял и ждал, когда он заговорит и мы сможем понять, кто к нам пришел: аристократ или головорез самого низкого пошиба.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил Холмс, выказывая максимум благорасположения. – Вы какое-то время простояли на улице – надеюсь, не простудились. Горячего чая?

– Лучше глоток рома, – последовал ответ.

– Ром не держим. Могу предложить бренди.

Холмс кивнул мне, я налил в бокал хорошую порцию бренди и протянул гостю. Тот выпил жидкость залпом. На щеках его появился легкий румянец, и он сел.

– Спасибо, – поблагодарил наш гость. Голос звучал грубовато, но выдавал человека образованного. – Я пришел за вознаграждением, хотя не должен был сюда идти. Если те, с кем я вынужден иметь дело, узнают о моем визите к вам, мне живо перережут глотку, но мне позарез нужны деньги, вот и вся история. Двадцать фунтов помогут мне на время отогнать демонов, а ради этого уже стоит рискнуть. Деньги у вас с собой?

– Вы получите их, когда мы получим интересующие нас сведения, – ответил Холмс. – Я Шерлок Холмс. А вы?

– Называйте меня Гендерсон, это не подлинное мое имя, но оно ничем не хуже другого. Понимаете, господин Холмс, я должен соблюдать осторожность. Вы поместили объявление, желая получить сведения о «Доме шелка», и с тех пор ваш собственный дом наверняка под наблюдением. Кто пришел, кто ушел – всех записывают. Вполне возможно, в один прекрасный день к вам придут и попросят список всех ваших посетителей. Прежде чем переступить порог вашего дома, я замаскировался до неузнаваемости. И личность свою я тоже должен держать в секрете.

– Тем не менее вам придется кое-что о себе рассказать, иначе денег не получите. Вы учитель?

– С чего вы взяли?

– У вас манжета вымазана мелом, а на среднем пальце пятно от красных чернил.

Гендерсон – будем называть его так – едва заметно улыбнулся, показав частокол пожелтевших зубов.

– Извините, что вынужден вас поправлять, но, вообще-то, я чиновник портовой таможни, мелом приходится помечать ящики или мешки перед разгрузкой, а красными чернилами делать записи в книге учета. Раньше я работал на таможне в Чатеме, но два года назад перебрался в Лондон. Думал, переезд на новое место пойдет моей карьере на пользу, но куда там, едва свожу концы с концами. Что еще рассказать вам о себе? Родом я из Гемпшира, родители и по сей день там живут. Женат, хотя жену давно не видел. Я жалкая и презренная личность, иногда мне хочется обвинить в своих бедах весь свет, но в глубине души я знаю: во всем виноват я сам. Хуже того – пути назад нет. За двадцать фунтов я готов продать собственную матушку, господин Холмс. Если что, не остановлюсь ни перед чем.

– Какова же причина ваших невзгод, господин Гендерсон?

– Нальете еще бренди?

Я исполнил его просьбу, на сей раз он внимательно оглядел содержимое бокала.

– Опиум, – ответил он и опрокинул жидкость в себя. – Вот и вся моя тайна. Я пристрастился к опиуму. Сначала он мне просто нравился, а теперь я не могу без него жить. Вот вам моя история.

Жену я на время оставил в Чатеме, пока не обустроюсь, и снял жилье в Шадуэлле, поближе к моей новой работе. Вы знаете, что это за квартал? Естественно, там полно моряков, докеров, китайцев, индийцев и чернокожих. От пестроты так и рябит в глазах, а соблазнов куча, тут тебе и пабы, и танцевальные салуны – все условия, чтобы вытрясти у дурака его денежки. Мне было одиноко, я скучал по семье. Что тут скажешь? Глупый был, не устоял перед соблазном. Теперь какая разница? Год назад я заплатил мои первые четыре пенса за катышек коричневого воска из аптечной банки. Цена показалась мне сущим пустяком. Что я тогда понимал? А удовольствие получил такое, какого в жизни не испытывал. Будто до этого вообще не жил на свете. Разумеется, я пришел туда снова. Первый раз вернулся через месяц, потом через неделю, потом вдруг обнаружил, что хожу туда каждый день и вообще хочу быть там ежечасно! Я больше не мог думать о работе. Начал там ошибаться, а когда меня критиковали, приходил в бессмысленную ярость. Настоящие друзья меня оставили. А друзья ложные склоняли к тому, чтобы я курил больше и больше. Скоро мои работодатели поняли, в каком состоянии я нахожусь, и пригрозили уволить, но мне уже было все равно. Я жажду опиума каждую минуту, когда не сплю, – даже сейчас. Последний раз я имел возможность покурить три дня назад. Дайте мне вознаграждение, и я снова смогу погрузиться в туман забвения.

Меня ужаснула эта исповедь, захлестнуло чувство жалости, но я видел: к моему сочувствию этот человек относится с презрением и даже отчасти гордится, что стал именно таким. Гендерсон, несомненно, был болен. Болезнь медленно подтачивала его изнутри, неся необратимые разрушения.

Вид у Холмса тоже был мрачный.

– Место, куда вы ходите за вашим наркотиком, это и есть «Дом шелка»? – спросил он.

Гендерсон рассмеялся.

– Неужели вы думаете, что я так боялся бы или принимал столько мер предосторожности, будь «Дом шелка» обычной курильней опиума? – воскликнул он. – Да вы знаете, сколько таких курилен в Шадуэлле и Лаймхаусе? Говорят, десять лет назад их было еще больше. Но и сейчас встань на развилку – наткнешься на курильню, в какую сторону ни пойдешь. Тут тебе и «У Мотта», и «У матушки Абдуллы», и «Местечко Крира», и «У Яхи». Я слышал, что купить это зелье можно и в ночных заведениях на Хеймаркет и Лестер-сквер – было бы желание.

– Так что же тогда «Дом шелка»?

– Давайте деньги!

Чуть поколебавшись, Холмс передал гостю четыре пятифунтовых банкноты. Гендерсон выхватил их из рук Холмса и бережно погладил. В глазах мелькнул тусклый огонек – это пробуждался неподвластный ему зверь, жившая в нем губительная страсть.

– Как думаете, откуда берется весь этот опиум, который продают в Лондоне, Ливерпуле, Портсмуте, других городах Англии, да, если на то пошло, и Шотландии, и Ирландии? Куда идут Крир или Яхи, когда их запасы подходят к концу? Где центр этой паутины, которая опутала всю страну? Вот и ответ на ваш вопрос, господин Холмс. Они идут в «Дом шелка»!

«Дом шелка» – это организованная преступная группа, она работает с размахом, и я слышал – правда, это только слухи, – что у нее есть покровители на самом верху, что в ее щупальца попали и министры, и полицейские чины. Речь, если угодно, идет о крупном бизнесе, на многие тысячи фунтов в год. Импорт – экспорт! Опиум поступает с Востока. Его привозят на центральный склад, а уже оттуда распределяют – естественно, по более высокой цене.

– Где он находится?

– В Лондоне. Точного места не знаю.

– Кто ведет бизнес?

– Не могу сказать. Понятия не имею.

– Ну, господин Гендерсон, тогда вы нам мало чем помогли. Где у нас гарантия, что вы вообще говорите правду?

– Я могу это доказать. – Он как-то неприятно закашлялся, и я вспомнил, что потрескавшиеся губы и пересохший рот – это симптомы закоренелого курильщика опиума. – В «Местечке Крира» я давний клиент. Раньше там заправляли китайцы со своими гобеленами и веерами, восточная публика там и сейчас бывает, лежат, скрючившись, на полу. Но за главного там теперь англичанин, ничем не хуже нас с вами, настолько порочный и немилосердный, что не дай бог с таким встретиться. Глаза чернющие, а голова – будто череп мертвеца. Будьте покойны, он вам улыбнется и назовет своим другом, когда принесете ему четыре пенса, но, если о чем-то его попросить или как-то перебежать дорогу, – он, недолго думая, натравит на вас бандитов, а уж те вас отдубасят как следует, да еще и в канаву выкинут. При этом мы с ним более или менее ладим. Почему – не спрашивайте. У него есть кабинет за главной комнатой, иногда он меня туда приглашает покурить – не опиум, табак. Ему интересны мои рассказы о жизни в доках. У него я и услышал в первый раз про «Дом шелка». Товар ему приносят мальчишки, они же ищут для него новых клиентов на лесопилках или шахтах…

– Мальчишки? – перебил я. – А вы кого-то из них встречали? Росс вам не попадался?

– У них нет никаких имен, и зачем мне с ними разговаривать? Лучше послушайте, что я расскажу! Я был там несколько недель назад, и прибежал один паренек, видно, опоздал к сроку. Крир весь вечер пил, и настроение у него было ни к черту. Он схватил мальчишку за шиворот, стукнул его как следует, так что тот грохнулся оземь.

«Где был?» – спросил Крир.

«В „Доме шелка“», – ответил тот.

«И что принес?»

Мальчик передал ему пакет и бочком выскользнул из комнаты.

«Что такое „Дом шелка“?» – спросил я.

Тогда Крир и рассказал мне то, что я сейчас поведал вам. Он распустил язык исключительно благодаря виски, а когда закончил, понял, что наболтал лишнего, – тут-то и показал свое нутро. Открыл шкафчик рядом со своим столом, и не успел я и глазом моргнуть, как он навел на меня револьвер.

«Зачем тебе это знать? – закричал он. – Зачем ты спрашиваешь?»

«Да ни за чем, – заверил его я, вздрогнув и напугавшись одновременно. – Просто разговор поддержать, не более того».

«Разговор поддержать? Нечего тут поддерживать, друг мой. Кому-нибудь вякнешь хоть слово из того, что я тебе наговорил, – и выловят твои останки в Темзе. Понял? Я сам тебя убью, а не я, так они. – Потом он, видимо, передумал. Опустил револьвер, а когда заговорил снова, голос его звучал мягче. – Сегодня можешь выкурить свою трубку бесплатно, – сказал он. – Ты хороший клиент. Мы друг друга хорошо знаем. Я должен о тебе заботиться. Так что забудь все, что я тут говорил, и никогда об этом не вспоминай. Ясно?»

На том дело и кончилось. Я в самом деле об этой истории почти забыл, а когда прочитал ваше объявление, все в памяти и всплыло. Если он узнает, что я пришел к вам, свое слово сдержит – даже не сомневаюсь. Но раз вы ищете «Дом шелка», начинайте с его кабинета, потому что Крир может привести вас к цели.

– Где его найти?

– В Блюгейт-Филдс. Сам дом находится на углу Милуорд-стрит, невысокий такой, изрядно подкоптившийся домишко, над дверью – красный фонарь.

– Вы там сегодня будете?

– Я там бываю каждый вечер, а теперь, спасибо вашему благодеянию, деньжат мне хватит надолго.

– А этот человек, Крир, из своего кабинета выходит?

– Частенько. Народу в курильне битком, да и дым коромыслом. Он выходит подышать свежим воздухом.

– Тогда не исключено, что вечером увидимся. Если все пройдет хорошо и я найду что ищу, ваше вознаграждение вырастет вдвое.

– Только не говорите, что знаете меня. Никак на меня не реагируйте. А если что-то пойдет наперекосяк, на мою помощь не рассчитывайте.

– Понимаю.

– Тогда удачи вам, господин Холмс, и успеха – это я не о вас радею, а о себе.

Когда Гендерсон ушел, Холмс повернулся ко мне – глаза его искрились.

– Курильня опиума! Ведет дела с «Домом шелка»! Что скажете, Ватсон?

– Что это мне категорически не нравится, Холмс. Мой совет – нечего вам там делать.

– Бросьте! Уж о себе я как-нибудь позаботиться сумею. – Холмс подошел к своему столу, открыл ящик и вытащил револьвер. – Возьму с собой оружие.

– Тогда я еду с вами.

– Дорогой Ватсон, я никак не могу вам этого позволить. Я очень ценю вашу готовность помочь, но посмотрим правде в глаза: Восточный Лондон, четверг вечером, курильня опиума – и тут заявляемся мы с вами! Сойти за местных клиентов нам никак не удастся.

– Тем не менее, Холмс, я настаиваю. Если хотите, внутрь заходить не буду. Найду место где-то поблизости. А если потребуется помощь, один выстрел – и я тут же буду рядом. Ведь у Крира наверняка своих головорезов хватает. Да и можно ли доверять Гендерсону? Где гарантия, что он вас не выдаст?

– Тут вы правы. Хорошо. Где ваш револьвер?

– При себе нет.

– Ничего, у меня есть запасной. – Холмс улыбнулся, он явно был в предвкушении удовольствия. – Нанесем визит в «Местечко Крира» и своими глазами посмотрим, что там творится.

Вечер снова выдался туманный, причем такого густого тумана в этом месяце еще не было. Я бы попытался отговорить Холмса ехать в Блюгейт-Филдс в такую погоду, имей я хоть малейшие шансы на успех, но по его бледному, с орлиным профилем лицу видел: он утвердил для себя план действий и теперь его ничто не остановит. Я знал – хотя Холмс не говорил об этом вслух, – что его сподвигла на это смерть ребенка, Росса. И пока он считает себя виновным в этой смерти хотя бы частично, он не успокоится, а все мысли о собственной безопасности будут без особых трудов отброшены.

Но вот экипаж привез нас в район Лаймхаус-Бейсин, мы вышли в аллею – и мне стало не по себе. Улицы были окутаны вязким и желтым туманом, приглушавшим все звуки. От него веяло жутью, он, словно хищный зверь, рыскал по темноте в поисках жертвы – а мы погружались в него, сами шли к нему в пасть. Мы прошли по аллее, зажатой между стенами из красного кирпича – они истекали влагой и поднимались так высоко, что без слабого отсвета луны было бы не видно неба. Поначалу мы не слышали ничего, кроме звука собственных шагов, но постепенно проход расширился, и с разных сторон эхо стало приносить ржание лошади, мягкий рокот парового двигателя, журчание воды, вопль напуганного ребенка – все эти звуки по-своему определяли поглотившую нас тьму. Мы шли вдоль канала. Перед нами прошуршала крыса или еще кто-то из отряда ей подобных, соскользнула за край дорожки и бултыхнулась в черную воду. Залаяла собака. Мы прошли мимо привязанной к пирсу баржи – сквозь занавески на окнах пробивались лучики света, а из трубы валил дым. Сзади находился сухой док, там, подобно доисторическим скелетам, едва видимые, на привязи из канатов и снастей, ждали ремонта сбившиеся гуртом суда. Мы повернули за угол, и все это тут же утонуло в тумане, который занавесом упал у нас за спиной, – я обернулся и ничего не увидел, словно секунду назад вышел из ниоткуда. Полная пустота была и перед нами – если бы мы стояли на краю земли и намеревались шагнуть в никуда, картина была бы точно такой же. Но вдруг наш слух уловил резкие звуки фортепиано – кто-то одним пальцем пытался подобрать мелодию. Откуда ни возьмись перед нами прямо из тьмы возникла женщина – помятое размалеванное лицо, безвкусная шляпка и шарф с перьями. Я уловил ее запах, напомнивший мне об умирающем в вазе цветке. Она хихикнула и тут же исчезла. Наконец впереди показались огни, это были окна паба. Именно оттуда и доносилась музыка.

Паб назывался «Роза и корона». Мы прочли название, только оказавшись непосредственно под вывеской. Это был странный домишко, кирпичную кладку там и сям скрепляли обшивные доски, но все равно он был какой-то скособоченный – того и гляди рухнет. И окна все перекошены. Дверь низкая – чтобы войти, нам пришлось бы пригнуться.

– Мы прибыли, Ватсон, – негромко произнес Холмс, и я увидел, как дыхание слетает с его губ клубочками пара. Он показал вперед. – Это Милуорд-стрит, а вон, как я понимаю, «Местечко Крира». Видите красный фонарь над дверью?

– Холмс, последний раз прошу вас: позвольте, я пойду с вами.

– Нет, нет. Одному из нас лучше остаться снаружи: если окажется, что меня ждут, вам будет легче прийти мне на помощь.

– Думаете, Гендерсон рассказал нам сказку?

– Его история во всех отношениях показалась мне невероятной.

– Но тогда, Холмс, ради всего святого…

– Ватсон, мне нужно туда войти и самому во всем убедиться. А вдруг Гендерсон все-таки говорил правду? Если же это капкан – мы попадемся в него и посмотрим, куда это нас приведет.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он продолжал:

– Дело это чрезвычайное, старина. Мы прикоснулись к верхушке айсберга, и, если хотим добраться до его основания, придется рисковать. Ждите меня ровно час. Предлагаю вам скоротать время в этом пабе, надеюсь, хоть какой-то уют вы там найдете. Если через час я не появлюсь – приходите за мной, но будьте крайне осторожны. А услышите выстрелы – являйтесь без промедления.

– Я все исполню, Холмс.

Он перешел дорогу и на мгновение скрылся из виду, растворившись во тьме и тумане, а меня одолевали самые дурные предчувствия. Он тут же возник на другой стороне улицы, остановился в дверном проеме, в отблеске красного фонаря. Где-то далеко церковные часы начали отбивать одиннадцать. С первым же ударом Холмс исчез.

Стоять на улице, даже в теплом пальто, не хотелось: холодно, время позднее, ты один, а квартал – настоящее дно, сплошь отбросы общества, а то и преступники. Я толкнул дверь «Розы и короны» и оказался в комнате, поделенной пополам узким баром: бочки эля, краны с ручками из крашеного фарфора, две полки с шеренгами бутылок. К моему удивлению, в этом ограниченном пространстве, презрев непогоду, собралось человек пятнадцать-двадцать. Они кучками сидели за столами, играли в карты, пили и курили. Воздух загустел от сигаретного и табачного дыма, свою лепту вносил и торф – в углу пыхтела видавшая виды чугунная печь. Если не считать нескольких свечей, она была единственным источником света в комнате, но, казалось, производила обратный эффект: ты глядел на красное мерцание за ее толстым стеклом и чувствовал, что огонь засасывает свет в себя, поглощает его, а потом выплевывает дым и золу в трубу, а оттуда – в черную ночь. Рядом с дверью стояло видавшее виды пианино, за ним сидела женщина и лениво тыкала по клавишам. Именно эту «музыку» я слышал с улицы.

Я подошел к бару, и седовласый старик с катарактой на глазах за пару пенсов налил мне кружку эля, и я стоял возле стойки, не прикасаясь к напитку и стараясь отогнать мои самые дурные фантазии, не думать о Холмсе. Большинство мужчин в пабе были моряками или докерами, по преимуществу иностранцами – из Испании и с Мальты. Никто из них не обратил на меня ни малейшего внимания, чему я был очень рад. Фактически они и друг с другом почти не разговаривали, какой-то звук в комнате исходил разве что от картежников. Я наблюдал за часами на стене, и мне казалось, что минутная стрелка намеренно тормозит свой ход, нарушая законы времени. Мне часто приходилось ждать, с Холмсом и без него, появления злодея – на болотах около Баскервиль-холла, на берегах Темзы или в садах пригородных усадеб. Но я никогда не забуду пятидесятиминутную вахту в этой жалкой пивнушке, шлепанье карт о стол, удары невпопад по клавишам разбитого пианино, темные лица, глядящие в свои кружки, будто там можно найти разгадку тайны бытия.

Ровно через пятьдесят минут – часы показывали без десяти двенадцать – ночную тишь внезапно разорвал звук двух выстрелов и почти тут же – пронзительный свисток полицейского и встревоженные голоса. Я мгновенно выскочил на улицу, едва не вышибив двери. Какой же я идиот, что пошел на поводу у Холмса, позволил ему втянуть нас в эту опасную авантюру! Стрелял именно он, в этом нет сомнения. Но с какой целью? Предупредить меня? Или он действительно попал в беду и ему пришлось защищаться? Туман немного рассеялся, я метнулся через дорогу и подлетел ко входу в «Местечко Крира». Повернул ручку двери и, вытащив из кармана револьвер, ворвался в помещение.

В ноздри мне ударил сухой запах выгоревшего опиума, тут же защипало в глазах, а в голове возникла резкая проникающая боль, мне даже не хотелось дышать – я боялся, что и сам попаду под влияние этого наркотического вещества. Я стоял в промозглой и мрачной комнате, украшенной в китайском стиле: ковры с рисунком, красные бумажные фонари, шелковые ткани на стенах – все, как описал Гендерсон. Самого его видно не было. Четыре человека лежали, вытянувшись, на матрасах, перед ними на низких столиках стояли черные лакированные подносы и опиумные светильники. Трое из них не подавали признаков жизни и вполне могли быть трупами. Четвертый лежал, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня замутненными глазами. Один матрас пустовал.

Навстречу мне бросился человек, и я сразу понял, что это сам Крир. Он был совершенно лыс, белая как бумага кожа туго обтягивала кости лица, черные глаза глубоко посажены – в итоге создавалось впечатление черепа покойника, а не головы живого человека. Он собрался открыть рот, спросить, какого черта мне здесь надо, но увидел мой револьвер и отпрянул.

– Где он? – вскричал я.

– Кто?

– Сами знаете кто!

За его спиной я увидел открытую дверь и коридор, освещенный газовым фонарем. Я боялся попасть под воздействие ядовитых испарений и, желая как можно скорее выбраться из этого жуткого места, кинулся мимо Крира в проход. Один из несчастных окликнул меня с матраса и протянул руку за милостыней, но я пробежал мимо. В дальнем конце коридора была еще одна дверь, видимо, через нее и вышел Холмс – вряд ли ему удалось выйти через главный вход. Я дернул дверь – и попал под струю холодного воздуха. Я был в тыльной части дома. Доносились какие-то крики, цоканье копыт и перестук экипажа, оглушал полицейский свисток. Я уже знал, что нас заманили в ловушку, что все пошло не так, как мы задумали. Но я не представлял, чего ждать. Где Холмс? Он ранен?

Я пробежал по узкой улочке, через арку, свернул за угол и попал на площадь. Там собралась небольшая толпа. Откуда она могла взяться в такой поздний час? Человек в вечернем костюме, констебль, еще двое. Все они смотрели на представшую их глазам картину, никто не смел сделать шаг вперед и взять инициативу в свои руки. Я растолкал их и увидел то, чего не забуду никогда…

На земле лежали две фигуры. Девушку я сразу узнал, и неудивительно, потому что несколько дней назад она пыталась меня убить. Это была Салли Диксон, старшая сестра Росса, работавшая в «Мешке с гвоздями». В нее выстрелили дважды: в грудь и в голову. Она лежала на булыжнике в луже, которая в темноте казалась черной, но я знал: это кровь. Я также знал человека, который без сознания лежал перед ней, вытянув руку, все еще сжимавшую револьвер, из которого застрелили девушку.

Это был Шерлок Холмс.

Глава 11

Под арестом

Эту ночь и ее последствия мне не забыть никогда.

Я пишу эти строки в полном одиночестве двадцать пять лет спустя, но помню все до мельчайших подробностей… Иногда кривое зеркало времени мешает мне вспомнить черты как друзей, так и недругов, но в данном случае достаточно только сморгнуть, пелена лет отступает, и я вижу всех их, словно это было вчера: Гарриман, Крир, Экленд и даже констебль… Как его звали? Перкинс! Правда такова, что я пережил с Шерлоком Холмсом множество приключений и частенько видел его в отчаянном положении. Несколько раз я считал, что он мертв. Что говорить, всего за неделю до описываемых событий я видел его в беспомощном бреду, якобы ставшим жертвой заразной болезни с острова Суматра. Был случай в Полдху-Бей, в Корнуолле: если бы я тогда не вытащил его из комнаты, он бы поддался безумию и пострадал от собственных рук. Помню, как мы с ним ждали развития событий в Сарри – и тут из тьмы выползла смертоносная болотная змея. Естественно, этот короткий список будет неполным, если не вспомнить состояние высшего отчаяния, ощущение пустоты, с какими я в одиночестве возвращался с Рейхенбахского водопада. Тем не менее все эти случаи меркнут перед событиями ночи в Блюгейт-Филдс. Бедный Холмс! Я вижу его как сейчас: он приходит в сознание и понимает, что окружен чужими людьми, арестован и не в состоянии объяснить ни себе, ни другим, что же именно произошло. Да, он сам сделал выбор, осознанно позволил себе попасть в ловушку. Но результат оставлял желать лучшего.

Констебль уже был на месте. Откуда он взялся – бог ведает. Он был молод и заметно нервничал, но все-таки свои обязанности исполнял на уровне, достойном одобрения. Сначала он убедился, что девушка мертва, потом занялся моим другом. Выглядел Холмс ужасно. Кожа белее бумаги, глаза открыты, но казалось, он плохо видит… по крайней мере, меня он не узнал. Свой отрицательный вклад вносила и толпа, и я снова спросил себя: кто эти люди, что могло заставить их собраться здесь в такую ночь? Две женщины, похожие на жуткую каргу, которая прошла мимо нас возле канала, с ними два моряка, они заваливались друг на друга, явно набравшись эля. Выпучив глаза, на происходящее смотрел негр. Рядом с ним стояли мальтийцы, которых я видел в «Розе и короне». Откуда-то взялись даже дети, босые и оборванные, – они глазели на происходящее, будто зрелище разыгрывалось в их честь. Я отмечал про себя все детали, как вдруг высокий краснолицый человек, элегантно одетый, принялся отдавать распоряжения, жестикулируя палкой.

– Арестуйте его, констебль! Я видел, как он застрелил девушку. Видел своими глазами. – Он говорил с сильным шотландским акцентом, который звучал здесь совершенно неуместно, словно шла пьеса, а он сидел в зале и вдруг без приглашения вылез на сцену. – Несчастный ребенок, упокой Господь ее душу. Безжалостный убийца!

– Кто вы? – спросил констебль.

– Меня зовут Томас Экленд. Я шел домой и видел, как все произошло.

Я не мог более стоять за кулисами, протолкался вперед и склонился над моим лишенным сознания другом.

– Холмс! – крикнул я. – Холмс, вы меня слышите? Ради бога, объясните, что произошло?

Но Холмс все еще был не в состоянии дать ответ, и я увидел, что на меня внимательно смотрит констебль.

– Вы знаете этого человека? – спросил он.

– Очень хорошо знаю. Это Шерлок Холмс.

– А вы?

– Я Джон Ватсон, врач. Позвольте мне осмотреть моего друга. При всей очевидности фактов смею вас заверить: ни к какому преступлению он не причастен.

– Неправда. Я видел, как он стрелял в девушку. Видел, как из его пистолета вылетела пуля. – Экленд выступил вперед. – Я тоже врач, – продолжал он, – и могу без колебаний сказать: этот человек находится под воздействием опиума. Об этом говорят его глаза и дыхание. Нужно ли искать другой мотив для этого злодейского и бессмысленного преступления?

Неужели он прав? Холмс лежал, не в состоянии вымолвить ни слова. Он явно был в плену какого-то наркотического средства, а поскольку последний час он провел в «Местечке Крира», вполне резонно было предположить, что названный доктором наркотик и произвел такие разрушительные действия. И все-таки что-то в этом диагнозе меня не устраивало. С близкого расстояния я взглянул в глаза Холмсу – зрачки действительно были расширены, но в них явно не хватало неприятных огонечков, свойственных такому состоянию. Я нащупал пульс – слишком вялый, будто он только что проснулся после глубокого сна, а не вел напряженные и активные действия – сначала преследовал жертву, а потом и выстрелил в нее. И разве опиум стимулирует подобное? Опиум ведет к эйфории, полному расслаблению, свободе от физической боли. Но я в жизни не слышал, чтобы потребитель опиума совершал какое-то насилие. Пусть даже Холмс был в тисках глубочайшей паранойи, но какой мотив могло породить его смятенное сознание, чтобы убить ту самую девушку, которую он хотел найти и защитить? А она, кстати говоря, как здесь оказалась? Дальше: будь Холмс под воздействием опиума, разве он мог бы стрелять точно? Да он бы не смог даже направить оружие в нужную сторону. Я сейчас все это излагаю так, будто тщательно проработал все улики и долго их анализировал, но на самом деле эти выводы я сделал за секунду – сказался многолетний опыт работы доктором и близкое знакомство с обвиняемым.

– Вы прибыли сюда вместе с этим человеком? – спросил меня констебль.

– Да. Но на короткое время мы разлучились. Я был в «Розе и короне».

– А он?

– Он… – Я осекся. Говорить, где был Холмс, как раз и не надо. – Мой друг – известный сыщик, сейчас он проводит расследование. Можете проверить – его хорошо знают в Скотленд-Ярде. Свяжитесь с инспектором Лестрейдом, он все подтвердит. Я понимаю, что факты вроде бы очевидны, но происшедшему должно быть другое объяснение.

– Никакого другого объяснения быть не может, – вмешался доктор Экленд. – Он, пошатываясь, вышел из-за угла. Девушка на улице просила милостыню. Он достал пистолет и застрелил ее.

– На его одежде кровь, – согласился констебль, хотя говорил с некоторой неохотой. – Видимо, в момент убийства он был рядом с ней. Но когда я подошел, кроме них, здесь никого не было.

– Вы видели, как стреляли? – спросил я.

– Нет, но я был здесь через несколько мгновений. Никто с места происшествия не убегал.

– Он стрелял! – выкрикнул кто-то из толпы, и послышался одобрительный ропот, который поддержали и дети, просто в восторге оттого, что оказались свидетелями такого зрелища.

– Холмс! – воскликнул я, опустившись рядом с ним на колени и пытаясь поддержать руками его голову. – Вы можете сказать, что здесь произошло?

Холмс не ответил, и минуту спустя я понял, что появился еще один человек, он приблизился тихонько и теперь стоял надо мной, рядом с доктором-шотландцем.

– Пожалуйста, встаньте, – велел он голосом, холодным, как сама ночь.

– Этот человек – мой друг… – начал я.

– А это – место преступления, и вы не имеете права вмешиваться. Встаньте и отойдите. Спасибо. Так, если есть свидетели, оставьте фамилию и адрес работнику полиции. Если нет – расходитесь по домам. А вы, дети, идите отсюда, не то мне придется вас арестовать. Констебль! Как вас зовут? Перкинс? Вы здесь старший?

– Да, сэр.

– Это ваш участок?

– Так точно, сэр.

– Что ж, пока вы действовали относительно правильно. Можете сказать мне, что вы видели и что вам известно? Только покороче. Уж больно холодная ночь выдалась, чем раньше закончим, тем раньше ляжем спать. – Он стоял и молча внимал констеблю, тот излагал свою версию событий, – можно сказать, ничего для себя нового я не услышал. – Очень хорошо, констебль Перкинс. Разберитесь со свидетелями. Занесите все подробности в свою книжечку. Дальше вести дело буду я.

Я еще не описал новый персонаж и затрудняюсь сделать это даже сейчас, просто-напросто потому, что это был человек-змея, каких, пожалуй, я больше в жизни не встречал: чересчур маленькие глазки, тонкие губы, кожа до того гладкая, что лишала лицо всякой выразительности. Наиболее яркой его чертой была густая грива волос совершенно неестественного белого цвета – можно сказать, что на самом деле волосы были бесцветными и никогда никаким цветом не обладали. При этом он вовсе не был стар – максимум тридцать или тридцать пять лет. Волосы решительным образом контрастировали с его нарядом: черное пальто, черные перчатки и черный шарф. Это не был человек крупных пропорций, но в нем чувствовалась сила, даже надменность: я ведь уже был свидетелем того, как он взял ситуацию в свои руки. Говорил он негромко, но в голосе звучали нотки, не оставлявшие сомнений: этот человек привык, чтобы ему повиновались. Но больше всего выбивало из колеи его умение ускользать, подобно ртути, уходить от эмоционального контакта с кем бы то ни было. Именно поэтому мне пришло в голову сравнение со змеей. С первой же секунды общения я почувствовал, что он извивается вокруг меня, словно рептилия. Это был человек, который смотрел сквозь тебя, мимо тебя, но на тебя – никогда. В жизни не встречал человека, который так владел бы собственным пространством, окружал себя миром, вторгаться в который остальным не полагалось – им не было там места.

– Значит, вы – доктор Ватсон? – спросил он.

– Да.

– А это Шерлок Холмс! Хм, сомневаюсь, что об этом случае мы прочтем в ваших знаменитых записках, разве что под заголовком «Приключения тронувшегося умом курильщика опиума». Ваш коллега был вечером в «Местечке Крира»?

– Он проводил расследование.

– А в помощь, судя по всему, призвал трубку и иглу. Я бы сказал, весьма нетрадиционный метод поиска. Вы свободны, доктор Ватсон. Едва ли вы можете быть здесь полезным. Да, симпатичная история! Девочке всего шестнадцать или семнадцать лет.

– Ее зовут Салли Диксон. Она работала в пабе под названием «Мешок с гвоздями», в Шордиче.

– То есть нападавший ее знал?

– Господин Холмс на нее не нападал!

– Вы хотите, чтобы мы в это поверили. К сожалению, есть свидетели, у которых другая точка зрения. – Он перевел взгляд на шотландца. – Вы доктор?

– Да, сэр.

– И вы видели, что здесь произошло?

– Я уже все рассказал констеблю, сэр. Девочка просила милостыню на улице. Этот человек вышел из того дома. Мне показалось, что он пьян либо не в себе. Он пошел за девочкой на эту площадь и застрелил ее из револьвера. Яснее не бывает.

– Как вы считаете, господин Холмс способен отправиться со мной в полицейский участок в Холборн?

– Идти он не может. Но ехать в кебе – вполне.

– Кеб сейчас подъедет. – Человек с белесыми волосами, который до сих пор мне не представился, неторопливо подошел к Холмсу – тот все еще лежал на земле, хотя немного пришел в чувство и пытался взять себя в руки. – Вы меня слышите, господин Холмс?

– Да.

Наконец-то он произнес первое слово.

– Меня зовут инспектор Гарриман. Вы арестованы за убийство этой девушки, Салли Диксон. Вы можете ничего не говорить, если не желаете, но все, что вы сейчас скажете, я запишу, и ваши слова будут потом использованы как улика. Вы понимаете?

– Но это чудовищно! – вскричал я. – Уверяю вас, Шерлок Холмс к этому убийству не имеет никакого отношения! Ваш свидетель лжет. Это какой-то сговор…

– Вас могут арестовать за то, что вы мешаете отправлять правосудие, и привлечь к суду за клевету. Если вы этого не хотите, предлагаю вам проявить здравый смысл и помолчать. Вы сможете высказаться, когда дело будут рассматривать в суде. А пока еще раз прошу вас – отойдите в сторону и не мешайте работать.

– Вы разве не знаете, кто этот человек, сколько он сделал для полиции Лондона и даже для всей страны?

– Я прекрасно знаю, кто он, но при сложившихся обстоятельствах это ничего не меняет. Есть убитая девушка. Орудие убийства – в руке господина Холмса. Есть свидетель. Для начала этого более чем достаточно. Сейчас почти полночь, и я не могу препираться с вами до утра. Хотите пожаловаться на мое поведение – вот утром и жалуйтесь. Я слышу, что подъезжает кеб. Вашего друга мы поместим в камеру, а несчастного ребенка – в морг.

Что я мог сделать? Вернулся констебль Перкинс и с помощью доктора-шотландца поднял Холмса на ноги и увел прочь. Орудие убийства он завернул в тряпицу и забрал с собой. В последнюю минуту, когда Холмса сажали в кеб, мой друг повернул голову, и наши взгляды встретились. я испытал хоть какое-то облегчение, потому что в его глазах появилось осмысленное выражение, – видимо, наркотик, который он принял или который ему ввели, начал терять силу. Появилось еще несколько полицейских, Салли накрыли одеялом, положили на носилки и унесли. Доктор Экленд обменялся рукопожатием с Гарриманом, передал ему свою карточку и ушел. Не успел я опомниться, как остался один, к тому же во враждебной, не сулящей ничего хорошего части города. Я вдруг вспомнил, что в кармане пальто у меня лежит револьвер, которым меня вооружил Холмс. Пальцы сомкнулись на рукоятке, и в голову пришла безумная мысль: надо было взять на мушку Гарримана и всех остальных и спасти Холмса, вытащить его отсюда. Но ни ему, ни мне такая попытка пользы бы не принесла. Есть другие способы дать отпор… С этой мыслью, все еще сжимая в руке холодную сталь, я быстро направился к дому.

На следующее утро ко мне явился посетитель. Это был именно тот человек, которого я очень хотел видеть: инспектор Лестрейд. Он застал меня за завтраком, войдя в комнату широким шагом, и я решил было, что он принес добрые вести: Холмса отпустили, скоро он будет здесь. Но выражение его лица повергло мои надежды в прах. Лестрейд был мрачен, неулыбчив, вид у него был помятый: либо он встал в жуткую рань, либо вообще не ложился. Не спрашивая разрешения, он тяжело опустился в кресло, и у меня мелькнула мысль: а хватит ли у него сил подняться?

– Позавтракаете, инспектор? – осмелился предложить я.

– Это будет очень любезно с вашей стороны, доктор Ватсон. Мне явно нужно подкрепиться. Что за история! Просто в голове не укладывается! Не кто-нибудь, а сам Шерлок Холмс! Неужели эти люди забыли, сколько раз он выручал Скотленд-Ярд? И вот они обвиняют его в убийстве! Но факты, доктор Ватсон, не в его пользу. Не в его пользу!

Я налил ему чай в чашку, которую миссис Хадсон поставила для Холмса, – она, естественно, не знала, что произошло прошлой ночью. Лестрейд смачно отхлебнул.

– Где Холмс? – спросил я.

– Отвезли на Бау-стрит.

– Вы его видели?

– Меня к нему не пустили! Как только я узнал, что случилось, не мешкая помчался туда. Но этот Гарриман… редкая птица! Почти все мы в Скотленд-Ярде – кто примерно в одном звании – друг с другом запанибрата, все свои. Он – ни в коем случае. Гарриман всегда держится особняком. Друзей нет, семьи, насколько я знаю, тоже. Работник он хороший, надо отдать ему должное, но притом, что мы ходим по одним коридорам, я за все время сказал ему несколько слов – и ничего не услышал в ответ. Сегодня утром я на него наткнулся и попросил разрешения повидать Холмса, чтобы хоть как-то ему помочь, но он просто прошел мимо. Какую-то вежливость можно было проявить? Но вот такой экземпляр. Сейчас он допрашивает Холмса. Кажется, все отдал бы, чтобы оказаться с ними в одной комнате, – наверняка там разворачивается битва титанов! Как я понимаю, для себя Гарриман уже все решил, но, разумеется, это полная чушь, поэтому я пришел к вам: может быть, свет на эту историю прольете вы? Вы были там вчера вечером?

– Был в Блюгейт-Филдс.

– Правда ли, что господин Холмс посетил курильню опиума?

– Он был там, но вовсе не для того, чтобы предаваться пороку.

– Нет?

Лестрейд перевел взгляд на каминную полку, на марокканскую шкатулку, в которой лежал шприц для подкожных инъекций. Интересно, откуда он знает, что Холмс изредка позволяет себе подобное?

– Вы слишком хорошо знаете Холмса, чтобы сомневаться в моих словах, – упрекнул его я. – Он продолжает расследовать смерть человека в кепке и смерть мальчика, Росса. По этой причине он и оказался в Восточном Лондоне.

Лестрейд достал записную книжку и открыл ее.

– Наверное, доктор Ватсон, вам стоит рассказать мне, далеко ли вы с Холмсом продвинулись в вашем расследовании. Если мне предстоит встать на его защиту – а баталия, вполне возможно, предстоит нешуточная, – чем больше я буду знать, тем лучше. Пожалуйста, выкладывайте все без утайки.

События развивались по странному сценарию, потому что Холмс всегда считал полицию своим конкурентом и при нормальных обстоятельствах не стал бы знакомить ее с результатами своего расследования. Но в данном случае у меня не было выбора: пришлось рассказать Лестрейду обо всем, что произошло до и после убийства мальчика, начиная с нашего визита в мужскую школу «Чорли Гранж», после чего на нашем пути возникла Салли Диксон и «Мешок с гвоздями». Я рассказал, как она набросилась на меня, как мы нашли украденные карманные часы, как неудачно побеседовали с лордом Рейвеншо, как Холмс решил дать объявление в вечерних газетах. Наконец, я описал визит человека, назвавшегося Гендерсоном, который в итоге и навел нас на «Местечко Крира».

– Он работает в портовой таможне?

– Так он сказал, Лестрейд, но боюсь, что это вымысел, как и все, что он наговорил.

– Вполне возможно, что он ни в чем не виноват. Значит, вам неизвестно, что произошло в «Местечке Крира»?

– Верно, меня там не было, но там не было и Гендерсона, и само его отсутствие вызывает мое беспокойство. Моя оценка происшедшего: Холмса заманили в ловушку, чтобы обвинить в преступлении и таким образом положить конец его расследованию.

– Но что это за «Дом шелка»? Что за тайна такая, которую нужно сохранить любыми средствами?

– Не знаю.

Лестрейд покачал головой:

– Я, доктор Ватсон, человек практический и скажу, что вы уж слишком далеко забрались от исходной точки, когда был найден покойник в гостиничном номере. Как мы знаем, человека этого звали Килан О’Донахью, это первостатейный бандит и грабитель банков из Бостона, приехал в Англию, чтобы отомстить галеристу из Уимблдона, господину Карстерсу. Какая связь между ним и смертью двух детей, белой ленточкой, таинственным Гендерсоном и всем прочим?

– Именно это и пытался выяснить Холмс. Я могу его увидеть?

– Делом занимается Гарриман, и, пока Холмсу не предъявят официальное обвинение, поговорить с ним не удастся. Сегодня во второй половине дня его повезут в полицейский суд.

– Мы должны быть там.

– Разумеется. Вы понимаете, доктор Ватсон, что на этом этапе свидетелей защиты вызывать не будут, но я все равно постараюсь обелить его и дать ему положительную характеристику.

– Они будут держать его на Бау-стрит?

– Пока да, но, если судья решит, что основания заводить дело есть – а в таком решении я не сомневаюсь, – Холмса переведут в тюрьму.

– В какую?

– Не могу сказать, доктор Ватсон, но сделаю все, что в моих силах, чтобы ему помочь. Может, и у вас есть к кому обратиться за помощью? Такие господа, как вы, должны иметь влиятельных друзей, тем более что многие дела, к которым вы имели отношение, были весьма деликатны по своей природе. Может быть, среди клиентов господина Холмса есть кто-то, к кому можно обратиться в трудную минуту?

Мне тут же пришел в голову Майкрофт. В своем рассказе я по понятным причинам его не упомянул, но думал о нем еще до того, как Лестрейд начал говорить. Согласится ли он встретиться со мной? Он ведь предупредил брата в этой самой комнате и ясно дал понять: если тот оставит без внимания его предупреждение, быть полезным он не сможет. Но для себя я все равно решил наведаться в клуб «Диоген» снова, как только представится возможность. Но придется подождать решения полицейского суда. Лестрейд поднялся.

– Я заеду за вами в два часа, – сказал он.

– Спасибо, Лестрейд.

– Пока благодарить не за что, доктор Ватсон. Возможно, я ничем не смогу помочь. Ведь дело-то с виду – проще не бывает. – (Я вспомнил, что вчера инспектор Гарриман сказал мне примерно это же.) – Гарриман хочет отдать Холмса под суд за убийство, и, мне кажется, готовиться надо к худшему.

Глава 12

Улики по делу

Бывать в полицейском суде мне раньше не доводилось, но, когда я в обществе Лестрейда приближался к этому солидному и даже суровому зданию на Бау-стрит, меня не отпускало странное ощущение, будто все это мне знакомо, вызвали меня сюда абсолютно правильно, иначе не могло и быть. Видимо, мое состояние отражалось на моем лице, потому что Лестрейд смотрел на меня с тоскливой улыбкой.

– Не ожидали, что окажетесь в таком месте, доктор Ватсон?

Я ответил, что он просто прочитал мои мысли.

– Подумайте о том, сколько народу прошло этим путем благодаря вам – вам с господином Холмсом, разумеется.

Он был совершенно прав. Здесь завершался процесс, который мы так часто начинали, отсюда дорога вела уже к Центральному уголовному суду, а порой и к виселице. Сейчас моя писательская карьера подошла к концу, и в голову порой приходит любопытная мысль: все мои записки до единой завершались разоблачением или арестом негодяев. А что же дальше? Я почти всегда полагал, что их дальнейшая судьба моим читателям неинтересна… Я списывал их со счетов, будто они для того и родились, чтобы причинить кому-то вред, но вот их преступления раскрыты – и они переставали быть людьми с бьющимся сердцем и надломленной душой. Я никогда не задумывался над тем, какие страх и боль охватывают этих людей, когда они проходят через эти створчатые двери, идут по мрачным коридорам. Проливал ли кто-нибудь из них слезы раскаяния, молился ли за спасение души? Боролся ли до конца или сдавался на милость судьбы? Меня это не беспокоило. Мое повествование текло по другому руслу.

Но, вспоминая этот стылый декабрьский день, когда Холмсу самому пришлось столкнуться с силами, которые он так часто вызывал к действию, я готов сказать, что был к этим людям несправедлив, даже к такому жестокому злодею, как Калвертон Смит, или такому вероломному проныре, как Джонас Олдакр. Я писал то, что сегодня принято называть детективными рассказами. Мне повезло: мой детектив был самым выдающимся. Но в некотором смысле он был сформирован мужчинами, да и женщинами, которые ему противостояли, а я отмахнулся от них с чрезмерной легкостью. Я входил в здание полицейского суда, и все они всплыли в моем сознании, я словно слышал, как они окликают меня: милости просим, теперь вы один из нас.

А вот и зал судебных заседаний: квадратная комната без окон, деревянные скамьи и перегородки, дальнюю стену украшает королевский герб. Здесь заседает мировой судья, чопорный старец, в его облике тоже есть что-то деревянное. Перед ним огороженный помост, именно сюда приводят заключенных, одного за другим, процедура быстрая и однообразная, и, по крайней мере, стороннему наблюдателю картина может показаться почти монотонной. Мы с Лестрейдом явились заранее, сели на места для публики вместе с другими зрителями и наблюдали, как фальшивомонетчик, взломщик и мошенник были оставлены до суда под стражей. И все же мировому судье было не чуждо сострадание. Дело подмастерья, который устроил пьяный дебош в день своего восемнадцатилетия, судья вообще не стал рассматривать, велел занести подробности в книгу отказов в возбуждении дела – и отпустил парня на все четыре стороны. Двух детей, не старше восьми-девяти лет, обвиненных в попрошайничестве, решили через службу полицейских судов передать для опеки либо в Общество по защите беспризорников, либо в приют доктора Барнардо, либо в Школьное общество лондонских кварталов. Было странно услышать здесь название последнего из трех заведений – организации, под началом которой работала «Чорли Гранж», где мы с Холмсом недавно побывали.

Все шло своим чередом, но вот Лестрейд толкнул меня в бок, и я увидел, что в зале суда возник новый центр притяжения. Появились несколько полицейских и чиновников, они заняли свои места. Судебный пристав, пухлый и похожий на филина человек в черных одеяниях, подошел к судье и стал что-то ему шептать. На одну из скамей, чуть поодаль друг от друга, сели два знакомых мне человека. Один – доктор Экленд, другой – краснолицый, видимо, он был в толпе возле «Местечка Крира», но тогда не произвел на меня особого впечатления. За ними, вытирая вспотевшие руки, сидел сам Крир (его мне показал Лестрейд). Я сразу понял, что все они – свидетели.

Тут ввели Холмса. На нем была та же одежда, в какой его арестовали, и он был до такой степени не похож на себя, что при других обстоятельствах я мог бы подумать: он нарочно изменил облик, чтобы сбить меня с толку, ведь такой номер он проделывал неоднократно. Было видно, что он провел бессонную ночь. Его подвергли длительному допросу, и мне даже не хотелось думать, какие унижения, так хорошо знакомые рядовым преступникам, пришлось ему пережить. Он и в лучшие времена был худощав, но сейчас выглядел абсолютно изможденным… Однако по пути на скамью подсудимых он обернулся и глянул на меня – в глазах его я увидел живой огонек, из чего заключил, что бой отнюдь не проигран, ведь Холмс умел собирать волю в кулак и бывал наиболее опасен именно тогда, когда шансы на успех, казалось бы, минимальны. Сидевший рядом со мной Лестрейд выпрямил спину и что-то буркнул про себя. Он был сердит и полон негодования – переживал за Холмса, открывшись мне с неожиданной стороны.

Появился барристер, эдакий округлый коротышка, с пухлыми губами и тяжелыми веками, и скоро стало ясно, что он взял на себя роль обвинителя, хотя так и хотелось назвать его инспектором манежа: он манерничал, переигрывал и судебное слушание превратил в цирк.

– Обвиняемый – хорошо известный сыщик, – начал он. – Господин Шерлок Холмс приобрел известность благодаря напечатанным о нем рассказам, которые при всей их сенсационности и поднятой вокруг них шумихе лишь частично отражают истину. – При этих словах я рассвирепел и даже хотел заявить протест, но Лестрейд подался вперед и мягко похлопал меня по руке. – Однако нельзя отрицать, что некоторые не самые способные сотрудники Скотленд-Ярда считают себя перед господином Холмсом в долгу, потому что время от времени он помогал им в их расследовании намеками или аналитическими выкладками, что давало положительный результат. – (Теперь нахмурился уже Лестрейд.) – Но даже лучшие из нас находятся во власти демонов. В случае господина Холмса это опиум, который и превратил его из друга закона в худшего из правонарушителей. Не подлежит сомнению, что вчера в одиннадцать вечера он вошел в курильню опиума в Лаймхаусе, именуемую «Местечко Крира». Мой первый свидетель – владелец этого заведения, Исайя Крир.

Крир занял место для дачи свидетельских показаний. Давать присягу в ходе подобных слушаний не требуется. Я видел только его затылок, бледный и безволосый, который переходил в шею таким образом, что понять, где начинается одно и кончается другое, было почти невозможно. Ведомый прокурором, он рассказал следующую историю.

Да, обвиняемый пришел в его заведение – частное и вполне законное, милорд, где господа могут предаться своей привычке в обстановке уюта и безопасности, – едва пробило одиннадцать. Говорить почти ничего не говорил. Попросил дозу дурманящего средства, заплатил и тотчас принялся курить. Через полчаса попросил повторить. Господин Крир обеспокоился, что господин Холмс – имя-то я узнал уже потом, а так, уважаемый суд, я его раньше и в глаза не видел – может разбушеваться, начнет буянить. Господин Крир сказал, что принимать вторую дозу едва ли будет разумно, но джентльмен стал решительно настаивать, и, чтобы избежать сцены и не нарушать покоя, каким заведение славится, он исполнил требование в обмен на оплату. Господин Холмс выкурил вторую трубку и возбудился до такой степени, что Криру пришлось послать мальчика за полицейским – вдруг он и вправду начнет куролесить? Он пытался господина Холмса урезонить, как-то утихомирить, но где там! Бешено вращая глазами и не владея собой, господин Холмс вдруг заявил, что в комнате собрались его враги, они его преследуют, его жизнь в опасности. Вытащил револьвер – ну уж тут господин Крир попросил его выйти из помещения.

– Я боялся за свою жизнь, – объяснил он суду. – Только об одном и думал: пусть уйдет побыстрее. Теперь вижу, как был не прав, – надо было, наоборот, удержать его внутри, пока не прибыла помощь в лице констебля Перкинса. Ведь когда я выпустил господина Холмса на улицу, он совершенно лишился рассудка. Как говорится, не ведал, что творит. Мне, ваша честь, такое поведение видеть не впервой. Совсем люди голову теряют. Это все от наркотика – побочное явление. Точно могу сказать: когда господин Холмс пристрелил несчастную девочку, он думал, что перед ним какое-то жуткое чудовище. Знай я, что он вооружен, нипочем не дал бы ему снадобье, помоги мне Господи!

Такой ход событий был полностью подтвержден вторым свидетелем, краснолицым человеком, на которого я уже обратил внимание. Он был анемичен, с чрезмерно изысканными манерами, эдакий гротескный аристократ, с узким носом, который вдыхал воздух простого городского квартала с явным презрением. Ему было не больше тридцати лет, одежда соответствовала самой последней моде. Никаких откровений не последовало, он почти слово в слово повторил то, что сказал Крир. Он лежал на матрасе в другой части комнаты и, хотя пребывал в весьма расслабленном состоянии, готов поклясться, что полностью осознавал происходившее рядом.

– К опиуму я обращаюсь время от времени, – заключил он. – На несколько часов он позволяет мне забыть треволнения и обязанности, каких хватает в моей жизни. Ничего постыдного я в этом не вижу. Я знаю многих, кто принимает настойку опия в тиши своего жилища по этой же причине. Я не вижу тут большого отличия от табака или алкоголя. Правда, – заметил он с ударением, – надо знать меру.

И только когда судья спросил для протокола его имя, молодой человек произвел в зале суда фурор.

– Я – лорд Хорас Блэкуотер.

Судья внимательно взглянул на него:

– Правильно ли я понимаю, сэр, что вы член семьи Блэкуотеров из Галламшира?

– Да, – ответил молодой человек. – Граф Блэкуотерский – мой отец.

Я был удивлен не меньше остальных. Отпрыск одного из старейших родов в Англии – в какой-то убогой курильне в Блюгейт-Филдс? Это просто поражало воображение, даже шокировало. В то же время было ясно: такие показания заметно прибавят веса обвинению против моего друга. Свою версию событий излагает не какой-то там неотесанный моряк или шарлатан. Показания давал человек, для которого само признание визита в «Местечко Крира» могло быть равносильно краху.

К счастью для него, в зале не было журналистов – ведь это был всего-навсего полицейский суд. Можно не добавлять, что в этом смысле повезло и Холмсу. Сэр Хорас сел на свое место, а по залу прокатился ропот – люди пришли сюда развлечься, и столь пикантная подробность была для них настоящим угощением. Мировой судья перекинулся несколькими словами с одетым в черное приставом, а давать свидетельские показания вышел Стэнли Перкинс, которого я видел прошлым вечером. Перкинс стоял навытяжку, держа у бока свой шлем, словно это была его голова, а сам он – призрак лондонского Тауэра. Рассказ его был короток, впрочем за него уже и так почти все рассказали. К нему подбежал мальчик, посланный Криром, и попросил прийти в дом на углу Милуорд-стрит. Он был на пути туда, как вдруг услышал два выстрела и поспешил на Коппергейт-сквер, где и обнаружил мужчину, лежавшего без сознания с револьвером в руке, и девочку в луже крови. Он сразу приступил к исполнению своих обязанностей, тем временем стал собираться народ. Было ясно, что девочке помощь уже не требуется. Дальше он рассказал, что на месте происшествия появился я и опознал человека без сознания как Шерлока Холмса.

– Я ушам своим не мог поверить, – признался он. – Ведь про некоторые подвиги господина Шерлока Холмса я читал, и вдруг такое… Просто уму непостижимо.

На смену Перкинсу пришел Гарриман, легко узнаваемый по белой гриве. Говорил он взвешенно, тщательно подбирая слова, каждое било в точку, и фантазия подсказывала, что свою речь он репетировал несколько часов, – вполне возможно, именно так и было. Говорил он с нескрываемым презрением в голосе. Казалось, главная цель его жизни – добиться для моего друга тюремного заключения и даже казни.

– Позвольте рассказать суду о том, где я был вчера вечером, – так он начал. – В связи с ограблением банка я оказался на Уайт-Хорс-роуд, это совсем недалеко от места преступления. Я уже собирался уходить, как вдруг услышал выстрелы, свисток констебля и повернул в южном направлении – посмотреть, могу ли я быть полезен. На месте я увидел, что там уже работает констебль Перкинс, он прекрасно справлялся со своими обязанностями. Я буду рекомендовать констебля Перкинса на повышение по службе. Именно он сообщил мне, кем является человек, который сейчас стоит перед вами. Как вы уже слышали, у господина Шерлока Холмса есть определенная репутация. Думаю, что многие из его поклонников будут разочарованы, когда узнают, что истинная природа этого человека, губительное пристрастие к наркотикам и убийственные последствия этой страсти оказались весьма далеки от вымысла, который, будучи положенным на бумагу, доставлял всем нам такое удовольствие.

Господин Холмс убил Салли Диксон – это совершенно очевидно. Даже его биографу, наделенному недюжинной фантазией, не удастся посеять сомнения в душах его читателей. На месте преступления я лично видел, что оружие в его руке было еще теплым, на рукаве его были черные пятна от пороха, а на пальто – несколько пятнышек крови, они могли туда попасть только в одном случае: он стоял в непосредственной близости от девушки, когда ее застрелили. Господин Холмс был в полудреме, он пытался выйти из опиумного транса и почти не понимал, сколь ужасную вещь совершил. Я говорю «почти не понимал», но это вовсе не значит, что он был вообще не в курсе случившегося. Он знал, что виновен, ваша честь. Он не пытался как-то защититься. Когда я сказал ему, что он арестован, он не стал убеждать меня, что подлинные обстоятельства как-то отличаются от описанных мною.

И только сегодня утром, проспав восемь часов и приняв холодный душ, он придумал какую-то невероятную историю, из которой следует, что он невиновен. Он сказал мне, что прибыл в «Местечко Крира» не по велению своего неукротимого аппетита, а в интересах проводимого им расследования, поделиться со мной подробностями которого он отказался. Якобы некий человек, известный ему как Гендерсон, направил его в Лаймхаус в поисках ключа к разгадке, но сведения оказались ложными: он угодил в ловушку и едва пересек порог курильни, как на него напали и силой заставили принять наркотик. Лично мне кажется странным, что человек по доброй воле приходит в курильню опиума, а потом жалуется, что ему дали наркотик. Господин Крир всю свою жизнь продает наркотические вещества людям, которые хотят их купить, и трудно себе представить, что в этом конкретном случае он решил угостить посетителя бесплатно. Но мы знаем, что все это от начала до конца ложь. Мы уже выслушали показания уважаемого свидетеля, который видел: господин Холмс выкурил одну трубку, а затем потребовал другую. Господин Холмс также заявил, что убитая девушка ему знакома, что она тоже была частью его загадочного расследования. Эти его показания я готов принять. Вполне возможно, что он встречал ее раньше и, находясь в состоянии горячки, принял ее за какого-то матерого преступника. Другого мотива для убийства у него просто не было.

Мне остается только добавить, что теперь господин Холмс утверждает: он жертва заговора, а заговорщики – это я, констебль Перкинс, Исайя Крир, лорд Хорас Блэкуотер и, очень возможно, даже вы, ваша честь. Я бы назвал это бредом сумасшедшего, но дело обстоит хуже. Речь идет о намеренной попытке обелить себя, устранить последствия того состояния, в которое он вверг себя вчерашним вечером. К несчастью для господина Холмса, у нас есть еще один свидетель, который видел момент самого убийства. Не сомневаюсь, что его показания поставят в этих слушаниях финальную точку. Со своей стороны могу сказать, что за пятнадцать лет службы в лондонской полиции я еще не встречал случая, где улики были бы столь явными и убедительными, а виновный столь очевиден.

Я почти ожидал, что он раскланяется. Но он лишь уважительно кивнул судье и занял свое место.

Последним свидетелем был доктор Томас Экленд. В темноте и суматохе вчерашней ночи я его почти не разглядел, но теперь видел его прямо перед собой: малопривлекательный человек с ярко-рыжими кудрями (в Союз рыжих его бы приняли с превеликим удовольствием); неровными барашками они спадали с вытянутой головы, а темные веснушки создавали впечатление кожного заболевания. Чахлые усики, вытянутая шея, водянистые голубые глаза. Не исключено, что, описывая его внешность, я сгущаю краски, но я испытывал глубокое и необъяснимое отвращение к человеку, чьи слова доказывали вину моего друга с окончательной неопровержимостью. Я сейчас возвращаюсь к официальному протоколу слушания и, соответственно, даю точное изложение произнесенного: какие вопросы Экленду задавали, как он на них отвечал, – тогда никто не скажет, что в собственных интересах я извратил истину.

Прокурор. Сообщите, пожалуйста, суду ваше имя.

Свидетель. Томас Экленд.

Прокурор. Вы из Шотландии?

Свидетель. Да, но сейчас живу в Лондоне.

Прокурор. Если можно, доктор Экленд, вкратце расскажите о вашей карьере.

Свидетель. Я родился в Глазго и изучал медицину в тамошнем университете. Диплом врача получил в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году. Я стал читать лекции в Королевской школе медицины в Эдинбурге, а потом получил ставку на кафедре клинической медицины в Эдинбургской королевской детской лечебнице. Пять лет назад, когда умерла жена, перебрался в Лондон: меня пригласили заведовать Вестминстерской больницей, где я сейчас и работаю.

Прокурор. Вестминстерская больница обслуживает бедные слои населения и финансируется на средства граждан, верно?

Свидетель. Да.

Прокурор. И вы лично, как я понимаю, внесли щедрый вклад в ремонт и расширение этой больницы.

Судья. Господин Эдвардс, если не возражаете, перейдем к делу.

Прокурор. С удовольствием, ваша честь. Доктор Экленд, пожалуйста, расскажите суду, как вы оказались в районе Милуорд-стрит и Коппергейт-сквер вчера вечером?

Свидетель. Я навещал пациента. Это добросовестный труженик, из бедной семьи, он выписался из больницы, но его состояние продолжало меня беспокоить. Я прибыл к нему поздно, потому что задержался на обеде в Королевском обществе медиков. Из его дома я вышел в одиннадцать, намереваясь прогуляться до Холборна, где обитаю. Но я заблудился в тумане и совершенно случайно оказался на этой самой площади незадолго до полуночи.

Прокурор. Что же вы увидели?

Свидетель. Я видел все, от начала до конца. Я увидел девочку, плохо одетую для этой немилосердной погоды, лет четырнадцати-пятнадцати. Страшно даже представить, что она делала на улице в столь поздний час, – ведь известно, что в этом квартале правит порок. Когда я ее увидел, руки ее были подняты, а черты лица выражали ужас. Она произнесла два слова: «Прошу вас!..» Потом раздались два выстрела, и она упала на землю. Я сразу понял, что она мертва. Вторая пуля попала в голову и убила ее наповал.

Прокурор. Вы видели, кто стрелял?

Свидетель. Поначалу нет. Было очень темно, увиденное меня потрясло, я решил, что здесь бродит какой-то сумасшедший – кому еще придет в голову стрелять в беззащитного ребенка? Тут я заметил фигуру неподалеку, человек держал в руке револьвер, который еще дымился. На моих глазах он застонал и упал на колени. Потом, потеряв сознание, растянулся на земле.

Прокурор. Вы сейчас видите этого человека?

Свидетель. Да. Вот он передо мной, на скамье подсудимых.

По залу снова пронесся ропот, всем зрителям, как и мне, стало ясно: эти показания – самые губительные. Сидевший рядом Лестрейд притих и поджал губы – я понял, что его вера в Холмса, принесшая ему столько пользы, изрядно пошатнулась. А что же я? Признаюсь, я был в смятении. По идее невозможно было представить, что мой друг убил ту самую девочку, с которой больше всего хотел поговорить, – ведь была вероятность, что Салли Диксон узнала от своего брата нечто, способное привести нас к «Дому шелка». Кстати, очень интересно было бы узнать, что она вообще делала на Коппергейт-сквер. Может, ее поймали и держали под замком еще до того, как к нам пришел Гендерсон? А он просто заманил нас в ловушку, предполагая завершить дело именно таким образом? Данное объяснение казалось мне единственно логичным. В то же время я вспомнил не раз слышанные слова Холмса: отбрось невозможное, и что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, будет правдой. Можно отбросить показания Исайи Крира – такого человека ничего не стоит подкупить, он скажет все, что от него потребуют. Но совершенно невозможно или по меньшей мере абсурдно полагать, что видный врач из Глазго, старший полицейский чин из Скотленд-Ярда и сын графа Блэкуотерского, представитель английской аристократии, собрались вместе, чтобы без видимой причины сфабриковать показания и обвинить в преступлении человека, которого они никогда прежде не видели. Именно перед таким выбором я оказался. Либо все четверо лгут, либо Холмс под воздействием опиума действительно совершил жуткое преступление.

Но судью подобные сомнения не терзали. Выслушав показания, он попросил книгу обвинений, занес туда имя и адрес Холмса, возраст и само выдвинутое против него обвинение. Сюда же были вписаны имена и адреса прокурора и его свидетелей, а также перечень вещей, найденных у заключенного. (Он включал в себя пару очков-пенсне, моток бечевки, кольцо с печаткой, изображавшей герб великого князя Кассель-Фельштейнского, два окурка, завернутых в страницу из лондонской «Корн серкулар», пипетку, несколько греческих монет и кусочек берилла. По сей день мне интересно, что обо всем этом подумали власти.) Холмсу, за все время слушания не произнесшему ни слова, было сказано, что он останется под стражей до решения коронерского суда, который состоится в начале следующей недели. А потом начнется судебный процесс. На этом слушание было закрыто. Мировой судья торопился – ему предстояло рассмотреть еще несколько дел, а за окном уже начинало темнеть. Я смотрел, как Холмса выводят из зала суда.

– Идемте, Ватсон! – сказал Лестрейд. – Живее, у нас мало времени.

Я вышел за ним из зала, спустился на один лестничный пролет и попал в подвальный этаж. Комфортом там и не пахло, даже стены были выкрашены в зловещий цвет, изрядно облупились и имели убогий вид. Возможно, этаж был спроектирован специально для заключенных, мужчин и женщин, которым пришлось распрощаться с обычным миром наверху. Лестрейд, естественно, здесь бывал. Он быстро провел меня по коридору, и мы оказались в вытянутой комнате, выложенной белым кафелем, с одним окном и скамьей, которая тянулась по всей длине помещения. Скамью делили деревянные перегородки, и, сидя здесь, ты был изолирован и не мог общаться с теми, кто сидел по другую сторону. Я сразу понял: это был тюремный зал ожидания. Возможно, здесь до слушания держали Холмса.

Едва мы вошли, у двери возникло какое-то движение, и в сопровождении человека в форме появился Холмс. Я бросился к нему и даже был готов его обнять, но сдержался – для него это было бы еще одним звеном в цепи испытанных им унижений. Но когда я обратился к нему, голос мой предательски задрожал:

– Холмс! У меня просто нет слов. Несправедливый арест, такое обращение с вами… просто не укладывается в голове.

– Да, все это чрезвычайно интересно, – откликнулся он. – Здравствуйте, Лестрейд. Забавно развиваются события, да? Что вы об этом скажете?

– Не знаю, что и думать, господин Холмс, – пробормотал Лестрейд.

– Ну, к этому нам не привыкать. Наш друг Гендерсон устроил нам хорошенькую свистопляску, а, Ватсон? Не будем забывать, что чего-то подобного я и ожидал, будем считать, что Гендерсон сослужил нам добрую службу. Я и раньше подозревал, что мы натолкнулись на заговор, который не ограничивается убийством в гостиничном номере. Теперь я в этом уверен.

– Какой толк от этой уверенности, если вас посадят в тюрьму и нанесут разрушительный удар по репутации? – ответил я.

– Думаю, моя репутация сама о себе позаботится, – сказал Холмс. – Если меня повесят, Ватсон, вам придется убедить ваших читателей, что произошло большое недоразумение.

– Вы, конечно, можете шутить, господин Холмс, – вмешался Лестрейд с досадой в голосе. – Но хочу вас предупредить: у нас очень мало времени. А улики против вас, если говорить прямо, неопровержимые.

– Что думаете о свидетелях, Ватсон?

– Не знаю, Холмс, что сказать. Друг друга они, судя по всему, не знают. Родом из совершенно разных мест. И в то же время дают одну и ту же картину происшедшего.

– Надеюсь, мое слово для вас значит больше, чем слово нашего друга Исайи Крира?

– Естественно.

– Тогда знайте: то, что я рассказал инспектору Гарриману, полностью соответствует действительности. При входе в курильню опиума меня встретил Крир – как нового клиента, скажем так, радушно, но не без осторожности. На матрасах в полузабытьи или делая вид лежали четверо, один из них действительно был лорд Хорас Блэкуотер, хотя, конечно, тогда я его не знал. Я дал понять, что пришел за четырехпенсовой порцией радости, и Крир предложил пройти в его кабинет и там с ним расплатиться. Чтобы не вызывать подозрений, я согласился, но едва переступил порог комнаты, как на меня набросились двое, схватили за шею, связали руки.

Одного из них, Ватсон, мы знаем. Гендерсон, собственной персоной! Другой был бритоголовый, с плечами и бицепсами борца, настоящий силач. Я не мог и шевельнуться. «Очень неразумно, господин Холмс, встревать в дела, которые вас не касаются, и неразумно полагать, что вы можете тягаться с людьми, которые куда сильнее вас», – сказал Гендерсон, или что-то в этом роде. В это же время ко мне подошел Крир, в руке его был стаканчик с отвратительно пахнувшей жидкостью. Это было какое-то дурманящее зелье, и его влили мне между губ, я ничего не мог поделать – трое против одного. Вытащить оружие я не мог. Средство подействовало почти немедленно. Комната поплыла перед глазами, ноги совершенно обмякли. Эти трое отпустили меня, и я рухнул на пол.

– Мерзавцы! – вскричал я.

– А дальше? – спросил Лестрейд.

– Больше ничего не помню – пришел в себя, когда рядом оказался Ватсон. Видимо, мне дали очень сильное средство.

– Все это замечательно, господин Холмс. Но как объяснить показания доктора Экленда, лорда Хораса Блэкуотера и моего коллеги Гарримана?

– Они сговорились.

– Но зачем? Все они люди непростые.

– Именно. Будь они простыми, я был бы более склонен им поверить. Вас не удивляет, что три таких замечательных представителя рода человеческого выплыли из тьмы в одно и то же время?

– Но в логике им не откажешь. Ни одного сомнительного слова в суде не прозвучало.

– Нет? Позволю себе с вами не согласиться, Лестрейд, я насчитал несколько. Возьмем для начала милейшего доктора Экленда. Он сказал, что было слишком темно и он не мог видеть, кто стрелял, но тут же добавил, что увидел дымок из моего револьвера, – это вас не удивляет? Какое-то уникальное у него зрение. Теперь Гарриман. Есть смысл уточнить, было ли ограбление банка на Уайт-Хорс-роуд. Прямо какое-то указание свыше.

– Что вы имеете в виду?

– Если бы я собрался грабить банк, я бы подождал до полуночи, когда народ совсем разойдется с улиц. К тому же я предпочел бы районы побогаче: Мейфэр, Кенсингтон, Белгравию, – там местным жителям есть что нести в банк, соответственно, есть что украсть.

– А что скажете про Перкинса?

– Констебль Перкинс – единственный честный свидетель. Ватсон, если вас не затруднит…

Но Холмсу не удалось закончить: в дверях появился готовый метать громы и молнии Гарриман.

– Какого дьявола здесь творится?! – вскричал он. – Почему заключенный не на пути в камеру? Кто вы, сэр?

– Я инспектор Лестрейд.

– Лестрейд! Я вас знаю. Но это дело веду я. Почему вы вмешиваетесь?

– Господин Шерлок Холмс мне очень хорошо известен…

– Господин Шерлок Холмс известен очень многим. Мы всех их будем сюда приглашать для близкого знакомства? – Гарриман повернулся к полицейскому, который вывел Холмса из зала суда и теперь стоял неподалеку, явно чувствуя себя неловко. – Полицейский! Я запишу вашу фамилию и номер – будете наказаны. А сейчас отведите господина Холмса на задний двор, там его ждет полицейский транспорт, чтобы перевезти на новое место жительства.

– Куда именно? – спросил Лестрейд.

– Он будет содержаться в исправительном доме в Холлоуэе.

При этих словах я побелел: любой лондонец знал, в каких условиях содержатся заключенные в этой мрачной и внушительной крепости.

– Холмс! – крикнул я. – Я вас навещу…

– Как ни печально, я вынужден возразить: пока идет расследование, принимать посетителей господин Холмс не сможет.

Что еще оставалось нам с Лестрейдом? Оказывать сопротивление Холмс не пытался. Полицейский подошел к нему, помог подняться и вывел из комнаты. Гарриман проследовал за ними, и мы остались вдвоем.

Глава 13

Яд

О смерти Салли Диксон и судебном слушании написали все газеты. Одна статья сейчас лежит передо мной, бумага изрядно поистерлась от времени, и кажется, в ней вот-вот появятся дыры.

Два дня назад на Коппергейт-сквер, неподалеку от реки и Лаймхаус-Бейсин, было совершено серьезное и омерзительное преступление. Вскоре после полуночи констебль Перкинс, патрулировавший квартал, услышал выстрел и поспешил к источнику шума. Он не успел спасти жертву, шестнадцатилетнюю девушку, она работала в лондонском пабе и жила неподалеку. Следствие установило, что она возвращалась домой и неожиданно подверглась нападению человека, только что вышедшего из курильни опиума, какими славится этот район. Этим человеком оказался Шерлок Холмс, детектив-консультант, который тут же был взят полицией под стражу. Свою причастность к преступлению он отрицает, но против него дали показания несколько весьма уважаемых свидетелей, включая доктора Томаса Экленда из Вестминстерской больницы и лорда Хораса Блэкуотера, которому принадлежит тысяча акров земли в Галламшире. Господина Холмса поместили в исправительный дом в Холлоуэе, и вся эта прискорбная история – лишнее свидетельство того, что бичом нашего общества являются наркотики; она ставит под вопрос законность существования курилен, этих рассадников порока, в которых можно свободно приобрести смертоносное зелье.

Могу не уточнять, что читать эти строки наутро в понедельник после ареста Холмса было чрезвычайно неприятно. Некоторые положения этого отчета были весьма сомнительны. «Мешок с гвоздями» находился в Ламбете. С чего репортер взял, что Салли Диксон возвращалась домой? Любопытно, что пребывание самого лорда Хораса в «рассаднике порока» было оставлено без внимания.

Выходные пришли и ушли – что мне было делать эти два дня? Только нервничать и ждать новостей. Я послал в Холлоуэй свежий комплект одежды и еду, но дошла ли передача до Холмса, я не знал. Майкрофт никак себя не проявил, хотя пропустить статьи в газетах он не мог, к тому же я послал в «Диоген» несколько сообщений. Я не знал, как быть: негодовать или тревожиться? С одной стороны, его молчание было неучтивым и даже вызывающим, – конечно, мы ослушались и сделали именно то, чего он просил не делать, но он все равно без колебаний мог бы воспользоваться своим влиянием, учитывая серьезность положения, в каком оказался его брат. Но я помнил слова Майкрофта: «Я ничем не смогу вам помочь…» Что же это за «Дом шелка» такой, способный связать по рукам и ногам человека, имеющего влияние в коридорах власти?

Я уже решил прогуляться к клубу и предстать перед Майкрофтом лично, как вдруг зазвонил дверной звонок, и после небольшой паузы миссис Хадсон вошла в сопровождении очень красивой и чрезвычайно обаятельной женщины, одетой с простой элегантностью. Я был так погружен в собственные мысли, что не сразу узнал госпожу Кэтрин Карстерс, жену уимблдонского галериста, чей визит к нам и положил начало цепи неприятных событий. На самом деле, увидев ее, я затруднился увязать обстоятельства, то есть не мог объяснить, каким образом шайка ирландских бандитов в американском городе, уничтожение четырех полотен Джона Констебла и пальба, открытая агентами Пинкертона, могли привести нас к нынешнему положению дел. Это был настоящий парадокс. С одной стороны, труп в частной гостинице госпожи Олдмор стал отправным пунктом для дальнейших событий, с другой стороны, он не имел с этими событиями ничего общего. Вероятно, тут во мне берет верх писатель, но вполне можно сказать, что два моих повествования каким-то образом переплелись воедино и персонажи из одного взяли и перекочевали в другое. Вот до какой степени я пришел в смятение, когда увидел госпожу Карстерс. Да, это именно она стояла передо мной, я тупо смотрел на нее – и вдруг она разрыдалась.

– Дорогая госпожа Карстерс! – воскликнул я, вскакивая на ноги. – Прошу вас, не надо так огорчаться. Садитесь. Налить вам воды?

Она не могла вымолвить ни слова. Я подвел ее к креслу, она достала платок и промокнула им глаза. Я налил воды и принес ей, но она жестом отказалась.

– Доктор Ватсон, – пробормотала она наконец, – вы должны простить меня за этот визит.

– Что вы! Я очень рад вас видеть. Просто, когда вы вошли, я был погружен в свои мысли, но сейчас, поверьте, я в вашем полном распоряжении. Есть ли у вас новости из Риджуэй-холла?

– Есть. Жуткие новости. А господина Холмса нет?

– Разве вы не слышали? Не читали газеты?

Она покачала головой:

– Новости меня не интересуют. Муж не желает, чтобы я читала газеты.

Я хотел показать ей статью, которую только что прочел, но передумал.

– Боюсь, господин Шерлок Холмс вышел из строя, – сказал я. – На некоторое время.

– Тогда я пропала. Мне просто не к кому больше обратиться. – Она опустила голову. – Эдмунд не знает, что я пришла к вам. Если честно, он был категорически против. Но клянусь, доктор Ватсон, я просто сойду с ума. Неужели этот кошмар, разрушающий нашу жизнь, никогда не кончится?

Она снова начала плакать, а я беспомощно сидел и ждал, пока она успокоится.

– Может, стоит рассказать, что вас сюда привело? – предложил я.

– Я расскажу. Но сможете ли вы помочь? – Внезапно она оживилась. – Конечно! Вы же доктор! Доктора к нам уже приходили. Столько, что и не перечесть. Но, может быть, вы посмотрите на то, что происходит, по-другому. Вдруг вы все поймете?

– Ваш муж заболел?

– Не муж. Золовка, Элиза. Помните ее? Когда вы познакомились, она уже жаловалась на головную боль, еще на какие-то боли, но с тех пор ее состояние внезапно ухудшилось. Эдмунд считает, что она умирает и ей ничем нельзя помочь.

– Почему вы решили прийти за помощью сюда?

Госпожа Карстерс выпрямилась в кресле. Она вытерла глаза, и мне вдруг открылась ее сила духа, которую я отметил при нашей первой встрече.

– Мы с золовкой недолюбливаем друг друга, – сказала она. – Не буду этого скрывать. С самого начала она считала меня авантюристкой, вонзившей когти в ее брата, когда он пребывал в состоянии глубокой подавленности, охотницей за чужим состоянием, только и мечтавшей на ее брате нажиться. А я, между прочим, привезла сюда свои деньги, и немаленькие. Я, между прочим, вернула Эдмунду здоровье на борту «Каталонии». Кем бы я ни была, Элиза и ее матушка с самого начала меня возненавидели, с самого начала меня отвергли. Понимаете, Эдмунд всегда принадлежал им – младший брат, преданный сын, им невыносимо было думать, что кто-то еще может сделать его счастливым. И в смерти своей матери Элиза обвиняет меня. Представляете? Пламя вырвалось из газовой горелки, трагический несчастный случай, а она вбила себе в голову, что ее мама покончила жизнь самоубийством, лишь бы не видеть меня новой хозяйкой в их доме. Возможно, у них обеих помутился рассудок. Я не смею сказать это Эдмунду, но это правда. Почему они не могли смириться с тем, что он любит меня, почему не могли за нас порадоваться?

– А это новое заболевание?..

– Элиза считает, что ее травят ядом. Мало того, она убеждена, что это моих рук дело. Не спрашивайте, почему она в этом убеждена. Я же говорю – помутнение рассудка!

– Вашему мужу об этом известно?

– Конечно! Она обвинила меня в его присутствии! Бедный Эдмунд! Я никогда не видела мужа таким смущенным. Он не знал, как реагировать. Что будет с ее рассудком, если он возьмет мою сторону? Эдмунд был совершенно подавлен, но, едва мы остались одни, он кинулся ко мне, умоляя его простить. Элиза больна, в этом нет сомнений. Эдмунд считает, что ее навязчивые мысли – следствие этой болезни. Вполне возможно, он прав. Но все равно для меня это положение стало невыносимым. Пищу для нее теперь готовят отдельно, и Кирби несет ее прямиком из кухни в ее комнату, ни на секунду не выпуская из поля зрения. Фактически Эдмунд ест из той же тарелки, что и она. Он делает вид, что составляет ей компанию, но по сути выполняет те же функции, что и дегустатор в Древнем Риме. Может, мне следует его за это поблагодарить. Вот уже неделю он ест все, что и она, и прекрасно себя чувствует, а ей становится все хуже. Если я добавляю ей в пищу сонную одурь, почему же эта отрава действует так избирательно? Это настоящая загадка.

– А в чем причину ее болезни видят доктора?

– Они в полном замешательстве. Сначала они решили, что это диабет, потом заражение крови. Теперь они опасаются худшего и лечат ее от холеры. – Она опустила голову, а когда подняла снова, глаза ее были полны слез. – Скажу вам жуткую вещь, доктор Ватсон. Иногда я хочу, чтобы Элиза умерла. Я никогда не желала смерти другому человеку, даже моему бывшему мужу в минуты его пьяного буйства. Но порой я думаю: если Элиза уйдет, по крайней мере нас с Эдмундом оставят в покое. Разлучить нас – вот мечта всей ее жизни.

– Вы хотите, чтобы я съездил с вами в Уимблдон? – спросил я.

– Вы поедете? – Глаза ее загорелись. – Эдмунд не хотел, чтобы я встречалась с Шерлоком Холмсом. По двум причинам. С его точки зрения, деловые отношения между ним и вашим коллегой завершены. Человек из Бостона, который его преследовал, мертв, а значит, никаких действий больше не требуется. И если я приведу в дом детектива, Элиза, по его мнению, лишний раз убедится в своей правоте.

– А вы что считаете?

– Я надеялась, что господин Холмс докажет мою невиновность.

– Если вам станет легче на душе, я готов вас сопроводить, – сказал я. – Но имейте в виду, я всего лишь врач общей практики, мой врачебный опыт ограничен, хотя длительное общение с Шерлоком Холмсом научило меня подмечать необычное, и, возможно, я увижу нечто, ускользнувшее от внимания других докторов.

– Правда, доктор Ватсон? Я буду вам очень благодарна. Временами я чувствую себя совершенно чужой в этой стране, и какое благо, что можно рассчитывать на чью-то поддержку.

Мы вышли вместе. Я не собирался покидать Бейкер-стрит, но было ясно, что сидение в четырех стенах вряд ли что-то даст. Лестрейд по моей просьбе пытался что-то сделать, но разрешение посетить Холмса в Холлоуэе пока получено не было. Майкрофт в «Диогене» появится только ближе к вечеру. И несмотря на сказанное госпожой Карстерс, тайна человека в кепке была далека от разрешения. Будет интересно снова встретиться с Эдмундом Карстерсом и его сестрой… Конечно, я плохая замена Холмсу, но вдруг удастся увидеть или услышать что-то, способное пролить свет на происшедшее и ускорить освобождение моего друга.

Поначалу Карстерс не обрадовался, когда я появился в вестибюле его дома с изысканными картинами и негромко тикающими часами. Он собирался ехать на обед и был одет со всей тщательностью: сюртук, серый сатиновый шейный платок, до блеска начищенные туфли. Цилиндр и трость лежали на столике у двери.

– Доктор Ватсон! – воскликнул он и повернулся к жене. – Кажется, мы договорились, что прибегать к услугам Шерлока Холмса больше не будем?

– Я не Холмс, – уточнил я.

– Это верно. Я только что прочитал в газете, что господин Холмс попал в пренеприятную историю.

– Он расследовал дело, которое к его двери принесли вы.

– Но это дело завершено.

– Вынужден с вами не согласиться.

– Будет тебе, Эдмунд, – вмешалась госпожа Карстерс. – Доктор Ватсон был настолько добр, что приехал сюда со мной из Лондона. Он согласился осмотреть Элизу и высказать свое авторитетное мнение.

– Элизу осмотрели уже несколько докторов.

– Еще одно мнение лишним не будет. – Госпожа Карстерс взяла мужа за руку. – Ты не представляешь, в каком я состоянии последние несколько дней. Прошу тебя, дорогой. Пусть доктор ее осмотрит. Может быть, ей полегчает, хотя бы потому, что кто-то выслушает ее жалобы.

Карстерс смягчился. Похлопал жену по руке:

– Хорошо. Но прямо сейчас не получится. Сестра поднялась поздно, и я слышал, что она принимает ванну. С ней Элси. Пока она приведет себя в надлежащий вид, пройдет не меньше получаса.

– С удовольствием подожду, – сказал я. – Пока есть время, если не возражаете, я бы осмотрел кухню. Коль скоро ваша сестра настаивает, что в пищу ей что-то подмешивают, есть смысл посмотреть, где эту пищу готовят.

– Разумеется, доктор Ватсон. Извините, что был груб. Господину Холмсу я желаю всего наилучшего, а вас рад видеть. Просто этому кошмару не видно ни конца ни края. Сначала Бостон, потом моя несчастная мама, потом убийство в гостинице и вот теперь Элиза. Только вчера я приобрел работу гуашью рубенсовской школы, прекрасная работа – «Моисей на Красном море». И сейчас я думаю: а вдруг на меня наслали проклятия, как на египетского фараона?

Мы спустились вниз, в большую и довольно просторную кухню, до того заполненную всякими кастрюлями и сковородками, дымящимися котлами и столами для резки и рубки, что складывалось впечатление активной деятельности, хотя деятельность была сведена почти к нулю. В комнате находились трое. Одного я узнал сразу. Это был дворецкий Кирби, который в свое время пустил нас в Риджуэй-холл. Он сидел за столом и намазывал хлеб маслом. Маленькая рыжеволосая толстушка стояла у плиты и помешивала суп, и аромат говядины и овощей распространялся по комнате. Третьим был молодой проныра, он сидел в углу и лениво протирал ножи и вилки. Кирби с нашим появлением поднялся, а парень остался сидеть, поглядывая через плечо, будто вошли какие-то незваные гости, не имевшие права его беспокоить. Этому длинноволосому блондину с девичьим лицом было лет восемнадцать-девятнадцать. Я вспомнил, как Карстерс говорил Холмсу и мне, что под лестницей у них работает племянник жены Кирби, Патрик, – видимо, это он и был.

Карстерс представил меня:

– Это доктор Ватсон, он пытается определить, чем больна моя сестра. Он задаст вам несколько вопросов – постарайтесь ответить на них как можно откровеннее.

Я навязчиво вторгся в кухню, но совершенно не знал, что говорить, и начал с поварихи, которая из троих казалась наиболее открытой для беседы.

– Вы миссис Кирби? – спросил я.

– Да, сэр.

– Всю еду готовите вы?

– Да, сэр, мы с мужем готовим всю еду на этой кухне. Патрик чистит картошку, помогает мыть посуду, если есть настроение, но вся пища проходит через мои руки, и, если что-то в этом доме отравлено, доктор Ватсон, здесь вы отраву не найдете. Моя кухня безукоризненна, сэр. Раз в месяц мы делаем тут полную чистку с карболкой. Можете пройти в буфетную, если желаете. Все на своих местах, свежего воздуха в достатке. Продукты покупаем неподалеку, ничего несвежего сюда не попадает.

– Прошу прощения, сэр, но причина болезни госпожи Карстерс не в еде, – пробормотал Кирби, бросив взгляд на хозяина дома. – Господин Карстерс ест то же самое, а чувствует себя хорошо.

– Если позволите сказать, в этом доме творится что-то странное, – заявила миссис Кирби.

– Что вы хотите этим сказать, Маргарет? – спросила госпожа Карстерс.

– Точно сама не знаю, мадам. Ничего не хочу сказать. Но мы все страшно тревожимся за бедную мисс Карстерс, и с этим домом явно что-то не так, но что бы это ни было, моя совесть чиста, а если кто с этим не согласен, я завтра же соберу вещи и уеду.

– Никто вас не обвиняет, миссис Кирби.

– Она права. С этим домом что-то не так.

Это впервые заговорил племянник Кирби, и его акцент напомнил мне слова Карстерса о его ирландском происхождении.

– Вас зовут Патрик, верно? – спросил я.

– Верно, сэр.

– Откуда вы родом?

– Из Белфаста, сэр.

Наверняка это было чистым совпадением, но Рурк и Килан О’Донахью тоже были из Белфаста.

– Вы здесь давно, Патрик? – решил уточнить я.

– Два года. Приехал чуть раньше госпожи Карстерс. – И парень ухмыльнулся, будто отпустил какую-то шутку для своих.

Это было совершенно не мое дело, но он вел себя – сидел на стуле развалившись, говорил развязным тоном – нарочито неуважительно, и я поразился, что Карстерс такое ему позволяет. Жена его не была столь терпимой.

– Как ты смеешь так с нами разговаривать, Патрик! – возмутилась она. – Если тебе есть что сказать, говори прямо, без намеков. Если тебе тут не нравится, ты волен уехать.

– Вполне нравится, госпожа Карстерс, и никуда особенно я ехать не собираюсь.

– Какая наглость! Эдмунд, ты скажешь ему что-нибудь?

Карстерс помедлил, но тут паузу прервал резкий звонок. Кирби взглянул на ряд колокольчиков, висевших на дальней стене.

– Это мисс Карстерс, сэр, – сказал он.

– Наверное, закончила с купанием, – предположил Карстерс. – Можем к ней подняться. Или у вас есть другие вопросы, доктор Ватсон?

– Нет, – ответил я.

Несколько заданных мной вопросов оказались совершенно бесполезными, и я внезапно пал духом – мне пришло в голову, что, будь на моем месте Холмс, он, наверное, уже нашел бы ключ к разгадке. Какой он сделал бы вывод, глядя на молодого слугу из Ирландии и его непонятные отношения со своими хозяевами? Что особенного увидел бы в этой комнате? «Ватсон, вы смотрите, но не наблюдаете». Он произносил эту фразу не один раз, и сейчас я, как никогда, был с ней согласен. На столе лежит кухонный нож, на плите бурлит суп, с крючка в буфетной свисает пара фазанов, Кирби смотрит себе под ноги, его жена стоит, держа руки на фартуке, Патрик продолжает улыбаться… Все это сказало бы Холмсу больше, чем мне? Безусловно. Покажите Холмсу каплю воды, и он убедит вас в существовании Атлантического океана. Покажите ее мне – и я стану искать кран. Вот в чем было главное наше отличие.

Мы пошли по лестнице до самого верха. По дороге нам встретилась девушка, она несла таз и два полотенца. Это была Элси, служанка. Голову она держала книзу, и на ее лице я не прочитал ровным счетом ничего. Она проскользнула мимо нас и исчезла.

Карстерс тихонько постучал в дверь и вошел в спальню сестры – проверить, готова ли она меня принять. Я и Кэтрин Карстерс ждали снаружи.

– Я вас оставлю, доктор Ватсон, – сказала она. – Если я войду, золовка только огорчится. Пожалуйста, дайте мне знать, если заметите что-то, имеющее отношение к ее болезни.

– Конечно.

– Еще раз спасибо, что приехали. Мне легче на душе оттого, что вы мой друг.

Она удалилась, и тут же Карстерс открыл дверь и пригласил меня войти. Я вошел в тесноватую, шикарно меблированную комнату с маленькими окнами, встроенную в свес крыши; занавески наполовину задернуты, в камине горит огонь. Вторая дверь открывалась в смежную туалетную комнату, откуда явственно доносился запах лаванды. Элиза Карстерс полулежала на подушках, укутанная шалью. Я сразу заметил, что со времени нашего прошлого визита ее здоровье сильно ухудшилось. Вид у нее был утомленный и измученный, так часто выглядели мои самые тяжелые пациенты, глаза излучали жалобный свет над крутыми утесами, в которые превратились ее скулы. Она причесалась, но волосы все равно в беспорядке спадали на плечи. Руки ее, как у покойницы, лежали на простыне прямо перед ней.

– Доктор Ватсон! – приветствовала она меня скрипучим голосом. – Почему вы решили меня навестить?

– Об этом меня попросила ваша невестка, мисс Карстерс, – ответил я.

– Моя невестка хочет моей смерти.

– У меня не сложилось такого впечатления. Позвольте мне взять вашу руку и проверить пульс.

– Берите что угодно. У меня все равно ничего не осталось. А после того как я умру – помяните мое слово, – Эдмунд будет следующим.

– Перестань, Элиза! Что ты говоришь! – отругал ее брат.

Я нащупал ее пульс – он бился быстро, ее тело боролось с недугом. Кожа приобрела голубоватый оттенок, что вместе с другими известными мне симптомами позволяло предположить: диагноз холеры вполне мог соответствовать истине.

– У вас бывают рези в желудке? – спросил я.

– Да.

– А суставы ноют?

– Я чувствую, как гниют мои кости.

– За вами следят врачи. Какие лекарства они вам прописали?

– Сестра пьет настойку опия, – сказал Карстерс.

– Вы принимаете пищу?

– Пища меня и убивает!

– Вы должны есть, мисс Карстерс. От голодания вы еще больше ослабеете. – Я отпустил ее руку. – Я мало что могу вам предложить. Открывайте окно, чтобы давать доступ свежему воздуху. Чрезвычайно важна гигиена тела.

– Я принимаю ванну каждый день.

– Советую каждый день менять одежду и постельное белье. Но прежде всего вы должны есть. Я был у вас на кухне и видел, что пищу готовят как должно. Вам нечего бояться.

– Меня пытаются отравить.

– Если тебя пытаются отравить, значит и меня тоже! – воскликнул Карстерс. – Прошу тебя, Элиза! Где твой здравый смысл?

– Я устала. – Больная откинулась на подушки и закрыла глаза. – Спасибо, что навестили меня, доктор Ватсон. Открыть окно и поменять белье! Видно, что в своей профессии вы один из лучших!

Карстерс вывел меня из комнаты, и, по правде говоря, я почувствовал облегчение. Элиза Карстерс и в первую нашу встречу была груба и высокомерна, а болезнь только усугубила эти черты ее характера. У дверей мы с Карстерсом попрощались.

– Спасибо за визит, доктор Ватсон, – сказал он. – Я понимаю, какие силы привели мою дорогую Кэтрин к вашим дверям, и очень надеюсь, что господин Холмс выпутается из положения, в котором оказался.

Мы пожали друг другу руки. В последнюю минуту я вдруг вспомнил:

– Есть один вопрос, господин Карстерс. Умеет ли ваша жена плавать?

– Что? Какой удивительный вопрос! Зачем вам это знать?

– У меня есть свои методы…

– Что ж, на самом деле Кэтрин вообще не умеет плавать. Она боится моря и сказала мне, что не войдет в воду ни при каких обстоятельствах.

– Спасибо, господин Карстерс.

– Всего доброго, доктор Ватсон.

Дверь закрылась. Я получил ответ на вопрос, который интересовал Холмса. Теперь осталось понять, зачем этот вопрос был задан.

Глава 14

Во мглу

Когда я вернулся, меня ждала записка от Майкрофта. Он будет в «Диогене» ближе к вечеру и с удовольствием встретится со мной, если я появлюсь в это время. Поездка в Уимблдон и обратно меня здорово измотала – в придачу к бурным событиям последних дней. Увы, стоит мне перенапрячься, полученные в Афганистане раны дают о себе знать. Но все равно я решил, что поеду, как только переведу немного дух. Холмс подвергается суровым испытаниям, тут некогда думать о собственном благополучии. К тому же вполне возможно, что второй раз Майкрофт не соблаговолит меня принять, – его дородность вполне может соперничать с капризностью. Гигантская тень этого человека витала над властями предержащими. Я съел приготовленный миссис Хадсон поздний ланч, вздремнул в своем кресле, потом взял кеб и отправился на Пэлл-Мэлл – небо уже темнело.

Майкрофт снова принял меня в комнате для посетителей, но на сей раз был более сдержан и официален, чем во время нашего последнего визита вместе с Холмсом. Он перешел к делу безо всяких обиняков:

– Дела обстоят плохо. Очень плохо. Почему брат пришел ко мне за советом, которому не захотел следовать?

– Думаю, ему больше требовались сведения, нежели совет, – предположил я.

– Верное замечание. Но поскольку я мог ему дать только одно, но не другое, было бы разумно с его стороны отнестись к моим словам внимательней. Я сказал ему, что ни к чему хорошему его поиски не приведут, но такова его природа, упрямство свойственно ему с молодости. Шерлок всегда был импульсивен. Это же говорила и наша матушка – она боялась, что в один прекрасный день он попадет в беду. Вот бы посмеялась, узнав, что он сделал карьеру сыщика!

– Вы ему поможете?

– Мой ответ вам уже известен, доктор Ватсон, я его дал вам при нашей последней встрече. Я ничего не смогу сделать.

– Вы позволите, чтобы его повесили за убийство?

– До этого не дойдет. Не может дойти. Я уже провожу закулисную работу и, хотя и сталкиваюсь с попытками помешать и напустить тумана – а их на диво много, – могу сказать, что до этого не дойдет. Он слишком хорошо известен среди публики, у которой есть вес в обществе.

– Его держат в Холлоуэе.

– Знаю, за ним там хорошо присматривают – по крайней мере, насколько это возможно в таком мрачном месте.

– Что можете сказать об инспекторе Гарримане?

– Хороший сотрудник полиции, человек честный, в послужном списке ни пятнышка.

– А другие свидетели?

Майкрофт прикрыл глаза, приподнял голову, словно дегустировал хорошее вино. Так он взял паузу на размышление.

– Я знаю, доктор Ватсон, на что вы намекаете, – сказал он наконец. – И можете поверить, несмотря на безрассудное поведение Шерлока, его благополучие мне дорого, и я пытаюсь разобраться в том, что произошло. Я уже израсходовал немало собственных средств, чтобы понять, кто такие доктор Томас Экленд и лорд Хорас Блэкуотер, и должен с сожалением сказать, что, насколько я понимаю, тот и другой абсолютно безукоризненны, оба из хороших семей, оба холосты, оба богаты. Клубными интересами они не связаны. Они не учились в одной школе. Почти всю жизнь жили на удалении не менее ста миль друг от друга. Кроме того, что оба случайно оказались в один и тот же вечер в Лаймхаусе, их не связывает ничего.

– Если не считать «Дома шелка».

– Именно.

– А что это такое, вы мне не скажете.

– Не скажу, потому что не знаю. Именно по этой причине я предупредил Шерлока держаться от этой истории подальше. Если есть нечто, братство или общество, внутри правительства, и от меня это скрывают, и тайна столь велика, что при одном ее упоминании меня немедленно вызвали в Уайтхолл, мои инстинкты говорят мне: надо отвернуться и посмотреть в другую сторону, но уж никак не печатать дурацкое объявление в национальных газетах! Я сказал брату все, что мог сказать… наверное, даже больше, чем имел право.

– Что же будет? Вы позволите, чтобы его отдали под суд?

– Что я позволю или чего я не позволю, к делу отношения не имеет. Боюсь, уровень моего влияния вы переоцениваете. – Из кармана жилетки Майкрофт извлек коробочку из черепашьего панциря и достал из нее понюшку табаку. – Я могу выступить в его защиту, не более и не менее. Могу выступить его представителем. Могу и свидетелем. – Видимо, на лице моем отразилось разочарование, потому что Майкрофт отложил табак в сторону, поднялся и подошел ко мне. – Не переживайте, доктор Ватсон, – посоветовал он. – Мой брат – человек необычайных возможностей, и даже в этот мрачный час он может здорово вас удивить.

– Вы съездите к нему? – спросил я.

– Думаю, что нет. Такой визит приведет его в смущение, да и мне будет неловко, а польза будет нулевая. А вот вы ему скажите, что были у меня и я делаю все, что в моих силах.

– Мне не разрешают с ним встретиться.

– Обратитесь с повторным прошением завтра. В конце концов они просто должны вас к нему допустить. У них нет причин вам отказывать. – Он проводил меня до двери. – Моему брату повезло, что у него есть такой стойкий союзник, равно как и замечательный биограф, – заметил он.

– Надеюсь, я еще не поставил точку в его приключенческой саге.

– До свидания, доктор Ватсон. Мне не хотелось бы вести себя с вами невежливо, поэтому буду весьма признателен, если вы меня больше не побеспокоите – за исключением, разумеется, чрезвычайных обстоятельств. Всего вам наилучшего.

Я возвращался на Бейкер-стрит с тяжелым сердцем: Майкрофт проявил еще меньше желания помочь, чем я от него ожидал. Какие же обстоятельства он готов считать чрезвычайными, если не нынешние? По крайней мере, он обещал похлопотать, чтобы меня допустили к Холмсу, так что мой визит хоть в чем-то оказался полезным. У меня болела голова, боль пульсировала в локте и плече – силы были на исходе. Но оказалось, что день еще не закончен. Я вышел из кеба и направился к хорошо знакомой двери – и вдруг дорогу мне перегородил крепко сбитый невысокий брюнет в черном пальто, он буквально навис надо мной с тротуара.

– Доктор Ватсон? – спросил он.

– Да?

Я хотел быстрее попасть домой, но крепыш занял все пространство передо мной.

– Я попросил бы вас, доктор, проехать со мной.

– По какому делу?

– По делу, которое имеет отношение к вашему другу, господину Шерлоку Холмсу. Никаких других дел и быть не может.

Я присмотрелся к нему повнимательнее, и увиденное совершенно меня не вдохновило. С первого взгляда я бы принял его за лавочника, может быть, за моряка или даже гробовщика – было в его лице что-то нарочито скорбное. Тяжелые брови, свисавшие с верхней губы усы. Черные перчатки и шляпа-котелок. По тому, как он стоял, покачиваясь на носках, я так и ждал – вот сейчас он выхватит из кармана рулетку и начнет меня обмерять. Только с какой целью? Сшить мне новый костюм или сколотить гроб?

– Что вам известно о Холмсе? – спросил я. – Что у вас за сведения, которыми вы не можете поделиться со мной здесь?

– Лично у меня, доктор Ватсон, нет вообще никаких сведений. Я лишь выполняю поручение человека, у которого эти сведения есть, я его покорный слуга, и он послал меня сюда передать вам: он просит вас приехать.

– Куда приехать? Кто он?

– К сожалению, отвечать на эти вопросы я не уполномочен.

– Тогда, боюсь, вы попусту тратите время. Сегодня у меня нет желания снова куда-то ехать.

– Вы не поняли, сэр. Джентльмен, на которого я работаю, не приглашает вас приехать. Он требует, чтобы вы приехали. Мне неприятно вам об этом говорить, но он не привык, чтобы ему отказывали. Я бы сказал, что ваш отказ будет ужасной ошибкой. Взгляните вниз, сэр. Видите? Не пугайтесь. Уверяю, вам ничто не угрожает. Прошу вас проследовать за мной…

Я в изумлении отпрянул: глянув вниз, как он сказал, я увидел в его руке револьвер, направленный мне в живот. Достал ли он его во время нашего разговора, держал ли с самого начала – сказать не берусь, но он словно провернул малоприятный трюк, и оружие появилось почти из воздуха. Видно было, что к револьверу ему не привыкать. Если револьвер впервые попадает к тебе в руки, ты держишь его совсем не так, как держит бывалый стрелок. К какой категории относился человек, взявший меня на мушку, было ясно с одного взгляда.

– Вы же не будете стрелять в меня посреди улицы, – сказал я.

– Наоборот, доктор Ватсон, именно это мне и велено сделать, если вы станете упираться. Но давайте будем откровенны друг с другом: охоты убивать вас у меня не больше, чем у вас – охоты умирать. Возможно, вам будет легче, если я скажу – и готов в этом поклясться, – что мы не собираемся причинять вам вред, хотя в данную минуту вам может казаться иначе. Но через некоторое время вам все объяснят, и вы поймете, зачем нужны такие меры предосторожности.

У него была необычайная манера выражаться: подобострастная, но чрезвычайно угрожающая. Он показал револьвером на черный экипаж, запряженный двумя лошадьми, которых придерживал кучер. Это была карета с окнами из матового стекла, и я подумал, что человек, который хочет со мной встретиться, может сидеть внутри. Я подошел и открыл дверцу. Внутри никого не было, убранство салона было богатым.

– Нам далеко ехать? – поинтересовался я. – Домовладелица ждет меня к ужину.

– Там, куда мы едем, вас накормят лучше. Чем быстрее вы сядете, тем быстрее мы отправимся в путь.

Неужели он застрелил бы меня перед входом в собственное жилище? Склонен думать, что да. Было в нем нечто неумолимое. Садясь в экипаж, я тем не менее понимал: возможно, сейчас меня увезут – и больше никто никогда меня не увидит. Что, если этого человека прислали те же люди, которые убили Росса и его сестру, которые так ловко вывели из игры Холмса? Я заметил, что стенки экипажа были обиты шелком – не белым, а жемчужно-серым. Но тут же вспомнил услышанное: у хозяина есть кое-какие сведения. Как ни посмотри, получалось, что выбора у меня нет. Я забрался в карету. Мой спутник влез следом и закрыл дверь, и тут я понял, что в одном отношении свалял дурака. Мне-то казалось, что матовое стекло нужно для того, чтобы никто не мог заглянуть в экипаж снаружи. А оказалось наоборот – я ничего не вижу изнутри.

Мой сопровождающий сел напротив, кучер тут же прошелся по спинам лошадей кнутом, и мы тронулись. Я видел только преходящее мерцание газовых фонарей, но и оно исчезло, как только мы выехали за городскую черту в северном, как мне показалось, направлении. На сиденье для меня лежало одеяло, и я укрыл им колени – декабрьскими вечерами всегда холодно. Мой спутник молчал и, кажется, даже заснул, голова склонилась вперед, а револьвер вроде бы безнадзорно лежал на коленях. Но когда примерно через час я попытался открыть окно – вдруг по местности догадаюсь, где мы находимся, – он встрепенулся и покачал головой, будто журил непослушного ребенка.

– Доктор Ватсон, честное слово, я был о вас лучшего мнения. Мой хозяин предпринял серьезные меры для того, чтобы его адрес остался вам неизвестен. Он человек, склонный к уединению. Так что прошу вас, держите руки при себе, а окно пусть остается закрытым.

– Нам еще долго ехать?

– Ровно столько, сколько понадобится.

– А имя у вас есть?

– Есть, сэр. Но, боюсь, разглашать его я не уполномочен.

– Что вы можете мне сказать о вашем работодателе?

– Я могу говорить о нем без умолку, сэр, хоть всю дорогу до Северного полюса. Это замечательный человек. Но ему не понравится, если я познакомлю вас с его биографией. В общем, меньше знаешь – крепче спишь.

Поездка превратилась для меня в настоящее мучение. Я видел, что мы в пути уже два часа, но не имел никакого представления о том, в какую сторону мы едем и далеко ли мы от Лондона, – мне вдруг пришло в голову, что, вполне возможно, мы нарезаем круги и пункт назначения совсем недалеко. Раз или два экипаж менял направление – меня немного покачивало в сторону. В основном колеса катились по гладкому покрытию, но иногда нас слегка подбрасывало, – видимо, мы съезжали на мощеную дорогу. В какую-то минуту над нами промчался паровоз. Надо полагать, мы находились под мостом. В остальном меня окутывала мгла, она была повсюду, и в конце концов я задремал. Проснулся я оттого, что мы внезапно остановились, а мой спутник навис надо мной, открывая дверцу экипажа.

– Мы идем прямо в дом, доктор Ватсон, – сказал он. – Таковы мои инструкции. Прошу вас, не мешкайте снаружи. Ночь холодная и отвратительная. Так что, если не пойдете прямо в дом, это для вас чистая смерть.

Я мельком глянул на массивный недружелюбный дом – фасад задрапирован плющом, сад зарос сорняками. Возможно, это Хэмпстед или Гэмпшир. Территория обнесена высокими стенами, ворота из кованого железа уже успели за нами закрыться. Само здание напомнило мне аббатство – зубчатые окна, горгульи, над крышей торчит башня. Все окна верхнего этажа утопали во мраке, в нижних комнатах кое-где горел свет. Дверь под портиком была распахнута, но никто не спешил оказать мне радушный прием, хотя едва ли слово «радушие» было применимо к такому месту даже в солнечный летний день. Подталкиваемый моим попутчиком, я быстро вошел в дом. Он хлопнул дверью за моей спиной – и звук эхом покатился по мрачным коридорам.

– Сюда, сэр.

Он взял лампу, и я пошел за ним по проходу, мимо окон с витражами, стен из дубовых панелей, картин, до того темных и выцветших, что без рам я вообще мог бы их не заметить. Мы подошли к двери.

– Вам сюда. Я скажу ему, что вы приехали. Он скоро появится. Ничего не трогайте. Никуда не ходите. Проявите сдержанность!

Дав это странное указание, он ушел тем же путем, каким пришел.

Я оказался в библиотеке. В очаге из камня тлели дрова, на каминной полке горели свечи. Центр комнаты занимали круглый стол и кресла из темного дерева, горело еще несколько свечей. Два окна были плотно зашторены, на голом деревянном полу лежал толстый ковер. В библиотеке, наверное, было несколько сотен книг. Полки тянулись от пола до потолка – немалое расстояние, – перед ними стояла лестница на колесах, чтобы перевозить ее вдоль книжных стеллажей. Владелец этого дома – кем бы он ни был – наверняка неплохо ориентировался во французском, итальянском и немецком, потому что все три языка были широко представлены в библиотеке – естественно, наряду с английским. Его интересы охватывали физику, ботанику, философию, геологию, историю и математику. Беллетристики, насколько я понял, не было. Подбор книг, скажу честно, напомнил мне о Шерлоке Холмсе, ибо довольно точно отражал его пристрастия. Архитектура комнаты, форма камина, богато украшенный потолок – все это говорило о том, что дом построен в эпоху короля Якова Первого. Выполняя данные мне указания, я сел в одно из кресел и протянул руки к огню. Я был рад, что есть возможность согреться, – несмотря на одеяло, я продрог до крайности.

Напротив двери, в которую я вошел, была еще одна; она внезапно открылась, и на пороге возник человек, до того высокий и худой, что словно не вписывался в проем, – кажется, чтобы войти, ему пришлось пригнуться. На нем были темные брюки, турецкие тапочки и бархатная домашняя куртка. Он почти полностью облысел, лоб высокий, глаза глубоко посаженные и запавшие. Движения плавные, руки, похожие на палки, скрещены на груди и вцепились друг в друга, словно он хотел не дать себе развалиться. Я заметил, что за библиотекой находится химическая лаборатория – именно там он чем-то занимался, пока я его ждал. За его спиной просматривался длинный стол, заваленный какими-то трубками, ретортами, бутылочками, баллонами для кислот, шипело несколько горелок Бунзена. От самого хозяина сильно пахло химикатами, но, хотя мне было интересно, что за эксперименты он там ставит, я решил, что лучше не спрашивать.

– Доктор Ватсон, – начал он, – прошу прощения за то, что заставил вас ждать. Одно деликатное дельце требовало моего внимания, но сейчас я его плодотворно завершил. Вам предложили вина? Нет? К своим обязанностям Андервуд относится весьма добросовестно, в этом нет сомнения, но особой деликатностью не отличается. К сожалению, в моей работе иногда выбирать не приходится. Полагаю, во время долгой поездки он проявлял о вас должную заботу.

– Он даже не счел нужным представиться.

– Ну это неудивительно. Я тоже не намерен сообщать вам свое имя. Но уже поздно, а у нас с вами серьезное дело. Надеюсь, вы отужинаете со мной.

– Я не привык ужинать с людьми, которые скрывают от меня собственное имя.

– Я вас понимаю. Но примите во внимание вот что: в этом доме с вами может случиться что угодно. Если я скажу, что вы полностью в моей власти, это может прозвучать глупо и мелодраматично, но дело обстоит именно так. Вы не знаете, где мы находимся. Никто не видел, как вы сюда приехали. Если вы не выйдете за стены этого дома, мир останется в полном неведении. Поэтому из вариантов, которыми вы располагаете, приятный ужин в моем обществе – это самое предпочтительное. Пища бесхитростная, зато вино отменное. Стол накрыт в соседней комнате. Прошу вас, идемте за мной.

Он вывел меня в коридор – напротив оказалась столовая, под которую, кажется, было отведено целое крыло дома. На одном конце располагался помост для музыкантов, на другом – огромных размеров камин. Все расстояние между ними занимал длинный обеденный стол, где легко могло поместиться человек тридцать, и я явственно представил себе, как в безвозвратно ушедшие времена тут собиралась большая семья с друзьями, играла музыка, потрескивали поленья в камине, а слуги бесконечной чередой подносили и уносили все новые блюда. Но сегодня зала была пуста. Одинокий абажур отбрасывал пятно света на холодную нарезку, хлеб, бутылку вина. Видимо, нам с хозяином дома предстояло трапезничать вдвоем, и я занял свое место слегка подавленный, об аппетите не было и речи. Он сел в торец стола, ссутулившись и даже сгорбившись в кресле, явно не предназначенном для человека с такой нескладной фигурой.

– Меня часто посещало желание познакомиться с вами, доктор Ватсон, – заговорил хозяин дома, накладывая себе еду. – Вам будет приятно услышать, что я ваш большой поклонник и у меня есть все до одной ваши «Записки». – Он принес с собой журнал «Корнхилл мэгэзин» и раскрыл его на столе. – Я только что прочел ваш рассказ «Медные буки» – написано мастерски. – (Несмотря на причудливые обстоятельства этого вечера, я испытал некоторое удовлетворение, потому что сам был доволен тем, как закончилась эта история.) – Судьба мисс Вайолет Хантер не была мне особенно интересна, – продолжал он. – А Джефро Рукасл был скотиной, каких еще надо поискать. Девушка оказалась на диво легковерной – это меня поразило. Но, как всегда, больше всего меня захватило ваше описание господина Шерлока Холмса и его методов. Жаль, что вы не привели семь разных объяснений совершенного преступления, которые он вам изложил. Это позволило бы читателям лучше постичь суть истории. Но и так вы сделали достоянием общественности работу выдающегося ума, и мы вам за это благодарны. Вина?

– Спасибо.

Он разлил вино по бокалам, потом продолжил:

– Жаль, что Холмс не посвятил себя целиком правонарушениям подобного рода, а именно преступлениям бытового свойства, где мотивы могут быть самыми незначительными, а жертвами вообще можно пренебречь. Рукасла за его роль в этом деле даже не арестовали, хотя и сильно изуродовали.

– Самым жутким образом.

– Что ж, это само по себе достаточное наказание. А вот когда ваш друг нацеливает свое внимание на вещи более серьезные, на деловые предприятия, организованные людьми вроде меня, тут он преступает черту и становится бельмом на глазу. Опасаюсь, что недавно он совершил именно это, и, если будет упорствовать, нам, вполне возможно, придется встретиться, а такая встреча, смею вас заверить, совершенно не в его интересах.

В голосе его появились нотки, заставившие меня содрогнуться.

– Вы не сказали мне, кто вы, – заметил я. – Может быть, объясните, чем вы занимаетесь?

– Я математик, доктор Ватсон. Нимало не льстя себе, могу сказать: мою работу по биному Ньютона изучают в большинстве университетов Европы. А еще вы наверняка определили бы меня как преступника, хотя мне хочется думать, что преступление я превратил в науку. Сам я стараюсь не обагрять руки кровью. Это удел таких, как Андервуд. Можно сказать, что я – мастер абстрактного мышления. Ведь преступление, в наиболее чистой форме, – это абстракция, как музыка. Я делаю оркестровку. Остальные исполняют свои партии.

– Чего же вы хотите от меня? Зачем вы меня сюда привезли?

– Помимо удовольствия пообщаться с вами? Я хочу вам помочь. А если точнее – и я сам себе удивляюсь, произнося эти слова, – я хочу помочь господину Шерлоку Холмсу. Очень жаль, что он не обратил на меня внимания два месяца назад, когда я послал ему некий памятный подарок – приглашение изучить дело, из-за которого у него сейчас возникли такие неприятности. Наверное, мне следовало выразить свою мысль с большей определенностью.

– Что же вы ему послали? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Кусочек белой ленты.

– Вы связаны с «Домом шелка»!

– Не имею с ним ничего общего! – Впервые в его голосе зазвучали сердитые нотки. – Не огорчайте меня, пожалуйста, своими дурацкими умозаключениями. Оставьте их для ваших книг.

– Но что это такое, вы знаете.

– Я знаю все. Мне становится известно обо всех злодеяниях, крупных и мелких, какие происходят в Англии. У меня есть агенты во всех городах, на всех улицах. Они мои глаза. Которые никогда не мигают. – Я молчал, давая ему возможность продолжать, но он решил сменить курс. – Вы должны дать мне обещание, доктор Ватсон. Поклянитесь всем, что для вас свято, что никогда не расскажете Холмсу или кому-то еще об этой встрече. Никогда о ней не напишете. Никогда на нее не сошлетесь. Если вам станет известно мое имя, вы сделаете вид, что слышите его впервые в жизни и оно вам ни о чем не говорит.

– Откуда вы знаете, что я такое обещание сдержу?

– Потому что вы – человек слова.

– А если я откажусь?

Он вздохнул:

– Имейте в виду, что жизнь Холмса в большой опасности. Мало того: если вы откажетесь выполнить мои указания, Холмс в течение двух суток будет мертв. Помочь вам могу только я, но для этого вы примете мои условия.

– Если так – я согласен.

– Вы клянетесь?

– Да.

– Чем?

– Моим браком.

– Этого мало.

– Моей дружбой с Холмсом.

Он кивнул:

– Кажется, мы друг друга поняли.

– Так что же такое «Дом шелка»? Где мне его найти?

– Ответить на эти вопросы я не могу. Хотел бы ответить, но, боюсь, Холмсу предстоит добраться до истины самому. Почему? Во-первых, я знаю, что он человек исключительных способностей, и мне интересно изучать его методы, следить за работой его ума. Чем больше я о нем знаю, тем меньше опасений он мне внушает. Но есть и еще один вопрос, более принципиального свойства. Я назвал себя преступником, но что, собственно говоря, это значит? Всего лишь то, что есть некие правила жизни в обществе, которые я рассматриваю как помеху и предпочитаю их игнорировать. Уверяю вас: многие респектабельные банкиры и юристы скажут вам то же самое. Это всего лишь вопрос степени. Но я не животное, доктор Ватсон. Я не убиваю детей. Я считаю себя цивилизованным человеком, и в обществе есть другие правила, на мой взгляд незыблемые.

Итак, что должен сделать такой, как я, когда он сталкивается с группой людей, чье поведение – чьи преступления – выходят за рамки допустимого? Я могу сказать вам, кто эти люди и где их найти. Я мог бы давным-давно известить полицию. Увы, такой поступок нанес бы существенный ущерб моей репутации в глазах многочисленных подручных, у которых в отличие от меня нет особых проблем с нравственностью. Есть такая вещь, как закон преступного мира, и многие известные мне преступники относятся к нему очень серьезно. И я, в общем-то, склонен с ними согласиться. Кто дал мне право судить коллег по преступному миру? Мне бы совершенно не хотелось, чтобы они судили меня.

– Но вы послали Холмсу намек.

– Я действовал под влиянием минуты, что для меня крайне необычно и показывает, до какой степени я раздражен этой историей. Но все равно это был некий компромисс, самое малое, что я мог сделать при сложившихся обстоятельствах. Если бы Холмс пошел по этому следу, я утешал бы себя тем, что послал всего лишь намек и особой вины на мне нет. Если бы, наоборот, он решил оставить мое предупреждение без внимания – что ж, моя совесть перед преступным миром осталась бы чиста. При этом скажу так: вы не представляете, как меня огорчило, что он выбрал именно второй вариант, а точнее, бездействие. Я искренне убежден, что без «Дома шелка» мир стал бы намного лучше. Я не теряю надежду, что этот гнойник будет прорван. Поэтому я и пригласил вас сюда.

– Вы не можете дать мне сведения. Что же вы можете мне дать?

– Могу дать это. – Он толкнул что-то по столу в мою сторону. Я посмотрел вниз и увидел небольшой металлический ключ.

– Что это? – спросил я.

– Ключ от его камеры.

– Что? – Я чуть не рассмеялся. – Вы хотите, чтобы Холмс бежал? В этом заключается ваш грандиозный замысел? Вы хотите, чтобы я помог Холмсу бежать из Холлоуэя?

– Я не понимаю, доктор Ватсон, почему эта идея вызывает у вас смех. Могу вас заверить, что приемлемых вариантов просто нет.

– Есть коронерский суд. Он все расставит по местам.

Лицо моего собеседника потемнело.

– Вы до сих пор не понимаете, с кем связались, мне даже начинает казаться, что я попусту трачу с вами время. Говорю вам со всей ясностью: живым из исправительного дома Шерлок Холмс не выйдет. Коронерский суд назначен на четверг, но Холмса там не будет. Его враги этого не допустят. Они намерены убить его, пока он находится в тюрьме.

Меня охватил ужас.

– Но как?

– Этого я сказать не могу. Отравят, задушат – это самое простое, но можно организовать какой угодно несчастный случай. Смерть будет выглядеть естественной, можете не сомневаться. Но верьте мне – приказ уже отдан. Время его истекает.

Я взял ключ.

– Как он к вам попал?

– Это не имеет значения.

– Тогда скажите, как ему это передать. Ведь меня к нему не пустят.

– Это уже зависит от вас. Я больше ничего сделать не могу, иначе я себя просто раскрою. На вашей стороне инспектор Лестрейд. Поговорите с ним. – Внезапно он поднялся и оттолкнул свой стул от стола. – Думаю, мы уже все друг другу сказали. Чем быстрее вы вернетесь на Бейкер-стрит, тем быстрее начнете обдумывать ваши последующие действия. – Он немного смягчился. – Добавлю одно: вы не представляете, какое удовольствие я получил от знакомства с вами. Скажу честно: я завидую Холмсу, что у него есть такой преданный биограф. У меня тоже есть несколько историй, которые могут быть интересны читателю. Не могу ли и я воспользоваться вашими услугами? Нет? Ну, это так, мимолетная мысль. Но если вынести эту встречу за скобки, я, вполне возможно, могу оказаться персонажем каких-то ваших записок. Надеюсь, вы не будете ко мне несправедливы.

Это были последние слова, услышанные мною от него. Видимо, он подал сигнал с помощью какого-то скрытого устройства, потому что дверь тут же открылась и появился Андервуд. Я осушил свой бокал – подкрепить силы перед дальней дорогой. Потом взял ключ и поднялся.

– Спасибо, – сказал я.

Он не ответил. У двери я оглянулся. Хозяин дома сидел один в торце громадного стола и при свете свечи ковырял еду вилкой. Дверь закрылась. С тех пор я его больше не видел, если не считать встречи мимоходом на вокзале «Виктория» год спустя.

Глава 15

Тюрьма Холлоуэй

Мое возвращение в Лондон было в некотором роде более мучительным, чем отъезд. Тогда я, по сути, считал себя пленником, попавшим в руки людей, которые могли причинить мне вред, ехал куда-то в неизвестном направлении, а поездка могла затянуться на всю ночь. Сейчас я знал, что еду домой, выдержать мне надо лишь пару часов, но о душевном спокойствии не могло быть и речи. Холмса должны убить! Некие загадочные силы вступили в сговор и отправили Холмса за решетку, но им этого мало – их насытит только его смерть! Данный мне металлический ключ я стискивал так крепко, что, наверное, мог бы сделать дубликат с оттиска на ладони моей руки. Я думал только об одном: добраться до Холлоуэя, предупредить Холмса о готовящемся покушении и помочь ему немедленно бежать. Но как я до него доберусь? Инспектор Гарриман ясно дал понять: он сделает все, чтобы не позволить нам встретиться. С другой стороны, Майкрофт сказал, что я могу к нему снова обратиться «при чрезвычайных обстоятельствах», – вот эти обстоятельства и возникли. Но как далеко простирается его влияние? Когда он проведет меня в исправительный дом, не будет ли слишком поздно?

Эти мысли терзали меня, а отвлечься было не на что: напротив молча сидел Андервуд и смотрел на меня со злобным прищуром, по ту сторону матовых окон царила мгла, и казалось, что поездка будет длиться вечность. Хуже того, что-то мне опять подсказывало, что меня попросту дурят. Кучер нарочно делает круги, чтобы увеличить расстояние между Бейкер-стрит и удивительным особняком, куда меня пригласили на ужин. Особенно досаждали мысли о том, что, будь на моем месте Холмс, он бы свел воедино все разнородные звенья: звон церковного колокола, гудок паровоза, запах застоявшейся воды, меняющуюся поверхность под колесами экипажа, даже направление стучавшего в окна ветра – и в итоге составил бы подробную карту поездки. Но для меня эта задача была непосильной, и я просто ждал, когда появится мерцание газовых фонарей, а значит, мы въедем в город. Еще через полчаса лошади замедлили ход, а потом резко остановились – наше путешествие подошло к концу. Андервуд, как я и ожидал, распахнул дверцу, и на другой стороне улицы я увидел хорошо знакомый мне дом.

– С благополучным возвращением, доктор Ватсон, – сказал он. – Еще раз прошу меня извинить, что причинил вам неудобства.

– Я не скоро вас забуду, господин Андервуд, – ответил я.

Он поднял брови:

– Хозяин назвал вам мое имя? Любопытно.

– Может быть, и вы назовете его имя?

– Нет, сэр. Я всего лишь маленькое пятнышко на холсте. Моя жизнь имеет малую цену в сравнении с величием моего хозяина, но она мне все-таки дорога, и я пока не хочу, чтобы она прервалась. Так что доброй вам ночи.

Я ступил на землю. Андервуд подал сигнал кучеру, и экипаж с дребезжанием отбыл. Я подождал, пока он скроется из виду, и поспешил в дом.

Но отдыхать в ту ночь мне не пришлось. У меня в голове уже созрел план, как безопасно передать ключ Холмсу и предупредить о грозящей ему опасности, даже если в Холлоуэй меня не пустят, чего я сильно боялся. Я уже понял, что пытаться известить его письмом бесполезно. Мы окружены врагами, и мое письмо, скорее всего, будет перехвачено. А если они узнают, что мне известны их намерения, это может только подхлестнуть их и свой удар они нанесут быстрее. Зато я могу послать ему закодированное сообщение. Но как дать ему понять, что записка зашифрована? Теперь ключ. Как его передать лично в руки Холмсу? Я окинул взглядом комнату и нашел ответ: та самая книга, которую мы с Холмсом обсуждали несколько дней назад, «Мученичество человека» Уинвуда Рида. Послать другу книгу для чтения, пока он томится под замком, – что может быть естественнее? Что может быть невиннее? Книга в кожаном переплете, довольно толстая. Внимательно ее оглядев, я пришел к выводу, что ключ можно засунуть в пространство между корешком и сплетенными страницами. Что я и сделал, после чего взял свечу и тщательно залил ключ воском с двух сторон, фактически приклеил его к обложке. Открывалась книга нормально, и ничто не наводило на мысль, что в нее что-то вложено. Я взял ручку и написал на переднем развороте имя: Шерлок Холмс, а чуть ниже и адрес: Бейкер-стрит, 122-б. Человеку непосвященному покажется, что все здесь на своих местах, Холмс же сразу узнает мою руку и увидит, что номер нашего дома содержит ошибку. Наконец я открыл страницу 122 и с помощью карандаша поставил несколько крошечных точек, почти невидимых для невооруженного глаза, под некоторыми буквами текста, и получилось сообщение:

ВАМ УГРОЖАЕТ БОЛЬШАЯ ОПАСНОСТЬ. ВАС ХОТЯТ УБИТЬ. ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ КАМЕРЫ КЛЮЧОМ. ЖДУ. ДЖ. В.

Довольный проделанной работой, я наконец отправился спать, но меня мучили тревожные образы: девочка Салли лежит на улице в луже крови, белая лента обвязана вокруг кисти убитого мальчика, человек с куполообразным лбом нависает надо мной с другого конца длинного стола.

На следующий день я проснулся рано и сразу же послал записку Лестрейду с просьбой срочно организовать мне доступ в Холлоуэй, как бы ни возражал инспектор Гарриман. К моему удивлению, я быстро получил ответ: я могу быть в тюрьме в три часа, Гарриман закончил предварительное расследование, а коронерский суд состоится в четверг, то есть еще через два дня. Поначалу я решил, что это хорошая новость. Но потом мне в голову пришло более зловещее объяснение. Если Гарриман входит в число заговорщиков, как предполагал Холмс и что следовало из его поведения да и самого внешнего облика, вполне возможно, что он отошел в сторону по другой причине. Человек, угощавший меня ужином, донес до меня серьезную мысль: предстать перед судом Холмсу не позволят. Что, если убийцы готовят удар и Гарриману об этом прекрасно известно?

Утренние часы я провел в томительном ожидании и уехал с Бейкер-стрит задолго до назначенного времени, соответственно на Кэмден-роуд я прибыл, когда часы пробили половину третьего. Кучер высадил меня у ворот и, несмотря на мои протесты, спешно уехал, и я остался стоять, окруженный промозглым туманом. Винить кучера я не мог. Около такого места нормальный христианин по своей воле задерживаться не будет. Тюрьма была выстроена в готическом стиле из крупного кентского песчаника. С первого взгляда она напоминала приземистый и жутковатый замок из детской сказки, написанной, чтобы потрафить какому-нибудь маленькому злодею. Она состояла из нескольких башенок и труб, флагштоков и зубчатых стен, а в небо, почти пронзая облака, взмывала одинокая башня. Разбитая и сдобренная грязью дорога вела к главному входу, один вид которого отбивал у посетителей всякую охоту сюда приходить: массивные деревянные ворота, стальные опускающиеся решетки, обрамленные с обеих сторон голыми и высохшими деревьями. Все сооружение окружала кирпичная стена футов пятнадцать высотой, но над ней просматривался один из корпусов с двумя рядами маленьких зарешеченных окон, чья строгая упорядоченность наводила на мысль о пустоте и убогости жизни тех, кому пришлось оказаться внутри. Тюрьма была выстроена у подножия холма, и за ней виднелись радующие глаз пастбища и склоны, уходившие вверх к Хайгейту. Но это был уже другой мир, задник от другого спектакля, который опустили на сцену по ошибке. Тюрьма Холлоуэй стояла на бывшем кладбище, и дыхание смерти и распада все еще витало над этим местом, проклятием нависая над его обитателями, а тех, кого судьба пока уберегла, предупреждала: держитесь отсюда подальше. Получасовое ожидание в этой гнетущей полутьме далось мне нелегко – мое дыхание прямо у рта подхватывал морозец, а холод настойчиво поднимался от земли по ногам. Наконец я прошел вперед, прижимая к груди книгу со спрятанным в корешке ключом. Я вошел в тюрьму, и мне вдруг пришло в голову: если у меня найдут ключ, это жуткое место вполне может стать моим домом. Скажу честно, что в обществе Шерлока Холмса я нарушал закон по крайней мере трижды, всегда действуя из благих побуждений, но сейчас моя преступная деятельность достигла наивысшей точки. Как ни странно, я совсем не нервничал. Как-то не думал о том, что всякое может случиться. Все мои мысли были сосредоточены на попавшем в беду друге.

Я постучал в незаметную дверь рядом с воротами, и ее почти тут же открыл на удивление добродушный и даже общительный тюремщик, одетый в темно-синие блузу и брюки, на широком кожаном ремне висела связка ключей.

– Заходите, сэр. Заходите. Нынче внутри приятнее, чем снаружи, а такое, по правде говоря, случается не часто.

Он запер за нами дверь, и мы пошли через двор ко вторым воротам, поменьше, которые, однако, не уступали по надежности первым. Меня встретила гробовая тишина – в этом было что-то зловещее. На ветке сидела всклокоченная черная ворона – других признаков жизни не было. Свет быстро угасал, но фонари пока не зажгли, и у меня было чувство, что я попал в царство теней, в мир, начисто обесцвеченный.

Мы вошли в коридор, на одной стороне которого была открытая дверь, – через нее меня и провели в маленькую комнату, там стоял стол, два стула, одинокое окно выходило прямо на кирпичную стену. Сбоку – шкафчик, на крючках болталось примерно пятьдесят ключей. Прямо передо мной висели большие часы, секундная стрелка двигалась как-то задумчиво, делая паузу перед каждым шажочком, словно подчеркивая, как медленно тянется время для всех, кого угораздило сюда попасть. Под часами сидел человек. Он был в той же форме, что и встретивший меня работник, но с позолоченной отделкой на фуражке и плечах, что говорило о его высоком ранге. Он был в возрасте, с бобриком седых волос и суровым взглядом. Увидев меня, он с трудом поднялся и вышел из-за стола.

– Доктор Ватсон?

– Да.

– Меня зовут Хокинс. Я начальник тюрьмы. Вы пришли навестить господина Шерлока Холмса?

– Да. – Я произнес это слово, и меня внезапно охватил страх.

– К сожалению, вынужден сообщить вам, что утром он заболел. Уверяю вас, мы сделали все возможное, чтобы создать ему условия, подходящие для столь известного человека, хотя его обвиняют в очень серьезном преступлении. Его поместили отдельно от других преступников. Я лично навестил его несколько раз и имел удовольствие с ним разговаривать. Заболел он внезапно, ему сразу же была оказана медицинская помощь.

– Что с ним?

– Не представляем. Он пообедал в одиннадцать и вскоре позвонил в звонок, прося о помощи. Мои люди нашли его на полу камеры – он лежал, корчась от боли.

Сердце мое сковало холодом. Именно этого я и опасался.

– Где он сейчас? – спросил я.

– В лазарете. У нашего врача, доктора Тревельяна, есть несколько комнат, которые он держит на крайний случай. Осмотрев господина Холмса, он попросил перевести его туда.

– Я должен сейчас же его видеть, – заявил я. – Я сам медик…

– Конечно, доктор Ватсон. Я ждал вас, чтобы отвести туда.

Но выйти мы не успели – за нашими спинами я уловил какое-то движение, и человек, которого я знал более чем хорошо, преградил нам дорогу. Если инспектор Гарриман уже знал о болезни Холмса, эта новость его не сильно удивила. Наоборот, вид у него был апатичный, он прислонился к дверному косяку и, казалось, сосредоточил все свое внимание на золотом кольце, украшавшем его средний палец.

– Что тут такое, Хокинс? – спросил он. – Шерлок Холмс заболел?

– Серьезно заболел, – объявил Хокинс.

– Какая жалость! – Гарриман выпрямился. – А вы уверены, что он не симулирует? Утром я его видел – он был в добром здравии.

– Его осмотрели мой врач и я. Уверяю вас, сэр, он в тяжелом состоянии. Мы как раз идем к нему.

– Тогда я пойду с вами.

– Я вынужден возразить…

– Господин Холмс – мой заключенный, я расследую его дело. Можете возражать, сколько вам угодно, но будет по-моему.

Он улыбнулся дьявольской улыбкой. Хокинс глянул на меня, и я понял: человек он порядочный, но спорить не смеет.

Втроем мы двинулись в недра тюрьмы.

Я был в таком состоянии, что почти не помню деталей, но какое-то впечатление осталось: тяжелые каменные плиты, ворота, которые скрипели и громыхали, когда их отпирали, а потом запирали за нами, зарешеченные окна, маленькие и высокие, чтобы заключенный ничего не видел… и бесконечные двери, одна за другой, все одинаковые, за каждой – исковерканная человеческая судьба. В тюрьме было на удивление тепло, а запах представлял собой странную смесь из овсяной каши, поношенной одежды и мыла. На пересечениях тюремных коридоров мы встретили несколько охранников, но заключенных не видели, за исключением двух стариков, тащивших корзину с бельем.

– Кто-то на прогулочном плацу, кто-то трудится, – ответил Хокинс на не заданный мной вопрос. – Здесь день начинается и заканчивается рано.

– Если Холмса отравили, его нужно немедленно отправить в больницу, – сказал я.

– Отравили? – Гарриман меня услышал. – Кто говорил об отравлении?

– Доктор Тревельян подозревает серьезное пищевое отравление, – отозвался Хокинс. – Он хороший человек. Все, что в его силах, он наверняка сделал…

Мы дошли до конца центрального блока – отсюда, подобно лопастям ветряной мельницы, отходили четыре основных крыла – и оказались, видимо, в зоне отдыха: йоркширский камень, высокий потолок, винтовая лестница из металла, наверху галерея по всей длине помещения. Над нашими головами висела сетка на случай, если найдутся желающие бросить что-нибудь сверху. Несколько человек в серой армейской форме сидели за столом и раскладывали в стопки детскую одежду.

– Это для детишек больницы Святого Эммануила, – объяснил Хокинс. – Мы ее здесь шьем.

Мы прошли через арку, поднялись по покрытым ковриком ступенькам. Я уже полностью перестал ориентироваться и знал, что самому мне дорогу к выходу не найти. Я думал о ключе, он ведь при мне, спрятан в книге. Даже если я смогу передать его Холмсу, какой от этого прок? Ему нужна дюжина ключей плюс подробная карта. Впереди появились две двери со стеклянными панелями. Их тоже нужно было отпереть. Вот они распахнулись, и мы попали в совершенно пустую, но очень чистую комнату. Окон не было, но с потолка струился свет, а на двух столах в центре комнаты горели свечи – без них было бы темно. Тут же, в два ряда по четыре, стояло восемь коек – покрывала в сине-белую клетку, полосатые ситцевые наволочки. Мне сразу вспомнился мой полевой госпиталь, я часто видел там, как люди умирали, соблюдая дисциплину и не жалуясь, словно на поле боя. Только две койки были заняты. На одной лежал ссохшийся лысый человек, чей взор уже был обращен в мир иной. На другой койке лежало нечто мелкое и скрюченное, но это никак не мог быть Шерлок Холмс – не соответствовал по размеру.

От стола, за которым он работал, навстречу нам поднялся человек в заплатанном и потертом сюртуке. Мне сразу же показалось, будто я его знаю, а сейчас могу сказать, что и в имени его прозвучало что-то знакомое. Бледный, изможденный, рыжеватые бакенбарды словно увядали на щеках, массивные очки. Я бы дал ему лет сорок с небольшим, но жизнь основательно его потрепала и превратила в нервного ссохшегося старика. Тонкие белые руки теребили манжеты. Он что-то писал, когда мы вошли, и ручка его текла – на указательном и большом пальцах я увидел чернильные пятна.

– Господин Хокинс, – обратился он к начальнику тюрьмы, – у меня нет для вас новостей, могу лишь сказать, что опасаюсь худшего.

– Это доктор Ватсон, – представил меня Хокинс.

– Доктор Тревельян. – Он пожал мне руку. – Рад познакомиться, хотя предпочел бы для знакомства более приятные обстоятельства.

Я был уверен, что мы встречались. Но по тому, как он обратился ко мне, по твердому рукопожатию, я понял: он хочет, чтобы сложилось впечатление, будто мы видим друг друга впервые.

– Пищевое отравление? – задал вопрос Гарриман. Он не счел нужным представиться.

– Я совершенно убежден, что это какой-то яд, – ответил доктор Тревельян. – А уж как он был введен, судить не мне.

– Введен?

– Все заключенные в этом крыле едят одно и то же. А заболел только он.

– Вы намекаете на злой умысел?

– Я сказал то, что сказал, сэр.

– Не верю ни на секунду. Скажу вам, доктор, что чего-то в этом роде я ожидал. Где господин Холмс?

Тревельян помедлил, и начальник тюрьмы шагнул вперед:

– Доктор Тревельян, это инспектор Гарриман. За вашего пациента отвечает он.

– Пока пациент в моем лазарете, за него отвечаю я, – возразил доктор. – Вы, конечно, можете увидеть его, правда я попросил бы его не беспокоить. Я дал ему снотворное, вполне возможно, он спит. Он в отдельной комнате. Я решил, что его лучше поместить подальше от других больных.

– Тогда не будем тратить времени.

– Риверс! – Тревельян окликнул худощавого с округлыми плечами парня, который незаметно подметал пол в углу. На нем была форма скорее санитара, нежели заключенного. – Ключи…

– Сейчас, доктор Тревельян.

Риверс проковылял к столу, взял связку ключей и подошел к арочной двери в дальней части комнаты. Видимо, у него была хромота – одну ногу он приволакивал. Угрюмый, неотесанный, рыжие патлы спадали на плечи. Он остановился у двери и неторопливо вставил ключ в скважину.

– Риверс – мой помощник, – негромко пояснил Тревельян. – Человек хороший, хоть и простоват. По ночам за порядком в лазарете следит он.

– С Холмсом он общался? – спросил Гарриман.

– Риверс вообще мало с кем общается, господин Гарриман. Да и Холмс, как попал сюда, не произнес ни слова.

Наконец Риверс повернул ключ. Я услышал характерный щелчок. Снаружи также было два засова, которые пришлось отодвинуть, – и мы увидели комнатушку, почти монашескую келью, с тусклыми стенами, квадратным оконцем, кроватью и туалетом.

На кровати никого не было.

Гарриман ринулся вперед. Скинул на пол покрывало. Спрятаться было негде. Решетка на окне была не тронута.

– Это еще что за шутки? – взревел он. – Где он? Куда вы его девали?

Я сделал шаг вперед и заглянул внутрь. Сомневаться не приходилось. Камера была пуста. Шерлок Холмс исчез.

Глава 16

Исчезновение

Гарриман подскочил и едва не рухнул на доктора Тревельяна. Хладнокровие, которое он так тщательно в себе взращивал, на сей раз его оставило.

– Вы что, шутки шутить вздумали? – закричал он. – Что за балаган?

– Но я понятия… – пробормотал обескураженный доктор.

– Прошу вас держать себя в руках, инспектор Гарриман.

Перехватывая инициативу, начальник тюрьмы встал между инспектором и доктором.

– Господин Холмс был в этой комнате?

– Да, сэр, – ответил Тревельян.

– Она была заперта и закрыта снаружи на задвижки, как мы только что видели?

– Именно так, сэр. В соответствии с правилами тюрьмы.

– Кто видел Холмса последним?

– Должно быть, Риверс. По моей просьбе он отнес ему кружку с водой.

– Отнести я отнес, да он не взял, – пробурчал санитар. – И сказать ничего не сказал. Лежал себе и лежал.

– Спал? – Гарриман подошел к доктору Тревельяну вплотную, их разделяло несколько дюймов. – Значит, Холмс, говорите, болен? А может, как я и подозревал с самого начала, просто прикидывался? Сначала чтобы попасть сюда, а потом улучить минуту и улизнуть отсюда?

– Что он был болен, не вызывает сомнений, – ответил Тревельян. – По крайней мере, его сильно лихорадило, зрачки были расширены, на лбу выступил пот. Я могу это засвидетельствовать, потому что осматривал его лично. А выйти отсюда, как вы предполагаете, он просто не мог. Господи, да вы посмотрите на эту дверь! Она была заперта снаружи. Есть только один ключ, он всегда лежит на моем столе. Так ведь еще засовы – Риверс их отодвинул при вас! Даже если с помощью каких-то диковинных и необъяснимых средств ему бы удалось выбраться из камеры – куда он пойдет? Для начала ему нужно пересечь эту палату – но я весь день сидел за своим столом. Дверь, через которую вошли вы втроем, была заперта. А сколько еще замков и засовов по дороге к главным воротам? Вы хотите сказать, что он обернулся привидением и прошел через все двери?

– Выйти из тюрьмы Холлоуэй практически невозможно, это верно, – согласился Хокинс.

– Да, отсюда не сбежать, – пробормотал Риверс и как-то ухмыльнулся, будто удачно пошутил. – Но коли тебя зовут Вуд – тогда другое дело. Он-то сегодня отсюда выбрался. Понятно, не на своих двоих, зато никому в голову не пришло его спрашивать, куда это он собрался да когда вернется.

– Вуд? Какой еще Вуд? – спросил Гарриман.

– Джонатан Вуд был сегодня в нашем лазарете, – ответил Тревельян. – Только едва ли это тема для насмешек, Риверс. Ночью он скончался, около часа назад его унесли отсюда в гробу.

– В гробу? Вы хотите сказать, что из этой комнаты недавно вынесли гроб?

Инспектор пытался увязать факты, и я вместе с ним понял: вот он, очевидный, если не единственный путь к бегству. Гарриман повернулся к санитару.

– Когда вы носили Холмсу воду, гроб стоял здесь? – спросил он.

– Видать, что так.

– Вы оставляли Холмса одного, хотя бы на несколько секунд?

– Нет, сэр. Ни на секунду. Глаз с него не спускал. – Санитар переступил с ноги на ногу. – Разве что к Коллинзу подошел, когда у того припадок случился.

– Что вы такое говорите, Риверс? – изумился Тревельян.

– Я открыл дверь. Заглянул. Он крепко спал на койке. Тут Коллинз зашелся кашлем. Я кружку поставил и бегом к Коллинзу.

– А дальше? Холмса вы потом видели?

– Нет, сэр. Я Коллинзом занялся. А уж потом вернулся и запер дверь.

В комнате повисла тишина. Мы стояли и смотрели друг на друга, словно ждали, кто же осмелится открыть рот первым. Им оказался Гарриман.

– Где гроб? – воскликнул он.

– Должны были вынести наружу, – ответил Тревельян. – Там ждет фургон, чтобы отвезти к гробовщику, в Масвелл-Хилл. – Он схватил свое пальто. – Возможно, мы еще успеем. Если фургон не уехал, мы его перехватим.

Обратный путь к воротам тюрьмы мне не забыть никогда. Хокинс шел первым, рядом с ним, задыхаясь от ярости, Гарриман. Вторая пара – Тревельян и Риверс. Я замыкал шествие, сжимая в руке книгу с заветным ключом. Какая смехотворная идея! Даже если бы я и передал ключ моему другу в придачу с лестницей и мотком веревки, в одиночку ему отсюда нипочем не выбраться. Мы сами двигались к выходу только благодаря Хокинсу, непрерывно подававшему сигналы охране. Двери отпирались и распахивались одна за другой. Никто не вставал у нас на пути. Обратно мы шли другой дорогой, на сей раз мимо прачечной – заключенные корпели возле гигантских кадок, – а потом и котельной, с котлами и спиральными металлическими трубами, отсюда шло тепло на обогрев тюрьмы. Наконец мы пересекли заросший травой дворик и оказались, как я понял, у бокового входа. Только здесь охранник попытался преградить нам дорогу и потребовал пропуска.

– Не будьте идиотом! – рявкнул Гарриман. – Вы что, собственного начальника тюрьмы не узнаете?

– Откройте ворота, – распорядился Хокинс. – Мы не можем терять ни минуты!

Охранник исполнил приказ, и мы впятером оказались на улице.

При всей стремительности нашего движения я не мог отделаться от мысли, что моему другу удалось бежать благодаря весьма странному стечению обстоятельств. Он сумел симулировать болезнь и провести опытного доктора. Впрочем, это достаточно просто. Со мной он такой фокус проворачивал не однажды. Но ему удалось очутиться в отдельной комнате в то самое время, когда в изолятор принесли гроб. Мало того, ему требовалась открытая дверь – и она оказалась открытой, потому что кто-то своевременно закашлялся, а слабоумный санитар проявил нерасторопность. Уж слишком удачно все совпало. Впрочем, какая разница? Если Холмсу каким-то чудом удалось отсюда выбраться, я должен только безмерно радоваться. Но все равно я не сомневался: что-то здесь не так, мы сделали поспешные выводы, и именно на это рассчитывал Холмс.

Мы оказались на широкой, изрытой колесами дороге, по одну сторону тянулась высокая тюремная стена, по другую – ряд деревьев. Гарриман издал победный вопль и показал пальцем. Мы увидели фургон, два человека запихивали в него сзади какой-то короб, по размеру и форме вполне походивший на временный гроб. При этом я, признаюсь, на секунду испытал облегчение. Кажется, все бы отдал, лишь бы увидеть Шерлока Холмса и удостовериться: он действительно ловко симулировал болезнь и никакого пищевого отравления не было. Мы поспешили к фургону, и мою внезапную радость тут же сменил невыразимый страх. Допустим, сейчас Холмса найдут, задержат, затащат обратно в тюрьму – тут уж Гарриман все сделает, чтобы лишить Холмса второй попытки и вообще держать подальше от меня. Гарриман подошел к двум работягам, которые держали гроб за края, пытаясь запихнуть его в фургон.

– Ставьте гроб на землю! Мне надо его осмотреть.

Мрачные труженики, по виду отец и сын, вопросительно переглянулись и лишь потом выполнили команду. Гроб лежал на гравии.

– Открывайте!

На сей раз мужчины заколебались: одно дело – нести гроб, а совсем другое – смотреть на покойника.

– Ничего страшного, – успокоил их Тревельян, и именно в эту минуту я понял, откуда я его знаю и где нам довелось встречаться.

Его звали Перси Тревельян, он приходил к нам на Бейкер-стрит шесть или семь лет назад, потому что крайне нуждался в услугах моего друга. Я вспомнил, что у него был пациент, Блессингдон, который вел себя как-то загадочно, и кончилось тем, что беднягу нашли повешенным в собственной комнате. Полиция решила, что это самоубийство, но Холмс эту версию решительно отверг. Странно, что я не узнал Тревельяна сразу, я ведь им восхищался и изучал его работы по нервным заболеваниям – он даже получил премию Брюса Пинкертона, никак не меньше. Но судьба не была к нему благосклонна ни тогда, ни, судя по всему, позже, потому что он заметно постарел, выглядел изможденным и отрешенным, что не могло не сказаться на его внешнем облике. При нашей первой встрече очков он, насколько помню, не носил. Заметно ухудшилось и его здоровье. И все же сомнений не оставалось – это был он, низведенный до статуса тюремного доктора, хотя имел право рассчитывать на нечто гораздо большее. Вдруг я с восторгом, который позаботился скрыть, подумал: а ведь он наверняка помог Холмсу совершить побег! Конечно же, он считал себя обязанным Холмсу – с какой еще стати ему делать вид, что мы с ним не знакомы? Стало ясно, как Холмсу удалось попасть в гроб. Тревельян намеренно передал бразды правления санитару. Иначе зачем давать ответственное поручение человеку, который явно не способен с этим поручением справиться? Гроб поставили поблизости. Все было спланировано заранее. А работяги делали свое дело не спеша – и весь план рухнул. Они могли быть уже на полдороге до Масвелл-Хилла. Усилия Тревельяна пропали даром.

Один из работников достал ломик. Просунул его под крышку гроба. Приналег – дерево треснуло, отлетело несколько щепок, и крышку можно было открывать. Что эти двое и сделали. Гарриман, Хокинс, Тревельян и я, как по команде, шагнули вперед.

– Он и есть, – хрюкнул Риверс. – Джонатан Вуд.

Он был прав. Из гроба на нас смотрел труп побитого жизнью человека с пепельным лицом – это был никак не Шерлок Холмс, это явно был покойник.

Первым пришел в себя Тревельян.

– Естественно, Вуд, – воскликнул он. – Я вам так и сказал. Он умер ночью – коронарная инфекция. – Он кивнул гробовщикам. – Закрывайте и грузите в фургон.

– Но где же Шерлок Холмс? – воскликнул Хокинс.

– Из тюрьмы он выбраться не мог! – рявкнул Гарриман. – Ему удалось нас одурачить, но он внутри, затаился и ждет, когда подвернется возможность бежать. Надо поднять тревогу и перевернуть тюрьму сверху донизу!

– На это уйдет вся ночь!

Краска отхлынула от лица Гарримана – оно стало белее его волос. Он крутанулся на каблуках и с досады едва не бухнулся оземь.

– Да хоть неделя – мне плевать! Его надо найти – и точка!

Но найти Холмса не удалось. Два дня спустя я, сидя в обиталище Холмса, читал отчет о событиях, свидетелем которых был лично.

Полиция все еще не может объяснить загадочное исчезновение широко известного детектива-консультанта Шерлока Холмса, который содержался в тюрьме Холлоуэй в связи с убийством девушки на Коппергейт-сквер. Ведущий это дело инспектор Гарриман обвинил тюремные власти в халатности, но последние свою вину категорически отрицают. Факт остается фактом: господину Холмсу каким-то чудесным образом удалось выбраться из запертой тюремной камеры и пройти через дюжину дверей вопреки всем законам природы. Полиция обещает награду в 50 фунтов любому, кто сообщит сведения, которые позволят обнаружить Шерлока Холмса и задержать его.

Миссис Хадсон на это неожиданное развитие событий отреагировала на удивление спокойно. Конечно, она прочитала газеты и ограничилась всего одной короткой фразой, когда подавала мне завтрак: «Все это полная чушь, доктор Ватсон». Видимо, упоминание Шерлока Холмса в таком контексте ее задело, и сейчас, много лет спустя, мне приятно сознавать, что своему самому знаменитому постояльцу она верила безраздельно. Впрочем, кто еще знал его так хорошо, как она? Долгие годы, которые он провел в ее доме, ей приходилось мириться с его самыми разными особенностями и причудами: отчаявшиеся и часто нежелательные посетители, поздняя игра на скрипке, упадок сил после употребления кокаина, длительные периоды меланхолии, выстрелы в оклеенные обоями стены и даже курение трубки. Безусловно, Холмс щедро платил ей за квартиру, но она никогда не жаловалась и сохранила ему преданность до самого конца. Она периодически возникала на страницах моих рассказов, но скажу честно: я знал о миссис Хадсон очень мало. Мне даже неизвестно, как она стала владелицей дома на Бейкер-стрит (кажется, унаследовала от мужа, но, что случилось с ним, сказать не могу). После ухода Холмса она жила одна. Я очень жалею, что мы почти не говорили с ней по душам и я воспринимал ее как некую данность. Так или иначе, мои размышления были прерваны появлением этой дамы в обществе очередного посетителя. Я слышал звонок в дверь и звук шагов на лестнице, но был настолько погружен в себя, что мой мозг лишь зарегистрировал эти звуки. В итоге я оказался совершенно не подготовлен к появлению преподобного Чарльза Фицсиммонса, директора школы «Чорли Гранж», и, боюсь, приветствовал его с выражением полного непонимания на лице, будто мы прежде не встречались. Меня может оправдать только одно: он был запахнут в толстое черное пальто, лицо скрывала шляпа, а подбородок был упрятан в шарф. Зимняя одежда его еще больше полнила.

– Извините за неожиданное вторжение, доктор Ватсон, – сказал он, освобождаясь от уличной одежды и являя миру пасторский воротник, сразу же подстегнувший мою память. – Я поначалу сомневался, идти сюда или нет, а потом решил, что это мой долг. Долг! Но сначала у меня вопрос к вам, доктор Ватсон. Невероятная история, приключившаяся с господином Шерлоком Холмсом, – это правда?

– Правда лишь то, что Холмса подозревают в преступлении, которого он не совершал, – ответил я.

– Но я прочитал, что он в бегах, что ему удалось вырваться из тюрьмы.

– Так и есть, господин Фицсиммонс. Ему также удалось таинственным образом уйти от своих обвинителей – таинственным даже для меня.

– Вам известно, где он?

– Ни в малейшей степени.

– А мальчик, Росс, – о нем новости есть?

– В каком смысле?

– Вы его нашли?

Видимо, Фицсиммонсу не попались на глаза статьи о жуткой смерти мальчика – при всей сенсационности этой истории имя Росса ведь названо не было. Значит, на мою долю выпало сказать гостю суровую правду.

– Боюсь, мы опоздали. Росса мы нашли, но он был уже мертв.

– Мертв? Как это случилось?

– Его избили до полусмерти и оставили умирать возле реки, в районе моста Саутворк.

В глазах директора словно мелькнула вспышка, и он тяжело сел на стул.

– Боже правый! – воскликнул он. – Кто же мог так обойтись с ребенком? Откуда в этом мире столько злобы? Что ж, доктор Ватсон, мой визит к вам оказался излишним. Я ведь думал, что помогу вам найти мальчика. Мы нашли некий предмет, вернее, его обнаружила моя дорогая жена Джоанна. Я принес его сюда, надеясь, что местопребывание господина Холмса вам известно, вы ему это передадите, а уж он, несмотря на собственные хлопоты, все-таки найдет время… – Голос его угас. – Слишком поздно. Не надо было мальчику уходить из «Чорли Гранж». Я знал, что добром это не кончится.

– Что за предмет? – спросил я.

– Я его принес. Его, как я сказал, жена нашла в общей спальне. Она переворачивала матрасы – раз в месяц мы их проветриваем и дезинфицируем. У некоторых мальчиков водятся вши… Мы ведем с ними беспощадную войну. В общем, кровать, на которой спал Росс, отдана другому мальчику, и вот мы нашли под матрасом тетрадку. – Фицсиммонс достал тонкую тетрадку в грубой обложке, выцветшую и помятую. Детской рукой карандашом на обложке было выведено имя: «Росс Диксон».

– Когда Росс у нас появился, читать и писать он не умел, но азам мы его научили. У каждого ребенка в школе есть тетрадка и карандаш. По его тетрадке видно: упражнениями он пренебрегал. Внутри сплошной хаос. Он все время рисовал какие-то каракули. А сейчас мы в нее заглянули, и то, что нашли, показалось нам важным.

Он открыл тетрадку посредине и показал нам аккуратно сложенный лист бумаги, – видимо, он был спрятан здесь от посторонних глаз. Это была реклама, дешевый листок, приглашавший на аттракцион, каких раньше было много где-нибудь в Ислингтоне или Чипсайде, но в последнее время они встречались все реже. Текст украшали изображения змеи, обезьянки и броненосца. Надпись гласила:

ДОМ ЧУДЕС ДОКТОРА ШОЛКИНСА

ЛИЛИПУТЫ, ЖОНГЛЕРЫ,

ЖЕНЩИНА-ГОРА И ЖИВОЙ СКЕЛЕТ

Диковинки со всех концов света

Вход – один пенс

Джекдо-лейн, Уайтчепел

– Я, конечно, не рекомендую нашим мальчикам посещать такие места, – сказал преподобный Фицсиммонс. – Уродцы, мюзик-холлы, дешевые балаганы. Я просто поражен, как Лондон, такой замечательный город, мирится с подобными развлечениями, где правит бал все вульгарное и противное природе. В голову приходят уроки Содома и Гоморры. Вполне возможно, доктор Ватсон, Росс потому и прятал эту рекламу, что знал: она противоречит самому духу нашей школы. А может, держал ее из чувства противоречия. Как вам сказала моя жена, мальчик был очень своевольный…

– Не исключено, что он с этой публикой как-то связан, – предположил я. – Уйдя от вас, он нашел пристанище в гостинице «Кингс-Кросс» у сестры. Но где он обитал до этого? Вполне возможно, у этих людей.

– Именно. Мне и показалось, что за эту ниточку стоит потянуть, потому и пришел к вам. – Фицсиммонс собрал свои пожитки и поднялся. – Возможно ли, что вы увидитесь с господином Холмсом?

– Я очень надеюсь, что он найдет способ со мной связаться.

– Что ж, может, этот листок наведет его на какие-то мысли. Спасибо, доктор Ватсон, что нашли для меня время. Я просто потрясен тем, что случилось с Россом. В воскресенье мы помолимся в часовне за упокой его души. Нет, провожать меня не надо. Дорогу я найду.

Он взял свое пальто и шарф и вышел из комнаты. Я уставился на листок: аляповатые строчки, примитивные картинки. Прочитал текст раза три – и только тогда мне открылось то, что я был обязан обнаружить мгновенно. Ну конечно же! Дом чудес доктора Шолкинса. Джекдо-лейн, Уайтчепел.

Я только что нашел «Дом шелка».

Глава 17

Сообщение

Моя жена вернулась в Лондон на следующий день. О своем прибытии она известила меня телеграммой из Камберуэлла, и я встречал ее поезд на Холборнском виадуке. Должен сказать, что никакая другая причина не заставила бы меня оставить Бейкер-стрит: я все равно полагал, что Холмс попытается со мной связаться, и мне претила мысль о том, что он проберется в свое жилище, невзирая на все сопряженные с этим опасности, и обнаружит, что меня там нет. Но я также не мог допустить, чтобы Мэри ехала одна через весь город. Одной из самых замечательных добродетелей моей жены было умение проявлять терпимость, мириться с моими долгими отлучками в обществе Шерлока Холмса. Она никогда не жаловалась, хотя и переживала, что я подвергаю себя опасности, и сейчас мне предстояло объяснить, что произошло в ее отсутствие, сказать, что, увы, полностью воссоединиться мы пока не сможем, нужно какое-то время, чтобы положение нормализовалось. Я сильно по ней соскучился и с нетерпением ждал встречи.

Шла вторая неделя декабря. Начало месяца было ознаменовано жуткой погодой, но сейчас на небе обосновалось солнце и, хотя на улице было очень холодно, все кругом сияло, намекая на общее довольство и процветание. Народ прибывал из загорода в таких количествах, что на площади яблоку негде было упасть. А сколько детей, взиравших на все с выпученными глазами! Казалось, только ими можно заселить небольшой город. Рабочие кололи лед и освобождали улицы от снега. Кондитерские и бакалейные лавки были увешаны веселыми гирляндами. В витринах предлагалось отведать гуся, ростбиф или пудинг, и сам воздух был наполнен ароматом жженого сахара и начинки для пирога. Я выбрался из четырехколесного экипажа и сквозь толпу протолкался к вокзалу, думая об обстоятельствах, из-за которых я совершенно выпал из предпраздничной суеты, лишился традиционных лондонских радостей. Пожалуй, в этом и заключалась отрицательная сторона моих отношений с Шерлоком Холмсом. Наша дружба затягивала меня в такие мрачные места, куда ни один нормальный человек не пошел бы по своей воле.

На вокзале народу было не меньше. Поезда приходили по расписанию, на платформах взволнованно, словно Белый Кролик из «Алисы в Стране чудес», с пакетами, свертками и корзинками, сновали молодые люди. Поезд Мэри уже прибыл, но я не сразу увидел ее, когда двери открылись и выплеснули в море метрополиса новую партию человеческих душ. Но вот и она, выходит из своего вагона… И тут произошло нечто, на секунду вызвавшее у меня беспокойство. На платформе возник мужчина и приблизился к ней, как бы собираясь поприветствовать. Я видел его только со спины – куртка с чужого плеча, рыжие волосы – и едва ли смог бы узнать при повторной встрече. Он перебросился с Мэри парой слов, потом сел в поезд и исчез из виду. Возможно, мне это только показалось. Я подошел к ней, она увидела меня, улыбнулась, я заключил ее в объятия, и вместе мы пошли к выходу, где нас ждал экипаж.

Мэри столько хотела мне рассказать о своем визите! Госпожа Форрестер была безмерно счастлива ее видеть, они стали настоящими подружками, оставив взаимоотношения хозяйки и гувернантки далеко в прошлом. Мальчик, Ричард, воспитанный и вежливый, как только оправился от болезни, стал им замечательным товарищем. Оказалось, что он запоем читает мои рассказы! Атмосфера в доме такая, какой она ее запомнила, – уютная и дружелюбная. В общем, визит оказался исключительно успешным, правда в последние дни она немножко приболела – мигрень, простуда, – и это состояние усугубилось в дороге. Вид у нее был уставший, я принялся допытываться, что с ней такое, и она призналась: есть тяжесть в мышцах рук и ног.

– Не тревожься обо мне, Джон. Чашка чая – и я живо приду в норму. Лучше расскажи про твои новости. Что за фантастическую историю я прочитала о Шерлоке Холмсе?

Я не раз терзал себя вопросом: виноват ли я, что не обследовал Мэри более тщательно? Конечно, меня тогда занимали другие мысли, а сама она не приняла свое заболевание всерьез. К тому же у меня не шел из головы странный человек, подошедший к ней. Вполне возможно, даже поставь я верный диагноз, едва ли можно было что-то изменить. Но все равно, это ощущение будет со мной до конца жизни: к жалобам жены я отнесся легкомысленно и не распознал первые признаки брюшного тифа, который вскоре забрал ее у меня.

Про незнакомца она заговорила сама, как только экипаж тронулся.

– Ты видел этого человека? – спросила она.

– У поезда? Да. Он с тобой говорил?

– Он обратился ко мне по имени. Это меня испугало.

– Что он сказал?

– Просто «доброе утро, госпожа Ватсон». Из простолюдинов. Наверное, рабочий. Он вложил мне в руку это.

Она показала матерчатый мешочек, который все это время сжимала в руке, но о котором забыла, преисполненная радости от нашей встречи, к тому же мы покидали вокзал в спешке. Теперь она передала мешочек мне. Внутри было что-то тяжелое, я поначалу решил, что это монеты, потому что услышал звон металла. Я открыл мешочек и высыпал содержимое на ладонь – оказалось, что это три увесистых гвоздя.

– Что бы это значило? – спросил я. – Он ничего не сказал? Ты можешь его описать?

– Не очень, дорогой. Я глянула на него мимоходом – ведь я искала глазами тебя. Волосы, кажется, каштановые. Небритый, грязный. Какое это имеет значение?

– Он больше ничего не сказал? Денег не требовал?

– Я же сказала. Он обратился ко мне по имени, больше ничего.

– Но кому понадобилось передавать тебе мешочек с гвоздями?

Не успел я произнести эти слова, как все понял и торжествующе воскликнул:

– «Мешок с гвоздями»! Ну конечно!

– Что это значит, дорогой?

– Подозреваю, Мэри, что это был сам Холмс.

– Ни капельки не похож.

– В этом весь фокус.

– Мешочек с гвоздями тебе о чем-то говорит?

Он говорил мне о многом. Холмс хочет, чтобы я приехал в одну из двух пивных, где мы были, когда искали Росса. Обе назывались «Мешок с гвоздями», но какую из них он имел в виду? Едва ли вторую, в Ламбете, потому что там работала Салли Диксон и полиции это место известно. Более вероятна первая, в Эдж-лейн. Понятно, он боится, что его увидят, это явственно следует из того, каким путем он решил со мной связаться. Он был переодет, и, если какой-то представитель власти видел, как Холмс подходит к Мэри или ко мне, а потом задержал бы нас прямо на платформе, он нашел бы мешочек с тремя плотницкими гвоздями, больше ничего, и никаких свидетельств того, что было передано какое-то сообщение.

– Дорогая, боюсь, мне придется тебя оставить, как только мы доберемся до дома, – сказал я.

– Тебе не угрожает опасность, Джон?

– Надеюсь, нет.

Она вздохнула:

– Иногда мне кажется, что к господину Холмсу ты привязан больше, чем ко мне. – Она увидела выражение моего лица и мягко похлопала меня по руке. – Шучу, шучу. Тебе совсем не надо ехать до самого Кенсингтона. Мы можем остановить экипаж на следующем углу. Я доберусь до дома сама, кучер поможет с багажом. – Я заколебался, и она сменила тон на более серьезный. – Езжай к нему, Джон. Если он выбрал такой сложный способ что-то тебе сообщить, значит он в очень трудном положении и ты ему нужен. Впрочем, как всегда. Ты не можешь ему отказать.

Итак, мы расстались, и я утратил контроль над своей жизнью, более того, я едва ее не лишился, маневрируя в транспортном потоке, – на Стрэнде меня чуть не переехал омнибус. Мне пришло в голову, что раз слежки опасается Холмс, значит принципиально важно, чтобы и мне никто не сел на хвост. Я некоторое время перемещался по проезжей части, уклоняясь от экипажей и заметая таким образом следы, наконец оказался в безопасности на тротуаре, внимательно огляделся и уже потом направился в нужную мне сторону. Через полчаса я был в заброшенной и убогой части Шордича. Тот паб я помнил очень хорошо. При солнечном свете обветшалый домишко выглядел чуть лучше, чем в густом тумане. Я перешел улицу и вошел в пивную. В баре сидел один человек, и это был не Шерлок Холмс. Я сильно удивился и даже вздрогнул: это был Риверс, санитар доктора Тревельяна в тюрьме Холлоуэй. На нем не было форменной одежды, но отсутствующее выражение лица, запавшие глаза и рыжие вихры не оставляли сомнений. Он сидел за столом, склонившись над кружкой портера.

– Господин Риверс? – воскликнул я.

– Сядьте рядом, Ватсон. Рад снова видеть вас.

Это был Холмс! Я тотчас понял, каким образом был обманут и как ему удалось бежать из тюрьмы буквально на моих глазах. Я прямо-таки рухнул на стул, который он подтолкнул в мою сторону. Опять он обвел меня вокруг пальца! Из-под парика и грима Холмс улыбнулся мне лучистой улыбкой, которую я знал так хорошо. В этом заключалось чудо холмсовских маскировок. Он вовсе не налегал на театральные фокусы или какой-то камуфляж, хотя без них не обходилось. Главное было в другом – он обладал даром перевоплощения, он превращался в человека, которого изображал, и, если сам в эту метаморфозу верил, остальные тоже в нее верили – вплоть до момента разоблачения. Так бывает, когда смотришь на какой-то неопределенный предмет вдалеке – скалу или дерево – и он в твоем воображении принимает форму, скажем, животного. Но когда подходишь ближе и видишь, что это на самом деле, второй раз на эту удочку ты уже не попадешься. Я сел за стол рядом с Риверсом. Но теперь мне было ясно без толики сомнений – я сижу рядом с Холмсом.

– Но как же… – начал я.

– Всему свое время, дорогой друг, – перебил меня он. – Сначала дайте мне гарантию, что не привели за собой хвоста.

– Абсолютно уверен, что прибыл сюда один.

– Но на Холборнском виадуке за вами следили двое. По виду полицейские, наверняка на службе у нашего друга, инспектора Гарримана.

– Я их не видел. Но из экипажа моей жены я выбрался, когда он проехал половину Стрэнда. Он не прекращал движения, я выскользнул под прикрытием ландо, и, даже если на вокзале за мной следили двое, они сейчас в Кенсингтоне и скребут в затылках, куда же я делся.

– Мой верный Ватсон!

– Но как вы узнали, что моя жена приезжает сегодня? Как вы вообще оказались на станции?

– Ну это проще простого. Я шел за вами от Бейкер-стрит, понял, какой поезд вы встречаете, а потом опередил вас в толпе.

– Это только первый вопрос, Холмс, и я настаиваю, чтобы вы отчитались по всем пунктам, потому что у меня голова идет кругом уже оттого, что вы сидите рядом. Начнем с доктора Тревельяна. Я правильно понимаю, что вы его узнали и попросили помочь вам бежать?

– Именно так. По счастливому совпадению наш бывший клиент попал на работу в тюрьму, хотя, как мне кажется, мою сторону взял бы любой доктор, когда стало ясно, что меня собираются убить.

– Вы об этом знаете?

Холмс окинул меня проницательным взглядом, и я понял: если не хочу нарушать клятву, данную два дня назад моему зловещему вечернему сотрапезнику, я должен делать вид, что вообще ничего не знаю.

– Я ждал этого с первой минуты ареста. Было ясно, что все улики против меня развалятся, как только мне позволят говорить, стало быть, мои враги этого не допустят. Я ждал нападения со всех возможных сторон, в частности самым внимательным образом проверял свою пищу. Вопреки общепринятому убеждению, совершенно безвкусных ядов почти нет, и уж никак не назовешь безвкусным мышьяк, которым они надеялись меня прикончить. Я обнаружил его в мясной похлебке, которую мне принесли в конце второго дня… Это была совсем топорная попытка, Ватсон, и я им за нее благодарен – они мне дали то самое оружие, которое требовалось.

– Гарриман – участник сговора против вас? – спросил я, дрожа от ярости.

– Либо инспектору Гарриману хорошо заплатили, либо он вхож в святая святых тайной организации, которую мы с вами обнаружили. Я склоняюсь ко второму варианту. Я думал о том, чтобы пойти к Хокинсу. Начальник тюрьмы производит впечатление цивилизованного человека, он взял на себя труд создать мне в исправительном доме условия, которые можно считать приемлемыми. Я решил, что, если подниму тревогу слишком рано, это только ускорит вторую, более смертоносную попытку, поэтому я попросил о встрече с доктором, а уже в лазарете с радостью обнаружил, что с главным врачом мы знакомы, это существенно упростило мою задачу. Я показал ему отравленную похлебку – немного сохранил у себя, – объяснил, какая ведется игра, что меня арестовали по ложному обвинению и мои враги хотят, чтобы из тюрьмы Холлоуэй живым я не вышел. Доктор Тревельян был потрясен. Он и так был склонен мне поверить – считал себя передо мной в долгу в связи с делом на Брук-стрит.

– Как он оказался в Холлоуэе?

– Нужда заставила, Ватсон. Вы ведь помните – после смерти своего пациента он лишился работы. Тревельян – очень одаренный человек, но не из тех, кому благоволит судьба. Проболтавшись без дела несколько месяцев, он наткнулся на должность в Холлоуэе и согласился на нее, хотя и без большой охоты. Надо попробовать ему помочь.

– Конечно, Холмс. Прошу вас, продолжайте.

– Первое, что пришло Тревельяну в голову, – поставить в известность начальника тюрьмы, но я его отговорил. Объяснил, что заговор против меня имеет глубокие корни, мои враги – люди весьма могущественные. Да, мне обязательно надо выйти на свободу, но мы не имеем права втягивать в эту историю кого-то еще, и действовать надо иначе. Но как именно? Тревельяну, как и мне, было ясно: открыть дорогу на волю силой мне не удастся. То есть попытки сделать подкоп или перелезть через стену обречены на провал. Мою камеру от внешнего мира отделяло не меньше девяти запертых дверей и ворот – как ни маскируйся, пройти через все эти преграды не удастся. Путь насилия тоже исключался. Мы проговорили почти час, и все это время я ждал появления инспектора Гарримана – он продолжал меня допрашивать, пытаясь придать достоверность его притянутому за уши мошенническому расследованию.

Затем Тревельян упомянул Джонатана Вуда. Этот несчастный провел в тюрьме почти всю свою жизнь и здесь же собирался ее закончить – он страдал тяжелым заболеванием, и предстоящая ночь должна была стать для него последней. Тревельян предложил следующее: когда Вуд умрет, я займу место покойника в гробу. Но от этой идеи я отказался после секундного раздумья. Уж слишком много возникало вопросов; в частности, мои недруги могли заподозрить неладное: почему яд, который они добавили мне в пищу вечером, не отправил меня на тот свет? Выходит, я их перемудрил? При этих обстоятельствах отправляться на волю в чужом гробу было бы чересчур. Такой маневр могли предугадать. Зато, находясь в лазарете, я обратил внимание на санитара, Риверса, особенно на его медлительность и огненно-рыжие волосы – эти свойства могли сыграть мне на руку. Я сразу увидел, что все необходимые составные части: Гарриман, яд, умирающий заключенный – на месте и можно разработать другой план, раскусить который будет не так-то просто. Я сказал Тревельяну, что именно мне требуется… Буду ему вечно благодарен за то, что сомневаться в моем плане он не стал и послушно выполнил мои просьбы.

Вуд умер незадолго до полуночи. Тревельян пришел ко мне в камеру лично и сказал о случившемся, потом отправился домой – принести то, о чем я его просил. На следующее утро я объявил, что мое собственное состояние ухудшилось. Тревельян поставил диагноз «тяжелое пищевое отравление» и переправил меня в госпиталь, где тело Вуда уже было подготовлено к отправке. Я был там, когда привезли гроб, даже помог положить туда покойника. А Риверса не было. Он получил отгул, и Тревельян принес мне парик и сменную одежду, что позволило мне загримироваться под Риверса. Гроб унесли около трех часов, и наконец все было готово. Тут надо учесть человеческую психологию, Ватсон. Мы хотели, чтобы Гарриман сделал всю работу за нас. Во-первых, обнаружится мое невероятное и необъяснимое исчезновение из надежно запертой камеры. Тут же мы сообщим ему о покойнике, которого недавно вынесли в гробу. В таких обстоятельствах у меня не было сомнений, что он попадется на удочку, и я оказался прав. Он был абсолютно уверен, что в гробу вынесли меня, и окинул лишь мимолетным взглядом придурковатого санитара, который вроде и был главным виновником происшествия. Гарриман кинулся вон, фактически облегчив мне путь наружу. Ведь это он велел отпирать и открывать двери. Именно Гарриман помог мне пройти сквозь охранную систему, которая не позволила бы мне освободиться.

– Вы правы, Холмс! – воскликнул я. – Я ведь тоже на вас толком не посмотрел. Решил, что вас ногами вперед несут к выходу.

– Кстати, ваше появление оказалось для меня полной неожиданностью, и я боялся, что вы раскроете факт вашего знакомства с доктором Тревельяном. Но вы были великолепны, Ватсон. Собственно говоря, само ваше присутствие – вместе с начальником тюрьмы – накалило обстановку, потому-то Гарриман и помчался за гробом сломя голову.

При этих словах он мне подмигнул, и я воспринял их как комплимент, хотя прекрасно понимал роль, которая в этом приключении была уготована мне. Как и актеру на сцене, Холмсу требовалась аудитория, и чем больше было зрителей, тем вдохновеннее он играл свою роль.

– Но как быть дальше? – спросил я. – Ведь вы в бегах. Ваше имя опорочено. Сам факт вашего бегства позволит убедить весь мир в вашей вине.

– Побольше оптимизма, Ватсон. Лично я считаю, что с прошлой недели чаша весов заметно склонилась в мою пользу.

– Где вы сейчас живете?

– Разве я не говорил? У меня есть комнаты по всему Лондону, как раз для таких случаев, как этот. Одна находится неподалеку, и, смею вас заверить, там куда уютнее, нежели в заведении, которое я недавно покинул.

– Пусть так, Холмс, но ведь вы, пусть и незаслуженно, нажили себе много врагов.

– Что верно, то верно. Зададим себе вопрос: что объединяет таких несхожих персонажей, как лорд Хорас Блэкуотер, отпрыск одной из самых родовитых семей в Англии, доктор Томас Экленд, покровитель Вестминстерской больницы, и инспектор Гарриман, за плечами у которого пятнадцать лет беспорочной службы в лондонской полиции? Вот вопрос, который я ставлю перед вами в обстановке, никак не схожей с обстановкой в центральном уголовном суде. Что общего у этих трех человек? Для начала все они – мужчины. Все они богаты, с хорошими связями. Мой братец Майкрофт говорил о скандале – это как раз такие люди, которые могут от него пострадать. Кстати, насколько я понимаю, вы были в Уимблдоне?

Я не мог себе представить, как или от кого Холмс об этом услышал, но сейчас на такие подробности не было времени. Я просто подтвердил факт своей поездки в Уимблдон и вкратце рассказал Холмсу о связанных с ней обстоятельствах. Как мне показалось, его особенно взволновала новость о внезапном ухудшении здоровья Элизы Карстерс.

– Мы имеем дело с соперником исключительно коварным и жестоким, Ватсон. Чтобы добраться до сути, нужно копать очень глубоко, и нам с вами необходимо во всем разобраться – тогда мы нанесем Эдмунду Карстерсу еще один визит.

– Вы считаете, что между этими двумя делами есть связь? – спросил я. – Я не вижу, как события в Бостоне и даже убийство Килана О’Донахью в частной гостинице в Лондоне можно связать с жуткой историей, которая нас сейчас занимает.

– Вы не видите этой связи по простой причине: вам кажется, что Килан О’Донахью на том свете, – ответил Холмс. – Скоро мы кое-что о нем узнаем. Пока я был в Холлоуэе, мне удалось послать запрос в Белфаст…

– Вам разрешили послать телеграмму?

– Услуги почты мне не понадобились. Преступный мир передает сведения быстрее и дешевле, и к нему есть доступ у каждого, кто не поладил с законом. В моем крыле сидел фальшивомонетчик по имени Джекс, мы познакомились на прогулке в тюремном дворе, два дня назад его выпустили на свободу. Я передал ему свою просьбу, и, как только получу ответ, мы вместе едем в Уимблдон. Но пока что и вы не ответили на мой вопрос.

– Что связывает эту троицу? Ну это очевидно: «Дом шелка».

– А что такое «Дом шелка»?

– Не знаю. Но, кажется, я могу вам сказать, где его найти.

– Ватсон, вы меня изумляете.

– А вы сами-то знаете, что это?

– Да, не так давно узнал. Но я с радостью выслушаю ваши выводы и как вы к ним пришли.

По счастью, листок с рекламным объявлением был при мне, я развернул его и показал Холмсу, заодно сообщив о недавней беседе с преподобным Чарльзом Фицсиммонсом.

– «Дом чудес доктора Шолкинса», – прочитал Холмс. Минуту он выглядел озадаченным, но вскоре его лицо прояснилось. – Ну конечно же. Это именно то, что мы ищем. Еще раз поздравляю вас, Ватсон. Пока я томился под стражей, вы занимались делом.

– Этот адрес вам о чем-то говорит?

– Джекдо-лейн? Не совсем. Но я уверен, там мы получим ответы на все интересующие нас вопросы. Сколько сейчас времени? Почти час дня. Думаю, в такое место лучше идти под покровом темноты. Вы согласитесь снова здесь встретиться часика эдак через четыре?

– С удовольствием, Холмс.

– Я знал, что на вас можно положиться. Не забудьте ваш боевой револьвер, Ватсон. Опасность подстерегает на каждом шагу, а ночь, боюсь, будет длинная.

Глава 18

Гадалка

Бывают случаи, когда чувствуешь: долгое путешествие подошло к концу. Пункт назначения еще не виден, но что-то тебе подсказывает: вот сейчас повернешь за угол – и ты у цели. Примерно с таким ощущением я приближался к «Мешку с гвоздями» во второй раз, около пяти вечера, когда солнце уже закатилось и на город неумолимо опустилась леденящая душу тьма. Когда я вернулся домой, Мэри спала, и я не стал ее будить. Я стоял в своем домашнем кабинете, примерялся к револьверу, проверял, полна ли обойма, а сам думал: что придет в голову случайному наблюдателю, если он вдруг увидит, как вооружается респектабельный доктор, готовясь раскрыть заговор, следствием которого уже стали убийство, пытки, похищение и нарушение правосудия? Я опустил оружие в карман, надел теплое пальто и вышел.

Холмс больше не маскировался, если не считать головного убора и шарфа, которым он укутал всю нижнюю часть лица. Он заказал по бокалу бренди – зарядиться для встречи с непогодой. Я не удивился бы снегу, собственно, мое прибытие было ознаменовано легким снежным вихрем. Мы почти ничего не говорили друг другу, но помню, когда мы опустили бокалы, он взглянул на меня, и в его глазах я увидел так хорошо мне знакомые боевой задор и решимость. Стало ясно: он жаждет положить конец этой истории не меньше, чем я.

– Итак, Ватсон? – спросил он.

– Да, Холмс, – понял я его вопрос. – Я готов.

– Очень рад, что вы снова со мной.

Кеб повез нас в восточном направлении, мы сошли на Уайтчепел-роуд, а оставшееся расстояние до Джекдо-лейн прошли пешком. Летом передвижные ярмарки сплошь и рядом встречались в сельской местности, но, как только погода портилась, они перебирались в город и славились тем, что производили невообразимый шум допоздна. Не представляю, как местные жители вообще терпели «Дом чудес доктора Шолкинса», во всяком случае, я услышал его намного раньше, чем увидел, – ночную тьму пронзали звуки шарманки, барабанный бой и мужские крики. Джекдо-лейн оказался узким проходом между Уайтчепел-роуд и Коммершиэл-роуд, по обе стороны тянулись трехэтажные дома, главным образом магазины и склады, окна которых казались маленькими по сравнению с массивными фасадами. Где-то от середины переулка отходила аллея, и именно там расположился человек в сюртуке, старомодном галстуке с длинными концами и до крайности заношенном цилиндре, сидевшем набекрень, – того и гляди слетит. Борода, усы, заостренный нос и сверкавшие глаза рисовали в воображении образ второсортного Мефистофеля.

– Всего один пенс! – воскликнул он. – Заходите – не пожалеете. Вы увидите чудеса света, от негров до эскимосов, и это только начало. Заходите, господа! Вас приветствует «Дом чудес доктора Шолкинса»! Он поразит ваше воображение! Он приведет вас в восторг! Вы увидите такое, о чем не забудете никогда.

– Вы доктор Шолкинс? – спросил Холмс.

– Собственной персоной, сэр. Доктор Асмодеус Шолкинс, обитал в Индии и Конго. Я объездил весь мир, и со всем, что мне довелось испытать, вы познакомитесь всего за один пенс.

Рядом с ним стоял черный карлик в бушлате и брюках армейского покроя, он ритмично стучал в барабан и усиливал бой всякий раз, как звучало слово «пенс». Мы заплатили две монетки и были препровождены внутрь.

Ожидавшее нас зрелище немало меня удивило. Наверное, при безжалостном свете дня вся эта убогая мишура предстала бы во всем «великолепии», но ночной полумрак, взятый в кольцо медными горелками, делал картину слегка экзотичной, и, если особенно не присматриваться, можно было поверить, что ты перенесся в другой мир… может быть, в мир сказок.

Мы оказались в вымощенном булыжником дворе, а дома вокруг нас настолько обветшали, что, по сути, были открыты силам природы: расшатанные дверные косяки, легкомысленно вывалившиеся из кирпичной кладки лестничные пролеты. Некоторые входы были просто завешены малиновыми занавесями с рекламой развлечений, за которые надо дополнительно заплатить полпенса или фартинг. Человек без шеи. Самая уродливая в мире женщина. Свинья с пятью лапами. Другие проемы были открыты. Тут можно было посмотреть на восковые фигуры и пресытиться ужасами, так хорошо мне известными благодаря общению с Холмсом. Потому что главной темой этого паноптикума было убийство. Там была даже Мэри Энн Николс с перерезанным горлом и вспоротым животом – именно в таком виде ее нашли неподалеку отсюда два года назад. До слуха донеслась ружейная стрельба. Внутри одного из домов разместился тир – я разглядел газовые горелки и ряд зеленых бутылок у дальней стены. Эти и прочие аттракционы располагались по внешнему периметру, а внутри самого двора стояли цыганские фургоны. Между ними были выстроены площадки для представлений, не прекращавшихся всю ночь. Близнецы откуда-то с Востока жонглировали дюжиной мячей, перебрасываясь ими так ловко, что напоминали машины. Негр в набедренной повязке вытащил из угольной печи раскаленную докрасна кочергу и лизнул ее. Женщина в необъятном тюрбане с перьями читала псалмы. Пожилой фокусник развлекал народ своими трюками. А народу было столько, что я и представить себе не мог – человек двести с лишним, – и все эти люди смеялись и аплодировали, бесцельно перемещаясь от одной диковинки к другой под надоедливый мотив шарманки. Я заметил женщину устрашающих размеров, а рядом с ней – настоящую крошку, которую легко можно было бы принять за ребенка, если бы не внешний облик человека в возрасте. Кто они были – зрительницы или участницы представления? Точно и не скажешь.

– Ну, что дальше? – обратился ко мне Холмс.

– Понятия не имею, – отозвался я.

– Вы все еще верите, что это «Дом шелка»?

– Не очень похоже. – Я вдруг осознал важность его слов. – Вы хотите сказать, что мы пришли не туда?

– Я с самого начала знал, что «Дом шелка» здесь ни при чем.

При всей моей сдержанности я не сумел скрыть возмущения.

– Знаете, Холмс, иногда вы испытываете мое терпение до предела. Если вам наперед было известно, что это не «Дом шелка», тогда какого дьявола мы здесь делаем?

– Потому что этого визита от нас ждали. Нас же сюда пригласили.

– Рекламный листок?

– Его должны были найти, Ватсон. А вы должны были его мне передать.

Я только покачал головой – что за таинственные ответы? Видимо, Холмс окончательно оправился после лишений тюрьмы Холлоуэй и стал самим собой – загадочным, сверх меры самоуверенным и абсолютно несносным. Но я был полон решимости доказать его неправоту. Имя «доктор Шолкинс» на рекламном листке и то, что его нашли под кроватью Росса, – разве это может быть совпадением? Если листок подсунули нарочно, почему именно туда? Я огляделся по сторонам, пытаясь обнаружить что-то стоящее внимания, но в этом водовороте, в танцующем отблеске горящих факелов было практически невозможно зацепиться хоть за что-то вразумительное. Жонглеры стали перебрасываться мечами. Ружье в тире снова выстрелило, и одна из бутылок взорвалась, осыпав полку осколками. Фокусник воздел руку к небу, и в ней откуда ни возьмись появился букет шелковых цветов. Публика вокруг зааплодировала.

– Ну, в таком случае… – начал я.

Но в эту самую секунду я увидел нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Конечно, это могло быть чистым совпадением и не означать ровным счетом ничего. Возможно, я пытался наполнить значением попавшуюся мне на глаза крошечную деталь – просто чтобы оправдать наше здесь пребывание. Короче говоря, я увидел гадалку. Она сидела на каком-то помосте перед крытой повозкой, а на столе были разложены инструменты ее ремесла: колода карт Таро, хрустальный шарик, серебряная пирамидка и несколько листков бумаги со странными письменами и рисунками. Она смотрела в мою сторону, и, когда я встретился с ней взглядом, подняла руку в знак приветствия, а вокруг ее кисти – вот оно! – была завязана белая шелковая лента. Первой моей мыслью было предупредить Шерлока Холмса, но я тут же передумал. Для одного вечера я получил достаточную порцию насмешек. Поэтому без объяснений я оставил Холмса, неспешно пошел вперед, якобы движимый праздным любопытством, и поднялся на помост. Цыганка посмотрела на меня так, словно не просто ожидала, но и предвидела мой приход. Крупная, мужеподобная, с тяжелой челюстью, в серых глазах – скорбь.

– Предскажите мне судьбу, – попросил я.

– Садись, – пригласила она. Говорила она с акцентом, голос звучал угрюмо и недружелюбно. Напротив нее, при всей тесноте, было небольшое углубление для клиентов, куда я и опустился.

– Вы предсказываете будущее? – спросил я.

– За один пенс.

Я заплатил, она взяла мою руку и положила себе на ладонь – белая лента оказалась прямо передо мной. Гадалка вытянула высохший палец и начала водить им по линиям на моей ладони, словно пытаясь разгладить их прикосновением.

– Доктор? – спросила она.

– Да.

– Женат. Счастливо. Детей нет.

– Угадала – три раза из трех.

– Недавно познал боль разлуки.

Что она имела в виду – краткосрочное пребывание жены в Камберуэлле или недолгое содержание под стражей Холмса? Ни о том, ни о другом она знать не может. Я привык смотреть на вещи с долей скептицизма. В моем случае такой взгляд вполне понятен. В обществе Холмса мне довелось расследовать дела о семейном проклятии, гигантской крысе и вампире – и во всех трех случаях объяснение оказалось абсолютно рациональным. Поэтому я решил подождать – пусть цыганка раскроет мне источник своих познаний.

– Ты пришел сюда один? – спросила она.

– Нет, с товарищем.

– Тогда слушай внимательно. В доме у меня за спиной есть тир, видел?

– Видел.

– В комнате над ним найдешь ответы на все свои вопросы. Но шагай осторожно, доктор. Дом в ужасном состоянии, половицы прогнили. У тебя линия жизни длинная. Видишь? Но в ней есть слабые места. Вот эти трещинки… В тебя будто пускают стрелы и будут пускать еще. Смотри, чтобы одна из них не попала в цель…

– Спасибо.

Я убрал руку, будто выдернул из пламени. Я был уверен, что никакая это не гадалка, но что-то в ней повергло меня в трепет. Может быть, на меня подействовали темнота, метавшиеся вокруг алые тени или бесконечная какофония из звуков музыки и гама толпы? Но я вдруг инстинктивно почувствовал: не надо было сюда приходить, здесь правят силы зла. Я вернулся к Холмсу и поделился своим маленьким приключением.

– Значит, теперь будем действовать по указанию гадалки? – отрывисто бросил он. – Что ж, Ватсон, других очевидных вариантов я не вижу. Надо довести дело до конца.

Мы прошли мимо человека с обезьянкой на плече, потом нам попался еще один, с обнаженным торсом, весь в грозных татуировках, которые оживали, когда он поигрывал мускулами. Перед нами был тир, наверх вела шаткая и кривая лестница. Раздалось несколько ружейных выстрелов. Это пытали счастья какие-то подмастерья, но они были в изрядном подпитии, и пули улетели в темноту, а бутылки остались нетронутыми. Холмс шел впереди. Мы осторожно ступали по лестнице, потому что казалось, будто деревянные ступени вот-вот рухнут. Прямо перед нами в стене зиял проход – возможно, тут когда-то была дверь, – за которым густела тьма. Я оглянулся и увидел цыганку, она сидела в своей повозке и зловеще наблюдала за нами. С кисти ее все еще свисала белая лента. Еще не добравшись до верха, я понял: мне устроили спектакль и подниматься сюда было ошибкой.

Но вот мы выбрались на верхний этаж. Когда-то здесь явно хранили кофе – характерный запах продолжал висеть в прокопченном воздухе. Этаж был пуст. Стены взялись гнилью. На всех поверхностях густым слоем лежала пыль. Под нами скрипели половицы. Мелодия шарманки едва доносилась и почти оборвалась, а гомон толпы вообще угас. Сияния ярмарочных факелов хватало, чтобы как-то осветить этаж, но свет был неровный, он постоянно двигался, и нас окружали какие-то кривые тени, и чем дальше мы шли, тем становилось темнее.

– Ватсон… – пробормотал Холмс, и по тону его голоса я понял, что он хочет сказать. Я достал револьвер и почувствовал себя увереннее, ощутив ладонью его вес и холодное прикосновение.

– Холмс, – сказал я, – мы попусту тратим время. Здесь ничего нет.

– Но не так давно здесь был ребенок, – ответил он.

Я перехватил его взгляд и в дальнем углу увидел две забытые игрушки – юлу и оловянного солдатика, который, хотя почти полностью выцвел, стоял по стойке смирно. В этих игрушках было что-то бесконечно печальное. Неужели когда-то они принадлежали Россу? Неужели здесь было его предсмертное пристанище и эти игрушки – единственное воспоминание о детстве, которого у него никогда не было? Меня потянуло к ним словно магнитом, я еще дальше отошел от входа – чего от меня и ждали. Я слишком поздно заметил выступившего из ниши человека и не смог уклониться от просвистевшей по воздуху дубинки. Она ударила меня ниже локтя, боль белой вспышкой затмила глаза, и пальцы мои разжались. Револьвер упал. Я нырнул за ним, но получил второй удар и потерял равновесие. В ту же секунду откуда-то из тьмы раздался голос другого человека:

– Не двигаться, или застрелю обоих на месте.

Холмс оставил этот приказ без внимания. Он уже был рядом и помогал мне подняться.

– Ватсон, вы целы? Никогда не прощу себе, если получите серьезную травму.

– Ничего страшного. – Я вцепился в руку, стараясь нащупать перелом или трещину, и уже понял, что там максимум синяк. – Я не ранен.

– Трусы!

Навстречу нам, позволяя отсвету извне упасть на его лицо, вышел человек с редеющими волосами, вздернутым носом и тяжелыми округлыми плечами. Это был Гендерсон, таможенник (по его собственным словам), заманивший Холмса в ловушку, в курильню опиума Крира. Он сказал нам тогда, что был наркоманом, и это, видимо, было одним из немногих правдивых мест в его рассказе, потому что, как и при нашей первой встрече, глаза его были налиты кровью, а по лицу растекалась болезненная бледность. В руке он держал револьвер. Его сообщник подобрал мое оружие и, шаркая, продвинулся к нам, держа нас на мушке. Этого человека я видел впервые. Дородный, похожий на жабу, волосы коротко острижены, уши и губы вспухшие, какие бывают у боксера после неудачного боя. Дубинкой ему служила тяжелая трость, все еще свисавшая с его левой руки.

– Добрый вечер, Гендерсон, – ответил Холмс совершенно невозмутимым голосом. Можно было подумать, что он приветствует старого знакомого.

– Вы не удивлены моему появлению, господин Холмс?

– Наоборот, я его ожидал.

– А моего друга Брэтби помните?

Холмс кивнул и повернулся ко мне.

– Этот человек удерживал меня в «Местечке Крира», когда в меня вливали дурман, – объяснил он. – Я надеялся, что и он будет здесь.

После секундного колебания Гендерсон засмеялся. Он уже не прикидывался слабаком, как во время визита на Бейкер-стрит.

– Я вам не верю, господин Холмс. Уж больно легко вы берете наживку. Вы не нашли то, что искали, у Крира. Не нашли и здесь. Можно подумать, вы готовы мчаться как на пожар в любом указанном направлении.

– Каковы же ваши намерения?

– Думаю, они вам и так понятны. Мы хотели урезонить вас в тюрьме Холлоуэй – в конечном счете, останься вы там, для вас же было бы лучше. На сей раз мы будем действовать более прямолинейно. Мне приказано убить вас, пристрелить как собаку.

– В таком случае будьте так любезны удовлетворить мое любопытство и ответить на пару вопросов. Девочку в Блюгейт-Филдс убили вы?

– Представьте себе, я. У нее хватило ума вернуться в паб, где она работала раньше, поэтому мы легко ее поймали.

– А ее брат?

– Маленький Росс? Тоже наших рук дело. Прискорбно об этом вспоминать, господин Холмс, но он сам напросился. Парень зарвался, и мы обошлись с ним так, чтобы другим было неповадно.

– Большое спасибо. Все именно так, как я и думал.

Гендерсон снова засмеялся, но добродушия в его взгляде не было и в помине.

– Вы крепкий орешек, господин Холмс. И наверное, все это просчитали.

– Конечно.

– А когда эта старая плутовка послала вас сюда, вы догадались, что она подсадная утка?

– С гадалкой говорил мой друг, а не я. Полагаю, вы заплатили ей за предсказание?

– Такой позолоти ручку, дай хоть шесть пенсов – она сделает все, что нужно.

– В общем, эту ловушку я ждал.

– Давай заканчивать, – вдруг вмешался Брэтби.

– Погоди, Джейсон, еще не время.

На сей раз я и без Холмса догадался, чего мы ждали. Это было очевидно. Когда мы поднимались по лестнице, в тире было много народа и внизу беспрерывно шла стрельба. Но сейчас оттуда не доносилось ни звука. И убийцы ждали, когда ружейная трескотня возобновится. На два выстрела наверху никто не обратит внимания. Убийство – это самое жуткое преступление, на какое способен человек, но хладнокровное и расчетливое двойное убийство показалось мне особенно злодейским. Я все еще сжимал свою руку. Она совершенно онемела, но я все-таки поднялся на ноги – я не приму смерть от этих убийц, стоя на коленях.

– Можете положить оружие на землю и сдаться прямо сейчас, – заявил Холмс. Он был абсолютно спокоен – неужели с самого начала знал, что нам предстоит встреча с этими головорезами?

– Что?

– Сегодня обойдется без убийств. Тир закрыт. Ярмарка закончилась. Разве не слышите?

Я вдруг понял, что шарманка смолкла. Люди, видимо, разошлись. За пределами этой пустой и заброшенной комнаты царила тишина.

– И что с того?

– Я не поверил вам при нашей первой встрече, Гендерсон. Но тогда было важно клюнуть на вашу уловку – понять, что у вас на уме. Неужели вы решили, что я споткнусь на том же месте второй раз?

– Оружие на землю! – раздался грозный окрик.

Следующие несколько секунд события развивались с невероятной быстротой, я даже не смог их осмыслить. Гендерсон выхватил револьвер, намереваясь выстрелить либо в меня, либо куда-то мимо меня. Это так и осталось тайной – нажать на спусковой крючок ему было не суждено. В ту же секунду загремели выстрелы, револьверные дула засверкали белыми вспышками – и Гендерсона буквально сшибло с ног, а из головы брызнул кровавый фонтан. Его помощник, известный как Брэтби, резко обернулся. Едва ли он собирался стрелять, но он был вооружен, и этого оказалось достаточно. Одна пуля ударила его в плечо, другая в грудь. Его отбросило назад, он вскрикнул, и мой револьвер вылетел из его руки. Трость загромыхала по деревянным половицам и куда-то укатилась. Он был жив. Сопя и всхлипывая от боли и потрясения, он рухнул на землю. На миг наступила пауза, и тишина была не менее ужасающей, чем предшествовавшее ей насилие.

– Могли бы появиться и раньше, Лестрейд, – заметил Холмс.

– Мне хотелось услышать, что скажет этот негодяй, – ответил голос.

Я обернулся и увидел, что это действительно инспектор Лестрейд, а с ним – трое полицейских, они уже входили в комнату, собираясь осмотреть тех, в кого только что стреляли.

– Вы слышали, как он признался в убийствах?

– О да, господин Холмс. – Один из его людей подошел к Гендерсону, быстро его осмотрел и покачал головой. Я видел рану, и результат меня не удивил. – Боюсь, ему не придется предстать перед судом за свои преступления.

– Многие скажут, что за свои преступления он уже ответил.

– Все равно я бы предпочел видеть его в суде, пусть в качестве свидетеля. Я ведь сильно рискую ради вас, господин Холмс, и сегодняшняя ночь мне еще может дорого обойтись.

– Вы получите очередное повышение, Лестрейд, и вам это прекрасно известно. – Холмс повернулся ко мне. – Как вы, Ватсон? Не ранены?

– Обезболивающая примочка плюс виски с содовой – и все будет в порядке, – ответил я. – Но скажите, Холмс, вы с самого начала знали, что это ловушка?

– Я очень сильно это подозревал. Чтобы безграмотный ребенок прятал у себя под матрасом сложенный рекламный листок? Как-то мне в это не верилось. Как сказал наш покойный друг Гендерсон, уж больно легко мы берем наживку. Я начинаю постигать методы нашего противника.

– В смысле?

– Чтобы найти меня, они использовали вас. На Холборнском виадуке за вами следили не полицейские. Это были люди нашего противника. Именно они подбросили вам якобы неопровержимую улику, надеясь, что вы все равно меня найдете и передадите листок мне.

– А как же название? «Дом чудес доктора Шолкинса»? Вы хотите сказать, что он тут ни при чем?

– Мой дорогой Ватсон! Шолкинс – не такая уж редкая фамилия. На Ладгейт-серкус есть обувщик Шолкинс, в Баттерси – склад пиломатериалов Шолкинса. А еще вполне подойдет и Шолкман или какой-нибудь «Шелковый путь» – лишь бы мы поверили, что подбираемся к «Дому шелка». Им важно было куда-то меня выманить, чтобы избавиться раз и навсегда.

– А вы, Лестрейд? Как здесь оказались вы?

– Я здесь по просьбе господина Холмса, доктор Ватсон.

– Значит, вы верили в его невиновность!

– Ну, в этом я не сомневался с самого начала. А когда я вник в историю на Коппергейт-сквер, стало ясно, что там не сходятся концы с концами. Инспектор Гарриман сказал, что возвращался с Уайт-Хорс-роуд, где ограбили банк, но никакого ограбления там не было. Я посмотрел нашу книгу учета преступлений. Съездил в этот банк. И мне стало ясно: если Гарриман дал ложные показания в суде об ограблении банка, значит он и перед другой ложью не остановится.

– Лестрейд пошел на риск, – вмешался Холмс. – Передать меня тюремным властям – такова была его первая реакция. Но мы хорошо знаем друг друга, хотя во многом не сходимся, часто вместе работали, и Лестрейд интуитивно почувствовал: обвинение против меня – ложное. Ведь так, Лестрейд?

– Похоже, что так, господин Холмс.

– А в душе он не меньше моего хочет положить конец этой истории и вывести подлинных преступников на чистую воду.

– Второй жив! – воскликнул один из полицейских. Пока мы с Холмсом разговаривали, полицейские осматривали двух головорезов.

Холмс подошел к лежавшему на полу Брэтби и опустился перед ним на колено.

– Вы слышите меня, Брэтби? – спросил он. Ответом была тишина, потом раздалось едва слышное завывание, будто плакал больной ребенок. – Мы ничем не можем вам помочь, но напоследок вы еще можете кое-что исправить, загладить вину перед встречей с Всевышним.

Брэтби тихонько зарыдал.

– Про «Дом шелка» мне известно все. Я знаю, что это. Знаю, где он находится… Собственно, вчера я там был, но меня встретила полная тишина. Когда там собирается народ? Спросить об этом мне не у кого, но без этих сведений не обойтись, если мы хотим положить конец этой истории раз и навсегда. Во имя спасения вашей души скажите: когда назначена следующая встреча?

Повисла долгая тишина. Во мне против воли поднялась волна жалости к этому человеку, хотя всего несколько минут назад он намеревался убить меня и Холмса, но он вот-вот испустит дух… Ведь перед лицом смерти все равны, и какое право мы имеем судить уходящего, когда ему предстоит высший суд?

– Сегодня, – сказал Брэтби. И умер.

Холмс выпрямился.

– Фортуна наконец-то взяла нашу сторону, Лестрейд, – сказал он. – Вы готовы сопроводить меня и дальше? И есть ли в вашем распоряжении хотя бы десять человек? Это должны быть люди решительные и стойкие, потому что забыть увиденное им будет непросто, – это я вам обещаю.

– Мы с вами, Холмс, – заверил его Лестрейд. – Будем действовать.

Оказалось, что мой револьвер у Холмса. Я не заметил, когда он его подобрал. Холмс снова вложил оружие мне в руку и внимательно посмотрел в глаза. Его немой вопрос был мне понятен. Я кивнул, и мы двинулись в путь.

Глава 19

Дом шелка

Мы вернулись к предгорьям Хэмуорт-Хилла, в мужскую школу «Чорли Гранж». Куда еще могло нас привести наше расследование? Рекламный листок был обнаружен здесь: ясно, что кто-то положил его под матрас на койке Росса, понимая, что директор его найдет и передаст нам, а уж мы, соответственно, сами приплывем в сети, раскинутые для нас на зимней ярмарке доктора Шолкинса. Разумеется, нельзя было исключать, что Чарльз Фицсиммонс нам лгал и сам был участником сговора. Мне и сейчас трудно в это поверить, потому что он казался мне образцом нравственности: понимание своих обязанностей, забота о благополучии детей, уважительное отношение к жене, боль, с какой он встретил известие о смерти Росса. Трудно вообразить, что все это было ловким маскарадом, и я склонялся к мысли, что, если его и втянули в некий темный и зловещий замысел, это было сделано вопреки его воле либо он просто не знал, в чем замешан.

Лестрейд привез с собой десять человек в четырех отдельных экипажах. Эта вереница бесшумно поднималась по пологому холму, который, казалось, тянулся от самой северной окраины Лондона. Лестрейд снова был при револьвере, как Холмс и я, остальные его люди были не вооружены, и, если нас ждало физическое противостояние, скорость и внезапность должны были сыграть главнейшую роль. Холмс подал сигнал, и экипажи остановились недалеко от нашей цели – не сама школа, как я полагал, а квадратное здание по другую сторону переулка, где когда-то строили кареты. Фицсиммонс сказал нам, что здесь устраивались музыкальные вечера, – видимо, он говорил правду, потому что у входа стояло несколько карет, а изнутри доносились звуки музыки.

Мы расположились в зарослях деревьев, где нас не было видно. Часы показывали половину девятого. Пошел снег, ночное небо извергало на землю крупные белые хлопья. Снежный покров сиял белизной; здесь, на уступе холма, было заметно холоднее, чем в городе. Боль от удара, полученного на ярмарке, постоянно напоминала о себе, она словно пульсировала в руке, да и старая рана давала о себе знать, наверное, в знак солидарности с новой… Неужели меня снова начнет лихорадить? Но я сказал себе: никакой слабости. Раз уж мы зашли так далеко, дело надо довести до конца. Холмс чего-то ждал, и я всей душой верил в правоту его суждений и готов был простоять здесь хоть до утра. Лестрейд, должно быть, понимал, что я в нелучшей форме, он толкнул меня в бок и передал серебряную плоскую фляжку. Я поднес ее к губам, отхлебнул глоток и вернул детективу. Он отер горлышко рукавом, тоже глотнул и убрал флягу в карман.

– Как будем действовать, господин Холмс? – спросил он.

– Чтобы поймать этих людей с поличным, Лестрейд, надо проникнуть туда без всякого шума.

– Мы ворвемся туда в разгар концерта?

– Это не концерт.

Я услышал перестук колес и обернулся: подъехал еще один четырехколесный экипаж, запряженный двумя ухоженными серыми кобылами. Кучер их подхлестывал, потому что подъем был крутой, земля под копытами раскисла и из-за слякоти колеса проскальзывали. Я взглянул на Холмса. В жизни не видел на его лице такого взгляда. Было в нем некое холодное удовлетворение, – видимо, он понял, что оказался прав и наконец-то можно говорить об отмщении. Глаза его горели, под скулами резко обозначились темные линии, – наверное, даже ангел смерти не будет выглядеть так угрожающе, когда моя с ним встреча наконец наступит.

– Видите, Ватсон? – прошептал Холмс.

Нас скрывали деревья, в то же время мы хорошо видели и здание школы, и тянувшийся в обе стороны переулок. Следуя за взглядом Холмса, в лунном свете я различил знак, начертанный золотом на боку экипажа, – ворон и два ключа. Это был семейный герб лорда Рейвеншо, и я вспомнил самодовольного человека с налитыми кровью глазами, у которого похитили часы и которого мы навестили в Глостершире. И он тоже? Карета подъехала к дому и остановилась. Из нее вышел лорд Рейвеншо в черном плаще и цилиндре – узнать его, даже на некотором удалении, не составляло труда. Он подошел к входной двери и постучал. Ему открыли, и в желтом свете, выплеснувшемся наружу, я увидел: с руки его свисает нечто, похожее на длинную полоску бумаги. Конечно же, это была белая шелковая лента. Нового гостя пропустили в дом. Дверь за ним закрылась.

– Все так, как я и думал, – подытожил Холмс. – Ватсон, вы готовы составить мне компанию? Должен вас предупредить: то, что вы увидите по ту сторону двери, может сильно вас огорчить. События принимают весьма интересный оборот – я давно опасался, что тут возможно только одно объяснение. Что ж, делать нечего. Чему быть, того не миновать. Ваш револьвер заряжен? Всего один выстрел, Лестрейд. Он будет для вас и ваших людей сигналом – вперед!

– Будет сделано, господин Холмс.

Мы вышли из укрытия и пересекли дорогу, под ногами захрустел свежий, покрывший землю дюймовым слоем снежок. Перед нами громадой возвышался дом, окна плотно зашторены, наружу пробивался только прямоугольник мягкого света. Я все еще слышал звуки фортепиано, но это уже не походило на официальный концерт – кто-то исполнял ирландскую балладу, какие можно услышать в пабе самого низкого пошиба. Мы прошли мимо карет, ожидавших своих хозяев, и подошли к входной двери. Холмс постучал. Дверь открыл молодой человек, которого я не видел во время моего последнего визита в школу: черные волосы аккуратно зачесаны назад, брови дугой, держался он надменно, но в то же время почтительно. Одет словно по-военному: короткая куртка, брюки-галифе, сапоги на застежках. Сиреневый жилет и перчатки в тон.

– Да? – Дворецкий – если это был он – нас не узнал и потому смотрел с подозрением.

– Мы друзья лорда Хораса Блэкуотера, – объявил Холмс, чем здорово меня поразил: ведь так звали одного из его обвинителей в коронерском суде.

– Он прислал вас сюда?

– Он очень вас мне рекомендовал.

– Как вас зовут?

– Парсонс. А это мой коллега, господин Смит.

– А сэр Хорас дал вам какой-нибудь опознавательный знак? У нас не принято пускать незнакомцев в такое позднее время.

– Разумеется. Он просил передать вам это. – Холмс сунул руку в карман и достал кусочек белой шелковой ленты. Мгновение он подержал ее в воздухе, потом протянул молодому человеку.

Результат последовал незамедлительно. Дворецкий склонил голову, раскрыл дверь шире и сделал приглашающий жест:

– Входите.

Мы оказались в вестибюле, и я едва не открыл рот от изумления: я помнил аскетичную и мрачноватую обстановку в школе по ту сторону переулка и ожидал увидеть здесь что-то подобное. Но здешнее убранство отличалось от тамошнего, как небо от земли: я оказался среди изобилия, тепла и яркого света. Выложенный черно-белым кафелем коридор в голландском стиле вел куда-то вдаль, по дороге виднелись изящные столы из красного дерева с причудливыми завитушками и искривленными ножками, они стояли вдоль стен между дверьми. Газовый свет струился из богато украшенных фонарей, развернутых наверх, чтобы лучше освещать многочисленные сокровища, наполнявшие этот дом. На стенах в серебряных рамах висели изысканные зеркала в стиле рококо, а сами стены были оклеены богатыми тиснеными обоями цвета пурпура с позолотой. Напротив друг друга в нишах стояли две мраморные древнеримские статуи – в музее они могли бы остаться незамеченными, но в частном жилище выглядели крайне неуместно. На всех столах, пилястрах, деревянных постаментах – цветы и растения в горшках, которые наполняли перегретый воздух тяжелым запахом. Откуда-то издалека доносились звуки фортепиано. Людей в поле зрения не было.

– Подождите здесь, господа, я доложу хозяину о вашем прибытии.

Дворецкий через дверь завел нас в гостиную, по роскоши не уступавшую коридору. Толстые ковры, диван и два кресла в темно-лиловой обивке, здесь же камин с тлеющими поленьями. На окнах тяжелые бархатные шторы и массивные ламбрекены, которые мы видели с улицы, стеклянная дверь – занавеси отодвинуты – вела в оранжерею, где рос папоротник и апельсиновые деревья, а в самом центре располагалась большая медная клетка с зеленым длиннохвостым попугаем. Вдоль одной стены тянулись книжные полки, вдоль другой – длинный шкаф со всевозможными украшениями, от сине-белого дельфтского фаянса и фотографий в рамочках до двух симпатичных чучел кошечек – они сидели в малюсеньких креслах, держа друг друга за лапки, как муж и жена. Рядом с камином стоял стол с бутылками и бокалами.

– Располагайтесь удобнее, – пригласил дворецкий. – Выпьете что-нибудь, господа? – (Мы дружно отказались.) – Тогда, пожалуйста, побудьте здесь, я скоро вернусь.

Он вышел из комнаты, бесшумно ступая по ковру, дверь за ним закрылась. Мы остались одни.

– Боже правый, Холмс! – воскликнул я. – Куда мы попали?

– Это и есть «Дом шелка», – сурово ответил он.

– Да, но что…

Холмс поднял руку. Он подошел к двери и прислушался. Удостоверившись, что за ней никого нет, он осторожно ее открыл и знаком подозвал меня.

– Нам предстоит серьезное испытание, – прошептал он. – Мне отчасти жаль, что я привел вас сюда, мой добрый друг. Но это дело надо довести до конца.

Мы выскользнули за дверь. Дворецкого не было, но музыка продолжала звучать, на сей раз играли вальс, и я заметил, что инструмент слегка расстроен. Мы прошли дальше по коридору вглубь здания, удаляясь от входной двери. Где-то над нами раздался короткий вскрик, и сердце мое замерло – это явно кричал ребенок. Натужно тикавшие настенные часы показывали без десяти девять, но мы находились в замкнутом пространстве, отрезанные от окружающего мира, и время словно перестало иметь значение. Мы подошли к лестнице и начали по ней подниматься. Но едва сделали пару шагов, как дверь где-то открылась, и я услышал мужской голос, как мне показалось, знакомый. Это был хозяин дома. Он шел встречать нас.

Мы быстро свернули за угол и увидели, как мимо нас внизу прошли два человека – впустивший нас дворецкий и кто-то еще.

– Вперед, Ватсон, – шепнул Холмс.

Мы оказались во втором коридоре, здесь газовые фонари светили вниз. Он был украшен обоями в цветочек, с каждой стороны несколько дверей, картины маслом в тяжелых рамах – безвкусные имитации классических полотен. В воздухе стоял сладковатый и неприятный аромат. Истина еще не полностью открылась мне, но все во мне протестовало, гнало уйти отсюда, противилось тому, что я вообще попал сюда.

– Надо выбрать дверь, – пробормотал Холмс. – Но какую?

Двери были похожи одна на другую, без указателей, без табличек – полированная дубовая поверхность и ручки из белого фарфора. Холмс выбрал ближайшую и открыл ее. Вместе мы заглянули внутрь. На покрытом ковриком деревянном полу, в окружении свечей, зеркала, кувшина и таза сидел неизвестный нам бородатый мужчина в одной распахнутой у ворота белой рубашке, а на кровати у него за спиной сидел мальчик. Этого не могло быть. Всеми фибрами души я противился увиденному. Но как откажешь в доверии собственным глазам? Так вот в чем заключалась тайна «Дома шелка»! Это был бордель, ни больше ни меньше. Только предназначался он для извращенцев, достаточно богатых, чтобы потворствовать своему ужасному пороку. У этих людей была предрасположенность к мальчикам, и их несчастные жертвы были школьниками, которых я видел в «Чорли Гранж»! Мальчишек выдергивали прямо с лондонских улиц, потому что у них не было семей либо друзей, готовых о них позаботиться, не было денег и пропитания, а для общества, которое старалось их не замечать, они были эдакой свербящей занозой. Вести аморальную жизнь их заставили силой либо подкупом, а кто не соглашался, тому угрожали пытками или самой смертью. Какое-то время среди них был и Росс. Неудивительно, что он сбежал. Неудивительно, что его сестра пырнула меня ножом, решив, что я пришел за сбежавшим братом. Что же это была за страна, где я жил, по сути предавшая своих детей? Дети могли заболеть. Они голодали. С ними происходило что-то совсем ужасное. Но никому не было до них дела. Все эти мысли пронеслись у меня в голове за несколько секунд. Тут бородач нас заметил.

– Какого дьявола вам здесь надо? – взревел он.

Холмс закрыл дверь. В этот миг снизу раздался крик – это хозяин дома вошел в гостиную и увидел, что нас там нет. Фортепиано смолкло. Не успел я подумать, что нам делать дальше, как решение явилось само собой. Дальше по коридору открылась еще одна дверь, и оттуда вышел человек. Он был одет, хотя одежда его была в беспорядке, рубашка сзади торчала из брюк. Его я узнал с одного взгляда. Это был инспектор Гарриман. Он увидел нас.

– Вы! – воскликнул он.

Он стоял прямо перед нами. Не тратя время на размышления, я достал револьвер и выстрелил – дать сигнал Лестрейду и его людям, готовым броситься нам на помощь. Но выстрелил я не в воздух, как можно было ожидать. Я навел револьвер на Гарримана и нажал на спуск с самым смертоносным намерением, какого у меня ни до, ни после этого случая не возникало. Единственный раз в жизни я испытал жгучее желание убить человека. Но моя пуля не попала в цель. В последнюю секунду Холмс увидел, что я собираюсь сделать, что-то крикнул, и рука его метнулась к моему револьверу. Этого оказалось достаточно, чтобы сбить мой прицел. Шальная пуля разбила газовый фонарь. Гарриман пригнулся и побежал прочь, слетел по второй лестнице вниз и скрылся из глаз. Тут же здание словно проснулось – мой выстрел был услышан. Стали распахиваться другие двери, и в коридор выныривали мужчины среднего возраста. Они озирались по сторонам, охваченные паникой, – казалось, они давно ждали, что рано или поздно их грехи из тайных станут явными, и мгновенно поняли: эта минута наступила. Внизу затрещало дерево, послышались крики – это люди Лестрейда взломали парадную дверь. До меня донесся его голос, дающий команды. Раздался второй выстрел. Кто-то закричал.

Холмс уже рвался вперед, расталкивая всех, кто попадался на пути, – он преследовал Гарримана. Тот явно понял, что его карта бита, и решил спасаться бегством. Но как отсюда убежишь? Лестрейд уже в здании. Кругом его люди. Тем не менее Холмс опасался именно этого, потому что он уже добежал до лестницы и поспешил вниз. Я последовал за ним, вместе мы оказались в коридоре первого этажа, выложенном черно-белой плиткой. Здесь царил хаос. Парадная дверь была распахнута, по коридорам гулял ледяной ветер, заставляя колыхаться пламя газовых фонарей. Люди Лестрейда уже взялись за дело. Лорд Рейвеншо, под черным плащом которого оказался бархатный домашний жакет, выбежал из комнаты, держа в руке сигару. Его тут же перехватил полицейский и прижал к стене.

– Руки прочь! – воскликнул лорд. – Вы не знаете, кто я такой?

До него еще не дошло, что о том, кто он такой, скоро узнает вся страна и сам он и его имя будут опорочены. Других клиентов «Дома шелка» уже брали под арест, они стояли потупившись, полностью утратив честь и достоинство, многие плакали от жалости к себе. Дворецкий ссутулившись сидел на полу, из носа текла кровь. Я увидел Роберта Викса, преподавателя, выпускника Баллиол-колледжа, – его вытаскивали из комнаты, заломив руку за спину. Дверь в заднем торце здания была открыта и вела в сад. Перед ней лежал один из людей Лестрейда, из раны на груди сочилась кровь. Лестрейд пытался ему помочь, при виде Холмса он поднял голову – лицо его пылало от гнева.

– Это Гарриман! – воскликнул он. – Выстрелил, когда спускался по лестнице.

– Где он?

– Сбежал!

Лестрейд показал на распахнутую дверь.

Без лишних слов Холмс ринулся в погоню. Я последовал за ним, отчасти потому, что мое место всегда было рядом с ним, но была и другая причина: при окончательном сведении счетов я хотел присутствовать лично. Возможно, Гарриман был просто нанят «Домом шелка», но внес в эту историю очень весомый вклад: он взял Холмса под стражу по ложному обвинению и дал молчаливое согласие на его убийство. Я бы застрелил его без всякого сожаления. Жаль, что промахнулся.

И вот нас снова окружает тьма и снежный вихрь. Мы пробежали по дорожке вдоль дома. Ночь перемешала черное с белым, я с трудом различал здания на другой стороне переулка. Тут хлестнул кнут, заржала лошадь – и один из экипажей рванул вперед, по направлению к воротам. Кто держал поводья, сомнений не было. С тяжелым сердцем и горьким привкусом во рту я понял: Гарриману удалось бежать и нам придется ждать, надеясь, что в ближайшее время его найдут и арестуют. Но Холмса это не устраивало. Гарриман уносился в четырехколесном экипаже, запряженном двумя лошадьми. Выбирать Холмсу было некогда, он схватил то, что оказалось под рукой – хлипкую повозку всего с одной лошадью, к тому же с виду хворой. Я вскарабкался в повозку сзади – и мы пустились в погоню, не обращая внимания на крики кучера, который курил неподалеку и увидел нас, когда было уже поздно. Мы вылетели за ворота, круто свернули в переулок. Лошадка, подстегиваемая Холмсом, проявила куда больше боевого духа, чем мы от нее ожидали, и маленькая повозка буквально летела по заснеженной поверхности земли. Да, у нас было на одну лошадь меньше, чем у Гарримана, но наш транспорт был легче и маневреннее. Я словно сидел на высоком насесте, во что-то вцепившись – как-никак, жизнь дорога, – и думал: если вывалюсь, сверну себе шею. Это была не лучшая ночь для погони. Ветер настойчиво швырял в лицо горсти снега. Не представляю, как Холмс вообще разбирал дорогу, – я несколько раз пытался всмотреться в темноту, но порывы ветра тут же меня ослепляли, а щеки уже онемели от холода. Но ярдах в пятидесяти от нас, не больше, был Гарриман. Я слышал, как он яростно бранился, как свистел его кнут. Холмс сидел передо мной, подавшись вперед и вцепившись в поводья двумя руками – держать равновесие ему помогали только ноги. На каждой выбоине он легко мог вылететь из повозки. При малейшем повороте нас заносило, и мы начинали скользить по обледеневшей дороге. А выдержат ли такую тряску оси? Мысленным взором я уже видел неминуемую катастрофу – наш жеребец увлечен погоней, в итоге мы разбиваемся вдребезги. Холм был крутой, мы словно опускались куда-то в пучину – вокруг нас кружился снег, ветер затягивал в воронку.

Сорок ярдов, тридцать… Нам каким-то чудесным образом удавалось сократить разрыв. Впереди громыхали копыта двух других лошадей, колеса кареты бешено вращались, вся конструкция гремела, тряслась и, казалось, была готова разлететься на части в любую секунду. Гарриман видел, что мы его преследуем. Он оглянулся, волосы белым ореолом разметались вокруг его головы. Он что-то достал. Что именно, я понял слишком поздно. Мелькнула красная вспышка, и раздался выстрел, почти неслышный в общей какофонии погони. Пуля расщепила дерево. Она пролетела мимо Холмса на расстоянии в несколько дюймов, а меня едва не задела. Чем ближе мы были к Гарриману, тем более легкой мишенью становились. Но мы упорно неслись вниз.

Вдалеке показались огни то ли деревни, то ли городской окраины. Гарриман выстрелил еще раз. Наша лошадь заржала, споткнулась. Повозка взлетела в воздух, потом с грохотом ударилась о землю… Все мои позвонки задребезжали, в плече вспыхнула резкая боль. К счастью, нашу лошадь не убило, а только ранило, и, вполне возможно, смертельная опасность лишь придала ей решимости. Холмс что-то кричал, но слов я не слышал. Тридцать ярдов, двадцать. Еще несколько секунд – и мы его нагоним!

Вдруг Холмс натянул поводья, и впереди я увидел крутой поворот – дорога резко уходила влево, и было ясно, что на такой скорости мы в поворот не впишемся и встречи с Всевышним не избежать. Нас занесло, повозка скользила по поверхности, изрыгая из-под колес ледяную слякоть. Сейчас меня выбросит! Я крепче вцепился в повозку, борясь с порывами ветра, весь мир превратился в одно расплывчатое пятно. Впереди что-то хрустнуло – это была не третья пуля, это трещало дерево. Я открыл глаза и увидел: карета Гарримана вошла в поворот на слишком большой скорости. Она зависла на одном колесе, деревянная рама испытала немыслимую перегрузку – и развалилась у меня на глазах. Гарримана выкинуло с сиденья, он взлетел, продолжая по инерции держать поводья… На секунду он словно застыл в пространстве. Потом вся карета завалилась набок, и Гарриман скрылся из вида. Лошади продолжали скакать, но уже отдельно от экипажа… их поглотила тьма. Карета заскользила, завертелась и наконец остановилась прямо перед нами, и секунду мне казалось, что сейчас мы в нее врежемся. Но Холмс умело держал поводья. Он направил нашу лошадку в объезд препятствия, а потом и остановил.

Лошадь тяжело дышала – бок ее был обагрен кровью. Все мои кости словно вышли из сочленений. Пальто на мне не было, я дрожал от холода.

– Ну, Ватсон, – проскрипел Холмс, стараясь восстановить дыхание. – Как считаете, в кучеры я гожусь?

– Может, и годитесь, – откликнулся я. – Но на большие чаевые рассчитывать не стоит.

– Идемте глянем, можно ли что-то сделать для Гарримана.

Мы слезли с повозки, но с одного взгляда поняли: преследование во всех отношениях завершено. Гарриман был залит кровью. Он сломал шею и лежал в неуклюжей позе, прижав ладони к земле, глаза безучастно смотрели в небо, а лицо исказила жуткая гримаса боли. Холмс посмотрел на него и кивнул.

– Что ж, он получил по заслугам, – заключил он.

– Он был плохим человеком, Холмс. Все эти люди несут в мир зло.

– Очень лаконичное обобщение, Ватсон. Вам по силам вернуться в «Чорли Гранж»?

– Эти дети, Холмс. Несчастные дети.

– Да. Надеюсь, Лестрейд действует должным образом. Посмотрим, что можно сделать.

Нашу лошадь трясло от ярости и возмущения, из ноздрей валил пар. Нам с трудом удалось ее развернуть и направить вверх по холму.

Восхождение оказалось медленным. Удивительно, как много мы проехали. Дорога вниз заняла несколько минут. На путь назад ушло около получаса. Но снежная буря улеглась, ветер стих. Я был рад, что можно собраться с мыслями, побыть вдвоем с другом.

– Холмс, – заговорил я, – когда вы впервые все поняли?

– Насчет «Дома шелка»? Наш первый визит в «Чорли Гранж» посеял в моей душе подозрения. Что-то не стыковалось. Фицсиммонс и его жена блестяще сыграли свои партии, но вспомните, как он рассердился, когда мальчик – блондин Дэниел – сказал нам, что у Росса была сестра, которая работала в «Мешке с гвоздями». Свое негодование Фицсиммонс искусно замаскировал. Якобы эти сведения нужно было передать нам раньше. На самом деле он разгневался потому, что нам вообще что-то сказали. Меня также озадачило здание напротив школы. Я сразу же увидел, что колея разъезжена, туда подъезжало много разных экипажей, включая кареты и ландо. С чего это владельцы дорогих экипажей будут приезжать на концерты никому не известных сирот? Логики в этом не было.

– Но вы тогда не поняли…

– Тогда нет. Я получил серьезный урок, Ватсон, который запомню на будущее. Сыщик, который расследует преступление, иногда должен давать волю фантазии и допускать немыслимое, влезать в шкуру преступника. Но есть пределы, ниже которых цивилизованный человек не позволяет себе опуститься. Это наш с вами случай. Я не мог представить, что Фицсиммонс и его помощники могут быть замешаны в этой истории, по одной простой причине: эта мысль была мне противна. Нравится мне это или нет, но в будущем придется быть менее щепетильным. Только когда мы нашли тело несчастного Росса, я понял: мы наткнулись на нечто такое, с чем прежде встречаться не доводилось. Дело даже не в жестокости нанесенных увечий. Белая лента на его кисти – вот что меня поразило! Ведь ее повязали, когда мальчик уже был мертв! Поступить так мог только человек с начисто растленной душой. Такой не остановится ни перед чем.

– Белая лента…

– Вы сами видели: это знак, по которому эти люди узнают друг друга, он позволяет им попасть в «Дом шелка». Но тут была и другая цель. Ленту вокруг кисти Росса эти изверги завязали для того, чтобы другим было неповадно. Они знали: об этой истории напишут в газетах, соответственно, лента будет предупреждением для других – вот что будет с каждым, кто встанет у нас на пути.

– А название, Холмс, «Дом шелка» – из-за ленты?

– Это не единственная причина, Ватсон. Боюсь, что ответ был перед нашими глазами с самого начала, хотя, пожалуй, это очевидно, если смотреть в прошлое из настоящего. Помните, как называлась благотворительная организация, которая якобы давала средства школе Фицсиммонса? Школьное общество лондонских кварталов. Думаю, мы занимались поисками «Дома ШОЛКа», а не шелка. Во всяком случае, название наверняка происходит отсюда. Возможно, и сама благотворительная организация создана для этих извращенцев. Она дала им механизм для поиска детей и прикрытие для того, чтобы этих детей эксплуатировать.

Мы добрались до школы. Холмс с извинениями вернул повозку кучеру. У дверей нас ждал Лестрейд.

– Что с Гарриманом? – спросил он.

– Умер. Его экипаж перевернулся.

– Не могу сказать, что мне его очень жаль.

– Как раненый?

– Рана тяжелая, господин Холмс. Но жить он будет.

Мне не хотелось входить в это здание вторично, но мы проследовали за Лестрейдом. Полицейского, в которого выстрелил Гарриман, укрыли одеялом; фортепиано, разумеется, молчало. В остальном «Дом шелка» выглядел точно так же, как и при нашем первом появлении здесь. Повторяю, входить сюда снова было противно всему моему существу, но я понимал: выяснено еще не все.

– Я послал за подкреплением, – сказал нам Лестрейд. – Грязная история, что и говорить, господин Холмс. Чтобы с этим разобраться, нужен кто-то повыше меня чином. Детей отослали обратно в школу по ту сторону переулка, два моих человека приглядывают там за порядком – ведь все тамошние учителя замешаны в этой истории, и пришлось всех их арестовать. Двоих – Викса и Воспера – вы, я думаю, встречали раньше.

– А Фицсиммонс и его жена? – спросил я.

– Они в гостиной, вскоре мы с ними увидимся, но прежде хочу вам кое-что показать – надеюсь, у вас достанет духа это переварить.

Неужели «Дом шелка» не раскрыл нам всех своих секретов? Пока мы поднимались за Лестрейдом наверх, он не прекращал свой рассказ.

– Мы задержали девять человек. Как их назовешь? Клиенты? Заказчики? В их числе лорд Рейвеншо и еще один ваш знакомый, некий доктор по фамилии Экленд. Понятно, почему он с такой готовностью дал против вас ложные показания.

– А лорд Хорас Блэкуотер? – спросил Холмс.

– Сегодня его не было, господин Холмс, но мы наверняка скоро выясним: он здесь частый гость. Идемте сюда. Я покажу, что мы нашли, и посмотрим, разберетесь ли вы, что там к чему.

Мы прошли по коридору, в котором ранее наткнулись на Гарримана. Все двери были открыты, взору представали с роскошью обставленные спальни. Мне было до омерзения противно заходить в них, но я все-таки вошел в одну следом за Холмсом и Лестрейдом – она была задрапирована голубым шелком; я увидел чугунную кровать, низкий диван, за дверью находилась ванная с водопроводом. У противоположной стены стоял невысокий трельяж, а на нем – стеклянный куб, заполненный камнями и высохшими цветами: какая-то ландшафтная миниатюра, видимо, собственность натуралиста или коллекционера.

– Когда мы вошли в эту комнату, здесь никого не было, – пояснил Лестрейд. – Мои люди пошли дальше по коридору, но за следующей дверью оказалась скромная кладовая, и они заглянули туда по чистой случайности. А теперь смотрите. Вот что мы нашли.

Он указал на стеклянный куб, и поначалу я не понял, куда именно мы смотрим. Но потом в стене увидел небольшое отверстие, скрытое стеклом и почти невидимое.

– Окошко! – воскликнул я. И тут до меня дошло. – За всем, что тут происходило, можно наблюдать извне!

– Не просто наблюдать, – мрачно пробормотал Лестрейд.

Он вывел нас в коридор и распахнул дверь в кладовую. Там ничего не было, если не считать стоявшего на столе короба из красного дерева. Опять-таки поначалу я не разобрался, что передо мной, но Лестрейд расстегнул короб, который раскрылся, подобно концертине, – это была фотокамера, а объектив на конце подвижной трубы был прижат к другой стороне отверстия, которое мы только что видели!

– Фотопластинка «Ле Мервейе», производство «Ланкастер и сын из Бирмингема», если не ошибаюсь, – заметил Холмс.

– Их мучили еще и этим? – спросил Лестрейд. – Заставляли регистрировать все, что здесь происходило?

– Едва ли, – возразил Холмс. – Но теперь понятно, почему моего брата Майкрофта приняли так враждебно, когда он начал наводить справки, понятно, почему он не мог мне помочь. Фицсиммонс внизу?

– Вместе с женой.

– Похоже, пора подводить итоги.

В гостиной все еще горел огонь, в комнате было тепло и уютно. Преподобный Чарльз Фицсиммонс сидел на диване с женой, религиозный наряд он, к моей радости, сменил на черный галстук и смокинг. Мысль о его принадлежности к церкви была мне противна. Госпожа Фицсиммонс сидела распрямив спину, совершенно погрузившись в себя, и не желала встречаться с нами взглядом. В ходе последующей беседы она не произнесла ни слова.

Холмс сел напротив. Я занял место у камина, спиной к огню. Лестрейд остался стоять у двери.

– Господин Холмс! – Казалось, Фицсиммонс приятно удивлен встрече. – Что ж, сэр, я должен вас поздравить. Вы доказали, что ваши возможности поистине невероятны, как, собственно, мне и говорили. Вам удалось выскользнуть из первой ловушки, которую мы для вас расставили. Вы сбежали из тюрьмы Холлоуэй, что само по себе выдающееся достижение. А поскольку Гендерсон и Брэтби до сих пор не вернулись, надо полагать, вы взяли над ними верх на Джекдо-лейн и оба они арестованы?

– Они оба мертвы, – уточнил Холмс.

– Их бы все равно повесили, так что разница невелика.

– Вы готовы ответить на мои вопросы?

– Разумеется. Не вижу причины что-то скрывать. Я не стыжусь того, что происходило в стенах школы «Чорли Гранж». Некоторые полицейские обошлись с нами довольно грубо… – Тут он обратился к стоявшему у стены Лестрейду: – Можете не сомневаться, я подам официальную жалобу. Но правда заключается в том, что мы предлагали услуги, в каких определенная группа людей нуждалась на протяжении многих столетий. Полагаю, вы знакомы с жизнью древних цивилизаций в Греции, Риме и Персии? Культ Ганимеда всегда был в почете, сэр. Или у вас вызывают отвращение работы Микеланджело, сонеты Шекспира? Впрочем, не сомневаюсь, что вы не нуждаетесь в обмене мнениями на эту тему. Вы одержали победу, господин Холмс. Что именно вас интересует?

– «Дом шелка» – это была ваша идея?

– Целиком и полностью. Хочу вас заверить: Школьное общество лондонских кварталов и семья нашего благотворителя, сэра Криспина Огилви, который, как я говорил вам, заплатил за покупку «Чорли Гранж», не имеют ни малейшего понятия о том, чем мы занимались, и наверняка ужаснутся не меньше, чем вы. Мне нет нужды их защищать. Я просто говорю правду.

– Приказ убить Росса отдали вы?

– Должен признаться, что да. Не могу сказать, что я этим горжусь, господин Холмс, но это было необходимо – ради собственной безопасности и чтобы не прерывать работу нашего предприятия. Я вовсе не признаюсь в убийстве как таковом. Непосредственными исполнителями были Гендерсон и Брэтби. Следует также добавить, что воспринимать Росса как невинного ангелочка, который сбился с пути истинного, – это заблуждение. Госпожа Фицсиммонс права: он был злобным упрямцем и сам навлек на себя такую кончину.

– Как я понимаю, некоторых ваших клиентов вы фотографировали?

– Вы были в голубой комнате?

– Да.

– Время от времени такая необходимость возникала.

– С целью шантажа?

– Только иногда и только когда это совершенно необходимо. Вы не удивитесь, если я скажу, что «Дом шелка» дает мне неплохой заработок и особой нужды в поиске других источников дохода просто нет. Так что причина, господин Холмс, тут другая – самозащита. Как, по-вашему, мне удалось убедить доктора Экленда и лорда Хораса Блэкуотера дать показания в открытом суде? Ими двигал инстинкт самосохранения. По этой же причине меня и мою жену в Англии никогда не предадут суду. В нашем распоряжении очень много чужих тайн, и многие из тех, кого эти тайны касаются, занимают очень высокое положение в обществе. Наши улики надежно спрятаны. Господа, которых вы сегодня здесь застали, лишь малая часть моих благодарных клиентов. Среди наших гостей министры, судьи, законодатели и лорды. Мало того, в круг наших частых посетителей входит член одной из самых родовитых семей в стране, но он, естественно, полагается на мою деликатность, как и я в случае надобности полагаюсь на его защиту. Понимаете, куда я клоню, господин Холмс? Мои клиенты никогда не допустят, чтобы это дело получило огласку. Через полгода я и моя жена будем на свободе и постепенно займемся этой деятельностью снова. Возможно, есть смысл обратить взор на континент. Мне всегда был симпатичен юг Франции. Не знаю, где и когда именно, но не сомневайтесь – «Дом шелка» возродится. Даю вам слово.

Холмс ничего не сказал в ответ. Он поднялся, и мы вышли из комнаты. В тот вечер имя Фицсиммонса он больше не упоминал, да и на следующее утро не счел нужным обсуждать эту тему. Впрочем, утром нас ждала развязка – эта история, как известно, началась в Уимблдоне, и именно там ей суждено было завершиться.

Глава 20

Килан О’Донахью

Шедший всю ночь снег придал Риджуэй-холлу пугающий облик, усилив его симметричность и словно выведя за пределы времени. Поместье показалось мне величавым и в ходе двух прежних визитов, но, когда я приближался к нему в последний раз в обществе Шерлока Холмса, оно выглядело столь же безупречно, как миниатюрные домики за витриной магазина игрушек. И вспарывать белизну подъездной дорожки колесами нашего экипажа казалось чистым вандализмом.

Дело было на следующий день, и, будь моя воля, я бы отложил этот визит как минимум еще на сутки – прошлая ночь меня совершенно изнурила, левая рука в месте удара отдавалась такой болью, что я с трудом сжимал пальцы. Ночь выдалась скверная, я пытался заснуть и освободиться от всего, что видел в «Чорли Гранж», но безуспешно – события были чересчур свежи в памяти. Я вышел к завтраку и даже слегка позавидовал тому, как выглядит Холмс: он был свеж, энергичен и приветствовал меня в своей обычной манере, кратко и четко, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. На визите в Уимблдон настоял именно он – послал телеграмму Эдмунду Карстерсу еще до того, как я проснулся. Я помнил о нашей встрече в «Мешке с гвоздями», когда рассказал Холмсу о событиях в этой семье, в частности о состоянии здоровья Элизы Карстерс. Ее внезапная болезнь тогда его обеспокоила, да и сейчас он был явно этим встревожен. Он сказал, что должен встретиться с ней лично, хотя я не мог себе представить, что именно он может для нее сделать, – ведь помочь ей не смог ни я, ни другие доктора.

Мы постучали в дверь. Нам открыл Патрик, ирландец, которого я видел на кухне. Он тупо уставился на Холмса, потом на меня.

– А-а, это вы, – буркнул он сердито. – Вот уж не думал, что вы снова тут появитесь.

Не помню, чтобы на пороге дома меня встречали так недружелюбно, но Холмса эта наглость, кажется, позабавила.

– Хозяин дома? – спросил он.

– Что ему сказать, кто спрашивает?

– Меня зовут Шерлок Холмс. Нас ждут. А вы кто такой?

– Я Патрик.

– По акценту дублинец, если не ошибаюсь.

– А вам-то что?

– Патрик? Кто там? Почему Кирби не на месте? – В вестибюле появился Эдмунд Карстерс, он выступил вперед, явно взволнованный. – Извините, господин Холмс. Кирби, наверное, наверху, у сестры. Я не думал, что дверь вам откроет посудомойщик. Ты свободен, Патрик. Иди к себе.

Карстерс, как всегда, когда я его видел, был одет безупречно, но дни беспокойства и тревоги наложили явный отпечаток на его лицо, мне показалось, что этой ночью он, как и я, спал не очень хорошо.

– Вы получили мою телеграмму, – сказал Холмс.

– Да. Но видимо, вы не получили мою. Там я внятно написал – и уже говорил об этом доктору Ватсону, – что в ваших услугах больше не нуждаюсь. Мне неприятно об этом говорить, но моей семье вы не оказались полезны, господин Холмс. Мне также известно, что вы были арестованы и вступили в серьезный конфликт с законом.

– Этот конфликт уже разрешен. Что касается вашей телеграммы, господин Карстерс, я ее получил и с интересом прочитал то, что вы в ней написали.

– И все равно приехали?

– Вы впервые обратились ко мне, потому что вам угрожал человек в кепке, как вы считали, Килан О’Донахью из Бостона. Хочу сказать вам, что сейчас я располагаю фактами по этому делу, которыми буду рад с вами поделиться. Мне также известно, кто совершил убийство в гостинице. Вы можете и дальше убеждать себя в том, что все это уже не важно, но в таком случае я обязан сказать вам следующее. Если своей сестре вы желаете смерти, можете выставить меня за дверь. Если нет, вы пригласите меня в дом и выслушаете.

Карстерс заколебался; мне показалось, что в нем борются какие-то два начала, что он по непонятной причине даже побаивается нас, но здравый смысл в нем возобладал.

– Проходите, – сказал он. – Позвольте взять ваши пальто. Не знаю, чем занят Кирби. Иногда мне кажется, что в нашем хозяйстве царит полная неразбериха.

Мы сняли верхнюю одежду, и он жестом пригласил нас в гостиную, где мы беседовали с ним в первый раз.

– Если позволите, прежде чем начать разговор, я бы хотел повидать вашу сестру, – попросил Холмс.

– Моя сестра уже не способна ни с кем видеться. Ей отказало зрение. Она едва говорит.

– В разговоре надобности не будет. Я просто хочу взглянуть на ее комнату. Элиза все еще отказывается есть?

– Это уже не вопрос отказа. Есть твердую пищу она просто не может. Я изредка уговариваю ее выпить теплый суп.

– Она все еще считает, что ее травят?

– Мне кажется, это неразумное убеждение и является главной причиной ее болезни. Я говорил вашему коллеге, что пробовал каждый кусочек, который предназначался ей, и никаких дурных последствий не было. Надо мной словно нависло какое-то проклятие. До встречи с вами я был счастливым человеком.

– И наверняка надеетесь стать им снова.

Мы поднялись в знакомую мне чердачную комнату. У входа нам встретился слуга Кирби, на подносе стояла нетронутая тарелка супа. Он взглянул на хозяина и покачал головой, давая понять, что больная снова отказалась принимать пищу. Мы вошли. При виде Элизы Карстерс я ужаснулся. Когда я видел ее последний раз? Не больше недели назад, но за это время ее здоровье ухудшилось до крайности, она напомнила мне о живом скелете, украшавшем рекламу «Дома чудес доктора Шолкинса». Кожа натянулась до предела – так выглядят больные, готовые отправиться в последний путь. Губы ее отступили, обнажив десны и зубы, а глаза смотрели на нас невидящим взором. Тело под покрывалом казалось крошечным и жалким. Скрещенные на груди руки могли принадлежать женщине, лет на тридцать старше Элизы Карстерс. Холмс быстро оглядел ее.

– Туалетная комната рядом? – спросил он.

– Да. Но войти туда без помощи она не может. Миссис Кирби и моя жена моют ее прямо здесь…

Холмс не терял времени. Он прошел в туалетную комнату, оставив нас с Карстерсом под незрячим взглядом его сестры. Повисла неловкая тишина. Наконец Холмс вернулся.

– Идемте вниз, – сказал он.

Карстерс и я вышли следом за ним, оба были озадачены, потому что весь визит занял не более полуминуты.

Мы вернулись в гостиную – там у огня сидела Кэтрин Карстерс и читала книгу. Едва мы появились, книгу она закрыла и быстро поднялась на ноги.

– Господин Холмс, доктор Ватсон! Вот уж кого не ожидала увидеть! – Она взглянула на мужа. – Я полагала…

– Я поступил так, как мы договорились, дорогая. Но господин Холмс все равно решил приехать.

– Странно, госпожа Карстерс, что вы не рады видеть меня, – заметил Холмс. – Тем более что вы обратились ко мне за советом вторично, когда ваша золовка заболела.

– Это было некоторое время назад, господин Холмс. Не хочу показаться грубой, но я давно потеряла надежду на то, что вы способны нам помочь. Человек, который без приглашения проник в этот дом и похитил деньги и драгоценности, мертв. Важно ли нам знать, кто его зарезал? Нет! Мы знаем, что больше он не причинит нам беспокойства, и этого достаточно. Если вы не можете помочь бедной Элизе, вам незачем здесь находиться.

– Мне кажется, что я могу спасти мисс Карстерс. Надеюсь, еще не поздно.

– Спасти от чего?

– От яда.

Кэтрин Карстерс вздрогнула:

– Ее никто не травит. Это исключено. Врачи не знают причину ее заболевания, но в том, что никакого отравления нет, они едины.

– Значит, все они ошибаются. Вы позволите мне сесть? Я должен вам о многом рассказать, и будет удобнее, если все мы сядем.

Госпожа Карстерс одарила его яростным взглядом, но ее супруг на сей раз взял сторону Холмса.

– Я вас выслушаю. Но имейте в виду: если мне покажется, что вы пытаетесь меня обмануть, я попрошу вас уйти.

– Обманывать вас в мои планы не входит, – заверил его Холмс. – Как раз наоборот.

Он сел в дальнее от камина кресло. Я расположился рядом. Господин и госпожа Карстерс вместе сели на диван напротив. Холмс заговорил:

– Вы пришли ко мне на Бейкер-стрит, господин Карстерс, по совету вашего бухгалтера, потому что боялись, что некий человек, с которым вы никогда не встречались, угрожает вашей жизни. В тот вечер, если не ошибаюсь, вы собирались в оперу слушать Вагнера. Но от меня вы ушли достаточно поздно. Видимо, к началу спектакля опоздали.

– Нет, я был в театре вовремя.

– Не важно. В вашем рассказе было много такого, что поразило мое воображение, главным образом странное поведение этого наблюдателя, Килана О’Донахью, если, конечно, это был он. Я был готов поверить, что он приехал за вами в Лондон, отыскал ваш адрес и прибыл в Уимблдон с очевидной целью вас убить. В конце концов, вы – пусть частично – виновны в смерти его брата-близнеца, Рурка О’Донахью, а близнецов всегда связывают крепкие узы. К тому же этот человек уже отомстил Корнелиусу Стилмену, который купил у вас картины, а впоследствии нанял агентов Пинкертона, выследивших в Бостоне «Банду в кепках» и уничтоживших ее градом пуль. Напомните, если не сложно, как звали агента, которого вы наняли?

– Билл Макпарленд.

– Да, конечно. Итак, близнецов связывают прочные узы, и неудивительно, что Килан хотел вас убить. Тогда почему же не убил? Он узнал, где вы живете, почему бы ему не напасть на вас и не всадить в спину нож? Я бы поступил именно так. О том, что он приехал в Англию, никто не знал. И он вполне мог бы отправиться в обратный путь через океан еще до того, как вас довезли бы до морга. Но он поступил ровно наоборот. Он встал напротив вашего дома и надел на голову кепку, прекрасно понимая, что по ней его опознают. Мало того, он появился снова, когда вы и госпожа Карстерс покидали «Савой». Как вы считаете, что было у него на уме? Он словно напрашивался на то, чтобы вы вызвали полицию с целью взять его под стражу.

– Он хотел нас напугать, – предположила госпожа Карстерс.

– Но в третий раз он появился по совсем другому поводу. Он вернулся к вашему дому с запиской, которую вложил в руку вашего мужа. Он предложил встретиться в вашей церкви в полдень.

– А сам не пришел.

– Возможно, приходить на встречу он и не собирался. Наконец, его последнее появление в вашей жизни – он проникает в ваш дом и крадет пятьдесят фунтов и драгоценности из сейфа. Более чем удивительно, вы не находите? Он точно знает, в какое окно влезать, но этого мало – у него есть ключи, которые ваша жена потеряла за несколько месяцев до его появления в Англии. Что и говорить, любопытно. Получается, что его больше интересуют деньги, а не убийство – он ведь был в вашем доме темной ночью. Вполне мог бы подняться наверх и прикончить вас обоих прямо в постели.

– Но я проснулась, потому что услышала его.

– Верно, госпожа Карстерс. К тому времени он уже открыл сейф. Вы, кстати говоря, спите с господином Карстерсом в разных комнатах?

Карстерс вспыхнул:

– Не думаю, что бытовые подробности нашей жизни имеют к делу какое-то отношение.

– По крайней мере, вы этого не отрицаете. Очень хорошо, вернемся к нашему странному и, я бы сказал, нерешительному злоумышленнику. Он убегает и возвращается в частную гостиницу в Бермондси, где остановился. Но дальше события принимают совсем неожиданный оборот – появляется второй злодей, о котором нам вообще ничего не известно, подкарауливает Килана О’Донахью – если опять-таки это он, – наносит ему смертельный удар и забирает не только бывшие при нем деньги, но и вообще все, по чему его можно опознать, за исключением портсигара, от которого, впрочем, нет никакой пользы – на нем стоят инициалы «В. М.».

– Что вы всем этим хотите сказать, господин Холмс? – спросила Кэтрин Карстерс.

– Просто хочу донести до вас то, что лично мне было ясно с самого начала: в этой истории все категорически не стыкуется. Другое дело, если предположить, что интерес к вашему дому стал проявлять вовсе не Килан О’Донахью и этот человек желал пообщаться вовсе не с вашим мужем.

– Это просто смешно. Ведь записку о встрече он передал мужу.

– После чего на место встречи в церковь не пришел. Попробуем поставить себя на место этого загадочного посетителя. Он ищет встречи с кем-то из обитателей вашего дома, и тут не все так просто. Ведь, кроме вас и вашего мужа, есть его сестра, несколько слуг… Господин и госпожа Кирби, Элси и Патрик, помогающий на кухне. Для начала наш гость наблюдает за домом издалека, но в конце концов передает записку, написанную печатными буквами, она не сложена и не убрана в конверт. Он явно не собирается передавать записку через дверь. Но может быть, он надеется увидеть человека, которому эта записка адресована, и просто поднять ее на уровень глаз, чтобы можно было прочитать через окно, скажем, столовой? Нет нужды звонить в звонок. Нет опасности, что записка попадет в чужие руки. Знать о ее содержании будут только два человека, а уж интересующее их дело они обсудят потом. Но господин Карстерс неожиданно вернулся домой раньше, чем ожидалось, за несколько мгновений до того, как наш гость хотел реализовать свой план. Что же делает этот гость? Он поднимает записку вверх и передает ее господину Карстерсу. Он знает, что на него смотрят через окно столовой, и меняет смысл своих действий. Он как бы говорит: «Найди меня, или я обо всем расскажу господину Карстерсу. Я встречусь с ним в церкви. Да где угодно. Ты меня не остановишь». Понятно, что на им же назначенную встречу он не приходит. Зачем? Человека, с которым он хочет поговорить, он уже предупредил.

– Но с кем он хотел поговорить, если не со мной? – воскликнул Карстерс.

– Кто постоянно находился в столовой?

– Моя жена. – Карстерс нахмурился, словно ему очень хотелось сменить тему. – Кто же был этот человек, если не Килан О’Донахью?

– Ответ чрезвычайно прост, господин Карстерс. Это Билл Макпарленд, детектив Пинкертона. Давайте разберемся. Мы знаем, что господин Макпарленд во время перестрелки в Бостоне был ранен, а у человека в гостиничном номере был свежий шрам на правой щеке. Нам также известно, что Макпарленд разругался со своим нанимателем, Корнелиусом Стилменом, – тот отказался выплатить сумму, которую, по мнению Макпарленда, должен был выплатить. Значит, основания для недовольства у Макпарленда были. Далее, его имя. Билл – это ведь сокращенное от Вильяма, а инициалы на портсигаре…

– «В. М.», – подсказал я.

– Именно, Ватсон. Тут все начинает становиться на свои места. Для начала подумаем о судьбе самого Килана О’Донахью. Что вообще нам известно об этом молодом человеке? Ваш рассказ о нем, господин Карстерс, был достаточно обстоятельным, за что я вам благодарен. Вы сказали нам, что Рурк и Килан О’Донахью – близнецы, но Килан был младшим. У каждого на руке татуировка с инициалами брата, что, безусловно, свидетельствовало о необычайной близости их отношений. Килан не носил бороды, был неразговорчив. Ходил в кепке, частично скрывавшей его лицо. Мы знаем, что у него была стройная фигура. Ему одному удалось пролезть через водосток, который вел к реке, и таким образом бежать. Но особенно меня поразила одна упомянутая вами деталь. Вся шайка ютилась в убогом жилище в Саут-Энде – за исключением Килана, у которого было право на собственную комнату. Меня сразу заинтересовало, чем объясняется такая роскошь.

Ответ, разумеется, вполне очевиден, исходя из изложенных мной фактов, и счастлив сказать вам, что они подтверждаются госпожой Кейтлин О’Донахью, которая до сих пор живет на Сэквилл-стрит в Дублине, где у нее прачечная. Сказала она следующее: в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году она родила близнецов, только это были не два брата. Это были брат и сестра. Килан О’Донахью – особа женского пола.

Это откровение было встречено молчанием, самый лучший эпитет для которого – «гробовое». Гнетущая тишина зимнего дня проникла в комнату, и даже пламя, весело сверкавшее в камине, словно затаило дыхание.

– Женского? – Карстерс в изумлении посмотрел на Холмса, и по губам его растеклась болезненная улыбка. – Во главе шайки?

– Ей приходилось скрывать истину, иначе в этой среде она бы просто не выжила, – пояснил Холмс. – Тем более что главарем шайки была не она, а ее брат Рурк. Все факты заставляют сделать именно этот вывод. Другого варианта я не вижу.

– И где же эта… особа?

– Ну это совсем просто, господин Карстерс. Она ваша жена.

Кэтрин Карстерс побледнела, но ничего не сказала. Сидевший рядом с ней Карстерс словно одеревенел. Оба напомнили восковые фигуры, какие мельком попались мне на ярмарке на Джекдо-лейн.

– Вы этого не отрицаете, госпожа Карстерс? – спросил Холмс.

– Конечно отрицаю! В жизни не слышала подобного бреда! – Она повернулась к мужу, в глазах ее вдруг заблестели слезы. – Ты ведь не позволишь ему так со мной говорить, Эдмунд? Это же надо: связать меня с шайкой отпетых бандитов и злодеев!

– Боюсь, госпожа Карстерс, ваши слова останутся без ответа, – заметил Холмс.

Он был прав. С той секунды, как Холмс сделал свое необыкновенное заявление, Карстерс смотрел прямо перед собой с выражением ужаса на лице, и я понял, что где-то в глубине души он знал эту страшную правду, по крайней мере что-то подозревал, и вот наконец эта правда заглянула прямо ему в глаза.

– Прошу тебя, Эдмунд… – Она потянулась к нему, но Карстерс дернулся и отстранился.

– Можно продолжать? – спросил Холмс.

Кэтрин Карстерс хотела что-то сказать, но передумала. Плечи ее опустились, с лица словно сорвали шелковую вуаль. Взгляд ее вдруг стал жестким, лицо перекосилось от не приличествующей английской светской даме ненависти, – видимо, именно это чувство всегда наполняло ее жизненной силой.

– Что ж, говорите, – огрызнулась она. – Выслушаем вас до конца.

– Спасибо. – Холмс продолжил рассказ, время от времени кивая в ее сторону. – После смерти брата и разгрома «Банды в кепках» Кэтрин О’Донахью – именно так ее звали при рождении – оказалась в самом отчаянном положении. Одна, в Америке, ее разыскивает полиция. Она лишилась брата, ближе которого у нее на земле не было человека и которого она, скорее всего, крепко любила. Первой ее мыслью была месть. Корнелиус Стилмен совершил глупость и раструбил о своих подвигах в бостонской прессе. Все еще в мужской одежде, она выследила его и застрелила в саду собственного дома в Провиденсе. Но в газетном объявлении стояла и другая фамилия. Приняв женское обличье, Кэтрин последовала за вторым виновником гибели ее брата на судно «Каталония». Ее план был понятен. Ничего хорошего Америка ей больше не сулила. Пора было возвращаться к семье, в Дублин. Никто бы ее не заподозрил – одинокая женщина пересекает океан в обществе компаньонки. Она взяла с собой деньги, добытые преступным путем. И где-то посреди Атлантики предстала перед Эдмундом Карстерсом. Совершить убийство в океане несложно. Карстерс канет в пучину, и ее брат будет отомщен. – Холмс обратился непосредственно к госпоже Карстерс: – Но что-то заставило вас поменять план. Интересно что?

Женщина пожала плечами:

– Я увидела Эдмунда таким, каким он был на самом деле.

– Я так и предположил. Перед вами был мужчина, совершенно лишенный опыта общения с противоположным полом, если не считать матери и сестры, всегда его подавлявших. Он был нездоров, испуган. Да, это было забавно – прийти ему на помощь, подружиться с ним, а потом и заманить в свои сети. Вам удалось склонить его к женитьбе вопреки желанию его семьи – эта месть была куда слаще той, какую вы готовили поначалу. Быть в близких отношениях с человеком, которого ты люто ненавидишь! Но вы играли роль преданной жены, хотя спать решили в отдельных комнатах, и это облегчало вашу тонкую игру – подозреваю, муж никогда не видел вас без одежды. Ведь на вас татуировка – вот какая незадача! И где-нибудь на пляже вы просто не можете раздеться.

Все бы ничего, но тут объявился Билл Макпарленд из Бостона. Как он вышел на ваш след, как распознал вашу новую личину? Этого нам не узнать, но он был детективом, и хорошим, у него наверняка были свои способы. Возле вашего дома и у «Савоя» он подавал сигналы вовсе не вашему мужу. Он подавал их вам. К этому времени он не жаждал вашего ареста. Он приехал за деньгами, которые недополучил, и желание взять свое, чувство несправедливости, недавняя рана – все это довело его до отчаяния. Вы ведь встретились?

– Да.

– И он потребовал у вас деньги. Заплатите, сколько он попросит, – и ваша тайна останется при вас. Передавая записку вашему мужу, он фактически посылал предупреждение вам. Предать огласке все, что ему известно, он мог в любое время.

– Все так, господин Холмс.

– Это еще не все. Вам надо было что-то дать Макпарленду, чтобы успокоить его, но откуда средства? Поэтому пришлось создать иллюзию ограбления. Ночью вы спустились вниз и подвели его к нужному окну. Потом открыли окно изнутри и позволили ему вскарабкаться в комнату. Отперли сейф ключом, который вы вовсе не теряли. Но и здесь не обошлось без злого умысла. Кроме денег, вы дали ему ожерелье покойной госпожи Карстерс – вы знали, что для мужа это большая ценность, память о матери. Мне кажется, всякий раз, когда возникала возможность досадить мужу, вы хватались за нее со всем рвением.

Макпарленд совершил ошибку. Вы дали ему пятьдесят фунтов, но это был только первый взнос. Он потребовал еще и легкомысленно дал вам адрес гостиницы, где остановился. Возможно, вид утонченной и богатой англичанки сбил его с толку, он забыл, кем вы были не так давно. Ваш муж был в галерее на Элбмарл-стрит. Вы выбрали удобное время, выскользнули из дому, пробрались через заднее окошко в гостиницу. Макпарленда вы ждали в его номере, а когда он вернулся, ударили ножом в шею. Кстати, любопытно узнать – как вы были одеты?

– Как в прежние времена. Дамская юбка с кринолином едва ли была бы уместна.

– Итак, вы заставили Макпарленда замолчать, забрали все, что могло удостоверить его личность, не обратив внимания на портсигар. Теперь никто не мог помешать воплотить ваши планы в жизнь.

– Это еще не все? – прохрипел Карстерс. Кровь отхлынула от его лица, он вот-вот мог потерять сознание.

– Не все, господин Карстерс. – Холмс повернулся к его жене. – Хладнокровный брак, в который вы вступили, был лишь средством для достижения цели. Ваше намерение заключалось в том, чтобы уничтожить семью Эдмунда по одному: сначала мать, потом сестру, а потом и его самого. В итоге вы бы унаследовали все, что принадлежит ему. Дом, деньги, картины – все это перешло бы к вам. Даже трудно вообразить, какая ненависть вами двигала, с каким смаком вы шли к поставленной цели.

– Да, господин Холмс, я получала от всего этого большое удовольствие. Наслаждалась ежеминутно.

– А моя мама? – выдохнул Карстерс.

– Наиболее вероятное объяснение вы предложили с самого начала – газовая горелка в ее спальне погасла, а газ продолжал идти. Но при ближайшем рассмотрении эта версия оказалась несостоятельной. Ведь ваш слуга Кирби сказал, что винит в этой смерти себя, потому что заделал в комнате все щели и отверстия. Ваша мама боялась сквозняков, поэтому сквозняк загасить лампу не мог. У сестры была своя версия. Она считала, что покойная госпожа Карстерс добровольно ушла из жизни, до такой степени ее огорчил ваш брак. Элиза терпеть не может вашу супругу и не желает ей доверять, но и она не догадалась, что произошло на самом деле. А на самом деле Кэтрин Карстерс вошла в спальню и намеренно загасила пламя горелки, оставив пожилую даму на погибель. Есть такой принцип – живых не оставлять. Чтобы собственность досталась ей, умереть должны все.

– А Элиза?

– Ее медленно убивают ядом.

– Но это невозможно, господин Холмс. Я вам говорил…

– Вы говорили, что тщательно проверяете все, что идет ей в пищу, но из этого следует лишь одно: яд ей вводят другим способом. Каким? Во время купания. Ваша сестра настаивает на регулярном купании и пользуется сильными лавандовыми солями. Мы имеем дело с новым способом отравления, и, признаюсь, я никак не думал, что он может оказаться таким действенным. Так или иначе, к солям для купания регулярно добавлялась небольшая доза аконитина. Он проникал в организм вашей сестры через кожу, а также, думаю, через влагу и испарения, которые она не могла не поглощать. Аконитин – это высокотоксичный алкалоид, он растворяется в воде, и большая доза могла бы убить вашу сестру мгновенно. Но мы видим медленное и безжалостное уничтожение. Это поразительный и совершенно новый метод убийства, госпожа Карстерс, он наверняка попадет в преступные анналы. Кстати, вы решились на весьма отважный поступок: навестить моего коллегу, когда я был в тюрьме, хотя вы, естественно, сделали вид, что не знаете об этом. Ваш муж лишний раз убедился в вашей преданности невестке, а на самом деле вы просто смеялись над обоими.

– Дьяволица! – Карстерс в ужасе отшатнулся от жены. – Как ты могла? Как такое вообще возможно?

– Господин Холмс прав, Эдмунд, – ответила та, и я заметил, что голос ее изменился: он стал жестче, заметнее обозначился ирландский акцент. – Я намеревалась свести всех вас в могилу. Сначала твоя мама, потом Элиза. Ты даже представить не можешь, что я готовила для тебя! – Она повернулась к Холмсу. – Что дальше, даровитый господин Холмс? За дверью ждет полицейский? Мне идти наверх и собирать вещи?

– Полицейский действительно ждет, госпожа Карстерс. Но я еще не закончил. – Холмс подтянулся, в его глазах я увидел холод и мстительность, такое выражение на его лице мне было незнакомо. Это был судья, собиравшийся огласить приговор, палач, открывавший дверь в камеру смерти. Казалось, в комнату проникла зимняя стужа. Через месяц Риджуэй-холлу было суждено опустеть, остаться без хозяев – не будет ли натяжкой, если я предположу, что дом уже предчувствовал свою судьбу, уже знал, что ему предстоит запустение? – Есть еще смерть мальчика, Росса, за которую нужно ответить.

Госпожа Карстерс расхохоталась.

– О Россе я не знаю ничего, – сказала она. – До сих пор вы всё говорили верно, господин Холмс. Но Росс – это вы хватили.

– С вами, госпожа Карстерс, разговор окончен, – ответил Холмс и повернулся к ее мужу. – В ночь убийства Росса мое расследование вашего дела приняло неожиданный поворот, господин Карстерс. Да, неожиданный, этим словом я пользуюсь не так часто, потому что привык ожидать всего, чего угодно. В каждом преступлении, какие мне доводилось расследовать, была некая, скажем так, логика повествования – невидимая нить, которую всегда безошибочно определял мой друг доктор Ватсон. Именно поэтому он так блестяще ведет хронику моей работы. Но в этот раз случилось так, что меня увели в сторону. Я расследовал одно дело и вдруг, казалось бы совершенно случайно, перешел на другое. С той минуты, как я приехал в частную гостиницу госпожи Олдмор, бостонское дело «Банды в кепках» для меня прекратилось. Вместо него я пошел по новому следу и столкнулся с преступлением, омерзительнее которого в жизни не встречал.

Услышав это, Карстерс вздрогнул. Жена смотрела на него с любопытством.

– Вернемся к тому вечеру – вы ведь тогда были со мной. Про Росса я знал лишь, что он – один из шайки беспризорников, которую я любовно называю нерегулярными полицейскими частями с Бейкер-стрит. Время от времени я за плату пользуюсь их услугами. Это сотрудничество всегда было вполне безвредным. В данном случае Росс остался нести вахту у гостиницы, а его напарник Виггинс прибежал за мной. Вчетвером – вы, я, Ватсон и Виггинс – поехали в Блэкфрайерс. Росс нас увидел. Я сразу понял, что он охвачен ужасом. Мальчик спросил, кто мы, кто вы. Ватсон попытался его успокоить и назвал вас и даже ваш адрес. Это, боюсь, и привело к смерти Росса. Не стоит себя винить, Ватсон, в этой ошибке в равной степени повинен и я.

Я решил, что Росс испуган чем-то, увиденным в гостинице. Такое предположение было естественным – ведь вскоре выяснилось, что там произошло убийство. Я был уверен, что он видел убийцу и по каким-то своим соображениям решил молчать. Но я ошибся. Мальчик был поражен и ошарашен совсем другим. Его поразило, что он увидел вас, господин Карстерс. Росс решил выяснить, кто вы и где он может вас найти, потому что он вас узнал. Одному богу известно, что вы делали с этим ребенком, я даже не хочу об этом думать. Но вы встречались в «Доме шелка».

Снова повисла зловещая тишина.

– Что такое «Дом шелка»? – спросила Кэтрин Карстерс.

– На этот вопрос я не отвечу, госпожа Карстерс. Мне больше не о чем с вами говорить, но в завершение скажу одно: весь ваш план, все ваше замужество могли сработать только при наличии мужчины определенного сорта. Жена нужна такому мужчине, чтобы досадить собственному семейству и получить определенный статус в обществе, а любовь или привязанность здесь ни при чем. Вы тонко заметили, что поняли, каков он на самом деле. Мне самому в первый же день стало интересно, с кем я имею дело: мне всегда любопытен человек, который говорит, что опаздывает на Вагнера, а Вагнера в этот вечер в городе не дают.

Росс узнал вас, господин Карстерс. Это было худшее из того, что могло случиться, – полагаю, важнейшим правилом в «Доме шелка» была анонимность. Вы появились с нами в ночи, опознали убитого и уехали. Но подлинной жертвой в этой истории был Росс. Он был не по годам взрослым, бедность и отчаяние не могли не привести его на преступный путь. Он уже украл золотые карманные часы у одного из тех, чьей добычей стал. Придя в себя от встречи с вами, он увидел, что тут можно поживиться. Примерно это он и сказал своему другу Виггинсу. Он пришел к вам на следующий день? Пригрозил, что все про вас расскажет, если не раскошелитесь? Или вы сами поспешили к Чарльзу Фицсиммонсу и его головорезам и потребовали от них решительных действий?

– Я ни о чем их не просил, – проскрипел Карстерс, и казалось, что слова с трудом слетают с его губ.

– Вы поехали к Фицсиммонсу и сказали ему, что вас шантажируют. По его указанию вы послали Росса на встречу, где ему должны были заплатить за молчание. Он отправился туда незадолго до того, как мы с Ватсоном приехали в «Мешок с гвоздями». Увы, мы разминулись… и опоздали. Росса ждал не Фицсиммонс, не вы. Его ждали двое убийц, известные как Гендерсон и Брэтби. Они позаботились о том, чтобы Росс вас больше не беспокоил. – Холмс помолчал. – За дерзость Россу пришлось умереть мучительной смертью. На запястье ему повязали белую ленту, чтобы другим несчастным детям ничего подобного не приходило в голову, чтобы было неповадно. Возможно, вы и не просили убить мальчика, господин Карстерс, но знайте: я считаю вас лично ответственным за его смерть. Вы его эксплуатировали. Вы его убили. Вы человек низменный и порочный, каких я на своем веку повидал достаточно.

Холмс поднялся.

– Я ухожу, не вижу смысла здесь задерживаться. Мне вдруг открылось, что в некоторых отношениях ваш брак не такой уж и неуместный. Вы вполне друг другу подходите. У ворот вас обоих ждут полицейские экипажи, но они повезут вас в разные стороны. Вы готовы, Ватсон? Провожать нас не надо.

Эдмунд и Кэтрин Карстерс неподвижно сидели на диване. Они не произнесли ни слова. Но, выходя, я чувствовал спиной их пристальные взгляды.

Послесловие

Я заканчиваю свое повествование с тяжелым сердцем. Пока я писал эту историю, я словно переживал случившееся заново, хотя о каких-то деталях лучше не вспоминать… Но было так приятно снова оказаться рядом с Холмсом, следовать за ним от Уимблдона до Блэкфрайерса, Хэмуорт-Хилла и Холлоуэя, всегда на шаг сзади (во всех смыслах), и наблюдать вблизи за работой этого уникального мозга – какая редкая привилегия! Но сейчас последняя страница все ближе, и душа моя после полета возвращается в комнату, где я пишу эти строки, где на подоконнике цветет аспидистра, а батарея дает чуть больше тепла, чем требуется. У меня немеет рука, все мои воспоминания выплеснулись на эти страницы. Хотелось бы, чтобы мой рассказ продолжался, – едва поставлю последнюю точку, снова окажусь в одиночестве.

Впрочем, грех жаловаться. Мне здесь уютно. Дочери иногда меня навещают и привозят внуков. Одного из них даже окрестили Шерлоком. Его мама решила, что таким образом она воздает должное памяти моего давнего друга, но у самого внука это имя не в почете. Что ж, в конце недели они приедут, я отдам им эту рукопись, скажу, как ее хранить, – и летопись моя будет завершена. Остается только еще раз ее прочитать… Не воспользоваться ли советом сиделки, которая помогала мне сегодня утром?

– Почти закончили, доктор Ватсон? Наверняка кое-какие мелочи надо подчистить. Расставить точки над «и», а потом дать нам всем почитать. Я рассказала про вашу рукопись нашим девицам, они ждут не дождутся!

Кое-что следует добавить.

Чарльз Фицсиммонс – язык не поворачивается сказать «преподобный» – оказался совершенно прав, говоря с нами в тот памятный вечер в «Доме шелка». До суда над ним дело так и не дошло. С другой стороны, из-под стражи его не выпустили, на что он с уверенностью рассчитывал. Видимо, в тюрьме, где он содержался, произошел несчастный случай. Он упал с лестницы и проломил себе череп. Подтолкнули? Весьма возможно, ведь он хвастался, что знает о многих важных людях такое… Если я правильно понял его намек, у него даже были связи с королевской семьей. Знаю, это полный бред, но вспомните Майкрофта Холмса и его из ряда вон выходящий визит на Бейкер-стрит. Из того, что он нам сказал и как себя при этом вел, со всей очевидностью следовало: на него оказали серьезное давление, и… Нет, даже не хочу об этом думать. Фицсиммонс просто лгал. Наверняка хотел прибавить себе веса перед тем, как его арестуют и увезут. Но сколько веревочке ни виться… Скажем так: в правительстве были люди, которые о его деятельности знали, но боялись разоблачить его, не хотели, чтобы разразился скандал, подкрепленный, конечно же, фотографическими уликами. В последующие недели несколько высокопоставленных лиц ушли в отставку, что поразило и встревожило всю страну, – это правда. Все же я сильно надеюсь, что Фицсиммонс не был убит. Конечно, он был настоящим чудовищем, но никакая страна не может взять и отмахнуться от нормы права просто потому, что государству это выгодно. Сейчас, когда мы находимся в состоянии войны, я вижу это еще яснее. Хочу верить, что смерть Фицсиммонса все-таки была несчастным случаем – на радость всех заинтересованных сторон.

Госпожа Фицсиммонс исчезла. Лестрейд сказал мне, что после смерти мужа она сошла с ума и попала в сумасшедший дом на самом севере Англии. Это тоже удобный для всех исход – там она могла говорить что угодно, все равно никто ей не поверит. Насколько я знаю, она все еще коротает свои дни в этой лечебнице.

Эдмунда Карстерса судить не стали. Он уехал из Англии вместе с сестрой, которая хоть и поправилась, но до конца жизни осталась инвалидом. Компания Карстерса и Финча распалась. Кэтрин Карстерс предали суду под ее девичьим именем, признали виновной и приговорили к пожизненному заключению. Ей еще повезло, что ее не повесили. Лорд Рейвеншо заперся в кабинете с револьвером и вышиб себе мозги. Возможно, было еще несколько самоубийств, но лорд Хорас Блэкуотер и доктор Томас Экленд остались безнаказанными. Знаю, к таким вещам надо относиться философски, но меня до сих пор выводит из себя, что они вышли сухими из воды, – ведь как они хотели обойтись с Шерлоком Холмсом!

Еще, разумеется, остается весьма странный господин, который заманил меня к себе и угостил отменным ужином. Холмсу я о нем так и не сказал и вообще никогда о нем не упоминал – сейчас делаю это впервые. За такое долгое молчание многие могут бросить в меня камень, но я дал слово, и, хотя этот человек сам заявил о своей причастности к преступному миру, живущий во мне джентльмен не счел возможным данное слово нарушить. На самом деле я уверен, что это был не кто иной, как профессор Джеймс Мориарти, которому вскоре было суждено сыграть весьма весомую роль в наших судьбах… Видимо, делать вид, что я никогда не встречался с этим человеком, меня заставил дьявол. Холмс подробно рассказывал о докторе Мориарти незадолго до того, как мы отправились к Рейхенбахскому водопаду, и даже тогда я был уверен, что потчевал меня ужином именно он. Я часто размышлял над этой особенностью натуры Мориарти. Холмс говорил об этом «злом гении» и о бесчисленных преступлениях, к которым он имел отношение, с почтительным ужасом. При этом Холмс восхищался его интеллектом и благородной готовностью «играть по правилам». Я и по сей день считаю, что Мориарти искренне хотел помочь Холмсу, хотел, чтобы «Дом шелка» закрыли. Будучи преступником, он знал о его существовании, но не считал себя вправе действовать самостоятельно – такой поступок противоречил бы преступному кодексу чести. Однако «Дом шелка» был ему не по нутру, и он послал Холмсу белую ленту, а мне передал ключ от тюремной камеры, надеясь, что его противник выполнит эту работу за него. Собственно, это и произошло, хотя, насколько я знаю, благодарственную записку Мориарти не прислал.

В Рождество я Холмса не видел, потому что был дома с моей Мэри, чье здоровье меня последнее время сильно беспокоило. Но в январе она на несколько дней уехала погостить к друзьям в Лондон, и по ее предложению я еще раз вернулся в свое старое жилище – посмотреть, как Холмс восстанавливает силы после нашего приключения. Именно в эти дни произошло событие, о котором я собираюсь написать напоследок.

Холмса оправдали по всем пунктам, и все записи о выдвинутых в его адрес обвинениях были уничтожены. Но я бы не сказал, что на душе у него стало легче. Ему не сиделось на месте, он был раздражен и частенько поглядывал на каминную полку, и без всякой дедукции было понятно, что его тянет к жидкому кокаину – самая прискорбная из его привычек. Занимайся он расследованием какого-то дела, все было бы проще, но дела не было. Я часто замечал, что именно в праздные дни, когда его энергия не была направлена на разгадку некой неразрешимой тайны, он терял сосредоточенность и погружался во мрак депрессии. Но на сей раз, как я понял, его мучило нечто конкретное. О «Доме шелка» или о чем-то с ним связанном Холмс не говорил, но однажды за утренней газетой обратил мое внимание на статейку о закрытии мужской школы «Чорли Гранж».

– Этого мало, – пробормотал он. Смяв газету двумя руками, он отбросил ее в сторону и добавил: – Несчастный Росс!

Эта деталь, равно как и некоторые другие – например, он обронил, что едва ли впредь обратится к помощи «нерегулярных частей с Бейкер-стрит», – говорила о том, что он продолжал, пусть частично, винить себя в смерти мальчика и сцена, свидетелями которой мы стали той ночью в Хэмуорт-Хилле, легла на его совесть тяжелым бременем. Мало кто лучше Холмса знал, что такое зло, но иногда оно проявляет себя так, что не дай бог… И Холмс не мог полностью насладиться своей победой, не мог забыть, по каким темным закоулкам пришлось к ней идти. Я вполне его понимал. Меня и самого по ночам мучили кошмары. Но мне надо было заботиться о Мэри, я не хотел оставлять врачебную практику. Холмс замкнулся в себе, оказался в плену воспоминаний, от которых предпочел бы освободиться.

Как-то вечером после совместной трапезы он вдруг заявил, что намерен выйти из дому. Снег пока поутих, на январских улицах было скользко, как и в декабре, и желания совершать позднюю прогулку у меня не было, однако я спросил Холмса, не составить ли ему компанию.

– Нет, Ватсон, не надо. Это очень любезно с вашей стороны, но я прогуляюсь один.

– Куда вы собрались на ночь глядя, Холмс? Посидим у камина, выпьем виски с содовой. Все ваши дела наверняка могут подождать до утра.

– Ватсон, вы друг, каких не сыскать, и я знаю, что мое общество не из самых приятных. Но мне нужно некоторое время побыть одному. Завтра мы встретимся за утренней трапезой – обещаю, настроение у меня будет получше.

Действительно, за завтраком он был в хорошем расположении духа. Мы провели приятный день в обществе друг друга, посетили Британский музей, отобедали у Симпсона, и только после возвращения я прочитал в газетах о большом пожаре в Хэмуорт-Хилле. Здание, когда-то занимаемое благотворительной школой, огонь сровнял с землей, сполохи пламени были видны даже в Уэмбли. Я ничего не сказал Холмсу, ни о чем его не спросил. Промолчал и о том, что от его пальто, висевшего на обычном месте, сильно пахло гарью. Вечером Холмс впервые за долгое время взял свою «страдивари». Мы сидели по обе стороны очага, и я с наслаждением слушал парившую в воздухе мелодию.

Я слышу ее и сейчас. Я откладываю перо, ложусь в постель и знаю, что смычок продолжает двигаться по струнам и музыка уносится в ночное небо. Она звучит где-то далеко, ее почти не слышно, но она со мной! Пиццикато. Потом тремоло. Манеру исполнения трудно не узнать. Это играет Шерлок Холмс. Надеюсь, он играет для меня…

Мориарти

Моему другу Мэтью Маршу

и в память о Генри Марше,

1982–2012

Из лондонской газеты «Таймс», 24 апреля 1891 года

ТРУП В ХАЙГЕЙТЕ

Полиция не дает объяснений по поводу особо зверского убийства, совершенного на Мертон-лейн, в обычно тихом и спокойном районе Хайгейта. Покойный, мужчина лет двадцати пяти, был убит выстрелом в голову, но особый интерес у полиции вызвал тот факт, что его руки до наступления смерти были связаны. Ведущий следствие инспектор Лестрейд склонен полагать, что эта ужасная смерть – разновидность казни и может иметь отношение к недавним беспорядкам на улицах Лондона. Жертвой, по словам Лестрейда, стал некий Джонатан Пилгрим, американец, который остановился в частном клубе в Мейфэре и, видимо, приехал в английскую столицу по делам. Скотленд-Ярд связался с американским посольством, но пока выяснить адрес убитого и найти его родственников не удалось. Следствие продолжается.

Глава 1

Рейхенбахский водопад

Кто-нибудь верит в историю у Рейхенбахского водопада? Сколько о ней было написано! Но, как мне кажется, во всех случаях отсутствовала одна важная составляющая – конечно же, истина. Взять, к примеру, «Журналь де Женев» и «Рейтер». Их материал я прочитал от корки до корки – нелегкий труд, потому что и там и там изложение до боли сухое, как и в большинстве европейских публикаций, словно новости они пишут по обязанности, а читатели никого не интересуют. Что же я узнал из этих сообщений? Что Шерлок Холмс и его заклятый враг профессор Джеймс Мориарти встретились – и оба нашли свою смерть. С тем же успехом речь могла идти о столкновении двух машин на дороге – столько страсти вложили в свою прозу эти два уважаемых печатных органа. Даже от заголовков разило скукой.

Но более всего меня озадачивает то, как описал эти события доктор Джон Ватсон. Его подробный рассказ об этой истории опубликован в журнале «Стрэнд мэгэзин»: с той минуты, когда вечером 24 апреля 1891 года кто-то постучал в дверь его врачебного кабинета и до завершения его поездки в Швейцарию. Я в восхищении снимаю шляпу перед мастерством хроникера, описавшего приключения, подвиги, быт и каждодневные действия великого детектива. Сидя за своей улучшенной моделью пишущей машинки «Ремингтон номер 2» (естественно, американское изобретение) и начиная этот грандиозный труд, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что мне едва ли удастся соперничать с доктором Ватсоном в точности и увлекательности изложения, чему он остался верен до самого конца. В то же время я спрашиваю себя: как он мог до такой степени все исказить? Ведь в этом деле столько очевидных нестыковок, что на них обратил бы внимание самый безмозглый комиссар полиции! Роберт Пинкертон говорил, что ложь – это как дохлый койот. Падаль – чем дольше лежит, тем больше смердит. И он бы наверняка сказал: от истории с Рейхенбахским водопадом за милю разит дерьмом.

Прошу простить, если вам кажется, что я слегка перегибаю палку, но мой рассказ – вот это повествование – начинается именно с Рейхенбаха, и все последующее описание едва ли покажется связным, если не изучить факты, причем самым внимательным образом. Следующий вопрос: а кто, собственно говоря, я такой? Вы же должны знать, в чьей компании оказались. Позвольте сказать вам, что меня зовут Фредерик Чейз, я старший следователь детективного агентства Пинкертона в Нью-Йорке, в Европе оказался в первый и, вероятнее всего, последний раз в жизни. Внешность? Вообще говоря, человеку трудно описать себя самого, но скажу откровенно: красавцем себя никогда не считал. Волосы черные, глаза карие, совершенно заурядного оттенка. Худощав, за сорок, достаточно нахлебался за свою нелегкую жизнь. Холост, о чем, к сожалению, можно судить по моему гардеробу, местами заметно обветшавшему. Если в комнате соберется дюжина мужчин, я открою рот в последнюю очередь. Уж такой я человек.

Я оказался в Рейхенбахе через пять дней после столкновения, которое стало известно миру как «Последнее дело Холмса». Ничего «последнего», как нам теперь известно, в этом деле не было, и на многие вопросы только предстоит дать ответ.

Итак, начнем с самого начала.

Шерлок Холмс, самый выдающийся на нашей планете детектив-консультант, бежит из Англии, потому что опасается за свою жизнь. Доктор Ватсон, который знает этого человека лучше, чем кто-либо, и который не позволит сказать дурного слова в его адрес, вынужден признать: Холмс в это время далек от своей лучшей формы, крайне измотан из-за сложного положения, в котором оказался и на которое никак не может повлиять. Стоит ли его за это винить? За одно утро на него напали как минимум трижды. Сначала на Уэлбек-стрит мимо него пронесся и чуть не сбил запряженный парой лошадей фургон. Потом его едва не ударил по голове упавший или брошенный с крыши кирпич на Вир-стрит. А прямо у входа в жилище Ватсона его караулил какой-то вооруженный дубинкой и готовый пустить ее в ход ражий детина. Разве удивительно, что Холмс решил бежать из страны?

Да, удивительно. Других вариантов тоже хватало, и я просто не могу представить, что было у мистера Холмса на уме, как при чтении рассказов о его приключениях я никогда не мог угадать, чем кончится та или иная история, какой бы эта концовка ни оказалась. Во-первых, с чего бы он взял, что на континенте он будет в большей безопасности, чем в непосредственной близости от своего дома? Лондон – это сплетенный из человеческих жизней густой клубок, город, который Холмс знает изнутри, где у него, по собственному признанию, есть много комнат («пять небольших пристанищ», по словам Ватсона) в разных частях Лондона, и адреса известны только ему.

Он мог изменить внешний облик. Собственно, он и так его изменил. На следующий день, когда Ватсон появляется на вокзале Виктория, он замечает пожилого итальянского священника, который беседует с носильщиком. Потом священник входит в вагон и садится рядом с Ватсоном, между ними завязывается разговор, и только через несколько минут Ватсон понимает: рядом с ним его друг. Холмс выглядит настолько убедительно, что вполне мог бы следующие три года играть роль католического священника и никто ничего бы не заподозрил. Он мог бы легко обосноваться в итальянском монастыре. Падре Шерлок… Это бы выбило его врагов из седла. Вполне возможно, его бы оставили в покое и позволили найти время для других увлечений, например для разведения пчел.

Но Холмс срывается с места и отправляется в путешествие, которое никак нельзя назвать продуманным, и просит Ватсона составить ему компанию. Зачем? Даже самый безмозглый преступник сообразит: куда поедет один, туда, скорее всего, поедет и другой. Не будем забывать, что в нашем случае речь идет о преступнике отнюдь не рядовом, это мастер своего ремесла, которого сам Холмс страшится и которым в то же время восхищается. Я не допускаю и мысли о том, что он мог недооценить Мориарти. Здравый смысл подсказывает мне: его намерения были иными.

Вот маршрут Шерлока Холмса: Кентербери, Ньюхейвен, Брюссель, Страсбург, и на всем этом пути за ним идет слежка. В Страсбурге он получает уведомительную телеграмму от лондонской полиции: вся шайка Мориарти обезврежена. Но эта информация оказывается ложной. Одной ключевой фигуре удалось проскользнуть сквозь расставленные сети, впрочем этот образ едва ли следует признать верным: такая крупная и жирная рыба, как полковник Себастьян Моран, к этим сетям даже не приближалась.

Кстати говоря, полковник Моран, лучший снайпер Европы, агентству Пинкертона был хорошо известен. К концу карьеры его знали все правоохранительные службы планеты. Когда-то он прославился тем, что за одну неделю в Раджастане пристрелил одиннадцать тигров – этот результат вызвал зависть у других охотников и ненависть у членов Королевского географического общества. Холмс называл его вторым самым опасным человеком в Лондоне, тем более что побудительным мотивом для него были исключительно деньги. К примеру, он убил выстрелом в голову весьма почтенную вдову миссис Абигайль Стюарт, когда та играла в бридж в гостинице «Лодер», лишь по одной причине: чтобы оплатить свои карточные долги в игорном клубе «Багатель». Любопытно, что, когда Холмс читал телеграмму от лондонской полиции, Моран находился от него в какой-нибудь сотне ярдов, мирно попивая травяной чай на гостиничной террасе. Что ж, этим двоим вскоре предстояло встретиться.

Из Страсбурга Холмс перебирается в Женеву и неделю путешествует по заснеженным холмам и симпатичным деревушкам в долине Роны. Эту интерлюдию Ватсон характеризует словом «наслаждение» – с моей точки зрения, это слово вряд ли уместно в сложившихся обстоятельствах, и нам остается только восхищаться тем, как эти два близких друга получают удовольствие от общения даже в столь нелегкий час. Холмс все еще опасается за собственную жизнь, к тому же опять едва не становится жертвой несчастного случая. Он идет по тропинке вдоль озера Добензее, любуясь безмятежной стальной гладью воды, – и вдруг с горы над его головой срывается валун. Местный гид уверяет его, что подобное в здешних краях случается, и я склонен ему поверить. Я ознакомился с картами, проверил расстояния и пришел к выводу: враг Холмса его заметно опередил и уже ждет его прибытия. Так или иначе, Холмс убежден, что на него совершено очередное нападение, и проводит остаток дня в состоянии крайнего возбуждения.

Наконец, он добирается до деревни Майринген на реке Аар и вместе с Ватсоном останавливается в «Энглишер хоф», небольшой гостинице, хозяин которой – бывший официант гостиницы «Гросвенор» в Лондоне. Именно этот человек, Петер Штайлер, предлагает Холмсу посетить Рейхенбахский водопад, и некоторое время швейцарская полиция подозревает его в том, что он подкуплен Мориарти, – это сразу позволяет нам сделать вывод об уровне следственной работы швейцарской полиции. Скорее всего, они получили категорическое распоряжение: найти снежинку в альпийском леднике. Я остановился в этой гостинице и лично разговаривал со Штайлером. Сказать, что он ни в чем не виноват, – мало. Это простолюдин, чьи интересы ограничены горшками и сковородками (по сути, хозяйкой гостиницы была его жена). Пока весь мир не постучал к нему в дверь, Штайлер и понятия не имел, кем был его знаменитый гость, и на известие о смерти Холмса отреагировал весьма своеобразно: а не назвать ли в его честь их фирменное фондю?

Разумеется, он посоветовал Холмсу сходить на Рейхенбахский водопад. Было бы странно, если бы такого совета не последовало. Этот водопад давно известен туристам и любителям романтических приключений. В летние месяцы вдоль поросшей мхом тропинки там и сям можно увидеть с полдюжины художников, пытающихся запечатлеть талые воды ледника Розенлау, которые обрушиваются в каньон с высоты трехсот футов. Но эти попытки не приносят успеха. В этом мрачном месте ты чувствуешь присутствие неких сверхъестественных сил, перед которыми робеют пастель и масляные краски художников, за исключением разве что самых великих. В Нью-Йорке я видел работы Чарльза Парсонса и Эмануэля Лойце – может, они и смогли бы с этими силами справиться. Казалось, ты присутствуешь при конце света… эдакий вечный апокалипсис: грохочет вода, паровой завесой поднимаются брызги, птицы в испуге улетают прочь, вязнут в тумане лучи солнца. Скалы, что берут в кольцо этот яростный шквал, искромсаны, обветрены и несут на себе печать столетий. Некоторая любовь Шерлока Холмса к мелодраме здесь проявила себя в полной мере. Где, как не здесь, сыграть финальную сцену, да еще такую, которая, подобно самому водопаду, будет эхом вибрировать в грядущих веках.

Дальше начинаются странности.

Какое-то время Холмс и Ватсон стоят, глядя на удивительное явление природы, и уже собираются продолжить путь, но тут их удивляет своим появлением пухленький блондин лет четырнадцати от роду. Их удивление понятно. На парнишке – традиционный швейцарский костюм, плотно облегающие брюки убраны в гетры, доходящие почти до колен, белая рубашка, свободного покроя красный жилет. Обо всем этом написали многие (включая Ватсона), но даже притом, что я плохо разбираюсь в тонкостях жизни на европейском континенте, такой наряд мне кажется слегка нелепым. Все-таки это Швейцария, а не водевиль в королевском театре. По-моему, парнишка перестарался.

Как бы то ни было, он утверждает, что пришел из «Энглишер хоф». Там заболела женщина и по какой-то причине не хочет, чтобы ее осматривал швейцарский доктор. Так говорит этот мальчик. Как бы вы поступили на месте Ватсона? Отказались бы верить в эту маловероятную историю и никуда не пошли или оставили своего друга – в самый неподходящий момент, да еще и в месте, которое наводит ужас само по себе? О швейцарском подростке, кстати говоря, никто ничего больше не писал – хотя нам с вами вскоре предстоит с ним встретиться. Ватсон высказывает предположение, что мальчик работает на Мориарти, но больше нигде о нем не вспоминает. Сам же Ватсон снимается с места, чтобы быстро оказать помощь несуществующему пациенту, – поступок великодушный, но необдуманный до крайности.

Прежде чем Холмс объявится снова, пройдут три года – для нашего повествования важно помнить, что в общем и целом все эти годы считалось, что Холмс мертв. И лишь много времени спустя он даст объяснение случившемуся (о чем рассказывает Ватсон в «Пустом доме»), и хотя по долгу службы мне довелось прочитать много объяснительных записок, они редко содержали в себе такое нагромождение невероятных совпадений. Однако таково изложение Холмса, и, видимо, мы должны принять его на веру.

Итак, Холмс утверждает: едва Ватсон ушел, на узкой тропке, огибающей водопад, появился профессор Джеймс Мориарти. Эта тропка резко обрывается, и версия о том, что Холмс пытался спастись бегством, не выдерживает критики… Тем более что – отдадим Холмсу должное – такое вряд ли пришло бы ему в голову. Этот человек всегда смотрел опасности в лицо, будь то ядовитая змея, жуткая отрава, способная лишить тебя рассудка, или чудовищная псина, которую спустили с поводка на болотах. Говоря откровенно, многие поступки Холмса приводили меня в замешательство, но бегство в их число не входило никогда.

Мужчины обмениваются репликами. Холмс просит разрешения оставить записку для своего старого друга, и профессор Мориарти соглашается. Этот факт можно считать достоверным – предсмертная записка Холмса является одним из самых ценных экспонатов читального зала Британской библиотеки в Лондоне, где я видел ее собственными глазами. Но после того, как правила хорошего тона были соблюдены, мужчины кинулись друг на друга, и это была скорее не драка, а совместный акт самоубийства: каждый был полон решимости увлечь другого в бурлящую водную стихию. Возможно, так оно и было. Тем не менее у Холмса в запасе оказалось секретное оружие. Он владеет приемами баритсу. Я никогда не сталкивался с этой разновидностью боевых единоборств, но знаю, что это изобретение британского инженера, оно объединяет в себе элементы бокса и джиу-джитсу. И вот Холмс это оружие применяет.

Мориарти такого не ожидал. Поступательная сила выбрасывает его за край обрыва, и с жутким криком он летит в бездну. Холмс видит, как он ударяется о скалу и исчезает в бурных водах. Сам Холмс цел и невредим. Простите, но не кажется ли вам, что в этой схватке есть нечто, вызывающее недоверие? Задайте себе вопрос: а зачем вообще Мориарти понадобилась эта дуэль? Благородное геройство в духе стародавних времен – вещь замечательная (хотя я еще не встречал преступника, наделенного этим качеством), но ради какой цели ему надо было подвергать себя такой опасности? Ведь он вполне мог бы достать пистолет и расстрелять противника в упор?

Допустим, это странно, но дальнейшее поведение Холмса уже просто необъяснимо. Недолго думая, он решает использовать происшедшее для имитации собственной смерти. Он взбирается на скалу позади тропинки и прячется там вплоть до возвращения Ватсона. Понятно, что так не будет отпечатков второй пары ног, которые могли бы навести на мысль о том, что Холмс выжил. Но какой в этом смысл? Профессор Мориарти мертв, британская полиция объявила, что все члены его шайки арестованы, – почему же он продолжает считать, что ему угрожает опасность? В чем тут его выгода? Лично я на месте Холмса поспешил бы вернуться в «Энглишер хоф», чтобы съесть там сочный венский шницель и отпраздновать победу бокалом невшательского вина.

Появляется доктор Ватсон, а с ним – несколько мужчин из гостиницы и местный полицейский по имени Гесснер. Холмс их видит, но не обнаруживает себя, хотя прекрасно понимает, в какое состояние повергает своего самого верного друга. Они находят письмо. Читают его, понимают, что делать здесь больше нечего, и дружно уходят. Холмс начинает спускаться со скалы, и тут события приобретают еще один неожиданный и совершенно необъяснимый оборот. Оказывается, профессор Мориарти приехал на Рейхенбахский водопад не один. Холмс слезает по скале – что не просто само по себе, – и вдруг откуда ни возьмись появляется человек и пытается сшибить Холмса с его насеста, осыпая градом камней. Этот человек – полковник Себастьян Моран.

Но какого дьявола он здесь делает? Он был свидетелем схватки между Холмсом и Мориарти? Но тогда почему не попытался помочь своему? И где его знаменитое ружье? Или величайший в мире снайпер случайно оставил его в поезде? Ни Холмс, ни Ватсон, да вообще никто не дал разумного ответа на вопросы, которые даже сейчас, когда я стучу по клавишам моей машинки, кажутся неизбежными. И, начав их задавать, я уже не могу остановиться. Я словно уношу ноги от преследователей, моя коляска мчит во весь опор по Пятой авеню, не тормозя на перекрестках.

Это почти все, что нам известно об истории у Рейхенбахского водопада. А теперь пришло время моего рассказа, он начинается через неделю после описанных событий, когда три человека собрались в усыпальнице церкви Святого Михаила в Майрингене. Один из них – детектив-инспектор из Скотленд-Ярда, знаменитой штаб-квартиры британской полиции. Его зовут Этелни Джонс. Второй – я.

Третий человек высок ростом, худощав, у него выпуклый лоб и запавшие глаза, которые, наверное, взирали на мир с холодной злобой и коварством – когда в них теплилась жизнь. Но сейчас эти глаза остекленели, угасли. На нем костюм с воротником-стойкой и длинный сюртук. Человека этого выловили в Рейхенбахском ручье, на некотором удалении от водопада. Левая нога сломана, на плече и голове другие серьезные раны, но причина смерти – утопление. Руки скрещены на груди, местный полицейский нацепил на кисть бирку. На ней написано имя: Джеймс Мориарти.

Именно из-за него я проделал долгий путь до Швейцарии. Судя по всему, я опоздал.

Глава 2

Инспектор Этелни Джонс

– Вы уверены, что это именно он?

– Лично я – абсолютно, мистер Чейз. Но отложим в сторону мои личные убеждения и рассмотрим доказательства. Его внешний облик и обстоятельства, при которых он здесь оказался, вполне соответствуют имеющимся в нашем распоряжении фактам. И если это не Мориарти, мы обязаны спросить себя, кто же это, каким образом он умер и где же тогда сам Мориарти.

– Найдено только одно тело.

– Да. Бедный мистер Холмс… Лишиться права быть похороненным по-христиански, уйти в мир иной в сопровождении близких… Но одно можно сказать наверняка. Имя его будет жить. И в этом – утешение.

Этот разговор происходил в промозглом и мрачном церковном подвале, куда не доходили тепло и свежесть этого весеннего дня. Инспектор Джонс стоял рядом со мной, склонившись над утопленником и крепко сцепив руки за спиной, словно боялся подхватить какую-нибудь заразу. Его темно-серые глаза внимательно оглядели труп сверху донизу и остановились на ногах, одна из которых потеряла ботинок. Судя по всему, Мориарти отдавал предпочтение вышитым шелковым носкам.

Мы встретились недавно, в полицейском участке Майрингена. Я был искренне удивлен: зачем крошечной деревушке, застрявшей посреди Швейцарских Альп, где пасутся козлы и произрастают лютики, свой полицейский участок? Но, как я уже говорил, деревушка эта – туристическая достопримечательность, сюда недавно подвели железнодорожную ветку, и, видимо, число путешественников в этих краях постоянно растет. Дежурных в участке было двое, оба в темно-синей форме, они стояли за деревянной стойкой, делившей переднюю комнату на части. Одним из них был злополучный сержант Гесснер, которого вызвали на водопад, и я сразу понял, что он с большей радостью занимался бы потерянными паспортами, железнодорожными билетами, дорожными указателями… чем угодно, но никак не таким серьезным делом, как убийство.

На моем языке они почти не говорили, и мне пришлось объясняться с помощью снимков и заголовков из английской газеты, которую я захватил с собой именно для этой цели. Я сказал: из воды в низовьях Рейхенбахского водопада вытащили тело – могу ли я на него посмотреть? Но эти швейцарские полицейские наотрез мне отказали – так часто поступают люди в форме, наделенные ограниченной властью. Перебивая друг друга и вовсю размахивая руками, они дали мне понять, что ждут какого-то старшего по званию, который едет из самой Англии, и все решения будет принимать он. Я сказал, что проделал куда более долгий путь, что прибыл по очень серьезному делу, – но их это не интересовало. Извините, майн херр. Мы ничем не можем помочь.

Я достал часы и взглянул на них – уже одиннадцать, половина утра прошла впустую, неужели ждать придется все утро? Но в эту минуту входная дверь открылась, шеей я почувствовал легкий ветерок, обернулся – и в дверном проеме увидел мужской силуэт на фоне утреннего света. Не говоря ни слова, человек вошел в комнату, и я увидел, что он чуть моложе меня, ближе к сорока, темные волосы гладко зачесаны на лоб, спокойные серые глаза внимательно изучают все, что попадает в поле зрения. Что-то в этом человеке заставляло относиться к нему серьезно. Когда такой входит в комнату, его приход не остается незамеченным. На нем был коричневый повседневный костюм и расстегнутое, свободно висевшее на плечах светлое пальто. Было заметно, что недавно он серьезно переболел и сбавил в весе. Одежда была чуть велика ему, бледное лицо осунулось. Он опирался на палку из розового дерева со странной и изысканной серебряной ручкой. Он подошел к стойке и в поисках опоры облокотился на нее.

– Können Sie mir helfen? – спросил он. По-немецки он говорил без труда, но совершенно не следил за акцентом, словно слова были ему хорошо известны, но он никогда не слышал, как они звучат. – Ich bin Inspector Athelney Jones von Scotland Yard[3].

Он окинул меня коротким взглядом, отметил для себя мое присутствие и как бы отложил этот факт в папку для дальнейшего пользования, в остальном оставив меня без внимания. Однако, услышав его имя, полицейские сразу встрепенулись.

– Джонс. Инспектор Джонс, – затараторили они.

Он достал свое рекомендательное письмо, которое они приняли, раскланиваясь и улыбаясь, попросили его немного подождать – им нужно зарегистрировать его приезд в журнале, – удалились в заднюю комнату и оставили нас вдвоем.

Игнорировать друг друга было невозможно, и первым нарушил молчание он, переведя мне то, что недавно сказал полицейским.

– Меня зовут Этелни Джонс, – представился он.

– Я понял, что вы из Скотленд-Ярда?

– Совершенно точно.

– А я Фредерик Чейз.

Мы обменялись рукопожатием. К моему удивлению, его пальцы оказались какими-то обмякшими, словно едва болтались на кисти.

– Красивое местечко, – продолжил он. – В Швейцарии мне бывать не доводилось. Я вообще за границей всего третий раз. – Он мимоходом оглядел мой квадратный чемодан – поскольку я нигде не остановился, пришлось принести его с собой. – Только что приехали?

– Час назад, – сказал я. – Полагаю, мы с вами ехали одним поездом.

– А цель приезда?..

Я помедлил с ответом. Для выполнения задачи, которая привела меня в Майринген, помощь офицера британской полиции весьма важна, в то же время опережать события мне не хотелось. В Америке конфликты между агентством Пинкертона и официальными государственными службами случались нередко. Скорее всего, в Европе то же самое.

– Я здесь по частному делу… – заговорил я.

Эту реплику он встретил улыбкой, хотя в глазах, как мне показалось, мелькнула досада.

– Тогда, мистер Чейз, если позволите, я отвечу сам, – предложил он. На минуту он задумался. – Вы представляете агентство Пинкертона из Нью-Йорка, на прошлой неделе вы отправились в Англию в надежде выйти на след профессора Джеймса Мориарти. Он получил некое важное для вас сообщение, которое вы и надеялись у него найти. Известие о его смерти вас потрясло, и вы приехали прямо сюда. Кстати, я вижу, что вы невысокого мнения о швейцарской полиции…

– Погодите! – воскликнул я и вскинул руку. – Остановитесь! Вы за мной шпионите, инспектор Джонс? Вы разговаривали с моим начальством? Британская полиция действует за моей спиной и вмешивается в мои дела – это никуда не годится…

– Можете не беспокоиться, – произнес в ответ Джонс все с той же странной улыбкой. – Все, что я вам сказал, – это результат моих наблюдений за вами здесь, в этой комнате. Если желаете, могу кое-что добавить…

– Что ж, давайте.

– Вы живете в старом доме, на третьем или четвертом этаже. Вам кажется, что ваша компания могла бы делать для вас больше, ведь вы там один из лучших следователей. Вы не женаты. К сожалению, путешествие через океан не доставило вам большого удовольствия, и не только потому, что погода на второй или третий день пути была ужасной. Вы считаете, что вся ваша поездка – пустая затея. Надеюсь, впрочем, что это не так.

Он замолчал, а я уставился на него, будто увидел впервые.

– Почти все, что вы сказали, – правда, – проскрипел я. – Но как, черт возьми, вам это удалось? Не представляю и с интересом выслушаю ваши объяснения.

– Все очень просто, – ответил он. – Я бы даже сказал, элементарно. – Последнее слово он выделил, будто оно имело какой-то особый смысл.

– Легко вам так говорить. – Я глянул на дверь, отделявшую нас от двух швейцарских представителей власти. Сержант Гесснер разговаривал по телефону. Я слышал через дверь его отрывистые реплики. – Прошу вас, инспектор Джонс, расскажите, откуда вы все это взяли?

– Пожалуйста. Но хочу предупредить: после объяснения все это вам покажется до боли очевидным. – Он перенес вес тела на палку, пытаясь выбрать позу поудобнее. – Что вы американец, ясно по тому, как вы говорите и как одеты. В частности, ваш полосатый жилет с четырьмя карманами в Лондоне так просто не найдешь. Я обратил внимание на вашу манеру выражаться. Вы только что сказали «полагаю», тогда как любой англичанин скажет «думаю». Я не большой мастер определять район по акценту, но, по-моему, вы с Восточного побережья.

– Родом я из Бостона, – подтвердил я. – А сейчас живу и работаю в Нью-Йорке. Пожалуйста, продолжайте!

– Когда я вошел, вы смотрели на часы, и, хотя частично они были прикрыты вашими пальцами, я совершенно четко увидел на корпусе гравировку: глаз, а под ним слова: «Мы никогда не спим». Разумеется, это символ детективного агентства Пинкертона с головным подразделением, если не ошибаюсь, в Нью-Йорке. Вы прибыли именно оттуда – об этом говорит наклейка нью-йоркского порта на вашем чемодане. – Он еще раз глянул на мой чемодан, который я поставил под фотографией какого-то хмурого типа, видимо местного забулдыги. – Что касается вашего презрительного отношения к швейцарской полиции – с какой еще стати вам смотреть на свои часы, когда вон на стене висит прекрасно работающий часовой механизм? Понятно, что особой помощи местная полиция вам не оказала.

– Опять все верно, сэр. Но откуда вам известно, что меня интересует профессор Мориарти?

– Что еще могло заставить вас приехать в Майринген? Готов биться об заклад – до событий прошлой недели вы об этой богом забытой деревушке и слыхом не слыхивали.

– Но меня мог интересовать и Шерлок Холмс.

– Тогда вы наверняка остались бы в Лондоне и начали свое расследование с Бейкер-стрит. Здесь нет ничего, кроме трупа, и, кто бы он ни был, это, безусловно, не Холмс. Нет. Из Нью-Йорка вы, скорее всего, прибыли в Саутгемптон – это подтверждает экземпляр «Гэмпширского эха», торчащий из правого кармана вашего пиджака. На газете стоит дата: девятое мая, из чего следует, что вы купили ее прямо в порту и были вынуждены сразу отправиться на континент. Что же вы там такого вычитали, почему помчались сюда? Установлена телефонная связь между Лондоном и Парижем? Отменили плату за учебу в начальной школе? Не думаю. Конечно же, вы прочитали о Мориарти. – Он улыбнулся. – Странно, что я раньше вас не заметил. Вы же сами сказали, что мы наверняка приехали сюда одним поездом.

– Вы упомянули какое-то сообщение.

– Сам он вам ничего уже не скажет: он мертв. Едва ли вы можете его опознать: в лицо его почти никто не знает. Поэтому вас, должно быть, интересует то, что могло быть у него при себе, это вы и хотите найти – письмо или какой-то сверток из Америки. Возможно, именно это вы обсуждали с полицией, когда появился я.

– Я просил у них разрешить мне осмотреть тело.

– Могу добавить кое-что еще.

– Насчет путешествия через океан?

– Вам пришлось делить каюту с курильщиком.

– Откуда вы знаете?

– Ваши ногти и зубы позволяют предположить, что вы не курите, но от вас до сих пор сильно пахнет табаком. Это значит, что хотя начальство и отобрало вас для этой работы – все-таки вас отправили в далекое путешествие, – но оплатить вам отдельную каюту оно не захотело. Едва ли плавание с курильщиком доставило вам большую радость.

– Не доставило.

– А тут еще и непогода. – Он поднял руку, чтобы предварить мой вопрос. – У вас на шее неприятный порез, – наверное, бриться во время качки не так просто.

Я громко засмеялся.

– Инспектор Джонс, – сказал я, – я человек простой. Если чего-то и добился, то исключительно старанием да тяжелой работой. С подобными методами не сталкивался никогда и понятия не имел, что британских инспекторов полиции таким обучают.

– Если и обучают, то не всех, – мягко возразил Джонс. – Но мне довелось пройти хорошую школу, что правда, то правда.

– И последнее. Вы не объяснили, откуда вам известно мое семейное положение и условия жизни в Нью-Йорке.

– Обручального кольца не носите, что само по себе еще не доказательство, но, уж вы меня извините, жена не отпустит мужа в дорогу с такими пятнами на манжетах и в туфлях со сбитыми каблуками. Что до вашего жилища, это опять же вопрос наблюдательности и дедукции. Ткань на правом рукаве вашего пиджака изрядно износилась. Как это могло произойти? Вы каждый день преодолеваете несколько лестничных пролетов, и правая рука трется о металлический поручень. На службе у вас, скорее всего, есть лифт. А в старом многоквартирном доме его может и не быть.

Он умолк и всем телом оперся на свою палку, – видимо, столь длинный монолог его утомил. Я же смотрел на него с нескрываемым восхищением и так бы и простоял еще какое-то время, но дверь внезапно открылась, и в комнату снова вошли два швейцарца. Они быстро заговорили по-немецки, и хотя смысла я не уловил, но по их дружелюбному тону понял: они готовы отвести человека из Скотленд-Ярда туда, где лежит тело. Так оно и оказалось. Джонс выпрямился и направился к двери.

– Одну минуту, – обратился я к Джонсу. – Я знаю, инспектор Джонс, у вас есть свои инструкции, но не исключено, что я окажусь вам полезным. Все, что вы мне сказали – это был удивительный спектакль, – чистая правда. Я хотел встретиться с Мориарти из-за письма, которое было написано три недели назад и может иметь серьезные последствия для вас и для меня. Вы правы, я не могу опознать Мориарти, но я, по крайней мере, должен осмотреть тело – это крайне важно.

Человек из Скотленд-Ярда сделал паузу, рука стиснула набалдашник палки.

– Вы понимаете, сэр, что я должен следовать приказам, полученным от моего начальства.

– Даю слово никоим образом не вмешиваться.

Двое швейцарцев уже нас ждали. Джонс принял решение и кивнул.

– Er kommt mit uns. – Он повернулся ко мне. – Можете идти с нами.

– Большое спасибо, – поблагодарил я. – Даю слово – вы об этом не пожалеете.

Мы оставили мой багаж в полицейском участке и пошли через деревню, по главной улице, мимо хаотично разбросанных домиков. Всю дорогу Джонс и Гесснер негромко говорили по-немецки. Наконец мы добрались до церкви Святого Михаила, диковинного сооружения с ярко-красной крышей и приземистой колокольней. Полицейский отпер нам дверь, шагнул в сторону, и мы вошли внутрь. Оказавшись у алтаря, я склонил голову, но инспектор Джонс моему примеру не последовал. Мы спустились на один пролет вниз, к подвалу, и Джонс дал понять, что дальше мы идем вдвоем. Уговаривать Гесснера не пришлось. Даже среди церковной прохлады с ее мощными каменными стенами легко улавливался запах смерти.

Тело я вам уже описал. При жизни лежавший перед нами человек был необычайно высок, хотя и слегка сутуловат. В воображении возникал образ библиотекаря или лектора в университете, каковым, собственно говоря, Джеймс Мориарти когда-то и был. На нем был черный старомодный костюм, прилипший к телу, подобно водорослям, – видимо, одежда была еще мокрой. Люди умирают по-разному, но ужаснее всех покойников выглядит утопленник. Плоть вздулась, покрылась какой-то мерзкой коркой. Цвет не поддавался описанию.

– Мы не можем наверняка сказать, что это Мориарти, – заметил я. – Вы были правы, когда сказали, что я не могу его опознать. А вы?

Джонс покачал головой:

– Я никогда его не видел. И никто из моих сослуживцев – тоже. Всю жизнь Мориарти прожил в тени, играя в добродетель. Возможно, помочь вам сумеет доктор Ватсон, хотя я в этом сомневаюсь. Так или иначе, он уже в Лондоне. Но с уверенностью могу сказать вот что: этот человек – возраста Мориарти. Одежда на нем, безусловно, английская. Видите карманные часы? В серебряном корпусе, ясно читается надпись: «Джон Майерс, Лондон». Сюда он приехал не затем, чтобы любоваться природой. Он умер в то же время, что и Шерлок Холмс. Возникает вопрос: разве это может быть кто-то еще?

– Труп обыскали?

– Да, местные полицейские проверили карманы.

– И ничего не нашли?

– Монеты. Носовой платок. Больше ничего. А что вы надеялись найти?

Этого вопроса я ждал и ответил без колебаний. Я знал, что от этого ответа зависит как минимум мое ближайшее будущее. Даже сейчас я вижу эту картинку как бы со стороны – мы стоим в темноте церковного подвала, а перед нами лежит утопленник.

– Двадцать второго или двадцать третьего апреля Мориарти получил письмо, – объяснил я. – Написал его преступник, в агентстве Пинкертона хорошо известный, опасный злодей, ровня Мориарти. Это было приглашение встретиться. И хотя Мориарти, судя по всему, мертв, я надеялся найти письмо либо на теле, либо там, где он жил.

– То есть вас интересует не Мориарти, а этот другой?

– Да, я здесь из-за него.

Джонс снова покачал головой:

– По дороге сюда сержант Гесснер мне кое-что рассказал. Полиция уже навела справки и выяснить, где он остановился, не смогла. Вероятно, он устроился в деревушке по соседству, но, если так, наверняка под вымышленным именем. То есть искать его следы мы можем только здесь. А почему вы думаете, что письмо может быть при нем?

– Возможно, я пытаюсь ухватиться за соломинку, – сказал я. – Впрочем, почему «возможно»? Я как раз пытаюсь ухватиться за соломинку. Но у этих людей – свои методы… Иногда они узнают друг друга с помощью знаков или символов. Само письмо могло служить паролем, и тогда Мориарти держал бы его при себе.

– Если хотите, давайте обыщем тело еще раз.

– Полагаю, это необходимо.

Задача была не из приятных. Тело, холодное, насквозь пропитанное водой, совершенно не воспринималось как нечто, имеющее отношение к человеку, и, когда мы его стали переворачивать, казалось, что плоть отслаивается от костей. Одежда была скользкой от донного ила. Я хотел нашарить карман пиджака, но рубашка выбилась из брюк, и рука моя коснулась мертвой белой кожи. Не сговариваясь, мы поделили зоны поиска: я занялся верхней частью тела, а Джонс – нижней. Как и полицейские до нас, мы не нашли ничего. Карманы были пусты. Если в них что-то и было, кроме упомянутых Джонсом монет и платка, бурные воды Рейхенбахского водопада грубо все изъяли. Мы работали молча. Наконец я откинулся назад, с трудом сдерживая рвотный рефлекс.

– Ничего нет, – подытожил я. – Вы были правы. Пустая трата времени.

– Минутку. – Джонс что-то заметил. Его внимание привлекли стежки у нагрудного кармана, и он ощупал пиджак покойника.

– Я смотрел, – заметил я.

– Дело не в кармане, – сказал Джонс. – Посмотрите на шов. Откуда взялись эти стежки? Их сделали позже. – Он потер ткань между пальцами. – Возможно, что-то есть под подкладкой.

Я подался вперед. Он был прав. Линия стежков тянулась на пару дюймов ниже кармана.

– У меня есть нож, – сказал я.

Я достал складной нож, который всегда при мне, и передал его моему новому другу.

Джонс вставил острие в шов и начал мягко подсекать нитки. Я следил за его действиями – в итоге ткань была вспорота. В пиджаке покойника оказался тайный карман – и в нем что-то было! Джонс извлек на свет сложенный вчетверо лист бумаги. Он тоже намок и мог бы расползтись на клочки, но Джонс проявил крайнюю деликатность. Держа листок на лезвии, он положил его рядом с телом. Потом аккуратно развернул, и нашим взорам предстала страничка, написанная почерком, которой вполне можно было принять за детский.

Мы наклонились над страничкой. Вот что мы прочитали:

ХоЛмС, БЕзУСлОвНо, БЫЛ НЕ иЗ ТЕХ, С кЕм тРуДно уЖиТьСЯ. ОН Вел РаЗмерЕнНЫй ОБРАз жизни и оБЫЧНО бЫл ВЕРен сВоИм ПРИВыЧКАМ. реДкО КогДа Он ЛОЖИлся спаТь ПОсЛе ДЕСЯти вЕЧЕРа, а пО Утрам, кАК ПРавИЛО, УСПеВАл ПоЗаВтраКать и уЙТИ, пOKа Я еще ВаЛяЛСя В посТЕЛи. ИнОгДА оН прОсИжИВаЛ цеЛЫЙ ДеНь В лабоРАТОРии, иНоГда в аНатомИчке, А пОрой ухОДил ГуЛяТЬ, ПРИЧем этИ ПРоГуЛКИ, вИДимО, ЗАВОДИлИ ЕГО В СаМыЕ ГЛУХие ЗаКОулКи ЛОНдона. ЕГо ЭНергии НЕ быЛо ПРЕДелА, КОгДа НА нЕГО нАХОдИЛ РабоЧиЙ сТиХ.

Если Джонс и был разочарован, то вида не подал. Но это было не то письмо, которое я надеялся увидеть. Казалось, извлечь из него практическую пользу нет никакой возможности.

– Что вы об этом думаете? – спросил он.

– Я… Не знаю, что и сказать. – Я перечел текст еще раз. – Но этот отрывок мне знаком, – продолжил я. – Конечно, знаком. Это из повести доктора Джона Ватсона. Перепечатано из «Липпинкотт мэгэзин»!

– Пожалуй, это все же напечатали в «Битонс Кристмас эньюэл», – поправил меня Джонс. – В «Этюде в багровых тонах». Но менее загадочным письмо от этого не становится. Вы, как я понимаю, рассчитывали найти что-то другое.

– Во всяком случае, никак не это.

– Да, чрезвычайно любопытно. Но мы торчим здесь очень долго. Предлагаю выбраться из этого мрачного места и подкрепить силы бокалом вина.

Я окинул лежащий на плите труп прощальным взглядом, повернулся – и вместе мы поднялись к выходу из церкви.

Глава 3

«Полночная вахта»

Этелни Джонс снял комнату в «Энглишер хоф» и предложил мне последовать его примеру. Туда мы и направились, простившись со швейцарскими полицейскими, прошли через всю деревню, на безоблачном небе вовсю сияло солнце, а воздух наполняла безмятежная тишина, если не считать звука наших шагов да вялого звяканья колокольчиков на овцах и козах, что паслись в холмах неподалеку. Джонс погрузился в собственные мысли, размышляя о бумаге, которую мы нашли в кармане утопленника. За каким чертом Мориарти понадобился отрывок из записок о Шерлоке Холмсе для поездки в Швейцарию, да еще зашитый в подкладку пиджака? Он пытался таким образом предугадать мысли своего противника перед их встречей у Рейхенбахского водопада? Или это все-таки было то самое сообщение, ради которого я переплыл океан и оказался в Швейцарии? Может быть, текст содержит какой-то тайный смысл, нам обоим неизвестный? Джонс не задал мне эти вопросы, но его явно занимали именно они.

Гостиница оказалась маленькой и уютной, с резными фигурами в деревянных стенах, с увитыми цветами окнами… типичный швейцарский сельский домик, воплощение заветной мечты рядового английского официанта. К счастью, комната для меня нашлась, и слуга был отправлен в полицейский участок за моим багажом. У лестницы мы с Джонсом расстались. В руке он держал пресловутый листок.

– С вашего позволения я хотел бы вникнуть в это поглубже, – сказал он.

– Надеетесь отыскать в нем какую-то логику?

– По крайней мере, смогу его внимательно изучить, а там… Кто знает?

Он явно устал. Дорога от полицейского участка была не слишком долгой, но вкупе с разреженным горным воздухом она его совершенно измотала.

– Разумеется, – согласился я. – Вечером увидимся?

– Давайте вместе поужинаем. В семь вас устроит?

– Очень даже устроит, инспектор Джонс. Помимо всего прочего, я смогу прогуляться к знаменитому Рейхенбахскому водопаду. Никогда не думал, что попаду в Швейцарию, тем более в эту деревушку… Здесь прелестно… Словно попал в сказку.

– Можете поспрашивать о Мориарти. В местных гостиницах он не останавливался, но вполне мог снять комнату в частном доме. Возможно, до встречи с Холмсом его кто-то видел.

– Я думал, швейцарская полиция уже со всеми поговорила.

– Унтер-офицер Гесснер? Чудесный человек, делает все, что в его силах. Но походить по деревне и поспрашивать – лишним не будет.

– Хорошо. Я все сделаю.

Я последовал его совету и прогулялся по деревне, поговорил с местными жителями, знавшими мой язык… не сказать, что их было много. Хотя два слова – Шерлок Холмс – понимали все. Стоило упомянуть его имя, как люди становились серьезнее, глаза загорались. Такой человек посетил Майринген – это необыкновенно, он здесь закончил свои дни – вообще не укладывается в голове. Все были готовы помочь. Увы, Мориарти никто из них не видел. Незнакомцы комнату на ночлег не снимали, ни у них, ни у соседей. Им нечего было мне предложить, кроме ломаного английского и сочувствия. В итоге я вернулся в собственный номер. Подумал и решил, что на водопад не пойду – это не менее часа пути. На самом деле я не мог думать об этом месте без содрогания… И что я там узнаю нового? Ровным счетом ничего.

Вечером мы с Этелни Джонсом пошли подкрепиться, и я с удовольствием отметил, что выглядит он лучше. Нас ждал радующий глаз гостиничный ресторанчик – столы рядышком друг с другом, на стенах – головы животных, в огромном для такого помещения камине бушует огонь. Впрочем, в этом был свой смысл: с наступлением темноты с гор прилетали потоки холодного воздуха и вихрились над деревней. Все-таки был только май, а мы находились на высоте две тысячи футов. Гостей в ресторане было лишь несколько человек, и мы выбрали столик поближе к камину, чтобы нашей беседе никто не мешал.

К нам подошла невысокая женщина с покатыми плечами, я отметил платье-фартук, рукава с буфами, шейный платок. Она поставила перед нами корзинку с хлебом и пинту красного вина в кувшине, после чего представилась: Грета Штайлер, швейцарская жена нашего английского хозяина.

– Сегодня только суп и жареное мясо, – сообщила она на отличном английском – вот бы и ужин был такой! – Муж на кухне один, и вам повезло, что народу сегодня немного. А так и не знаю, как бы управились.

– А где ваш повар? – спросил Джонс.

– Поехал навестить мать в Розенлау. Что-то ей нездоровится. Уж неделю как должен был вернуться, а все нет и нет – а ведь проработал у нас пять лет! А тут еще эта история у водопада – полиция и детективы замучили расспросами. Жду не дождусь, когда в Майрингене все станет как прежде. Нам столько внимания не надо.

И она умчалась прочь. Я налил себе немного вина, а Джонс отказался и наполнил свой стакан водой.

– Ну, что письмо… – начал я. С той минуты, как мы сели за стол, я с трудом сдерживал себя – удалось ли ему что-то выяснить?

– Думаю, мне удастся внести некоторую ясность, – ответил Джонс. – Для начала скажу: похоже, это и есть сообщение, которое вас интересует. Оно явно написано американцем.

– Откуда вам это известно?

– Я внимательно изучил бумагу – она мелованная, содержащая древесную массу, и, значит, весьма вероятно – американского происхождения.

– А содержание?

– Сейчас мы к этому подойдем. Но прежде, как мне кажется, нам нужно заключить соглашение. – Джон поднял свой бокал. Покрутил его, и я увидел, что в жидкости отражается огонь камина. – Я здесь представляю британскую полицию. Как только нам стало известно о смерти Шерлока Холмса, мы решили, что обязаны кого-то отправить на место происшествия, хотя бы из вежливости. Вы, конечно, знаете, что он часто нам помогал. А уж все, что связано с профессором Джеймсом Мориарти, для нас представляет естественный интерес. Происшедшее у Рейхенбахского водопада выглядит достаточно очевидным, но, как любил выражаться Холмс, тут явно идет какая-то игра. Ваше присутствие здесь и ваши слова о том, что Мориарти был связан с кем-то из американского преступного мира…

– Не с кем-то, сэр. С его главарем.

– Вполне возможно, что у нас с вами есть общие интересы и нам нужно работать рука об руку, но должен вас предупредить: обычно Скотленд-Ярд к сотрудничеству с иностранными детективными агентствами, особенно частными, относится весьма сдержанно. Это не всегда идет на пользу делу, но так заведено. Отсюда следует: прежде чем докладывать о таком развитии событий начальству, я должен быть полностью в курсе дела. Короче, я прошу вас рассказать все о себе и о событиях, которые привели вас сюда. Можно на условиях конфиденциальности. Но решить, как мне действовать дальше, я могу только исходя из того, что именно вы мне расскажете.

– Я охотно расскажу вам все, инспектор Джонс, – заверил я его. – Не буду скрывать: мне очень нужна любая помощь, которую вы и британская полиция сможете оказать.

Я умолк, потому что к столу с двумя мисками дымящегося супа с клецками – именно так она назвала кусочки теста, плававшие в густой бурой жидкости, – подошла фрау Штайлер. Пахло блюдо лучше, чем выглядело, и, воодушевленный запахом вареного цыпленка и трав, я начал свой рассказ.

– Я уже говорил, что родился в Бостоне, моему отцу принадлежала весьма уважаемая юридическая фирма на Корт-сквер. Из воспоминаний детства я помню семью, правильную во всех отношениях, у нас было несколько слуг и чернокожая няня Тилли, которую я обожал.

– Вы были единственным ребенком?

– Нет, сэр. У меня был старший брат, Артур, на несколько лет меня старше, и мы никогда не были близки. Отец состоял в Бостонской республиканской партии и проводил много времени в окружении единомышленников, они исповедовали ценности, которые привезли из Англии и которые, как им казалось, отличали их от остальных как своего рода элиту. У них были свои клубы: «Сомерсет», «Миопия» и многие другие. Моя мама, к сожалению, не могла похвастаться отменным здоровьем и много времени проводила в постели. В результате близости с родителями у меня не было, мы слишком редко виделись, видимо, поэтому в отроческом возрасте я стал буянить и в конце концов оставил отчий дом при обстоятельствах, о которых сожалею до сих пор.

Мой брат к тому времени уже работал в компании отца, и предполагалось, что по отцовским стопам пойду и я. Но особых склонностей к праву у меня не было. Учебники мне казались сухими и порой совершенно невразумительными. К тому же у меня были свои планы. Трудно сказать, что именно пробудило во мне интерес к преступному миру… возможно, рассказы, которые я прочитал в «Музее Роберта Мерри». Это был журнал, который в нашем квартале читали все дети. Один случай помню особенно отчетливо. Мы были прихожанами баптистской церкви на Уоррен-авеню. Службу никогда не пропускали, и это было единственное место, где мы собирались всей семьей. Так вот, когда мне только исполнилось двадцать, стало известно, что церковный служитель, некто Томас Пайпер, совершил несколько изуверских убийств…

– Пайпер? – Глаза Джонса сузились. – Это имя мне знакомо. Его первой жертвой была девочка…

– Верно. Об этом много писали за пределами Америки. Но лично я – хотя все, кто ходили в эту церковь, были в ярости, – должен признаться: меня будоражила сама мысль о том, что такой злодей спокойно скрывался среди нас. Я часто видел его в длинной черной мантии, на лице всегда добродетельная улыбка. Если в таких преступлениях виновен он, кого же тогда среди нас можно считать вне подозрений?

Тогда я и нашел свое призвание в жизни. Сухой мир юристов – это не для меня. Я хочу быть детективом. Про Пинкертонов я слышал. Уже тогда слава о них гремела по всей Америке. Через несколько дней после того, как скандальная история стала достоянием гласности, я сказал отцу: хочу ехать в Нью-Йорк, чтобы работать в агентстве Пинкертона.

Я перевел дыхание. Джонс смотрел на меня пристальным взглядом, который мне стал хорошо знаком, и я понимал: он взвешивает каждое мое слово. Свою подноготную я раскрывал ему без восторга, однако понимал: на меньшее он не согласится.

– Отец мой был человеком спокойным, очень воспитанным, – продолжил я. – За всю жизнь он ни разу не повысил на меня голоса, но в тот день сорвался. Для него, человека рассудительного и здравого, работа полицейского и детектива (разницы между одним и другим он не видел) была чем-то низким, достойным презрения. Он умолял меня изменить решение, но я отказался. Мы повздорили, кончилось тем, что я уехал с несколькими долларами в кармане и растущим страхом – по мере того как родительский дом исчезал из вида, – что совершаю жуткую ошибку.

Я сел в поезд до Нью-Йорка. Трудно передать, что я чувствовал, когда вышел из здания Центрального вокзала, известного как «Гранд-сентрал-терминал». Я попал в город необычайного изобилия и отвратительной нищеты, поразительного изыска и немыслимого разврата, и эти полюсы находились так близко, что для перехода с одного на другой было достаточно повернуть голову. Я добрался до Нижнего Ист-Сайда, и увиденное там напомнило мне о Вавилонской башне, потому что там проживали поляки, итальянцы, евреи, цыгане, все говорили на своем языке и соблюдали собственные обряды. Даже запахи на тамошних улицах были для меня в новинку. Детство мое затянулось, я жил под постоянной опекой – и вот подлинный мир наконец-то предстал передо мной.

Снять комнату труда не составило: на каждом многоквартирном доме висело объявление. Первую ночь я провел в крохотной темной смрадной комнатке без мебели, если не считать малюсенькой печки и керосиновой лампы… скажу честно, что не чаял, когда наступит рассвет.

Поначалу я хотел пойти работать в нью-йоркскую полицию, думал, наберусь опыта как страж закона, а уж потом предложу свои услуги агентству Пинкертона, но вскоре понял, что такие действия обречены на провал. Рекомендательных писем у меня не было. Не было и связей, никаких выдающихся достижений за мной не числилось, а без всего этого меня просто не пустят на порог. При этом полиция была оснащена из рук вон плохо, пышным цветом цвела коррупция. А знаменитое детективное агентство «Всевидящее око» разве станет связываться с неоперившимся юнцом? Был только один способ это проверить. Я явился прямо к ним и попросил взять меня на работу.

Мне повезло. Алан Пинкертон, самый знаменитый детектив в Америке и основатель детективного агентства, недавно скончался, и бразды правления перешли к его сыновьям, Роберту и Джонатану. Они открыли новые филиалы в Нью-Йорке и Чикаго и как раз подыскивали новобранцев. Вы удивитесь, но опыт работы в полиции необходимым условием не был. Скорее, наоборот. Среди полицейского начальства в Америке много таких, кто постигал азы профессии в агентстве Пинкертона. Честность, неподкупность, надежность… Вот какие качества принимались во внимание, и я проходил собеседование вместе с обувщиками, учителями, виноторговцами, и все они надеялись расти вместе с агентством. И молодость мою никто не считал за минус. Выглядел я вполне пристойно. Неплохо разбирался в законах. В итоге меня взяли на должность оперативника по особым заданиям, с испытательным сроком, оплатой два доллара и пятьдесят центов в день плюс жилье и стол. Работать приходилось допоздна, и мне дали понять: если окажется, что я отсутствую, меня тут же уволят. Но я дал себе зарок – такого не случится.

Прервавшись на минуту, я помешал ложкой суп. Неожиданно в дальнем углу ресторана кто-то в голос засмеялся, видимо собственной шутке. Мне вдруг пришло в голову, что так громогласно хохотать могут только немцы – едва ли это соответствует истине. Я возобновил свой монолог.

– Буду ближе к делу, мистер Джонс, история моей жизни едва ли вас волнует.

– Напротив, я слушаю ее с большим интересом.

– Что ж, тогда просто скажу, что работу мою оценили весьма высоко, и по прошествии лет я заметно вырос по службе. Замечу также, что я вернулся в Бостон и помирился с отцом, хотя полностью он так меня и не простил. Несколько лет назад он умер, практику свою оставил моему брату, а мне – небольшую сумму денег. Лишними они не оказались – я не жалуюсь, но труд мой всегда оплачивался скромно.

– Насколько мне известно, высоким вознаграждением стражи закона не могут похвастаться ни в одной стране, – возразил Джонс. – Могу добавить, что доходы от преступной деятельности куда выше. Впрочем, прошу меня извинить. Я вас прервал.

– Я расследовал дела о мошенничестве, убийствах, пропавших без вести, подделках, ограблениях банков… всего этого в Нью-Йорке хватает. Не скажу, что пользуюсь теми методами и обладаю той удивительной проницательностью, какие утром показали вы. Но я настойчив, действую дотошно. Бывает, прочтешь сотню свидетельских показаний и только тогда наткнешься на противоречие, которое и приведет тебя к истине. Именно благодаря этим качествам я часто добивался успеха, и меня замечало начальство. Позвольте рассказать вам об одном деле, которое мне доверили весной тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. Тогда мне не было об этом известно, но именно благодаря тому делу я сегодня оказался здесь.

У нас был клиент, Джонатан Ортон, президент компании «Вестерн юнион». Он пришел к нам, потому что кто-то стал подключаться к их линиям связи и на нью-йоркскую фондовую биржу начали поступать совершенно ложные, вредные сведения – с разрушительными последствиями. Несколько крупных компаний оказались на грани банкротства. Потери инвесторов составляли миллионы. Председатель горной компании в Колорадо, получив подобное сообщение, пошел в спальню и застрелился. Ортон полагал, что это дело рук исключительно злокозненного и хладнокровного шутника. На то, чтобы докопаться до истины, у меня ушло три месяца, не счесть, сколько людей я опросил. Как выяснилось, мы имели дело с изощренным и ранее неизвестным видом хищения. Синдикат брокеров с Уолл-стрит скупал акции пострадавших компаний, естественно, по бросовым ценам. Таким путем им удалось сделать огромные деньги. Эти действия требовали смелости, воображения, хитрости, кто-то сколотил большую команду талантливых преступников. Мы в агентстве Пинкертона сразу поняли: ничего подобного в нашей практике до сих пор не встречалось. В итоге нам удалось арестовать всю шайку, но главарь, человек, воплотивший этот преступный план в жизнь, от нас ускользнул. Звали его Кларенс Деверо.

Вы должны понять, что Америка – страна еще молодая, поэтому во многих отношениях далекая от цивилизации. Я был поражен масштабами беззакония вокруг меня, когда приехал в Нью-Йорк, хотя в душе ожидал чего-то подобного. Ведь не будь агентство Пинкертона востребовано, вряд ли ему удалось бы добиться такого успеха. Вокруг здания, в котором я жил, гнездились бордели, игорные дома и питейные заведения, там собирались преступники и в открытую хвастались своими подвигами. Я уже говорил о мастерах подделывать бумаги и деньги, о налетчиках на банки. Сюда следует добавить и хулиганов, из-за которых было опасно появляться на улице в вечернее время, и карманников, которые нагло творили свое грязное дело прямо средь бела дня.

Преступники были повсюду. Тысяча воров. Две тысячи проституток. Но – можно сказать, по счастью, – все они были разрозненны, никак не организованы, почти всегда действовали в одиночку. Разумеется, были исключения. Джим Данлэп и Боб Скотт возглавляли организацию, известную как «Кольцо», – она грабила банки по всей стране и похитила громадную сумму, три миллиона долларов. Были взломщики сейфов – медвежатники, время от времени они явно действовали по чьей-то указке. Другие шайки – «Мертвые кролики» или «Парни из Бауэри» – появлялись и быстро исчезали. Были «Убойные ублюдки» из Балтимора. Я читал досье на всех этих бандитов. Но Кларенс Деверо оказался первым, кто увидел преимущества разветвленной преступной сети, с собственным кодексом поведения, собственной четко прописанной иерархией. Впервые мы услышали о нем в связи с делом «Вестерн юнион», но в то время он уже был известен как наиболее одаренный и удачливый преступник своего поколения.

– Именно из-за этого человека вы здесь, – уточнил Джонс. – Он автор письма, посланного профессору Мориарти?

– Полагаю, что так.

– Прошу вас, продолжайте.

Я еще не попробовал стоящий передо мной суп. Джонс не спускал с меня пристального взгляда. Это был странный ужин: два иностранца в швейцарском ресторане, ни тот ни другой не прикоснулись к пище. У меня пропало ощущение времени – сколько я уже веду свой рассказ? Тьма за окном загустела, в камине потрескивали поленья, пламя пыталось вырваться из дымохода.

– Я к этому времени дослужился до начальника оперативной службы, – продолжил я. – И арестовать Деверо Роберт Пинкертон поручил мне лично. В моем распоряжении была целая бригада: три следователя, кассир, секретарь, две стенографистки и посыльный, и она получила название «Полночная вахта», потому что мы работали столько, сколько требовали обстоятельства. Наш кабинет в подвальном закутке был завален корреспонденцией, а на всех четырех стенах, да так, что самих стен не было видно, красовались «звезды» преступного мира. Нам присылали отчеты из Чикаго, Вашингтона и Филадельфии, и мы методично пропахивали сотни страниц. Работа была изнурительная, но к началу этого года стало вырисовываться лицо… Даже не лицо, а присутствие лица.

– Кларенс Деверо.

– Я даже не знаю, подлинное ли это имя. Его никто не видел. Каких-то рисунков или фотографий нет. Говорят, что ему лет сорок, в Америку он приехал из Европы, он из зажиточной семьи, человек обаятельный, хорошо воспитанный и с филантропическими наклонностями. Да, не вздрагивайте. Мне доподлинно известно, что он дает большие деньги приюту нью-йоркских сирот и дому бездомных. Он учредил стипендию в Гарвардском университете. Он был среди первых жертвователей на строительство Метрополитен-оперы.

При этом, поверьте, во всей Америке нет человека, чье влияние окрашено столь зловещими красками. Кларенс Деверо – преступник, которому нет равных, в высшей степени беспощадный и безжалостный, перед которым трепещут и работающие на него злодеи, и жертвы, чьи жизни он разрушил. Его безнравственности и порочности нет предела. Собственно, он вынашивает и проводит свои планы в жизнь с таким удовольствием, что возникает мысль: этот человек совершает свои преступления не столько ради возможной прибыли, сколько ради потехи. В конце концов, денег у него куры не клюют. Он актер, который работает на публику, фокусник из цирка, который приносит беду любому, к кому прикоснется, он везде оставляет свои кровавые отпечатки.

Я внимательно слежу за ним. Я его преследую. Он олицетворяет собой все, что мне глубоко омерзительно, что я считаю в высшей степени безнравственным, и, если мне удастся положить конец его деяниям, я буду считать это венцом моей карьеры. Тем не менее добраться до него я не могу. Иногда мне кажется, что ему известен каждый мой шаг, что он играет со мной в кошки-мышки. Кларенс Деверо действует с крайней осторожностью, скрывается под чужой личиной. Он не подставляется, не подвергает себя опасности. Он готовит преступление, скажем ограбление банка, разбой, убийство, разрабатывает детали, собирает шайку исполнителей, забирает себе добычу… но сам к месту преступления даже не приближается. Он остается невидимкой. Впрочем, у него есть одна черта, которая, надеюсь, однажды позволит мне взять его под стражу. Говорят, ему свойственно странное психологическое состояние, называемое агорафобией, – это жуткая боязнь открытого пространства. Он всегда остается в помещении и путешествует только в крытом экипаже.

Это не все. Наши усилия позволили нам выйти на след троих человек, которые знают, кто он, и которые наверняка на него работали, это его ближайшие приспешники и телохранители. Они были его постоянными спутниками, все трое – закоренелые преступники. Двое из них – братья, Эдгар и Лиланд Мортлейки. Третий начинал по мелочи, был так называемым «платочным вором», но потом дорос до медвежатника и взломщика. Этого зовут Скотчи Лавелль.

– Что вам мешает их арестовать?

– Арестовывали, несколько раз. Все трое отмотали сроки в Синг-Синге, но в последние годы вели себя тихо и не нарывались. Они сейчас респектабельные бизнесмены, и ничего на них у нас нет. Арестовывать их сейчас нет смысла. Полиция не раз их допрашивала, но нет силы, которая заставит их расколоться. Это новая порода гангстеров, и в агентстве Пинкертона их опасаются больше всего. Они плевать хотели на закон. Себя они ставят выше закона.

– Вы с ними встречались?

– Я видел всех троих на некотором удалении через двустороннее зеркало. Я всегда считал, что знакомиться с ними лично незачем. Деверо прячет от меня свое лицо, и будет только справедливо, если я отвечу взаимностью.

Мимо нас прошла фрау Штайлер и положила в камин еще одно бревно, хотя в ресторане и без того было жарко, как в сауне. Я дождался ее ухода и приступил к последней части моего рассказа.

– Два года мы безуспешно выслеживали Кларенса Деверо. Но несколько месяцев назад удача нам улыбнулась. Одного из моих молодых следователей звали Джонатан Пилгрим.

– Это имя мне известно, – пробормотал Джонс.

– Когда мы познакомились, ему было лет двадцать, этот полный энтузиазма, вполне порядочный парень напомнил мне себя в его возрасте. Замечательный малый, приехал к нам с запада. Он отлично играл на виолончели, играл и в крикет. Однажды я видел, как он катал шары в Блумингдейлском парке. В девятнадцать лет он ходил по техасским равнинам за лошадиным табуном, довелось поработать и на ранчо, и на горных приисках… даже на речном суденышке. Он влился в нашу нью-йоркскую команду и, действуя самостоятельно, умудрился выйти на Лиланда Мортлейка. Скажем так, старший из двух братьев питал слабость к видным парням, а Джонатан, с его соломенными волосами и горящими голубыми глазами, к таковым, несомненно, относился. Он стал секретарем Мортлейка и везде его сопровождал. Они вместе садились обедать. Вместе ходили в театр и в оперу, вместе толклись в барах. Так вот, в январе Мортлейк заявил, что перебирается в Лондон и хочет взять Джонатана с собой.

Нам предоставлялась великолепная возможность. Наш агент попадал непосредственно в шайку! Джонатан никогда не встречался с Деверо лично – как жаль, решить нашу задачу было куда бы проще, – но у него был доступ почти ко всей почте Мортлейка. Джонатан подслушивал разговоры, отмечал всех, кто приходил и уходил, подробно записывал все, что имело отношение к деятельности шайки, хотя, разумеется, сильно при этом рисковал. Я тайно встречался с ним в третью субботу каждого месяца в «Хеймаркете» – это танцевальный зал на тридцатой улице. Он сообщал мне все, что стало ему известно.

И вот я узнал от него, что, хотя Кларенс Деверо держал в руках почти весь преступный мир Америки, ему этого оказалось недостаточно. Он стал обращать внимание на Англию. Вступил в переписку с неким профессором Джеймсом Мориарти, и они хотят создать, если так можно выразиться, трансатлантический союз. Можете себе такое представить, инспектор Джонс? Преступное братство охватывает своими щупальцами всю территорию от западного побережья Калифорнии и вплоть до самого сердца Европы! Всемирная конфедерация преступников. Два злых гения объединяют силы.

– То есть Мориарти был вам известен?

– Я о нем наслышан, вне всякого сомнения. К сожалению, Скотленд-Ярд не всегда идет навстречу агентству Пинкертона, когда речь заходит о какой-то взаимопомощи, но у нас есть свои связи в нью-йоркской полиции, равно как и в бельгийской и французской. Мы всегда опасались, что в один прекрасный день Мориарти обратит свой взор на запад. В результате произошло нечто противоположное.

В начале года Скотчи Лавелль, Лиланд Мортлейк и Эдгар Мортлейк обосновались в Лондоне. С ними поехал и Джонатан и через несколько недель прислал нам телеграмму: к ним присоединился Кларенс Деверо. Именно этого мы и ждали. В Лондоне не так много сорокалетних богатых американцев. Его психологический портрет, если мы правильно его составили, тоже упростит задачу по его поискам. Наша «Полночная вахта» тут же взялась изучать списки пассажиров, переплывших океан из Америки в Европу в прошлом месяце. Эта задача была гигантской сама по себе, потому что пассажиры исчислялись сотнями, но мы надеялись наш список сузить. Если только Кларенс Деверо не нашел способ перебраться в Европу по воздуху, он должен быть в этих списках, и, чтобы его отыскать, мы трудились не покладая рук.

Во время этих поисков мы получили вторую телеграмму от Джонатана Пилгрима: он лично доставил письмо Мориарти, в котором назначалась встреча между ним и Деверо. Да! Наш агент лично встретился с Мориарти. Между ними состоялся разговор. Но на следующий день, прежде чем он успел рассказать нам, что именно произошло, случилась трагедия. Видимо, члены шайки его изобличили. Возможно, виной тому была его последняя телеграмма. Так или иначе, он был жестоко убит.

– Его связали, а потом застрелили. Я читал отчет.

– Да, инспектор. Это было не столько убийство, сколько казнь. Нью-йоркские банды часто подобным образом мстят осведомителям.

– Тем не менее вы отправились за ним через океан.

– Я все равно полагал, что Деверо будет легче найти в Лондоне, чем в Нью-Йорке, и, если мне удастся вычислить встречу между Деверо и Мориарти, я убью двух зайцев сразу! Одним махом арестовать двух крупнейших преступников на планете – стоит рискнуть!

Можете представить мое состояние: я схожу на берег, впервые ступаю на английскую почву – и вижу газетные заголовки… Мориарти якобы мертв! Это было четвертого мая. Моей первой реакцией было приехать сюда, в Майринген, неведомую мне деревушку в незнакомой мне стране. Зачем? Из-за письма. Если оно все еще у Мориарти, оно может вывести меня на Деверо. Мне даже пришло в голову, что Деверо может быть здесь, что, возможно, его присутствие как-то связано с тем, что произошло у Рейхенбахского водопада. В любом случае какой смысл мне топтаться в Саутгемптоне? Я сел на ближайший поезд до Парижа. Потом добрался до Швейцарии, сегодня утром попробовал найти общий язык с местной полицией – и тут появились вы.

Я умолк. Набрасываться на суп было поздно – пока я рассказывал свою долгую историю, он окончательно остыл. Вместо этого я отхлебнул вина, ощутил на губах его терпкий привкус. Инспектор Джонс слушал мой затянувшийся рассказ с неослабным вниманием, словно, кроме нас двоих, в помещении никого не было. Я знал, что он не упустил ни одной мелочи, уловил все подробности и сумеет – если понадобится – записать все почти слово в слово. Хотя ему это тоже далось не просто. Я уже понял, что этот человек предъявляет к себе самые жесткие требования, но выполнить их может только благодаря упорству и силе духа. Казалось, он сам себе объявил войну.

– А ваш осведомитель, Джонатан Пилгрим, – вам известно, где он остановился?

– Он снял комнату в клубе «Бостонец». Если не ошибаюсь, эта часть Лондона называется Мейфэр. Если у него, как агента, и была слабость, она заключалась в его независимом характере. О себе он рассказывал очень мало, и, уверен, в этой комнате нам искать нечего.

– Как насчет остальных? Братья Мортлейк, Лавелль…

– Насколько я знаю, они в Лондоне.

– Вы их видели. Знаете, как они выглядят. Можете через них добраться до Деверо?

– Они очень осторожны. Встречаются только тайно, за закрытыми дверьми. Телеграммы шлют только закодированные.

Джонс обдумал мои слова. Я смотрел, как пламя пожирает бревна в камине, и ждал, когда он заговорит.

– Ваш рассказ чрезвычайно интересен, – произнес он наконец. – Я готов предложить вам свою помощь. Хотя боюсь, что уже поздно.

– Почему?

– Мориарти мертв – какой смысл этому Кларенсу Деверо оставаться в Лондоне?

– Ему может показаться, что для него это отличная возможность. Деверо ведь предлагал установить партнерские отношения. А теперь, когда Мориарти нет, он может все забрать себе. Унаследовать всю организацию, которой управлял Мориарти.

Эту идею Джонс отверг как несостоятельную.

– Еще до того, как профессор Мориарти добрался до Майрингена, мы арестовали почти всю его шайку, – заметил он. – А Шерлок Холмс оставил конверт с дополнительными нужными нам сведениями. Возможно, Кларенс Деверо и прибыл в Лондон в поисках делового партнера, но он уже понял, что прокатился впустую. Боюсь, это же относится и к вам.

– А записка, что мы нашли в кармане Мориарти? Вы сказали, что она может внести какую-то ясность.

– Так и есть.

– Вы ее расшифровали?

– Да.

– Что же вы молчите? Допустим, Мориарти больше нет, но ведь Кларенс Деверо очень даже есть, и, если вы или я можем избавить мир от этого злодея, надо действовать без колебаний.

Джонс доел свой суп. Отодвинул тарелку, протер стол, достал листок с текстом, развернул его и положил передо мной. Ресторан словно насторожился – или мне так показалось? Над столами проворные тени от горевших свечей стали темнее. Головы животных потянулись к нам, стараясь услышать наш разговор.

Я еще раз прочитал отрывок – беспорядочная смесь заглавных и маленьких букв.

– Смысл неясен? – поинтересовался Джонс.

– Ни в малейшей степени.

– Давайте объясню.

Глава 4

Письмо

ХоЛмС, БЕзУСлОвНо, БЫЛ НЕ иЗ ТЕХ, С кЕм тРуДно уЖиТьСЯ. ОН Вел РаЗмерЕнНЫй ОБРАз жизни и оБЫЧНО бЫл ВЕРен сВоИм ПРИВыЧКАМ. реДкО КогДа Он ЛОЖИлся спаТь ПОсЛе ДЕСЯти вЕЧЕРа, а пО Утрам, кАК ПРавИЛО, УСПеВАл ПоЗаВтраКать и уЙТИ, пOKа Я еще ВаЛяЛСя В посТЕЛи. ИнОгДА оН прОсИжИВаЛ цеЛЫЙ ДеНь В лабоРАТОРии, иНоГда в аНатомИчке, А пОрой ухОДил ГуЛяТЬ, ПРИЧем этИ ПРоГуЛКИ, вИДимО, ЗАВОДИлИ ЕГО В СаМыЕ ГЛУХие ЗаКОулКи ЛОНдона. ЕГо ЭНергии НЕ быЛо ПРЕДелА, КОгДа НА нЕГО нАХОдИЛ РабоЧиЙ сТиХ.

– Возможно, вам известно, что мистер Шерлок Холмс – автор монографии о шифрах и тайнописи, – начал Джонс.

Страничка с текстом лежала между нами на белой скатерти. На время все мысли об ужине отошли на второй план.

– Нет, неизвестно, – ответил я.

– Я эту работу прочитал, как и всё, чем он щедро поделился с обществом. В этой монографии рассмотрено не менее ста шестидесяти форм закодированных сообщений и, что очень важно, методов, позволяющих подобные сообщения расшифровать. Вы наверняка читали рассказ доктора Ватсона «Пляшущие человечки».

– Да… Этот рассказ я помню.

– Речь там идет о зашифрованных письмах, которые своей жене посылал некто Хилтон Кьюбит. Они были написаны с использованием фигурок, примитивных детских рисунков – пляшущих человечков. Но оказалось, что каждая фигурка представляет собой букву алфавита, и Холмс расшифровал текст с помощью дедуктивного метода, исходя из положения фигурки в предложении и частотности ее применения.

– Прошу прощения, инспектор Джонс, но это не наш случай. Буквы здесь, насколько я могу судить, точно соответствуют опубликованному тексту доктора Ватсона. Разве что беспорядочное использование прописных букв…

– Как вы считаете, зачем автор представил свой текст таким странным образом?

– Ну, это очевидно, разве нет? Чтобы скрыть свой почерк!

– Думаю, дело не в этом. Ведь Мориарти знал, от кого это письмо. И никакой нужды скрывать свой почерк автору письма не было. Нет. По моему мнению, в сочетании заглавных и строчных букв и содержится разгадка, и ничего хаотичного тут нет. Достаточно взглянуть на этот текст, и сразу скажешь: он был написан медленно и методично. Обратите внимание, как сильно перо вдавлено в бумагу. Когда просто переписываешь текст – результат иной. Это попытка что-то сообщить Мориарти, но так, чтобы смысл письма остался тайным, попади оно в чужие руки.

– Вы хотите сказать, что это… шифр?

– Именно.

– И вам удалось сквозь него пробиться?

– Да, – кивнул Этелни, – методом проб и ошибок. Но я не ставлю это себе в заслугу. Первопроходцем был Холмс, я просто шел по его следу.

– И что же здесь сказано? – Я еще раз взглянул на страничку. – Что тут может быть сказано?

– Сейчас все вам объясню, Чейз. Не хочу предвосхищать события, но мне кажется, что нас может объединить общая цель.

– Очень на это надеюсь.

– Замечательно. Вы верно заметили, что эти буквы сами по себе могут быть наполнены только тем смыслом, каким их наделил доктор Ватсон. Поэтому в нашем распоряжении есть только разбросанные в беспорядке строчные и прописные буквы. А если этот беспорядок – кажущийся? На этой странице триста девяносто букв. Это интересная цифра, она делится на пять. Давайте начнем с того, что сгруппируем группы по пять букв…

– Погодите. Эта цифра делится и на шесть.

– Шесть даст нам гораздо больше комбинаций, чем требуется. – Он нахмурился. – Этот вариант я тоже проверил – безуспешно. Методом проб и ошибок. Я не Шерлок Холмс, поэтому иногда приходится идти обходным путем. – Он достал второй лист бумаги и положил рядом с первым. – Пробелы между словами нас не интересуют. Нас интересует одно: сочетание прописных и строчных букв. И в таком случае текст будет выглядеть вот так:

ПсПсП ППсПП сПсПс ППППП сПППП ПсПсс ПсПсс сПсПс ППсПП ссПсП сПсПс ППсПП ППссс ссссс ППсПП сПсПП ПсссП ссПсП сПППП сПППП сПсПП ссПсП сПППП ссссс сПсПП сПсПП ПППсс сПППП сссПП ссссс ППППП сПППП ППсПП сПсПс ПсссП ссссс ПППсП ПППсП сПсПс ППсПс ссППП сПсПс ППсПс сПсПс ППсПс сПППП сПсПс сссПП ПППсс сПсПс сссПП сссПс ссПсП ссссс ПсссП сПсПП ПППсс сПППП сПсПП ПсППС сПППП ПППсП ППППП сПсПП ПППсс ПсППС сПППП ссссс ППсПП ссссс ППсПП сПППП ссППП сППсП ПППсП ППссс ПсПсП

Джонс тщательно сгруппировал буквы на странице. Я с изумлением смотрел на него.

– Это электрический телеграф! – воскликнул я.

– Что-то в этом роде, – согласился детектив. – Азбука Морзе, каждая группа – это одна буква! Присмотритесь, Чейз, – некоторые группы повторяются. Например, «сПППП» встречается самое малое восемь раз.

– Гласная? – предположил я.

– Почти наверняка. А «ссссс», скорее всего, еще одна – шесть раз. Но если группировать буквы таким образом, получается сумятица. Тогда каждой такой группе я присвоил номер, чтобы картина перед нами стала более понятной. Из всего алфавита было использовано только двадцать четыре буквы – это сильно упростило нашу задачу.

Он достал третий лист бумаги. И написал следующее:

1 2 3 4 5 6 6 3 2 7 3 2 8 9 2 10 8 11 6 10 2 5 12 9 13 9 4 5 2 3 14 15 16 15 3 17 18 3 17 12 9 6 18 17 14 18 11 5 17 9 18 19 9 10 3 20 3 7 9 14 21 11 9 6 13 2 9 6 17 22 23 10 24 15 16 1 9 17

– Понимаете, – объяснил он, – каждая цифра – это группа. То есть единица заменяет ПсПсП, два – ППсПП и так далее.

– Да, это понятно.

– И о чем это вам говорит?

Это был далеко не тот Этелни Джонс, который, прихрамывая, поднимался по ступеням. Глаза его светились энергией, в них читался инстинкт охотника.

– Итак, каждая цифра – это одна буква, – подытожил я. – Но цифр много, как вы верно сказали, двадцать четыре, и все они записаны подряд, без пробелов. Мы не знаем, где начинается одно слово и заканчивается другое.

– Совершенно верно, – согласился Джонс. – Зато мы видим, какие цифры – 3, 5 и 10 – повторяются чаще других. Это либо гласные, либо часто используемые согласные, такие как Т, Р или С. К сожалению, без пробелов мы не можем вычленить даже предлоги – тут вы правы. Это нам сильно мешает.

– И все же вы продвинулись дальше?

– Старание вкупе с везением. Я задал себе вопрос: может ли в письме быть хотя бы одно слово, которое я распознаю просто по его форме? В голову пришло сразу несколько. Например, ШЕРЛОК ХОЛМС. Потом ПИНКЕРТОН. Но в итоге я остановился на МОРИАРТИ. Если письмо адресовано ему, резонно предположить, что его имя тут есть. Я стал искать последовательность из восьми цифр, в которой одна – только одна – стояла в очереди третьей и шестой, как буква Р в слове МОРИАРТИ. Например, почти в самом начале сообщения мы видим 6 6 3 2 7 3 2 8, где цифра 3 вполне может означать Р. Но это не может быть МОРИАРТИ, потому что в нашем варианте слово начинается с двух шестерок, к тому же дважды встречается двойка. Дальше в тексте есть такая комбинация: 15 3 17 18 3 17 12 9, где буквой Р вполне может быть цифра 17. Но это опять не МОРИАРТИ – тут дважды встречается тройка.

Нужная нам комбинация во всем письме встречается только один раз, в первой строчке вскоре после начала идут такие цифры: 7 3 2 8 9 2 10 8. Тут буква Р – это двойка, но еще повторяется и восьмерка. Если предположить, что это сочетание цифр означает МОРИАРТИ, становится совсем интересно. Давайте взглянем на цифры, которые этому слову предшествуют, и получим…

I РО 4 5 6 6 О Р

– Возможно, тут два слова, – предположил я.

– Едва ли, – возразил Джонс, – тут повторяется Р, а потом еще и О – и еще какая-то буква, обозначенная цифрой 6! Насколько я понимаю, это может быть слово, которое в данном контексте нас вполне устраивает. Это обращение к получателю письма.

– Профессор! – воскликнул я.

– Именно. Профессор Мориарти. Это два первых слова сообщения. Они помогают нам раскодировать много других букв.

ПРОФЕССОР МОРИАРТИ 11 С Т Р Е 12 А 13 А Ф Е Р О 14 15 16 15 О 17 18 О 17 12 А С 18 17 14 18 11 Е 17 А 18 19 А Т О 20 О М А 14 21 17 А 13 13 Р А С 17 22 23 Т 24 15 16 П А 17

–

Профессор Мориарти… – начал я. – СТРЕ… АФЕ РО… Пока ничего не получается, – заметил я.

– Это как посмотреть. А если 11 – это буква В? А 12 – Ч? Ведь они договариваются о встрече? Допустим, третье слово – ВСТРЕЧА. Пробелов у нас нет, но дальше должно идти новое слово – почему бы им не встретиться в КАФЕ? Это дает нам еще одну букву. 13 – это К! Дальше идет РО. А что, если это – «Кафе Рояль»?[4] 14, 15, 16 – новые буквы, Я, Л и Ь!

– Рояль?

– Именно. ВСТРЕЧА КАФЕ РОЯЛЬ…

– Что это за кафе? – спросил я озадаченно.

– Это знаменитый ресторан в центре Лондона, – пояснил Джонс. – Как и вы, Кларенс Деверо мог о нем не слышать, но найти его не составляет труда.

– А дальше что у нас получается? – спросил я.

– Дальше легче. У нас появилась буква Л. Смотрите – Л О 17 18 О 17. Цифра 17 повторяется – догадаться нетрудно.

– Лондон, – понял я. – ВСТРЕЧА КАФЕ РОЯЛЬ ЛОНДОН. Ничего другого тут быть не может.

– Согласен. Это место встречи. Смотрим, что идет дальше.

ЧАС 18 НЯ 18 ВЕНА 18 19 А Т О 20 О МАЯ

– Ну, это уже совсем просто! – воскликнул я. – ЧАС ДНЯ ДВЕНАДЦАТОГО МАЯ!

– Через три дня. Видите, как легко поддается шифр? Но надо добраться до конца.

21 НАК КРАСН 22 23 Т 24 ЛЬПАН

– Наккрасн… – я в смущении остановился.

– Похоже, цифра 21 – это З. Тогда получается ЗНАК! Из ваших слов следует, что Мориарти и Кларенс Деверо почти наверняка не встречались. Оба гордятся тем, что никто не знает их в лицо. Поэтому Мориарти предложено взять что-то, позволяющее его опознать. Остальное – как раз об этом.

К Р А С Н 22 23 Т 24 Л Ь П А Н

Я ничего не сказал, и Джонс с улыбкой довершил работу.

– Красный тюльпан – вот что это, – сказал он. – В петлице. Текст расшифрован, Чейз…

ПРОФЕССОР МОРИАРТИ. ВСТРЕЧА – КАФЕ РОЯЛЬ, ЛОНДОН. ЧАС ДНЯ, ДВЕНАДЦАТОГО МАЯ. ЗНАК – КРАСНЫЙ ТЮЛЬПАН.

– Нам повезло. Ключом к разгадке оказался сам профессор Мориарти. Не обратись отправитель к нему по имени, над шифром пришлось бы здорово попыхтеть.

– Но вы блестяще справились с этой задачей, инспектор Джонс. Мое восхищение воистину безгранично. Я бы не знал, с какой стороны подступиться.

– Ерунда. Ничего особенного. Мистер Холмс наверняка добрался бы до истины в два раза быстрее.

– Ведь это именно то письмо, на которое я надеялся, – взволнованно произнес я. – Оно означает, что я тащился через океан не зря… Что затраты на поездку стоили того. Через три дня Кларенс Деверо придет в «Кафе Рояль». Он обратится к человеку с красным тюльпаном и таким образом раскроет себя.

– Если он узнает, что Мориарти мертв, он не придет.

– Согласен. – Я помолчал, потом в голову пришла одна мысль. – А если вам дать сообщение, что Мориарти, по вашему мнению, жив? Вас послали расследовать происшедшее у Рейхенбахского водопада. Почему бы не сказать, что из найденных улик следует: к нападению на Холмса Мориарти непричастен?

– А тело в церковном подвале?

Я задумался.

– Представим дело так, что это кто-то другой? – (В эту минуту к столу убрать тарелки подошла фрау Штайлер.) – Фрау Штайлер, – обратился я к ней, – скажите, пожалуйста, как зовут вашего повара, у которого захворала матушка?

– Франц Гирцель. – Она взглянула на мою тарелку с супом, к которой я едва притронулся. – Не понравилось?

– Отличный суп, – похвалил я. Дал ей возможность удалиться на кухню. – Вот вам и имя, если требуется. На роль покойника вполне подходит наш загулявший повар. Он возвращался к месту работы. Изрядно выпил и упал в водопад. По случайному совпадению его тело прибило к берегу как раз в это время. Скажите газетам, что Мориарти жив, – и пусть Деверо попадется в ловушку. – Джонс смотрел вниз, крепко поджав губы, и я продолжил: – Мы с вами малознакомы, но я вижу: вам не по душе, что кто-то может заподозрить вас в нечестности. Со мной такая же история. Но поверьте моим словам: в ваш город проникла страшная зараза. Изгнать ее – ваш долг перед согражданами. Поверьте мне, инспектор. Притом что Мориарти больше нет, эта встреча – наша единственная надежда. Мы должны там быть. Лично.

Фрау Штайлер вернулась с главным блюдом: две порции жареного ягненка. Я взял нож и вилку, полный решимости все съесть.

Джонс медленно кивнул:

– Вы правы. Я пошлю телеграмму в Скотленд-Ярд, и завтра мы можем ехать. Если поезда не подведут, приедем как раз вовремя.

Я поднял бокал.

– За поимку Кларенса Деверо, – произнес я. – И если не возражаете, за нашу совместную работу – Скотленд-Ярда и агентства Пинкертона.

Мы выпили, положив, таким образом, начало нашему содружеству. Знай мы, что нас ждет… тогда и вино не показалось бы сладким, а желание трудиться бок о бок едва ли возникло.

Глава 5

В «Кафе Рояль»

Не многим американцам доводится совершить поездку по Европе, тем не менее я с трудом могу описать то, что видел в пути. Я почти все время глазел в окно на скользящие мимо, разбросанные по холмам маленькие фермы, на бурные стремнины, на поросшие ранними цветами долины, но меня что-то тревожило, и я не мог сосредоточиться на увиденном. Поезд шел очень медленно, мы ехали в вагоне второго класса, без особых удобств. Меня одолевал страх: вдруг опоздаем? Джонс сказал мне, что нам предстоит покрыть расстояние в пятьсот миль, сменить четыре поезда, а потом в Кале сесть на пакетбот и доплыть до Лондонского моста. Опоздание на любую из пересадок было чревато срывом нашего плана. Из Майрингена мы направились на запад, в Интерлакене пересекли озеро Бриенц и поехали дальше до Берна. Оттуда Джонс послал телеграмму, которую мы составили вместе: профессору Мориарти удалось чудесным образом спастись в ходе трагедии у Рейхенбахского водопада, и, видимо, он вернулся в Англию. Почта находилась на некотором удалении от вокзала, и мы едва не опоздали на поезд – идти долго Джонс просто не мог. Когда мы все-таки сели в вагон, он был бледен и испытывал очевидную боль.

Первые пару часов мы сидели молча, каждый был погружен в собственные мысли. Но по мере приближения к французской границе, около Мутье, мы почувствовали потребность в общении. Я поведал Джонсу об истории семьи Пинкертон – Джонс проявил интерес к методам расследования, какие практикуют стражи закона в Америке, пусть и более прямолинейные по сравнению с его собственными, – подробно рассказал ему об их участии в забастовке на Берлингтонской железной дороге несколько лет назад. Агентство обвиняли в том, что оно провоцировало бунты и даже убивало бастующих, но я заверил Джонса: агенты лишь охраняли собственность и пытались поддерживать мир, не более того. Во всяком случае, других сведений у меня не было.

После этого разговора Джонс достал брошюру, которую захватил с собой, и углубился в ее изучение, это оказалась монография самого Шерлока Холмса, на сей раз посвященная пеплу. Со слов Джонса я понял, что Холмс мог обнаружить разницу между ста сорока разными видами пепла от сигар, сигарет и трубок, хотя сам Джонс в этом изыскании дошел только до цифры девяносто. Чтобы развлечь его, я отправился в вагон-ресторан и взял там пять разных проб пепла у заинтригованных пассажиров. Джонс был безмерно благодарен и весь следующий час дотошно изучал их с помощью лупы, которую извлек из своего саквояжа.

– Как бы мне хотелось познакомиться с Шерлоком Холмсом! – воскликнул я, когда он наконец закончил изучать пепел и буквально отмахнулся от него. – А вы с ним когда-нибудь встречались?

– Встречался. – Он умолк, и я с удивлением увидел, что мой вопрос каким-то образом его обидел. Это было странно, ведь из всего им сказанного за время нашего краткого знакомства напрашивался очевидный вывод: он страстный и даже фанатичный поклонник знаменитого детектива. – Я встречался с ним трижды, – продолжил Джонс. Но снова сделал паузу, будто не знал, с чего начать. – Первый раз это была даже не встреча, я просто входил в группу агентов Скотленд-Ярда, и Холмс читал нам лекцию, прямым следствием которой оказался арест похитителя драгоценностей из Бишопсгейта. По сей день я склонен думать, что мистер Холмс больше полагался на свои догадки, нежели на строгую логику. Откуда он мог знать, что человек родился с изуродованной ступней? Вторая наша встреча носила совершенно иной характер, доктор Ватсон сделал ее достоянием гласности и назвал меня по имени. Не скажу, что он описал меня в благожелательных тонах.

– Сочувствую, – только и вымолвил я.

– Вы не знакомы с расследованием, которое стало известно как «Знак четырех»? Дело было крайне необычное. – Джонс достал сигарету, чиркнул спичкой. Раньше я курящим его не видел, и он, кажется, забыл о разговоре во время нашей первой встречи. Но в последнюю минуту вспомнил. – Извините, что навязываю вам табачный дым, – сказал он. – Иногда позволяю себе такое удовольствие. Не возражаете?

– Ни в малейшей степени.

Он выбросил сгоревшую спичку.

– Инспектором я в то время был начинающим, – объяснил он. – Недавно получил повышение. Возможно, будь это известно доктору Ватсону, он бы не был ко мне столь безжалостен. Так или иначе, как-то сентябрьским вечером – это был восемьдесят восьмой год – я оказался в Норвуде, расследовал пустяковое дело… Хозяйка обвинила горничную в краже. Я как раз допросил горничную, и тут прибыл посыльный – в доме неподалеку произошло убийство, и мне надлежит идти туда, как старшему по званию из тех, кто был поблизости.

Так я и оказался в Пондишери-лодж, эдакой пещере Аладдина… Огромный белый дом с собственным участком, с садом, который вполне мог сойти за кладбище: вся земля была в ямах. Хозяином жилища был некий Бартоломью Шолто, и я никогда не забуду, как увидел его: он сидел в деревянном кресле в своем кабинете, больше похожем на лабораторию, на третьем этаже – мертвец мертвецом, а на лице застыла ухмылка, от которой стыла кровь в жилах.

Там же был Шерлок Холмс. Чтобы попасть в дом, он выломал входную дверь, чего не имел права делать, – подобными делами занимается полиция. С этим великим человеком я оказался рядом впервые, да еще имел возможность наблюдать его в действии – свое расследование он уже начал. Что вам сказать, Чейз? Я ведь его до этого видел, но тут он мне показался еще выше, бросалась в глаза худоба эдакого эстета, словно он морил себя голодом. Обращали на себя внимание выступающий подбородок и скулы, но прежде всего глаза – стоило им остановиться на каком-то предмете, как они поглощали все сведения, какие этот предмет мог предложить. Он поражал своей энергией, неуемностью, каких я никогда не встречал в людях. Двигался он собранно и экономно. И ты понимал, что действовать надо быстро, время слишком дорого. Он был в темном сюртуке, с непокрытой головой. В руках держал рулетку, которую как раз убирал.

– А доктор Ватсон?

– Он был менее заметен. Просто стоял в тени в углу комнаты, роста среднего, круглолицый, сдержанный.

Описывать дело в подробностях не буду. Если интересно, можете прочитать сами. Покойника звали, как я уже сказал, Бартоломью Шолто. Оказалось, что ему и его брату-близнецу, Тадеушу, отец оставил большое наследство. Но найти его они не могли. Отсюда и столько ям в саду. Факты этого дела представлялись мне очевидными. Два брата повздорили, как часто бывает с мужчинами, когда на них обрушивается неожиданное богатство. Тадеуш убил брата, поразив его выпущенной из трубки ядовитой стрелой. Забыл сказать, что в доме было полно индийских безделушек. Я арестовал Тадеуша, а заодно и его слугу, человека по фамилии Макмердо – за соучастие.

– Вы оказались правы?

– Нет, сэр. Как выяснилось, я был не прав. И выставил себя круглым дураком, не первым, разумеется, кто снискал себе такие лавры, – в моей шкуре до меня приходилось бывать и коллегам, – но тогда меня это мало утешало.

Он замолчал и перевел взгляд за окно, где сменялись чередой французские деревушки, но по его глазам было ясно: к пейзажу он безучастен.

– А в третий раз? – спросил я.

– Это было еще через несколько месяцев… любопытная история с Абернетти. Если не против, сейчас я о ней распространяться не буду. Она и по сей день вызывает у меня раздражение. Началась она, как казалось, с ограбления… хотя и не совсем обычного. Скажу лишь, что я снова все проморгал и стоял как пень, а арест производил мистер Холмс. Больше такого не повторится, мистер Чейз. Это я вам обещаю.

Следующие несколько часов Джонс ко мне почти не обращался. На пересадку до Парижа мы успели без приключений… второй раз я ехал через этот город, не имея возможности хоть краем глаза взглянуть на Эйфелеву башню. Но так ли это важно? Нас ждал Лондон, и мне уже было не по себе. Над нами словно нависла тень, но чья именно – Холмса, Деверо или даже Мориарти, – лучше было не гадать.

Итак, впереди – Лондон.

Есть такое поверье: добропорядочные американцы после смерти переносятся в Париж. Ну а тех, кто изрядно нагрешил, ждет судьба вроде моей – так я думал, волоча свой дорожный чемодан с вокзала Чаринг-Кросс, а вокруг галдели извозчики, кружили попрошайки, текло людское море. Здесь мы с инспектором Джонсом расстались: он поехал домой в Камберуэлл, а мне предстояло найти гостиницу, которая вписалась бы в бюджет агентства Пинкертона для оперативника средней руки. С удивлением я узнал, что у Джонса есть жена и ребенок. Я-то решил, что он холост и даже одинок. Но в Париже он рассказал о своем семействе, и, когда мы спускались по трапу парохода в Дувре, он сжимал в руке индийский резиновый мячик и куклу французского полицейского по фамилии Флажолет, купленную возле вокзала Гар-дю-Нор. Это открытие меня обеспокоило, но я молчал об этом до конца поездки.

– Простите меня, инспектор, – заговорил я, когда мы уже собрались расходиться. – Мне не очень приятно это говорить, но, может быть, вам стоит пересмотреть ваше решение?

– Какое именно?

– Об участии в этом деле – поимке Кларенса Деверо. Возможно, я не совсем внятно выразил мысль о том, насколько он безжалостен и неразборчив в средствах. Так вот, поверьте, это не тот человек, которого я хотел бы видеть в стане своих врагов. За ним тянется кровавый след по всему Нью-Йорку, и если сейчас он в Лондоне, то и здесь от своих привычек не откажется. Посмотрите, что произошло с несчастным Джонатаном Пилгримом! Мой долг – его изловить, но у меня нет семьи, а у вас есть, и мне неловко подвергать вас такой опасности.

– Я ведь попал сюда не благодаря вам. Я просто веду дело по поручению начальства в Скотленд-Ярде.

– Деверо не проявит уважения ни к Скотленд-Ярду, ни к вам лично. Ваше звание и должность вас не защитят.

– Это не имеет значения. – Он остановился и взглянул на унылое лондонское небо – город встретил нас облаками и мелким дождем. – Если этот человек приехал в Лондон и намерен, как вы полагаете, продолжать свои преступления здесь, его надо обуздать, а это и есть моя задача.

– Есть много других детективов.

– Но в Майринген послали меня. – Он улыбнулся. – Я разделяю ваши опасения, Чейз, они делают вам честь. Да, я человек семейный. И конечно, благополучие моих близких для меня превыше всего, но выбора у меня нет. Хорошо оно или плохо, но нам с вами суждено работать вместе – так тому и быть. Между нами говоря, позволю себе добавить – возможно, это вас утешит, – что почести за поимку этого злодея я не хочу отдавать ни Лестрейду, ни Грегсону, да никому из моих товарищей и коллег. А вот и кеб! Все, я поехал!

Так и вижу, как он торопливо уходит, в руке мячик, а вокруг запястья на шнурке болтается кукла-полицейский в синей форме. У меня тогда возник вопрос, который не оставляет меня и сейчас: как доктор Ватсон в своих записках мог выставить его таким дураком? Я не раз перечитывал «Знак четырех» и могу сказать: Этелни Джонс из того рассказа очень мало похож на человека, которого я знал лично и которому – таково мое мнение – в Скотленд-Ярде не было равных.

Неподалеку от вокзала на Нортумберленд-авеню располагалось несколько гостиниц, но сами их названия – «Гранд», «Виктория», «Метрополь» – давали понять, что мой бюджет на них не рассчитан, и в конце концов я нашел местечко на набережной, рядом с мостом… настолько рядом, что все вокруг громыхало каждый раз, когда мимо проходил поезд. Гостиница «Гексам» почернела от копоти и изрядно обветшала. Ковры протерлись до дыр, люстры перекосило. Но простыни были чистыми, ночлег стоил всего два шиллинга, и, стерев сажу с подоконника, я был вознагражден видом на реку, по которой медленно ползла груженная углем баржа. Я поужинал в гостиничном ресторане, почитал в номере до полуночи, после чего меня накрыл тревожный сон.

С инспектором Джонсом мы договорились встретиться назавтра в полдень, на Риджент-стрит, возле «Кафе Рояль» – ровно за час до назначенного времени. Мы подробно обсудили детали – все-таки в обществе друг друга мы провели в поезде тридцать часов – и разработали план, который, как нам казалось, учитывал все возможные варианты. У меня – красный тюльпан, я играю роль Мориарти, а Джонс сидит за столом, достаточно близко для того, чтобы слышать возникшую беседу. Мы сошлись во мнении о том, что едва ли Кларенс Деверо появится лично. Во-первых, зачем подвергать себя такой опасности? Во-вторых, его агорафобия – на прогулку по Риджент-стрит, даже в закрытом экипаже, он не отважится. Он наверняка пришлет вместо себя сообщника, а тот будет ждать, что Мориарти придет один.

А дальше? События могут развиваться по трем направлениям.

Самое удобное: меня кто-то встречает и сопровождает до дома или гостиницы, где остановился Деверо. В таком случае Джонс тихонько идет за мной – прикрыть меня и, само собой, узнать адрес места, куда меня приведут. Вероятность номер два: сообщник Деверо знает, как выглядит Мориарти. Он мгновенно поймет, что я подставное лицо, и просто уйдет. При таком развитии событий Джонс незаметно выскользнет из ресторана и пойдет за ним следом вплоть до места назначения, – по крайней мере, мы получим представление о том, где скрывается Деверо. Третий вариант – не придет вообще никто. И все же о чудесном спасении Мориарти у Рейхенбахского водопада написали все лондонские газеты, и у нас были основания полагать, что Деверо числит Мориарти среди живых.

В лавке цветочника у вокзала я купил красный тюльпан, прикрепил его к петлице и направился к «Кафе Рояль», в самом центре города. Чикаго гордится своей Стейт-стрит, нью-йоркский Бродвей ослепляет роскошью, но эти улицы, позволю себе заметить, не могут соперничать с Риджент-стрит в элегантности и изысканности, с ее прозрачным воздухом и впечатляющими классическими фасадами домов. В обоих направлениях проносились экипажи, они лихо вписывались в поворот и утекали из поля зрения бесконечным потоком. Тротуары кишмя кишели зеваками и беспризорниками, английскими джентльменами и иностранцами, но в первую очередь дамами, безукоризненно одетыми, в сопровождении слуг, сгибавшихся под тяжестью покупок. Что же они покупали? Я изучил витрины: парфюмерия, перчатки, ювелирные изделия, ванильный шоколад, настенные часы с позолотой. Казалось, здесь нет ничего, что стоит недорого, и почти ничего, что приносит какую-то пользу.

Джонс уже ждал меня, он был в костюме и, по обыкновению, опирался на свою палку.

– Гостиницу нашли? – спросил он. Я сказал, как она называется, дал адрес. – Добрались туда легко?

– Мне дали четкие инструкции, а от вокзала это близко.

– Прекрасно.

Джонс бросил подозрительный взгляд в сторону «Кафе Рояль».

– Отличное место для рандеву, – пробормотал он. – Но как он вас тут найдет, не представляю. А идти за ним по следу, да так, чтобы остаться незамеченным, – задача, мягко говоря, не из легких.

Он был прав. Даже вход с Риджент-стрит – три двери за тремя колоннами – подразумевал, что есть несколько способов попасть внутрь и выйти наружу, и, когда мы вошли, было неясно, где, собственно, должна произойти встреча: здание представляло собой мешанину из коридоров и лестниц, баров, ресторанов, комнат для переговоров – некоторые из них укрывались за зеркальными ширмами, доступ к другим был частично скрыт выставленными напоказ цветами. Не было нам на руку и то, что обедать сюда собиралась, наверное, половина Лондона. Я никогда не видел подобного сборища благополучных и состоятельных. Кларенс Деверо со своими подельниками, возможно, уже был здесь и замышлял очередное убийство или налет на Банк Англии – но попробуй найди их в этом вертепе! Шум стоял неимоверный, так что хотя бы услышать кого-то было совсем непросто.

Мы выбрали первый этаж – высокие потолки и атмосфера народного гулянья создавали, как казалось, очень удобную обстановку для встречи двух незнакомых людей. Прекрасное помещение украшали бирюзовые колонны и орнамент из позолоты, на вешалках висели цилиндры и котелки, люди теснились за мраморными столами, официанты в черных фраках и длинных белых передниках прокладывали себе дорогу, будто циркачи, а заставленные яствами подносы так и летали над их плечами. Чудесным образом нам удалось найти два столика по соседству. Мы с Джонсом как вошли, не обменялись ни единым словом. И если кто-то вел наблюдение, он бы решил, что мы понятия не имеем о существовании друг друга. Я заказал небольшой бокал портера. Джонс достал французскую газету и попросил официанта принести чашку чая.

Итак, мы сидели за соседними столиками, не видя друг друга, а минутная стрелка часов на стене напротив поднималась все выше и выше. По мере приближения назначенного часа Джонс становился все более сосредоточен – я это чувствовал. Он уже убедил себя: нас ждет разочарование и незачем было носиться с высунутым языком по континенту. Но ровно в час в дверях появился человек и стал оглядывать комнату, всматриваясь в гостей. Джонс рядом со мной превратился в натянутую струну, а веки его глаз – всегда серьезных – сошлись в напряженном прищуре.

Пришельцем оказался стильно одетый мальчишка лет четырнадцати, похожий на телеграфиста, – в ярко-синей курточке и черной шляпе-котелке. Видно было, что он не в своей тарелке, будто одежда, которую его заставили надеть, была для него непривычной, да и по размеру не подходила, предназначаясь для фигуры поджарой и сухой, а он такой фигуре являл полную противоположность. Круглый животик, короткие ноги, пухлые щеки – он, скорее, напоминал купидонов, украшавших ту самую комнату, где мы в эту минуту сидели.

Он увидел меня, вернее, тюльпан в моей петлице – в глазах что-то мелькнуло – и начал ввинчиваться в толпу. Добравшись до меня, он без спросу уселся напротив и закинул ногу на ногу. Это само по себе было проявлением наглости, здесь совершенно неуместной, но теперь, когда он оказался рядом, я сразу понял: к телеграфной службе он не имеет никакого отношения. Он производил впечатление человека, много на своем коротком веку повидавшего. Было в его глазах что-то странное, какая-то затянутая влагой пустота, будто глаза эти видели только зло в самых разнообразных его проявлениях. При этом ресницы у него были пушистые, зубы белые, губы полные, и каким-то образом он был и красавчиком и уродом одновременно.

– Кого-то ждете? – спросил он. Голос был сипловатый, почти мужской.

– Возможно, – ответил я.

– Симпатичный у вас тюльпан. Такой не каждый день увидишь, верно, мистер?

– Верно, – согласно кивнул я, – красный тюльпан. Он для тебя что-то значит?

– Может, значит. Может, нет.

Он замолчал.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– А зачем мне имя? – Он хитро подмигнул. – Вроде и ни к чему, мистер. Зачем имя, если знакомиться с тобой все равно желающих не сыскать. Вот что я вам скажу. Хотите меня как-то называть, пусть будет Перри.

Инспектор Джонс сидел, уткнувшись в газету, но я знал: мимо его ушей не пролетает ни одно слово. Он немного опустил страницу и получил возможность чуть-чуть подглядывать, но лицо его оставалось совершенно бесстрастным.

– Что ж, Перри, – сказал я, – ты прав, я кое-кого жду, но уж точно не тебя.

– Ясно, что не меня, мистер. Мое дело – вас к нему доставить, да спервоначала надо проверить, точно ли вы – это вы. Тюльпан при вас, это точно. А письмецо от моего хозяина у вас есть?

Надорванная страничка с зашифрованным текстом была при мне. Джонс предположил: вдруг ее попросят предъявить? Короче, она была у меня с собой. Я достал страничку и положил на стол.

Паренек едва взглянул на нее.

– Так вы профессор? – спросил он.

– Профессор, – подтвердил я.

– Профессор Мориарти?

– Да.

– Не утонули, значит, в Рикенбакском водопаде?

– Зачем ты задаешь мне эти вопросы? – Подлинный Мориарти говорил бы именно так. – Встречу назначил твой хозяин, а не я. Будешь и дальше тратить мое время – пожалеешь.

Но парень оказался не робкого десятка.

– А скажите, сколько ворон слетело с лондонского Тауэра?

– Что?

– Вороны. С Тауэра. Сколько слетело?

Именно этого мы опасались больше всего. Обсуждая наш план в ходе долгой поездки по железной дороге, мы с Джонсом рассматривали вероятность какого-то пароля. Два преступника масштаба Кларенса Деверо и профессора Джеймса Мориарти не раскроются друг перед другом, пока не удостоверятся в собственной безопасности. Вот она, последняя мера предосторожности: загадка-пароль; видимо, было какое-то отдельное сообщение, в котором они договорились при встрече произнести пароль.

Отвечать на вопрос я не стал.

– Хватит играть в глупые игры, – сказал я. – Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с Кларенсом Деверо. Ты знаешь, кто это. Не притворяйся! По глазам вижу, что знаешь.

– Ошибочка, мистер. В жизни про такого не слыхал.

– Тогда что ты здесь делаешь? Обо мне ты знаешь. О письме – тоже. Не прикидывайся.

Внезапно парень заторопился. Глянул в сторону двери и тут же оттолкнулся от стола, поднимаясь на ноги. Но я схватил его за руку и дернул вниз.

– Скажи, где его найти, – с нажимом произнес я, следя за голосом, потому что вокруг было полно народу – люди попивали кофе и вино, заказывали еду и оживленно болтали, приступая к обеду. Этелни Джонс сидел за своим столиком, совсем рядом, но абсолютно сам по себе. На нас никто не обращал внимания. Наша маленькая драма разыгрывалась без свидетелей.

– По худому не надо, мистер.

Голос Перри тоже звучал низко, но таил в себе нехорошую угрозу.

– Я тебя не отпущу, пока ты мне не ответишь.

– Эй, больно! – Глаза его наполнились слезами, словно напоминая мне: в конце концов, передо мной ребенок. Но тут же, пока я колебался, ему удалось извернуться, и я вдруг почувствовал что-то холодное на шее. Не представляю, как он умудрился что-то достать одной рукой, но это «что-то» уже резало мне кожу, хотя он почти не прилагал усилий. Я посмотрел и увидел, что за оружие он вытащил из куртки. Это был жуткий инструмент – хирургический скальпель с черной рукояткой, лезвие дюймов эдак пяти. Он держал его очень осторожно, и видели его только он и я… Хотя заметить его мог и джентльмен за соседним столиком, но тот по необъяснимой причине снова уткнулся во французскую газету.

– Отпустите, – прошипел парень, – не то, клянусь Господом, прямо сейчас перережу вам глотку и испорчу обед всем этим милым людям, точно говорю. Мне такое не впервой – кровь так и хлещет. Какой уж тут аппетит! Вы же не хотите, чтобы в таком шикарном месте народ чужой кровью умылся?

Он сжал руку, и я почувствовал, как по шее стекает капелька крови.

– Ты делаешь ошибку, – прошептал я. – Я Мориарти…

– Хватит, мистер, поиграли и будет. С воронами ошибочка вышла. Считаю до трех…

– Зачем?

– Раз…

– Говорю же тебе…

– Два…

Я не дал ему досчитать до трех – отпустил его руку. Это был сущий дьявол, хоть и малолетний, и я не сомневался: он с готовностью совершит убийство, даже здесь, при большом скоплении народа. Между тем Джонс сидел не шелохнувшись, хотя должен был видеть, что происходит. Неужели он позволил бы парню убить меня средь бела дня, лишь бы выполнить свою задачу? Парень быстро просочился сквозь толпу. Я схватил салфетку и прижал к шее. Подняв глаза, я увидел спешно уходившего Джонса.

– Все в порядке, мсье? – Откуда ни возьмись надо мной возник официант, лицо его выражало тревогу.

Я убрал от шеи салфетку и увидел на ткани ярко-красное пятно.

– Ерунда, – успокоил его я. – Чуть порезался.

Я быстро вышел на улицу, но было поздно. Ни инспектора Джонса, ни мальчишки, который назвал себя Перри, в поле зрения не было.

Глава 6

Блейдстон-хаус

Джонс появился только на следующее утро – он вихрем влетел в мою гостиницу, полный все той же нервной энергией, коей я был свидетелем, когда он пытался расшифровать найденное у покойника письмо. Я только что разделался с завтраком, и тут он плюхнулся в кресло напротив.

– Вы остановились здесь, Чейз? – Он огляделся: ветхие обои, близко составленные столы, истоптанный ковер.

Я полночи провел без сна, потому что в соседнем номере кто-то отчаянно кашлял. Почему его поселили рядом – большой вопрос. Я ожидал увидеть соседа за завтраком, но он пока не появился. Дело в том, что, кроме меня и этого загадочного гостя, в гостинице «Гексам» никого не было, и это, скажу откровенно, меня ничуть не удивило. Путеводители Бедекера или Мюррея нипочем бы эту гостиницу не упомянули… разве что рекомендовали бы держаться от нее подальше. В итоге комната, где подавали завтрак, была полностью в нашем распоряжении.

– Ничего, продержитесь. Не Кларендон[5], разумеется, но дело наше движется, и, если повезет, через две-три недели отчалите обратно в Нью-Йорк. – Он приставил палку к столу и с неожиданной заботливостью спросил: – Надеюсь, вы не пострадали? Я видел, что у мальчишки в руке нож, и не знал, как поступить.

– Могли бы его остановить.

– И выдать нас обоих? По виду он не из тех, на кого можно надавить. Арестуй я его, это ничего бы не дало.

Я провел пальцем по отметине, которую на моей шее оставил Перри.

– Дело-то было нешутейное, – заметил я. – Вполне мог и горло перерезать.

– Прошу прощения, мой друг. Возможно, я неверно оценил положение. Но размышлять было некогда.

– Наверное, в итоге оно и к лучшему. Но теперь до вас, инспектор, дошли мои слова? Насчет того, что это за публика? Эти люди ни перед чем не остановятся! Мальчишке четырнадцать лет! В переполненном ресторане! Это же не укладывается в голове! К счастью, я цел и невредим. Меня волнует другое: он привел вас к Кларенсу Деверо?

– К Деверо – нет. Нет. Мне, доложу я вам, пришлось за ним побегать по всему Лондону. Сначала по Риджент-стрит, потом по Оксфорд-стрит, потом на восток до Тоттенхэм-Корт-роуд. Я бы наверняка потерял его в толпе, но нам повезло – спасибо его красной курточке. Я держался от него подальше и правильно делал – он то и дело оглядывался, проверял, не сел ли кто ему на хвост. Но на Тоттенхэм-Корт-роуд он едва не смылся. Он влез в омнибус, и я заметил его, только когда он уселся в носовой части, на крыше.

– Снова повезло, что он не занял место внутри.

– Возможно. Я махнул двухколесному экипажу, что ехал в ту же сторону, и мы пристроились за омнибусом. Скажу честно, я был рад, что можно передохнуть и преследовать его сидя, особенно когда мы начали взбираться к северным окраинам.

– Наш парень поехал на окраину?

– Именно. Перри – будем его звать так – доехал до «Арчуэй тэверн», а там пересел в канатный трамвай до Хайгейт-Виллидж. Я поднялся вместе с ним, он ехал в переднем вагоне, я – в заднем.

– А дальше?

– После трамвая я пошел за парнем вниз по холму, по Мертон-лейн. Тут я забеспокоился: не в этом ли районе нашли тело вашего агента, Джонатана Пилгрима? Так или иначе, он шел к дому, полностью окруженному высокой стеной, где уже начинались земли Саутгемптона, и тут я все-таки его потерял. Ближе к точке назначения он ускорил шаг. Вы уже поняли, Чейз, что мое здоровье оставляет желать лучшего, и, когда парень повернул за угол, я был от него достаточно далеко. Я прибавил ходу, но, когда вышел из-за угла, его уже не было. Вошел он в дом или нет, я не видел, но куда еще ему было деваться? За домом – пустые поля да отдельные заросли кустарника. От парня – никаких следов. Было еще несколько построек неподалеку, но направься он туда, я бы его наверняка увидел. Исключено. Остается Блейдстон-хаус. В задней стене есть ворота. Видимо, в них он и вошел. Они были заперты.

Блейдстон-хаус – не самое дружелюбное место, в большой степени стараниями его обитателей. Дом обнесен стеной с железными шипами. Все окна зарешечены. На двери в сад – замок Чабба с секретным механизмом, какой откроет разве что опытный взломщик. Я подумал: может, парень скоро выйдет? Я отошел на порядочное расстояние и стал наблюдать за домом – есть у меня одно полезное устройство… – Он указал на свою палку, и я впервые заметил: громоздкую серебряную ручку, оказывается, можно раскрыть и превратить в бинокль. – Но Перри так и не объявился, из чего я сделал вывод: он не посыльный. Он просто там живет.

– Внутрь заходить не стали?

– Очень хотелось. – Джонс улыбнулся. – Но мне показалось, что нам надо идти туда вместе. Все-таки это дело мы ведем сообща.

– Спасибо за заботу.

– Не думайте, что я бездельничал, – продолжил он. – Я навел кое-какие справки, возможно, вам будет интересно. Блейдстон-хаус принадлежит Джорджу Блейдстону, издателю, он скончался в прошлом году. Собственность перешла его семье. Полгода назад они сдали дом в аренду некоему американскому бизнесмену по имени Скотт Лавелль.

– Скотчи Лавелль! – воскликнул я.

– Он самый. Это наверняка подручный Деверо, о котором вы упоминали.

– А сам Деверо?

– Нас выведет на него Лавелль. Вижу, с завтраком вы разделались. Предлагаю ехать сейчас же. Уверяю вас, Чейз, игра идет полным ходом.

Приглашать меня второй раз было не надо, и вместе мы проделали путь, который вчера проложил для нас мальчишка по имени Перри: сначала центр города, потом окраина, потом подъем на канатном трамвае, без особых усилий поднявшем нас вверх по холму.

– Какое замечательное устройство! – воскликнул я.

– Жаль, что не могу по-настоящему показать вам эти края. Из Хэмпстед-Хита, парка неподалеку, открываются потрясающие виды. Хайгейт тоже был когда-то симпатичной деревушкой, но, боюсь, в немалой степени лишился своего обаяния.

– С той минуты, как здесь поселился Скотчи Лавелль, – уточнил я. – Мы с ним и его подельниками обязательно расправимся, очистим ваш город от этой скверны.

Мы подошли к дому – он выглядел так, как описал его Джонс, только еще более враждебно, словно был полон решимости отгородиться от остального мира. Дом нельзя было назвать красивым, ширина его уступала высоте, стены были выложены из унылого серого кирпича, такой более уместен в городе, нежели на открытой местности. Готическая архитектура: над входной дверью нависал замысловатый арочный свод, вокруг стрельчатых окон – всевозможные узоры, горгульи и прочие излишества. Насчет мер безопасности Джонс ничего не преувеличил. Ворота, шипы, решетки, ставни… последним зданием подобного рода из виденных мною была тюрьма. Любому случайному посетителю, в том числе ночному вору, ход в дом был заказан, но, неплохо зная его нынешних обитателей, ничего другого я не ожидал.

Мы даже не могли подойти к входной двери: перед ней была узорчатая металлическая калитка, закрепленная на фасаде и отделявшая дверь от улицы, тоже запертая на замок. Джонс позвонил в звонок.

– Дома кто-то есть? – спросил я.

– Я видел, как мелькнула тень за занавеской, – отозвался Джонс. – За нами наблюдают. Что говорить, народ тут подозрительный. Ага! Кто-то идет…

Появился одетый во все черное лакей, и было в его облике столько драмы, что, казалось, сейчас он объявит: хозяин дома скончался. Он подошел к калитке и обратился к нам через решетку:

– Что вам угодно?

– Нам нужно повидать мистера Лавелля, – сказал Джонс.

– Боюсь, мистер Лавелль сегодня никого не принимает, – ответил лакей.

– Я инспектор Джонс из Скотленд-Ярда, – заявил Джонс. – И меня он примет, а вы, Клейтон, если не откроете калитку через пять секунд, снова загремите в Ньюгейт, где вам самое место.

Лакей поднял голову, вздрогнул и внимательно вгляделся в моего спутника.

– Мистер Джонс! – воскликнул он совершенно другим голосом. – Господи, сэр. Я вас не признал!

– А у меня, Клейтон, на лица память отличная, и видеть ваше мне радости не доставляет. – Лакей порылся в кармане и достал ключи, а Джонс повернулся ко мне и негромко пояснил: – Когда мы с ним виделись в последний раз, его упекли на полгода за кражу собак. Похоже, мистер Лавелль, подбирая себе компанию, не сильно привередничает.

Клейтон открыл калитку и провел нас в дом, с каждым шагом восстанавливая попранное достоинство.

– Что можете сказать о вашем новом хозяине? – строго спросил Джонс.

– Ничего, сэр. Он американец. Ни с кем дружбы не водит.

– Его можно понять. Вы давно на него работаете?

– С января.

– Наверное, рекомендательные письма ему не потребовались, – пробормотал я.

Клейтон оставил нас в холле.

– Я доложу мистеру Лавеллю о вашем приходе, – сказал он.

Мы остались одни в громадном, укутанном тенями холле, над нами возвышались стены, покрытые деревянными панелями мрачнейшего цвета. Солидных размеров не покрытая ковром лестница вела на второй этаж – открытую со всех сторон галерею, то есть за нами могли наблюдать через любую из имевшихся там дверей. Даже картины на стенах были какие-то темные и наводящие ужас – застывшие от зимней стужи озера, лишенные зеленого покрова деревья. По обе стороны камина стояло по деревянному креслу. Трудно было представить, что кто-то садится в эти кресла по доброй воле, пусть даже на минуту, столь мрачная царила здесь атмосфера.

Клейтон вернулся:

– Мистер Лавелль примет вас в своем кабинете.

Нас провели в комнату, заставленную книгами, которые никто никогда не читал, – от них пахло плесенью, человек не одарил их своей любовью. Мы вошли и увидели за громоздким, необъятных размеров столом человека, который взирал на нас столь яростно, что мне на секунду показалось: сейчас он на нас набросится. Его можно было принять за профессионального боксера, хотя наряд его этому образу не соответствовал. Он был абсолютно лыс, со вздернутым носом и глубоко посаженными глазками. Его мощный торс был плотно упакован в костюм с диковинным рисунком, почти на всех пальцах рук было по кольцу, яркие камни старались перещеголять друг друга и вопили о безвкусице их владельца. С одним таким камнем еще можно было смириться, но в целом это выглядело аляповато и неприятно. Складки шеи, пытаясь вписаться в воротник, наслаивались одна на другую. Мы не встречались раньше, но я сразу его узнал. Скотчи Лавелль. Странно, что первая встреча произошла именно здесь, в загородном доме Старого света, в тысячах миль от Нью-Йорка.

На противоположном конце стола стояли два стула, и, хотя приглашения не последовало, мы на эти стулья сели, подчеркивая таким образом серьезность наших намерений.

– Как это понимать? – зарычал на нас хозяин. – Инспектор Джонс из Скотленд-Ярда? Какого черта вы здесь делаете? Что вам надо? Мне не о чем с вами говорить. – Тут он обратил внимание на меня. – А это кто с вами?

– Меня зовут Фредерик Чейз, – представился я. – Я из агентства Пинкертона в Нью-Йорке.

– Агентство Пинкертона! Орава бездельников и кровососов! Это куда же надо смыться, чтобы ваш запах выветрился! – он говорил на жаргоне улиц Нижнего Манхэттена. – Короче, тут Пинкертон – никто, стало быть, и говорить с вами мне незачем, уж никак не в моей хибаре, так что извиняйте. – Он повернулся к Джонсу. – Скотленд-Ярд, говорите? А какие у меня с вами дела? Я законов не нарушал.

– Мы ищем вашего компаньона, – объяснил Джонс. – Его зовут Кларенс Деверо.

– Не знаем таких. В жизни про такого не слышал. Какой еще компаньон? Что еще выдумали? – Маленькие колючие глазки Лавелля словно бросали нам вызов.

– Разве вы не с ним приехали в Англию?

– Вы что, не слышали меня? Как я мог приехать с тем, кого в глаза не видал?

– По вашему акценту слышно, что вы американец, – решил зайти с другой стороны Джонс. – Можете сказать, с какой целью прибыли в Англию?

– Могу ли сказать? Может, и могу, да только с какого перепугу мне перед вами отчитываться? – Он ткнул в нашу сторону пальцем. – Ладно, так и быть. Я помогаю людям открыть компанию. Законом не возбраняется! Собираю средства. Предлагаю возможности для инвестиций. Хотите долю в производстве мыла, свечей, шнурков, всякой всячины – обращайтесь ко мне. Может, захотите во что-нибудь денежки вложить, мистер Джонс? Или вы, мистер Пинкертон? В Сакраменто есть отличная золотая жила. А в Вермиссе водятся уголь с рудой. Загребете кучу денег – стражу закона такие и не снились. Знаю, что говорю.

Лавелль испытывал наше терпение. Мы оба знали, что он связан с Деверо, и он прекрасно это понимал. Но нужны свидетельства преступления – будущего или совершенного, – а никаких улик у нас не было.

Инспектор Джонс решил сменить тактику:

– Вчера я пришел к этому дому вслед за молодым человеком, точнее, за мальчишкой. Блондин, в форме телеграфиста. Не встречали такого?

– Зачем мне встречать телеграфиста? – Он осклабился. – Бывает, принесут телеграмму. Откуда мне знать про телеграфиста? Спросите Клейтона.

– Я видел, как мальчик вошел в этот дом. И отсюда не выходил.

– Сидите тут со своим шпиком и вынюхиваете? Дело мне хотите пришить? Никаких доносчиков тут нету, с телеграфа или еще откуда.

– Кто проживает в доме?

– Вам-то что? С какой стати мне перед вами отчитываться? Я добропорядочный бизнесмен. Можете навести справки в посольстве, если охота. Они за меня поручатся.

– Если не хотите нам помочь, мистер Лавелль, мы вернемся сюда с ордером и дюжиной полицейских. Если вы тот, за кого себя выдаете, извольте ответить на мои вопросы.

Лавелль зевнул, почесал тыльную часть шеи. Он все еще бросал на нас хмурые взгляды, но я видел: он взвешивает варианты. Ему стало ясно, что не отвечать на наши вопросы – себе дороже.

– В доме нас пятеро, – буркнул он. – Нет. Шестеро. Я с женщиной, Клейтон, повар, горничная и поваренок.

– Вы же сказали, что детей здесь нет.

– Он не ребенок. Ему девятнадцать. К тому же он рыжий.

– Тем не менее мы бы хотели с ним поговорить, – вмешался я. – Где он?

– Где еще быть поваренку? – зарычал Лавелль. – Ясное дело, на кухне. – Он побарабанил пальцами одной руки по столу, отчего его кольца пустились в пляс. – Сейчас его позовут.

– Мы сходим к нему сами, – возразил я.

– Не иначе как любопытство замучило. На здоровье. Но потом – выметайтесь. Нечего вам тут делать, сразу сказал, утомили вы меня.

Он поднялся из-за стола, напомнив пловца, вынырнувшего на поверхность. Когда он явил себя в полный рост, оказалось, что не так он и велик, особенно рядом с безразмерным столом. А мертвенная бледность вкупе с облегающим костюмом и бьющими в глаза ювелирными изделиями делали его еще меньше.

Он уже шел к двери.

– Сюда! – скомандовал он.

Подобно просителям, какие претендуют на должность разнорабочего в его хозяйстве и только что прошли собеседование, Джонс и я послушно направились следом. Мы снова прошли через холл и на сей раз столкнулись с женщиной, которая как раз спускалась по лестнице, она была намного моложе Лавелля и одета не менее экстравагантно – какие-то ниспадающие малиновые шелка плотно облегали ее пышные формы. Глубокое декольте и обнаженные руки вполне могли бы вызвать переполох, появись она на улицах Бостона. На шее красовалось колье из бриллиантов – уж не знаю, подлинных или фальшивых.

– Кто это, Скотчи? – спросила она.

Акцент выдавал в ней жительницу Бронкса. Даже на расстоянии я уловил запах мыла и лавандовой воды.

– Никто, – огрызнулся Лавелль, явно раздраженный тем, что она его выдала, – назвала именем, известным и мне, и многим стражам закона по всей Америке.

– А я тебя жду. – Она завывала, как школьница, которую против ее воли затащили в класс. – Ты же сказал, что куда-то собираешься…

– Закрой поддувало и не мели языком.

– Ты что, Скотчи?

– Иди наверх, Цыпа, и жди меня там. Надо будет, я тебя позову.

Надув губы, женщина подхватила свои юбки и удалилась восвояси.

– Супруга? – поинтересовался Джонс.

– Полюбовница. А вам-то что? Подцепил ее в каком-то притоне и взял с собой в дорогу. Сюда…

Он провел нас через холл, открыл дверь – и мы оказались в кухне, эдакой комнате-пещере, где в поте лица трудились трое. Клейтон раскладывал кухонную утварь, которую успел до блеска надраить, уделяя пристальное внимание каждой ложке и вилке. Возле раковины сидел и чистил овощи рыжий долговязый малый с рябым лицом, никоим образом не напоминавший Перри. Сурового вида седовласая женщина в переднике что-то помешивала в большом горшке на плите, а по комнате плавали запахи острой приправы. Все поверхности в кухне были вычищены до блеска. Пол из черно-белой кафельной плитки был безупречен. Два больших окна и стеклянная дверь выходили в сад, и освещение было естественным, и все же от комнаты веяло каким-то мраком. Как и в остальной части дома, окна были зарешечены, дверь заперта. Не напрягая фантазию, можно было предположить: эти люди находятся здесь не по доброй воле.

Когда мы вошли, все они прервали свои занятия. Поваренок подскочил с места. Лавелль остановился в дверях, его широкие плечи почти целиком загораживали дверной проем.

– Эти люди хотят поговорить с вами, – пробурчал он, словно никаких комментариев больше не требовалось.

– Спасибо, мистер Лавелль, – сказал я. – Мы знаем, как вы заняты, поэтому злоупотреблять вашим вниманием не будем. Когда закончим, из дома нас выпустит Клейтон.

Лавелля от моего предложения слегка покоробило, но все-таки он ушел. Джонс ничего не сказал, но был удивлен, как запросто я разделался с Лавеллем, и я понял, что, пожалуй, действовал излишне порывисто. Но в этом расследовании я играл не последнюю роль, и при всем почтении к Джонсу имел несомненное право заявить о себе.

– Я инспектор Этелни Джонс, – заговорил мой напарник. – Мы разыскиваем человека, которого зовут Кларенс Деверо. – Это имя вам известно?

Ответом было молчание.

– Вчера около двух часов пополудни я видел, как в этот дом вошел мальчик. Я следовал за ним от самой Риджент-стрит. На нем была ярко-синяя куртка и шляпа. То есть он привел меня прямо сюда. Кто-нибудь из вас был здесь, когда он пришел?

– Я была здесь все время, – промямлила повариха. – Кроме меня, был только Томас, и мы никого не видели.

Томас, поваренок, согласно кивнул.

– И чем вы занимались? – вмешался я.

Женщина одарила меня дерзким взглядом:

– Еду готовили!

– Обед или ужин?

– То и другое!

– А что готовите сейчас?

– Мистер и миссис Лавелль скоро уходят. Так что карри – на вечер. А овощи… – она кивнула в сторону Томаса, – на завтра. А потом будем готовить на послезавтра!

– В дом никто не заходил, – вступил в беседу Клейтон. – Если кто-то звонит в звонок, я иду открывать дверь. Вообще-то, сюда редко кто приходит. Мистер Лавелль гостей не привечает.

– Мальчик вошел не через входную дверь, – уточнил я, – а через садовую.

– Такого быть не может, – возразил Клейтон. – Она заперта с обеих сторон.

– Позвольте на нее взглянуть.

– С какой целью?

– Думаю, Клейтон, вам не пристало задавать вопросы. Просто делайте, что вам говорят.

– Хорошо, сэр.

Он отложил вилку, которую усердно драил, и проковылял к шкафу – огромному сооружению, занимавшему почти всю стену. Я еще раньше заметил рядом дощечку, на которой висело с десяток ключей, и он, внимательно их изучив, выбрал один, открыл им кухонную дверь, запертую опять-таки на весьма непростой замок, вносивший свой вклад в суровую безопасность всего дома. Втроем – Клейтон, Джонс и я – мы вышли в сад. Извилистая дорожка вела к деревянным воротам, по обе стороны – лужайки и клумбы. Видимо, клумбы были разбиты прежними владельцами – когда-то аккуратные и симметричные, сейчас они пришли в некоторое запустение. Я шел впереди, за мной Клейтон, сзади прихрамывал Джонс. В таком порядке мы и подошли к двери, которую видели с внешней стороны. Оказалось, что помимо мощного замка снаружи был еще металлический засов и второй замок изнутри, крепивший дверь на раме. Перелезть через стену едва ли возможно – ее венчали острые пики, к тому же стена отлично просматривалась из дома. А умудрись кто-то все ж спрыгнуть вниз, на лужайке наверняка остались бы следы.

– Ключ от замка есть? – спросил Джонс и указал на металлический засов.

– В доме есть, – ответил Клейтон. – Но этим входом никто не пользуется, мистер Джонс, что бы вы и другой господин ни говорили. У нас тут порядки строгие. Если кто в дом и заходит, то только через входную дверь, да и ключи хранятся в надежном месте. – Он помолчал. – Хотите, чтобы я открыл?

– Два замка – один снаружи, другой изнутри. Оба, как я понимаю, поставлены недавно. Чего опасается ваш хозяин? – спросил я.

– Мистер Лавелль свои дела со мной не обсуждает. – Клейтон одарил меня насмешливой улыбкой. – Насмотрелись? – Он явно хотел меня уязвить. Да, он встречался в прошлой жизни с Этелни Джонсом, но передо мной страха не испытывал.

– Насмотрелся или нет – разберусь сам, – не особо вежливо ответил я. Но он был прав. Оставаться здесь дольше не имело смысла.

Мы опять направились в кухню. Я снова вошел первым и увидел, что повар с помощником вернулись к своим трудам, будто нашего визита и не было. Томас мыл посуду, женщина рядом с ним убирала с полки луковицы, по одной, будто подозревала, что они поддельные. Наконец вошел и Джонс, лакей запер за ним дверь и повесил ключ на место. Говорить больше было не о чем.

Наверное, мы могли бы сказать, что хотим обыскать дом с целью найти пропавшего телеграфиста, но что бы это дало? В таком месте наверняка есть с десяток укрытий, а то и тайников. Джонс кивнул Клейтону, и мы покинули дом.

– Боюсь, парень в этот дом не входил, – сказал я, когда мы оказались по ту сторону калитки.

– Почему вы так решили?

– Я осмотрел землю около двери в сад. Никаких отпечатков ног там не было, ни мужских, ни детских. К тому же открыть дверь снаружи он не мог – заперта изнутри на металлический засов.

– Я тоже все это видел, Чейз. Согласен, осмотр говорит о том, что попасть в дом парень не мог, хотя засов вполне могли и открыть в ожидании его прихода. Но ведь что получается? Я шел за ним следом, и он, не подозревая этого, привел меня прямо сюда, к дому Скотчи Лавелля, – а вы знаете этого человека как пособника Кларенса Деверо. Значит, он должен был прийти сюда – разве что и Деверо устроился где-то поблизости, но парню, как я сказал, просто некуда больше деваться. И когда улики заставляют тебя сделать только один вывод, его никак нельзя оставлять без внимания, даже если истина кажется невероятной. И я считаю, что парень в дом вошел. Возможно, он и сейчас здесь.

– Что будем делать?

– Надо получить разрешение на полноценный обыск.

– Но если парень узнает, что мы его ищем, он просто уйдет.

– Возможно. Но я хочу поговорить с женщиной Лавелля. Генриетта – так ее зовут? Возможно, полиция вызывает у нее большее уважение, чем у него. А Клейтон пока открывать рот боится, но я пробужу в нем здравый смысл. Уверен, Чейз, этот дом позволит нам сделать шаг в нужном направлении.

– В направлении Кларенса Деверо!

– Именно. Если эти двое между собой связаны – а сомневаться в этом не приходится, – мы связующее звено найдем.

Мы и правда вернулись в этот дом на следующий же день – но не с обыском, как полагал Джонс. Когда солнце в очередной раз взошло над Хайгейт-Хиллом, Блейдстон-хаус стал местом жуткого и в высшей степени непостижимого преступления.

Глава 7

Кровь и тени

Тела обнаружила служанка на следующее утро и своими криками переполошила всю округу. Вопреки тому, что сказал нам ее хозяин, мисс Мэри Стэгг в доме не жила и по этой простой причине осталась в живых. Мэри обитала в небольшом домике с сестрой, которая тоже была в услужении, где-то в Хайгейт-Виллидж, домик достался им в наследство от родителей. Во время нашего визита в Блейдстон-хаус ее не было. Она взяла выходной и вместе с сестрой отправилась по магазинам. На следующее утро она явилась на работу с восходом солнца – почистить камины и помочь с завтраком – и с удивлением увидела, что калитка и входная дверь открыты. Столь непривычная халатность должна была предупредить ее: случилось что-то серьезное, однако она, видимо, весело насвистывая, беззаботно вошла в дом – и застала там жуткую сцену, которую вряд ли забудет до конца своих дней.

Даже мне пришлось мобилизовать всю волю, когда я вылез из посланной за мной коляски. Этелни Джонс ждал меня у двери, и одного взгляда на его лицо – посеревшее, искривленное гримасой – было достаточно, чтобы понять: подобного ужаса он, со всем его опытом, не видел никогда.

– Что за осиное гнездо мы разворошили, Чейз? – заговорил Джонс, едва завидел меня. – Уму непостижимо – мы здесь были только вчера. Возможно ли, что эту мясорубку, пусть косвенно, спровоцировал наш с вами визит?

– Лавелль? – спросил я.

– Все скопом! Клейтон, рыжий, повар, любовница… Порешили всех!

– Как?

– Сейчас увидите. Четверо из них умерли в своей постели. Им еще повезло. А вот Лавелль… – Он перевел дыхание. – Что-то похожее случилось в Своллоу-Гарденс, на Пинчин-стрит… хуже просто не придумаешь.

Вместе мы вошли в дом. Там находилось семь или восемь полицейских, они медленно и бесшумно двигались по укрытым тенью закоулкам дома, словно их заветным желанием было убраться отсюда подальше. Холл и в первый раз показался мне мрачным, но теперь выглядел еще мрачнее, а в воздухе стоял тяжелый запах мясной лавки. Слух мой уловил жужжание мух, и тут же на полу я увидел вязкую лужу, напоминавшую разлитый деготь.

– Боже правый! – воскликнул я и непроизвольно поднес руки к глазам – как-то защититься, но спасения от представшей передо мной картины не было.

В одном из тяжелых деревянных кресел – на которые я обратил внимание еще вчера, – специально выдвинутом для экзекуции, сидел Скотчи Лавелль. На нем была доходившая до лодыжек шелковая ночная рубашка. Ноги без обуви. Его посадили лицом к зеркалу. Палач хотел, чтобы он увидел свою смерть.

Он не был привязан к креслу. Он был прибит к нему гвоздями. Из тыльных сторон ладоней торчали зазубренные квадратики металла, а перебитые руки в предсмертной агонии сжимали подлокотники кресла, словно Лавелль решил ни за что его не отпускать. Молоток для этой зловещей казни лежал перед камином, рядом валялась фарфоровая ваза. Тут же растянулись две яркие ленты, видимо попавшие сюда из спальни.

Горло Скотчи Лавелля было жестоко и вместе с тем аккуратно перерезано, и я не мог не вспомнить скальпель, которым так игриво пригрозил мне в «Кафе Рояль» Перри. Наверняка об этом подумал и Джонс. Неужели это кошмарное убийство совершил ребенок? Впрочем, едва ли он действовал в одиночку. Чтобы пригвоздить Лавелля к креслу, требовалось как минимум два человека. А остальные домочадцы?

– Остальных убили во сне, – пробормотал Джонс, словно читая мои мысли. – Повар, его помощник, женщина, – кажется, ее звали Генриетта. Следов насилия нет. Клейтон спал в подвале. Его ударили ножом в сердце.

– И никто из них не проснулся? – удивился я. – Вы хотите сказать, что они ничего не слышали?

– Думаю, их отравили.

Я переварил услышанное, открыл рот и тут же понял, что Джонс снова на шаг меня опередил.

– Карри! – воскликнул я. – Помните, Джонс? Я спросил женщину, что она готовила, и она ответила: карри на ужин. Все они это блюдо съели, но прежде тот, кто сюда пришел… добавил в пищу какой-то сильный яд, например опиум в порошке. Карри – блюдо острое, горечь яда могло заглушить.

– Но сначала надо было добраться до кухни, – пробурчал Джонс.

– Нужно осмотреть дверь.

Мы обошли тело, стараясь держаться от него подальше – кровь можно было легко спутать с тенями, и приходилось следить, куда ступаешь. Мы вздохнули с некоторым облегчением, лишь оказавшись в кухне – тут ощущения опасности не было. Я во второй раз внимательно оглядел безупречную кухонную плиту, кафельный пол, открытую дверь буфетной с аккуратно сложенной на полках посудой. Посреди этого спокойствия разместился источник зла – темный и пустой котел, в котором вчера готовилось карри. В комнате находилась единственная уцелевшая служанка; сгорбившись, она сидела в кресле и всхлипывала в передник под надзором полицейского констебля.

– Мерзкая история, – сказал я. – Очень мерзкая.

– Но кто мог это сделать и почему? Вот что надо выяснить в первую голову. – Джонс, выведенный из равновесия жестокостью убийств, пытался вернуть присущее ему самообладание, какое я наблюдал в Майрингене. – Нам известно, что Скотт Лавелль – Скотчи Лавелль – был членом шайки, во главе которой стоит Кларенс Деверо.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил я.

– Он договаривается о встрече с профессором Джеймсом Мориарти и посылает в «Кафе Рояль» мальчика, Перри. Там его ждет человек, который выдает себя за Мориарти, но подмена не срабатывает. Мальчик понимает: вы не тот, за кого себя выдаете…

– …из-за ворон на башне.

– И все срывается. Парень проделывает длинный путь в Хайгейт и докладывает о происшедшем тем, кто его послал. Встречи не будет. Возможно, Мориарти все-таки умер. Примерно так рассуждают эти люди.

– И тут появляемся мы.

– Да. Детективы из двух разных стран. Мы знаем про мальчика. Мы задаем вопросы, но, честно говоря, Чейз, результат нулевой. Могу себе представить, как Лавелль хихикал после нашего ухода.

– Сейчас ему не до смеха, – заметил я. Перед моими глазами так и стояло залитое кровью перерезанное горло. Сам этот разрез наотмашь напоминал улыбку дьявола.

– Но почему его убили? И почему сейчас? Вот, кстати, наша первая улика, первая подсказка насчет того, что же тут произошло. Дверь не заперта.

Этелни Джонс был прав. Дверь в сад, которую Клейтон открывал и закрывал висевшим возле шкафа ключом, была отперта. Джонс повернул ручку, и я, предвкушая глоток свежего воздуха, вышел за ним на неухоженную лужайку, по которой мы шли день назад.

Вместе мы подошли к стене и сразу увидели: наружная дверь тоже открыта. Мощный замок Чабба был взломан снаружи. В дереве высверлили отверстие, чтобы подобраться к внутреннему замку. В нем тоже сделали прорезь, в итоге металлический засов удалось убрать. Джонс внимательно оглядел эту тонкую работу.

– Замок Чабба не поврежден, – сказал он. – Если его вскрыли, значит у наших пришельцев сноровка куда выше, чем у обычного садового взломщика, – это совсем другой почерк. Возможно, им как-то удалось заполучить ключ-дубликат. Это мы увидим. А вот другой замок, что держит засов, – это особенно интересно. Ведь они проделали дырку в двери, возможно, орудовали центровым сверлом с двумя или тремя лопастями. Шума почти никакого. Но смотрите, куда выходит отверстие!

– Точно вровень с замком, – сказал я.

– Именно. Все промерено до дюйма. А потом пошло в ход второе сверло, чтобы продырявить кожух и обнажить выемки в замке. Работали профессионалы, но прежде они должны были стоять там, где сейчас стоим мы, и пометить для себя точное расположение замка.

– Возможно, у них был пособник в доме.

– Все, кто был в доме, отправились на тот свет, за исключением служанки. По моему мнению, взломщикам никто не помогал.

– Вы говорите «взломщикам», инспектор Джонс. Вы уверены, что их было больше одного?

– Абсолютно. Вот следы. – Он показал своей палкой, я посмотрел вниз и увидел следы двух пар ног, одна рядом с другой, они тянулись от стены в сторону дома. – Мужчина и мальчик, – добавил он. – Видно, что у мальчика легкая походка. Почти скачет вприпрыжку. А у мужчины отпечатки более глубокие. Он высокий, не меньше шести футов, и ботинки на нем не простые. Носок квадратный – видите? Он держался сзади, а мальчик несся вперед.

– Мальчик тут уже бывал.

– Да, судя по походке, с местностью он знаком. И к кухне, заметьте, идет кратчайшим путем. Вчера вечером, если не ошибаюсь, светила луна, но он не боялся, что его заметят.

– Знал, что все домочадцы спят.

– Мертвым сном. Остается еще вопрос, как он проник в дом, – думаю, забрался по водосточной трубе на второй этаж.

Этелни Джонс развернул скрытый в палке бинокль и принялся разглядывать верхнюю часть здания. Рядом с кухонной дверью и правда тянулась хлипкая водосточная труба, которой вес взрослого был бы не под силу. Возможно, поэтому Лавелль и не считал, что это уязвимое место в его обороне. Но ребенку вскарабкаться по такой трубе ничего не стоит, и вот он уже на втором этаже…

– Окна разболтаны, – продолжал Джонс. – Парень легко подсунул под раму нож и открыл окно. Потом спустился на первый этаж и открыл дверь сообщнику.

– Мальчик, о котором идет речь… Это наш знакомый? – спросил я.

– Перри? Естественно. – Этелни Джонс опустил палку. – Обычно я не связываю детей с такими жуткими преступлениями, но я видел, как он обошелся с вами. Видел его оружие. Он пришел сюда. Я следовал за ним лично. Он вошел в дом через садовую калитку, оттуда в кухню и увидел, что там готовят карри. Наверное, тогда-то он все и подготовил, намереваясь вернуться со своим подельником вечером. Один вопрос все равно остается. Почему Лавелль не сказал нам правду? Почему все они сделали вид, что мальчика здесь не было? Ведь на встречу с нами его послали они. Как иначе он мог появиться в «Кафе Рояль»? Вот он вернулся, один – что было дальше?

– И почему, если Перри работал на Лавелля, он вдруг предал своего хозяина и помог его убить?

– Я полагал, тут некоторую ясность можете внести вы. Ваша работа в Америке…

– Могу лишь повторить то, что я уже говорил, инспектор. Американские преступники не останавливаются ни перед чем, чувство верности или преданности им неведомо. До появления на сцене Кларенса Деверо каждый действовал на свой страх и риск, никакого организующего начала не было. Да и сейчас все они – безжалостные злодеи, у которых нет ничего святого, и никогда не знаешь, чего от них ждать. В Нью-Йорке льют кровь по самым невразумительным причинам – как сегодня. Братья готовы вцепиться друг другу в глотку из-за последнего пустяка, в итоге один из них, а то и оба падают замертво. Сестры – ничуть не лучше. Результат перед вами. Я пытался вас предупредить. Блейдстон-хаус – это только начало, только первый признак яда, который проник в кровеносную систему вашей страны. Возможно, это дело рук Деверо. То есть наш вчерашний визит – а ему наверняка стало о нашем приходе известно – убедил его: нельзя допустить, чтобы Лавелль заговорил. Не знаю. Меня от всего этого тошнит. Но боюсь, пока мы докопаемся до истины, будет пролито еще немало крови.

Оставаться долее в саду было бессмысленно, и без особой охоты мы вернулись в дом, превратившийся в склеп. На кухне все еще сидела Мэри Стэгг – единственная из домочадцев, кому судьба даровала жизнь, – но поведать нам ей было особенно нечего.

– Раньше я работала у мистера и миссис Блейдстон, – стала она рассказывать между всхлипами. – И скажу честно, господа, мне с ними было куда уютнее. Это была хорошая семья. С ними была полная ясность, никаких недомолвок. А потом мистер Блейдстон умер, было решено с начала года сдавать дом в аренду, и миссис Блейдстон убедила меня остаться.

Мол, ей будет спокойнее, что за домом свой человек присматривает.

Но мне американский господин сразу не приглянулся. Нрава был буйного, а уж выражался так, не приведи господь! Отродясь не слыхала, чтобы господа такое себе позволяли. Первой не выдержала наша повариха. Сказала – нет, терпеть такое не намерена. А потом и мистер Сайкс решил, что с него довольно, ему на замену пришел мистер Клейтон, тоже не бог весть какой милый человек. Я уже говорила Энни, моей сестрице, мол, надо и мне отсюда ноги уносить. И вот чем все кончилось!

– Садовая калитка всегда была заперта? – спросил Джонс, когда служанка немного успокоилась.

– Всегда, сэр. Все калитки, все окна, все двери всегда заперты. Едва мистер Лавелль сюда заехал, сразу стал новые порядки устанавливать. Все под замком, все задвинуто и защелкнуто, каждый ключ в своем надежном месте. К дверям никто снаружи не приближается, даже посыльный, пока мистер Клейтон не выйдет встречать. Когда мистер Блейдстон был жив, тут такие обеды да приемы закатывали! В доме жило счастье. А за последние месяцы мистер Лавелль превратил его в тюрьму – да сам же и главный заключенный, потому что сидел тут как сыч и наружу не показывался.

– А миссис Лавелль? С ней-то вы общались?

Служанку будто током ударило, и, несмотря на обстоятельства, лицо ее возопило об отвращении – в эту минуту я понял, как тяжело ей было в услужении у Скотчи и его свиты.

– Уж вы меня, сэр, извините, да только какая же она миссис Лавелль? Мы звали ее «мадам», самое подходящее для нее название. Все тут было не по ней, абсолютно все, но мистера Лавелля она слушалась. Без его команды из дома ни на шаг.

– Посетители в доме бывали?

– Два господина иногда захаживали. Я-то их почти не видела. Оба высокие, ладно скроенные, брюнеты, один даже с усами. А в остальном – как две капли воды. Не иначе как братья.

– Лиланд и Эдгар Мортлейки, – пробормотал я.

– Вам имя Кларенс Деверо о чем-нибудь говорит? – спросил Джонс.

– Нет, сэр. Но был еще один господин, которого они все время поминали, хоть он никогда сюда не приходил, и говорили только тихими голосами. Его имя я один раз услышала – и запомнила навсегда. – Служанка смолкла, руки ее теребили носовой платок. – Я проходила мимо кабинета, а мистер Лавелль как раз что-то говорил мистеру Клейтону… я так решила, что ему. Я же их не видела, а подслушивать возле кабинета – такой привычки у меня нет. Но у них шел серьезный разговор, тут я их и услышала. «Если заявится Мориарти, мы должны быть начеку!» – вот что сказал мистер Лавелль. Почему-то я его запомнила, а уж потом мистер Клейтон его снова приплел, как бы шутки ради. Ты, говорит, Мэри, дверь открытой не оставляй, а то придет профессор Мориарти и тебя схватит. Страшное имя, я, бывало, ложусь спать, а оно так в голове и вертится. Этот Мориарти весь дом держал в страхе, – выходит, не зря они боялись, вон чем дело кончилось.

Больше Мэри Стэгг нам сказать было нечего, мы попросили ее никому не рассказывать о том, что здесь произошло, после чего Этелни Джонс отправил ее домой в обществе констебля. Женщина покинула дом с явным облегчением – едва ли она в нем еще раз появится.

– Думаете, это дело рук Мориарти? – спросил я.

– Мориарти на том свете.

– Но остались его подручные, другие преступные авторитеты, члены его банды. Вы же видели, инспектор Джонс, как был убит Лавелль. Я понимаю так: это сигнал, предупреждение, написанное кровью.

Джонс задумался.

– Вы сказали, что Мориарти и Деверо хотели встретиться, создать преступный синдикат…

– Да.

– Но так и не встретились. Это следует из зашифрованного письма, которое мы обнаружили в Майрингене. Получается, что общих интересов у них пока что не было, – зачем же тогда убивать друг друга?

– Не исключено, что Деверо имеет какое-то отношение к событиям у Рейхенбахского водопада.

Джонс устало покачал головой:

– Сейчас делать выводы преждевременно. Мне нужно как следует подумать, собраться с мыслями. Но только не здесь. Сейчас надо обыскать дом и посмотреть, не хранят ли эти многочисленные комнаты какие-то тайны.

Итак, мы погрузились в мрачную действительность – можно было подумать, что мы движемся по подземным пещерам для захоронений. За каждой дверью нас ждал новый труп. Первым оказался помощник повара, Томас, ему было суждено смежить очи в последний раз в пустой и обшарпанной комнате около буфетной. Он завалился спать прямо в своей рабочей одежде, босые ноги поверх простыни… Это зрелище явно произвело впечатление на Джонса, и я вспомнил: у него же есть ребенок, может, всего на несколько лет моложе этого несчастного. Томаса задушили, его шею все еще обвивала веревка. Несколько ступенек вели в подвал, где жил и встретил смерть Клейтон. Здоровенный тесак, возможно с кухни, ему вонзили прямо в сердце, и он так и торчал, пригвоздив Клейтона к постели – так пришпиливают к лабораторному столу насекомое. В тягостном молчании мы поднялись на чердак – там, с перекошенным от злобы лицом, как в жизни, лежала повариха, как выяснилось, миссис Винтерс. Причиной смерти тоже стало удушение.

– Зачем было всех их убивать? – спросил я. – Ладно, у Лавелля было рыльце в пушку, но чем виноваты остальные?

– Нападавшие решили, что оставлять свидетелей слишком опасно, – пробормотал Джонс. – Они проснутся, увидят, что хозяин мертв, и обо всем без стеснения расскажут. А так они не расскажут нам ничего.

– Парня и женщину задушили, а Клейтона закололи.

– Из троих он был самый крепкий, его, конечно, тоже отравили, но была большая вероятность, что он проснется. Убийцы решили не рисковать. Поэтому для него в ход пошел нож.

Я отвел глаза – насмотрелся.

– Куда теперь? – спросил я.

– В спальню.

Огненноволосая дама, которую Лавелль назвал Цыпой, лежала, распростершись на матрасе из гусиного пуха, в ночной сорочке из розового батиста, вокруг шеи и на рукавах – кружевные оборки. Смерть состарила ее лет на десять. Левая рука откинута – в направлении мужчины, который обычно лежал рядом с ней, но сейчас уже ничем не мог ей помочь.

– От удушья, – сказал Джонс.

– Из чего это следует?

– На подушке следы помады. Подушка – это и есть орудие убийства. Видите покраснение кожи вокруг носа и рта? Сюда прижали подушку.

– Боже правый на небесах, – пробормотал я. Место на кровати рядом с ней, откуда сдернули одеяло, было свободно. – А Лавелль?

– Причина всему – он.

Мы быстро обыскали спальню, но ничего существенного не обнаружили. У Цыпы была слабость к аляповатым побрякушкам и дорогим платьям, особенно из шелка и тафты, – они едва помещались в шкафу. В ванной комнате духов и прочих туалетных принадлежностей было больше, чем на всем первом этаже бродвейского магазина «Лорд и Тейлор», – по крайней мере, именно это я сказал Джонсу. Мы оба знали, что просто оттягиваем встречу с неизбежным, и с тяжелым сердцем снова спустились вниз.

Скотчи Лавелль поджидал нас, вокруг него все еще крутились полицейские, явно мечтавшие поскорее унести отсюда ноги. Я наблюдал, как Джонс осматривает труп, переложив вес тела на свою палку, стараясь вплотную к телу не приближаться. Я вспомнил, с какой враждебностью Лавелль встретил нас всего день назад. «Вынюхивать сюда пришли, да?» Будь Скотчи полюбезнее, может, его не настиг бы такой конец?

– Его сюда приволокли в полуобморочном состоянии, – пробормотал Джонс. – О том, что именно здесь произошло, говорит многое. Во-первых, кресло подтащили сюда и стали к нему привязывать Лавелля.

– Вот откуда ленты!

– Никак иначе они здесь появиться не могли. Убийцы принесли их из спальни специально для этого. Потом привязали Лавелля к креслу, убедились, что все у них идет по плану, и плеснули ему в лицо воды, чтобы проснулся. Конечно, крови тут столько, что ничего не разглядишь, но воротник и рукава ночной рубашки остались мокрые, а вот и подтверждающая улика – перевернутая ваза, ее тоже принесли сюда, вчера я видел ее на кухне.

– Что было дальше?

– Лавелль просыпается. Не сомневаюсь, что нападавших он знает в лицо. Мальчика наверняка видел раньше. – Джонс остановился. – Зачем я так подробно рассказываю это вам? У вас глаз наметан не хуже моего.

– Глаз-то наметан, – согласился я, – но обобщать все, что видишь, – тут я вам уступаю, инспектор. Так что, прошу вас, продолжайте.

– Хорошо. Лавелль привязан к креслу, он беспомощен. Все его домочадцы мертвы, хотя этого он может и не знать. Тут и начинаются его собственные муки. Мужчина и мальчик хотят у него что-то выведать. И начинают его пытать.

– Приколачивают руки к креслу.

– Это не все. Не могу собраться с силами и подойти поближе, но подозреваю, что тем же молотком ему разбили колено. Посмотрите внимательно на ткань его ночной рубашки. Кость левой пятки тоже раздроблена.

– Фу, прямо с души воротит. Вот же мерзавцы. Но что они хотели у него узнать?

– Сведения об организации, на которую он работал.

– Он заговорил?

– Наверняка не скажешь, но думаю, что да. В противном случае ран было бы еще больше.

– И все же они его убили.

– Подозреваю, что смерть стала ему облегчением. – Джонс вздохнул. – В Англии я с подобным преступлением еще не сталкивался. В голову приходят убийства в Уайтчепеле, не менее злодейские. Но даже там не было такой жестокости и хладнокровного расчета, что мы видим здесь.

– Куда идем дальше?

– В кабинет. Ведь Лавелль принял нас там, и какие-то письма или бумаги, представляющие интерес, могут быть в кабинете.

Итак, мы вернулись в кабинет. Занавески на окнах были приоткрыты, и какой-то свет извне проходил, но без хозяина комната казалась мрачной и заброшенной, словно в доме давным-давно никто не живет. Между тем лишь день назад эти стол и кресло были подмостками, на которых играл свою роль ведущий актер. Мебель выглядела бесполезной, а нечитаные книги – как никогда неуместными. Но мы осмотрели ящики, прошлись по полкам. Джонс был убежден: Скотчи Лавелль должен был оставить хоть что-то, представлявшее для нас ценность.

Я был готов ему возразить. Ибо знал: организация, которой управляет человек, подобный Кларенсу Деверо, для собственной защиты примет все меры предосторожности. В корзинах для бумаги не будет беззаботно оставленных писем, на тыльной стороне конвертов мы не найдем легкомысленно нацарапанных адресов. Весь дом был призван охранять свои тайны и держать окружающий мир в неведении. О себе Лавелль сказал, что помогает компаниям встать на ноги, но в подтверждение этих слов мы не нашли ничего. Это был человек-невидимка, без следов из прошлого и без планов на будущее, а все свои коварные помыслы и заговорщицкие идеи он унес с собой в могилу.

Этелни Джонс с трудом скрывал разочарование. Все найденные бумаги ничем не желали нам помочь. Незаполненная чековая книжка, несколько квитанций по мелким хозяйственным делам, какие-то безупречные с виду аккредитивы и векселя, приглашение на банкет в американское посольство… «отпраздновать открытие англо-американской компании». И только перелистывая дневник Лавелля, переворачивая одну пустую страницу за другой, Джонс вдруг замер и показал мне одинокое слово и цифру, написанные заглавными буквами и обведенные кружком:

ХОРНЕР 13

– Что скажете? – спросил он.

– Хорнер? – Я задумался. – Может, это Перри? Ему с виду лет тринадцать.

– На мой взгляд, ему больше. – Джонс залез вглубь ящика и на что-то наткнулся. Когда он вытащил руку, в ней был совершенно новый, завернутый в бумагу брусок мыла для бритья. – Странное место для хранения бритвенных принадлежностей, – заметил он.

– Думаете, это что-то означает?

– Вполне возможно. Пока не знаю, что именно.

– Здесь ничего нет, – сказал я. – По крайней мере, для нас. Я начинаю сожалеть, что мы вообще нашли этот дом. Он окутан тайной и смертью и ничем не хочет с нами делиться.

– Не надо отчаиваться, – возразил Джонс. – Да, тут много неясного, но наш противник о себе заявил. По крайней мере, линия фронта очерчена.

Не успел он это сказать, как из холла донесся какой-то шум. В дом явно вошли посторонние, хотя полицейские пытались им помешать. Мы услышали разгневанные голоса, среди них я различил акцент, который, несомненно, принадлежал американцу.

Мы с Джонсом поспешили выйти из кабинета – перед нами предстал некий худосочный проныра, с маленькими глазками, черные волосы маслянистой волной спадали на лоб, а над губой нависали ухоженные усы. Если Скотчи Лавелль олицетворял насилие, этот человек вызывал ощущение расчетливой угрозы. Он тебя убьет, можно не сомневаться, но сначала все тщательно обдумает. Он провел много лет в тюрьме, и это время оставило на нем заметный отпечаток – кожа его была неестественно тусклой, можно сказать мертвенно-бледной. Свою лепту в пугающий облик вносил тот факт, что он был одет во все черное: плотно облегающий сюртук, патентованные кожаные туфли, а в руке держал черную же трость и размахивал ею, словно шпагой, отгоняя окруживших его полицейских, которые пытались выставить его за дверь. Он пришел не один. Его сопровождали трое хулиганского вида парней, лет двадцати, лица у всех бледные, одежда потрепанная, ботинки тяжелые.

Все они уже увидели, что произошло со Скотчи Лавеллем. Не могли не увидеть. Пришедший смотрел на труп с ужасом, но и с отвращением, словно был лично оскорблен тем, что подобное бывает в жизни.

– Какого дьявола здесь случилось? – вопрошал он. Тут из кабинета вышел Джонс. – А вы кто такой?

– Меня зовут Этелни Джонс. Я детектив из Скотленд-Ярда.

– Детектив! Что ж, вам тут самое место. Только поздновато явились, вам не кажется? Вам известно, чьих это рук дело?

Это его я услышал из другой комнаты. Акцент не столь вульгарный, как у Лавелля, но было очевидно: этот тип тоже из Нью-Йорка.

– Я прибыл сюда недавно, – ответил Джонс. – Вы знаете этого человека?

– Я знал его. Знал.

– А кто в таком случае вы?

– С какой стати я должен вам представляться?

– Пока не представитесь, сэр, из этого дома не выйдете. – Этелни Джонс выпрямился во весь рост, оперся на палку. И посмотрел американцу прямо в глаза. – Я из английской полиции, – продолжил он. – Вы пришли на место злодейского и необъяснимого убийства. Если вам что-то известно, ваш долг – поделиться этими сведениями с нами, в противном случае вам придется провести ночь в Ньюгейте, вам и вашим головорезам – это я вам обещаю.

– Я знаю, кто он, – вмешался я. – Это Эдгар Мортлейк.

Мортлейк вперил в меня свои темные глазки.

– Вы меня знаете, – сказал он. – Но мы не встречались. – Он повел ноздрями. – Из пинкертоновцев?

– Как вы догадались?

– Этот запах я узнаю где угодно. Нью-Йорк, Филадельфия? Да какая разница? Далековато вас занесло от дома, приятель.

Американец сверкнул улыбкой уверенного в себе человека, и от этой улыбки становилось не по себе. Казалось, его нимало не беспокоит запах крови и вид изувеченного трупа в нескольких шагах от него.

– По какому делу вы пришли сюда? – строго спросил Джонс.

– По личному. – Мортлейк ощерился. – И перед вами отчитываться не собираюсь.

Джонс повернулся к стоящему неподалеку констеблю, который наблюдал за этим диалогом с нарастающей тревогой.

– Арестуйте этого человека, – распорядился он. – Он обвиняется в препятствовании правосудию и предстанет перед судом сегодня же. – (Констебль медлил.) – Исполняйте, – сказал Джонс.

Я никогда не забуду этот миг. Джонс и Мортлейк стояли лицом друг к другу, а вокруг них полдюжины полицейских с одной стороны и три хулигана с другой. Казалось, сейчас начнутся боевые действия. А посредине безмолвно восседал Скотчи Лавелль, который невольно спровоцировал этот конфликт, но в данную минуту был почти забыт.

Обстановку разрядил Мортлейк.

– В этом нет надобности, – сказал он, выдавив подобие улыбки на своем лице мертвяка. – Зачем мне связываться с английской полицией? – Он поднял трость и направил ее на труп. – У меня со Скотчи были общие дела.

– Он сказал нам, что помогает компаниям встать на ноги.

– Вот как? Ну, он много чем занимался. Например, вложил деньги в мой клуб. В Мейфэре. Можно сказать, мы с ним основатели этого клуба.

– Случайно не «Бостонец»? – спросил я. Мне вспомнилось это название. Именно там остановился Джонатан Пилгрим, приехав в Англию.

Я застал Мортлейка врасплох, хотя он постарался скрыть удивление.

– Он самый, – воскликнул Мортлейк. – Вижу, Пинкертон, вы времени зря не теряете. Или вы член клуба? Один из наших гостей-американцев? Но едва ли мы вам по карману.

Я пропустил его слова мимо ушей.

– Может, у вашего скромного предприятия есть еще один партнер – Кларенс Деверо?

– Никакого Кларенса Деверо я не знаю.

– А я думаю, что знаете.

– Ошибаетесь.

Это было уже слишком.

– Я знаю, кто вы, Эдгар Мортлейк, – объявил я. – Ваш послужной список мне известен. Ограбление банка. Взлом сейфа. Год в тюрьме за вооруженный налет. И это только за последнее время.

– Советую быть со мной поосторожнее! – Мортлейк сделал два-три шага в мою сторону, и его свита сплотилась вокруг него нервным кольцом, не зная, чего от него можно ожидать. – Это все в прошлом! – прорычал он. – Сейчас я в Англии… я гражданин Америки, у которого здесь респектабельное дело, и ваш долг – не беспокоить меня, а защищать. – Он кивнул в сторону покойника. – В случае с моим усопшим партнером этот долг вы явно не исполнили. А где женщина?

– Если вы о Генриетте, она наверху, – ответил Джонс. – Ее тоже убили.

– А остальные?

– Все домочадцы были убиты.

Кажется, впервые Мортлейк опешил. Он взглянул напоследок на лужу крови, губы презрительно скривились.

– Мне здесь делать нечего, – фыркнул он. – А вы, господа, оставайтесь и вынюхивайте.

И прежде чем кто-то успел его остановить, он вылетел вон с той же наглостью, с какой влетел. Три хулигана устремились за ним, и было ясно, что их главная задача – защитить его, отделить живой стеной от его недругов и окружающего мира.

– Эдгар Мортлейк. Шайка выходит из тени, – подытожил я.

– Возможно, оно и к лучшему.

Джонс глянул в открытую дверь.

Мортлейк прошел по саду, открыл калитку. Мы видели, как он забрался в ждущий его экипаж в сопровождении своих стражей… Взмах кнута – и он умчался в сторону Хайгейт-Хилла, а мне подумалось: если Скотчи Лавелля и всех его домочадцев убили, чтобы кому-то что-то сообщить, сообщение дошло до адресата.

Глава 8

Скотленд-Ярд

Если «Гексам» и мог чем-то похвастать – список в любом случае был недлинным, – так это близостью к центру Лондона. В комнате, где кормили завтраком, я снова оказался в одиночестве, быстро разделался с едой и, расставшись с сердитой горничной и мрачным Бутсом, отправился в путь, намереваясь последовать совету Джонса и прогуляться по набережной.

По ту сторону длинной шеренги деревьев, так украшавших бульвар, поблескивала Темза. Я вышел из гостиницы навстречу свежему весеннему ветерку и увидел, как в направлении лондонского порта скользит трехмачтовый парусник. Я остановился посмотреть, как он плывет, – и вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Было еще рано, людей вокруг немного… женщина с коляской, мужчина в котелке прогуливает собаку. Я оглянулся на гостиницу. И тут в окне второго этажа увидел человека, который смотрел на улицу. Я быстро прикинул: этот номер находится рядом с моим! Значит, это его кашель я слышал ночью. Он был слишком далеко, да и окна в саже, так что разглядеть его я не мог. Волосы темные, одет в темное. Он стоял, застыв, словно манекен. Я готов был побиться об заклад, что он смотрит прямо на меня. Тут он шевельнулся, и рука задернула занавеску. Я постарался выбросить его из головы и продолжил путь, но прогулка уже не доставляла удовольствия, на какое я рассчитывал. Так бывает, когда на душе неспокойно вроде бы без видимой причины.

Через пятнадцать минут я дошел до места назначения. Скотленд-Ярд – этот адрес был в городе хорошо известен – выглядел впечатляюще и располагался между набережной королевы Виктории и Вестминстерским дворцом. Мне также показалось – когда я пересекал бульвар и искал главный вход, – что есть в этом здании какое-то уродство. Будто после начала строительства архитектору пришло в голову что-то поменять. Два этажа из строгого гранита вдруг уступали место красно-белому кирпичу, оконным створкам с украшениями и башенками на фламандский манер, и казалось, что ты смотришь на два разных здания, сидящих одно поверх другого. Чем-то Скотленд-Ярд смахивал и на тюрьму. Четыре крыла здания держали в кольце внутренний двор, куда почти не доходили солнечные лучи. Наверное, обитатели Ньюгейтской тюрьмы получали от прогулок на свежем воздухе больше удовольствия, чем томившиеся здесь несчастные полицейские.

Этелни Джонс ждал меня и приветственно поднял руку:

– Получили мое сообщение? Отлично. Совещание скоро начнется. Предстоит что-то необычное. Я бы сказал, уникальное. Сколько здесь работаю, такого совещания не бывало. собрали сразу четырнадцать старших детективов-инспекторов, чтобы раскрыть убийства в Хайгейте. Мы такого не потерпим, Чейз. Это за гранью дозволенного.

– Мне разрешено присутствовать?

– Это оказалось непросто, врать не буду. Лестрейд был против, Грегсон тоже. Я вам уже говорил, когда мы только встретились… Многие полагают, что водить дела с частными детективными агентствами вроде пинкертоновского нам не след. А я считаю такую точку зрения глупой – если есть общая цель, надо помогать друг другу. Короче, в этот раз мне удалось их убедить, что ваше присутствие очень важно. Идемте, сейчас будут начинать.

Мы поднялись по широким ступеням и вошли в холл, там несколько констеблей в форме проверяли рекомендательные письма и паспорта у тех, кто желал попасть внутрь. Для моего прихода Джонс уже все подготовил, и мы стали протискиваться наверх – лестница кишмя кишела полицейскими, клерками и посыльными, которые, энергично работая локтями, сновали в обоих направлениях.

– Мы уже здесь не помещаемся, – пожаловался Джонс. – А ведь и года не прошло, как мы сюда переехали! Во время строительства в подвале нашли убитую женщину.

– А кто убийца?

– Неизвестно. Никто не знает, кто она и как там оказалась. Не странно ли, Чейз, что лучшее полицейское подразделение Европы предпочло разместиться на месте нераскрытого убийства?

Мы добрались до третьего этажа, прошли мимо нескольких равноудаленных друг от друга дверей. Возле одной из них Джонс кивнул:

– Это мой кабинет. Из лучших открывается вид на Темзу.

– А у вас?

– Я смотрю в четырехугольник двора. – Он улыбнулся. – Возможно, когда мы доведем наше общее дело до конца, начальство решит, что я заслуживаю большего. А пока я радуюсь тому, что сижу рядом с архивами и телеграфной!

Мы прошли мимо открытой двери, и действительно я увидел с десяток человек в темных костюмах, они сидели за столами или вдоль высокой стойки, согнувшись над телеграфными аппаратами, а все вокруг было завалено бумагами и телеграфными лентами.

– Быстро ли можно связаться с Америкой? – спросил я.

– Телеграмму можно послать за несколько минут, – ответил Джонс. – Печать займет больше времени, а если линии перегружены, на передачу может уйти несколько дней. Вам нужно связаться с вашей работой?

– Надо бы послать отчет, – объяснил я. – Со дня моего отъезда они от меня ничего не получали.

– Если честно, лучше сходите на центральный телеграф, на Ньюгейт-стрит. Там вас встретят вежливее.

Мы миновали еще несколько дверей и вошли в большую комнату со спертым воздухом, а окна были так заглублены, что почти не пропускали свет. Почти все свободное пространство занимал могучий, искривленный по краям стол, казалось, он предназначался не объединить людей, а разделить. Такой широченной поверхности полированного дерева я не видел никогда. В комнате уже находились девять-десять человек, они негромко переговаривались, кто-то курил трубку. Возраст – примерно от двадцати пяти до пятидесяти. Одежду их никак нельзя было назвать форменной. На многих были элегантные сюртуки, один мужчина щеголял в твидовом костюме, а другой своим нарядом вообще бросался в глаза – зеленая куртка с галстуком.

Именно этот человек увидел нас первым, когда мы вошли, и энергично зашагал нам навстречу, будто собираясь арестовать. Это был типичный полицейский – принять его за представителя другой профессии было просто невозможно. Худощав, деловит, глаза темные, пытливые, он окинул меня – как и всех, кто встречался на его пути, – колючим взглядом, будто точно знал: мне есть что скрывать. В голосе его, когда он заговорил, звучали почти намеренно недружелюбные нотки.

– Так-так, Джонс, – воскликнул он. – Вы об этом господине мне говорили?

– Фредерик Чейз, – представился я и протянул руку.

Он ответил кратким рукопожатием.

– Лестрейд, – объявил он, сверкнув глазками. – Я бы сказал, что рад пригласить вас на нашу маленькую встречу, мистер Чейз, да, боюсь, радоваться особо нечему. В диковинные времена живем. Эта история в Блейдстон-хаусе… очень дурно пахнет. Не знаю, как ее трактовать.

– Я здесь, чтобы оказать любую посильную помощь, – сказал я от всей души.

– Но кто больше всех нуждается в помощи, хотел бы я знать? Ладно, поживем – увидим.

В комнату вошли еще несколько инспекторов, наконец дверь закрыли. Джонс жестом показал мне на стул рядом со своим.

– Пока сидите тихо, – предупредил он. – А с Лестрейдом и Грегсоном будьте особенно внимательны.

– Почему?

– Согласитесь с одним – разозлите другого. Вон Югал – хороший человек, но пока только нащупывает почву под ногами. А рядом с ним… – Он взглянул на человека с высоким лбом и напряженным взглядом, сидевшим во главе стола. Особыми физическими данными он среди собравшихся не отличался, но было в нем нечто, предполагавшее большую внутреннюю силу. – Это Алек Макдональд. Пожалуй, в нашем деле самый толковый, если кто и способен повести наше расследование в нужном направлении, так это он.

По другую руку от меня на стул плюхнулся крупный запыхавшийся человек. На нем был обшитый галунами пиджак, плотно сидевший на груди.

– Брэдстрит, – буркнул он.

– Фредерик Чейз.

– Приятно.

Он достал пустую трубку и постучал ею по столу.

Совещание открыл инспектор Лестрейд – авторитет его казался естественным, отодвигавшим остальных на вторые роли.

– Господа, – заговорил он, – прежде чем перейти к очень серьезному делу, по которому мы здесь собрались, будет уместным отдать дань памяти очень доброго друга и коллеги, которого мы недавно лишились. Конечно, я говорю о мистере Шерлоке Холмсе, который многим из нас известен лично, а репутация его выходит далеко за пределы этого здания. Признаюсь, он оказал мне существенную помощь в нескольких случаях, начиная с дела в Лористон-Гарденс несколько лет назад. Это был весьма своеобразный человек, свои изысканные теории он плел, словно воздушную паутинку, – да, часто это были не более чем догадки, но никто не будет отрицать, что часто он добивался успеха… не сомневаюсь, что после его печального ухода на Рейхенбахском водопаде нам будет его не хватать.

– Но, может быть, он все-таки выжил? – Голос принадлежал молодому, модно одетому человеку, сидящему где-то в середине стола. – Тела ведь так и не нашли?

– Тут вы правы, Форрестер, – согласился Лестрейд. – Но мы все читали письмо.

– Я был в этом жутком месте, – вступил Джонс. – Если в ходе дуэли с Мориарти он упал вниз, вероятность того, что он остался жив, чрезвычайно мала.

Лестрейд с печальным видом покачал головой.

– Признаюсь, в прошлом было несколько случаев, когда я ошибался в оценке положения, – сказал он. – В частности, это касается нашего взаимодействия с Шерлоком Холмсом. Но на сей раз я познакомился со всеми вещественными доказательствами и могу сказать безо всякого сомнения: он мертв. Готов поклясться своей репутацией.

– Не будем делать вид, что потеря Шерлока Холмса – это вселенская катастрофа, – заговорил человек прямо напротив меня. Он был высок и светловолос, Джонс успел шепнуть мне: «Грегсон». Тот продолжил: – Но вы, Лестрейд, упомянули дело в Лористон-Гарденс. Без Холмса его, пожалуй, не удалось бы раскрыть. Вы собирались перевернуть весь Лондон в поисках девушки по имени Рэчел, а речь шла о слове «Rache», что по-немецки означает «месть», именно эту улику оставила нам жертва.

Детективы за столом заулыбались, кое-кто даже засмеялся в голос.

– Впрочем, нет худа без добра, – взял слово инспектор Югал. – По крайней мере, нас больше не будет высмеивать его помощник доктор Ватсон. Мне всегда казалось, что его писания не делают нам чести.

– Да, престранный был тип, черт подери, – воскликнул пятый участник встречи. Говоря, он протирал очки указательным и большим пальцами, словно желая получше разглядеть сидевших в комнате. – Я работал с ним по делу о пропавшей лошади по кличке Серебряный. Весьма престранная личность. Шерлок Холмс, конечно, не лошадь. Обожал говорить загадками. Вот уж воистину «собака, которая лаяла ночью»! Я им восторгался. Он мне нравился. Но что мне будет его не хватать – сомневаюсь.

– Его методы всегда казались мне подозрительными, – высказал схожее мнение Форрестер. – У него все выходило легко и просто, а мы были готовы верить ему на слово. Но разве можно определить возраст человека по почерку? Или рост по длине его шага? Многое из того, что он утверждал, было необоснованным, ненаучным, а то и смехотворным. Мы верили ему, потому что он добивался результата, но все это нельзя брать за основу для работы современного детектива.

– Он делал из нас дураков, – воскликнул еще один инспектор. – Я тоже однажды прибегнул к его помощи. Но не кажется ли вам, что мы стали попадать в зависимость от мистера Холмса? Неужели без него мы не раскрыли ни одного дела? – Он повернулся к коллегам налево, потом направо. – Не хочу показаться неблагодарным, но его уход – это возможность действовать более самостоятельно и самим добиваться результатов.

– Хорошо сказано, инспектор Ланнер. – Эти слова произнес Макдональд, и все взгляды обратились на него. – Я никогда не встречался с мистером Холмсом, – продолжал он с явным шотландским акцентом, – но мы, безусловно, согласны, что человек этот достоин нашей благодарности и нашего уважения, – а теперь мы должны идти вперед. Хорошо ли, плохо ли, но мы остались без его поддержки, и, признав это, давайте рассмотрим дело, ради которого мы собрались. – Он поднял лежавший перед ним лист бумаги и начал читать вслух: – Мистер Скотт Лавелль подвергся пыткам, перерезали горло. Генриетта Барлоу задушена. Питер Клейтон, известный нам мелкий преступник, убит ударом ножа. Томас Джерролд и Люси Винтерс задушены. Все жители дома в респектабельном пригороде отправлены к праотцам в течение одной ночи. Мириться с этим, господа, мы не можем. Допускать такое нельзя.

Все присутствовавшие что-то пробурчали в знак согласия.

– Насколько я понимаю, это не первые в Хайгейте смерти за недавнее время. Так, Лестрейд?

– Вы правы. Месяц назад было совершено убийство. Убитый – молодой человек по имени Джонатан Пилгрим. Руки были связаны, убит выстрелом в голову. – Лестрейд взглянул на меня, будто виновником этого убийства был я, и внутри у меня все закипело. С Пилгримом меня связывали теплые отношения. И его смерть, больше чем что-то другое, заставила меня отправиться на поиски Кларенса Деверо. Но я тут же успокоился: у Лестрейда просто такая манера. Он ничего не имел в виду. – Из бумаг Пилгрима следовало, что он американец и приехал к нам недавно, – продолжил он. – Наверное, его интересовал Лавелль, потому что тело его было найдено неподалеку от Блейдстон-хауса.

Я понял, что настал мой черед.

– Пилгрим расследовал дело Кларенса Деверо, – сказал я. – Я сам направил его в Англию с этой целью. Деверо и Лавелль работали вместе и, видимо, обнаружили моего агента. И убили его именно они.

– Но кто в таком случае убил Лавелля? – спросил Брэдстрит.

Макдональд вскинул руку.

– Мистер Чейз, – обратился он ко мне, – мы получили от инспектора Джонса полное объяснение касательно вашего пребывания в Лондоне, и вы находитесь здесь только из-за исключительных обстоятельств этого дела.

– За что я вам весьма благодарен.

– Благодарить нужно его. Мы вскоре дадим вам высказаться. Но мне кажется, что, если мы хотим добраться до сути этих ужасающих убийств, нужно вернуться к самому началу… даже к Рейхенбахскому водопаду. – Он повернулся к инспектору, который до этой минуты хранил молчание. Это был щуплый седовласый человек, который нервно покусывал ногти и явно предпочитал оставаться в тени. – Инспектор Паттерсон, – обратился к нему Макдональд, – вам было поручено арестовать банду Мориарти. Благодаря вам он оказался за границей. Расскажите нам, что именно произошло.

– Разумеется. – Паттерсон говорил, не поднимая головы, словно его отчет был выгравирован на крышке стола. – Все вы знаете, что в феврале ко мне обратился мистер Холмс, хотя мне кажется, что он намеревался обратиться к Лестрейду.

– Я вел другое дело, – хмуро бросил Лестрейд.

– Насколько помню, вы были в Уокинге. Итак, в ваше отсутствие мистер Холмс обратился ко мне и попросил помочь выявить и арестовать членов банды, которая, по его словам, уже какое-то время орудовала в Лондоне, – в особенности одного конкретного человека.

– Профессора Мориарти, – пробурчал Джонс.

– Его самого. На то время этого имени я не знал, и, когда мистер Холмс объяснил мне, что человек этот хорошо известен в Европе благодаря какой-то своей теории и даже возглавлял кафедру математики в одном из наших престижных университетов, я решил, что он меня разыгрывает. Но он был до крайности серьезен. Он обрисовал портрет Мориарти самыми мрачными красками и снабдил меня фактами, которые не позволяли усомниться в его словах.

К началу прошлого месяца я с помощью инспектора Бартона составил схему – если угодно, карту Лондона, из которой следовало, что в Лондоне работает удивительная и полная переплетений преступная сеть.

– С Мориарти в центре, – вставил Бартон, попыхивая трубкой.

– Совершенно верно. Добавлю, что нам помогали множество осведомителей, которые вдруг решили поделиться с нами своими знаниями. Казалось, они поняли: кольцо вокруг Мориарти сжимается, и решили, что пришло время за все ему отомстить… ибо нет сомнений: правил он с помощью запугиваний и угроз. Мы стали получать анонимные письма – свидетельства его прошлых преступлений, дотоле нам неизвестных, вдруг выползали из тьмы. Путешествие Мориарти из небытия на авансцену произошло очень быстро, и по сигналу Холмса – его особенно волновала слаженность операции – мы нанесли удар. За субботу и воскресенье мы произвели аресты в Холборне, Клеркенвелле, Ислингтоне, Вестминстере и на Пикадилли. Мы входили в дома и на дальних подступах к столице – в Райслипе и Норбери. Под стражей оказались весьма респектабельные люди – учителя, биржевые маклеры, даже архидьякон. В понедельник я телеграфировал Холмсу, который в то время был в Страсбурге, и сообщил ему: вся шайка в наших руках.

– Вся, кроме вожака, – заметил Бартон, и инспектора за столом, слушавшие с большим вниманием, хмуро закивали.

– Теперь нам известно, что Мориарти отправился вслед за Холмсом, – заключил Паттерсон. – За то, что произошло потом, я отчасти виню себя, однако не могу поверить, что такого поворота событий Холмс не ждал. Иначе почему он покинул страну столь внезапно? В любом случае исход таков, каков он есть. Мы с Бартоном готовим обвинения, и вскоре дела будут переданы в суд.

– Отличная работа, – похвалил Макдональд. Он замолчал, нахмурился. – Тут есть легкая нестыковка – неужели, кроме меня, ее никто не видит? В феврале вы и Шерлок Холмс бьете Мориарти под дых и посылаете его в нокаут – он окончательно повержен. Но примерно в это же время в Лондон прибывает американский преступник Кларенс Деверо, чтобы заключить союз с этим самым Мориарти. Как такое возможно?

– Деверо не знал, что Мориарти крышка, – предположил другой инспектор. – Мы все видели зашифрованное письмо. Встречу они назначили на апрель.

– Деверо мог бы оказаться очень полезным для Мориарти, – сказал Грегсон, – и приехал он в самый подходящий момент. Мориарти в бегах. Деверо мог бы помочь ему отстроить империю зла заново.

– Не согласен! – Лестрейд стукнул кулаком по столу и оглядел всех раздраженным взглядом. – Кларенс Деверо! Кларенс Деверо! Чистой воды вздор! Мы про этого Кларенса Деверо ничего не знаем. Кто он? Где живет? Он еще в Лондоне? Да есть ли он вообще?

– Мы и о Мориарти ничего не знали, пока наше внимание не привлек к нему Холмс.

– Но Мориарти – реальная фигура. Предлагаю обратиться к агентству Пинкертона в Нью-Йорке. Меня интересует все, что у них есть на этого человека.

– Никуда обращаться не надо, – возразил я. – Копии всех документов у меня с собой, и я с удовольствием ими с вами поделюсь.

– Вы уехали из Америки три недели назад, – ответил Лестрейд. – За это время много чего могло произойти. При всем уважении, мистер Чейз, вы младший агент, а в нашем деле, чтобы получить свежие данные, я не обращаюсь к констеблю. Я бы предпочел общаться с людьми, которые вас сюда послали.

– Сэр, я старший следователь. Но спорить с вами не буду. – Настраивать этого человека против себя не было смысла. – Вам стоит обратиться к Роберту Пинкертону напрямую. Именно он назначил меня вести это дело и внимательно следит за тем, как развиваются события.

– Так мы и поступим. – Макдональд что-то черкнул на лежащем перед ним листе бумаги.

– Кларенс Деверо здесь, в Лондоне. Я в этом уверен. Люди называют это имя, я ощущаю его присутствие.

Говоривший на первый взгляд был самым молодым в комнате. Я заметил, что, когда произносились длинные речи, он сидел, выпрямившись, словно с трудом сдерживал себя, явно желая вмешаться. Волосы светлые, коротко остриженные, на лице читался мальчишеский азарт. Едва ли ему было больше двадцати пяти или двадцати шести лет.

– Меня зовут Стэнли Хопкинс, – представился он мне. – Я не имел чести знать мистера Шерлока Холмса лично, но мне очень жаль, что его нет с нами: с такой сложной задачей, какая стоит перед нами сейчас, мы, кажется, еще не сталкивались. У меня тесные отношения с преступным братством. В нашей профессии я новичок, а в новой должности вообще недавно, поэтому стараюсь бывать на улицах Лондона почаще, в районах Фрайерс-Маунт, Николс-роу, Блюгейт-Филдс…

В последние недели меня не покидало ощущение какой-то тишины, пустоты – в город словно прокрался страх. Притихли шайки при аукционах. Не только они – и ростовщики, и карточные шулеры. Молодые особы на улице Хеймаркет и на мосту Ватерлоо не выходят на свои рабочие места. – Он слегка покраснел. – С этими дамами я иногда общаюсь, они могут быть мне полезны, но сейчас исчезли даже они. Возможно, все дело в блестящей работе мистера Бартона и мистера Паттерсона, и мы получили то, к чему всегда стремились, о чем всегда мечтали. Лондон без преступников. С Мориарти покончено, его приспешники в испуге расползлись по канализационным стокам, из которых когда-то выползли. Увы, я знаю, что это не так. Как сказал философ, природа не терпит пустоты. Возможно, Деверо приехал сюда, чтобы объединить силы с Мориарти. Но, узнав, что Мориарти больше нет, он просто занял его место.

– Я тоже так считаю, – сказал кто-то, кажется Лэннер. – А подтверждение тому – на улицах.

– Вспышки насилия, – пробурчал Брэдстрит. – Взять хотя бы историю в «Белом лебеде».

– А пожар на Харроу-роуд? Погибло шесть человек…

– А еще Пимлико…

– О чем вы говорите? – вмешался Лестрейд, обращаясь к Хопкинсу. – Из чего следует, будто что-то изменилось? Где доказательства?

– У меня есть осведомитель, который был готов общаться со мной, не скрою, в чем-то он мне даже нравился. Беды его начались с самой колыбели. Сначала по мелочи. Безбилетный проезд, игра в наперсток – но в последнее время преступный мир по-настоящему заключил его в свои объятия. Он попал в дурную компанию и на связь со мной выходил все реже и реже.

Неделю назад мы договорились встретиться в притоне возле Дин-стрит. Я сразу понял, что ему неуютно, что пришел он только потому, что считал себя моим должником, – пару раз я ему кое в чем помог. «Встречаться с вами я не могу, мистер Хопкинс, – сказал он мне. – Сейчас все поменялось. Больше встречаться нам нельзя». – «Что случилось, Чарли?» – спросил я. Он был бледен, весь дрожал. «Вы не понимаете…» – начал он.

Тут в аллее что-то шевельнулось. Я увидел возле газового фонаря мужской силуэт. Лица не разглядел, тем более что мужчина уже пошел прочь. Я даже не уверен, что он за нами наблюдал. Но Чарли этого было достаточно. Имени он не назвал, но сказал вот что. «Это американец. Он сейчас здесь, значит дело – труба». – «Что ты несешь? Какой американец?» – «Больше ничего сказать не могу, мистер Хопкинс. Не надо было мне приходить. Они все узнают!» И не успел я его остановить, как он исчез во тьме. Больше я его не видел. – Хопкинс помолчал. – А два дня спустя Чарли выловили из Темзы. Руки были связаны, причина смерти – утопление. Не буду описывать другие его раны, просто скажу: в том, что мистер Чейз говорит нам правду, я ни секунды не сомневаюсь. На наш город накатилась зловещая волна. Мы должны дать ей отпор, иначе она поглотит нас всех.

В комнате повисла тишина. Наконец инспектор Макдональд снова повернулся к Этелни Джонсу.

– Что вы обнаружили в Блейдстон-хаусе? – спросил он. – Есть какие-то зацепки для расследования?

– Их две, – ответил Джонс. – Хотя скажу откровенно: многое в этих убийствах остается неясным. Улики ведут меня в одну сторону, а здравый смысл – совершенно в другую. И все же… в дневнике Лавелля мне встретились имя и цифра: «Хорнер тринадцать». Это было написано крупными буквами и обведено кружочком. Больше ничего на этой странице не было. Мне тогда это показалось очень странным.

– Было дело, я как-то арестовал некоего Хорнера, – объявил Брэдстрит, вертя в руках трубку. – Джон Хорнер. Это водопроводчик в гостинице «Космополитэн». Разумеется, арест оказался ошибочным. Холмс тогда меня поправил.

– В Крауч-Энде было кафе, – добавил Югал. – Хозяйкой там, если верно помню, была миссис Хорнер. Но оно давно закрылось.

– В ящике стола Лавелля мы нашли брикет мыла для бритья, – припомнил я. – Может быть, это важно? – Ответом мне было молчание, и я продолжил: – Может быть, этот Хорнер – какой-то фармацевт или аптекарь?

Реакции снова не последовало.

– Что еще, инспектор Джонс? – спросил Макдональд.

– Мы встретились с малоприятным типом по имени Эдгар Мортлейк. Мистер Чейз знает его по Нью-Йорку, это один из помощников Деверо. Как мы поняли, ему принадлежит клуб «Бостонец» в Мейфэре.

При этих словах за столом возникло легкое волнение.

– Это место мне известно, – сказал инспектор Грегори. – Дорогое. Вульгарное. Открылось совсем недавно.

– Я там был, – заявил Лестрейд. – Пилгрим снимал там комнату, когда его убили. Я осмотрел его вещи, но ничего интересного не нашел.

– Он писал мне оттуда, – сообщил я. – Именно благодаря ему я узнал о письме, которое Деверо послал Мориарти.

– В «Бостонце» появляются все, кто приезжает из Америки, – продолжил Грегори. – Владельцы – два брата, Лиланд и Эдгар Мортлейки. У них свой шеф-повар. Они сами готовят коктейли. Там два этажа, верхний приспособлен под игорную зону.

– Тогда все ясно! – воскликнул Брэдстрит. – Если Кларенс Деверо действительно в Лондоне, искать его надо именно там. Американский клуб с американским названием, а хозяин – известный правонарушитель.

– Я бы сказал, что там он появится в последнюю очередь, – негромко заметил Хопкинс. – Ведь суть в том, что заявлять о себе публично он как раз не собирается.

– Надо поехать туда с облавой, – не обращая на него внимания, заявил Лестрейд. – Я сам этим займусь. Сегодня же организуем налет с дюжиной полицейских.

– Лучше под вечер, – предложил Грегори. – Там в это время полный сбор.

– Возможно, найдем этого Кларенса Деверо за карточным столом. Тогда живо скрутим его – и все. Не хватало только, чтобы у нас тут заправляли бандиты из других стран. Поставим этих гангстеров на место.

Вскоре совещание закончилось. Мы с Джонсом вышли вместе, и, когда спускались по лестнице, он повернулся ко мне.

– Что ж, решение принято, – сказал он. – Устраиваем облаву в клубе, условно имеющем отношение к человеку, которого мы ищем и само существование которого многие мои коллеги ставят под сомнение. Даже если Кларенс Деверо окажется там, мы не сможем его узнать, зато он прекрасно поймет, что мы вышли на его след. Что скажете, Чейз? Вам не кажется, что это пустая трата времени?

– Я бы не был столь категоричным, – ответил я.

– Ваша сдержанность делает вам честь. Мне надо идти к себе в кабинет. А вы погуляйте по городу. Позже я пошлю вам в гостиницу записку – и вечером снова встречаемся.

Глава 9

«Бостонец»

Как оказалось, Джонс ошибался. Облава на «Бостонца» дала нам одну маленькую, но довольно важную улику.

Было уже темно, когда я вышел в коридор, и тут дверь соседнего номера быстро захлопнулась. Я снова увидел лишь силуэт, тут же исчезнувший за закрытой дверью, и понял: я не слышал, как сосед прошел мимо моего номера, а должен был слышать – ковер в коридоре совсем обветшал. Выходит, он стоял у меня под дверью, пока я готовился к выходу? И, услышав, что я выхожу, убежал к себе? Я уже хотел постучаться к нему и выяснить, в чем дело, но передумал. Джонс просил не опаздывать, и я решил, что мой загадочный сосед подождет.

Итак, час спустя мы стояли под газовым фонарем на углу Требек-стрит, ожидая сигнала – резкого свистка и топота дюжины пар кожаных ботинок, – возвещающего о том, что приключение началось. Клуб находился прямо перед нами: ничем не примечательный узкий дом на углу, с белым фасадом. Если бы не тяжелые занавеси на окнах да отрывочные звуки фортепиано, что будоражили вечернюю тишину, здание можно было принять за банк. Джонс пребывал в странном настроении. Он не сказал почти ни слова с минуты нашей встречи и был явно погружен в свои мысли. Стояла не по сезону холодная сырая погода – казалось, лето никогда не наступит, – и одеты мы были соответствующим образом, в тяжелые пальто. Может быть, из-за погоды у него болела нога? Внезапно он повернулся ко мне и спросил:

– Вас не удивили слова Лестрейда?

Вопрос застал меня врасплох.

– Какие именно?

– Откуда ему известно, что ваш агент, Джонатан Пилгрим, снимал номер в «Бостонце»?

Я задумался.

– Понятия не имею. Возможно, у Пилгрима в кармане лежал ключ от его номера. Или на какой-то бумажке был записан адрес.

– Ему была свойственна беспечность?

– Он был упрямцем. Порой вел себя безрассудно. Но он прекрасно понимал, что его могут раскрыть.

– То-то и оно. Он словно хотел, чтобы мы пришли сюда. Надеюсь, что мы не совершаем серьезную ошибку.

Джонс снова погрузился в молчание, и я взглянул на часы. До начала облавы оставалось пять минут… Зачем мы пришли так рано? Мой спутник, казалось, старается не смотреть мне в глаза. Поза его всегда была неловкой. Я знал, что он испытывает постоянную боль и вынужден опираться на палку. Но сейчас эта неловкость просто бросалась в глаза.

– Вас что-то тревожит, Джонс? – спросил я наконец.

– Нет. Вовсе нет, – ответил он. И тут же добавил: – На самом деле я хотел вас кое о чем спросить.

– Пожалуйста!

– Надеюсь, вы не сочтете это за наглость, но моя жена спрашивает, не согласитесь ли вы завтра с нами поужинать. – Я был поражен: неужели его повергало в смущение нечто столь тривиальное? Но не успел я ничего сказать, как он продолжил: – Я, разумеется, рассказал ей о вас, и она жаждет встретиться с вами и расспросить о вашей жизни в Америке.

– С удовольствием приду, – сказал я.

– Элспет очень обо мне беспокоится, – не останавливался он. – Между нами, она была бы куда счастливее, найди я себе другое занятие, иногда она говорит об этом вслух. Естественно, ей практически ничего не известно о событиях в Блейдстон-хаусе. Я сказал ей, что веду дело об убийстве, но опустил все подробности и об этом же прошу вас. К счастью, она не любительница читать газеты. Элспет – натура хрупкая и, если узнает, что за люди нам противостоят, будет очень встревожена.

– Я вам очень признателен за приглашение, – сказал я. – Кормежка в «Гексаме», как бы то ни было, отвратительная, к тому же я начинаю побаиваться человека, что живет в соседнем номере. Сегодня под вечер он снова попался мне на глаза, и я засомневался: а не следит ли он за мной? А насчет меня не тревожьтесь, инспектор, прошу вас. Я подстроюсь под вас и на все вопросы миссис Джонс буду отвечать в высшей степени деликатно. – Я посмотрел на огонь газового фонаря. – Моя дорогая матушка никогда не обсуждала со мной мою работу. Я знал, что она за меня переживает, и хотя бы по этой причине при разговоре с вашей женой я буду очень осторожен.

– Тогда все в порядке. – На душе у Джонса полегчало. – Встретимся в Скотленд-Ярде и вместе поедем в Камберуэлл. Вы познакомитесь и с моей дочерью, Беатрис. Ей шесть лет, и мои дела волнуют ее в той же степени, в какой моя жена предпочитает о них не знать.

О существовании ребенка я уже знал. Наверняка именно для Беатрис предназначалась французская кукла, купленная Джонсом в Париже.

– Форма одежды? – спросил я.

– Самая обычная. Это же не официальный прием.

Нашу беседу прервал пронзительный свисток, и тотчас тихая улица наполнилась людьми в форменной одежде, бегущими к одной двери. Мы с Джонсом были сторонними наблюдателями. Проведение операции Лестрейд взял на себя и первым взлетел по ступеням и схватился за ручку. Дверь была заперта. Мы видели, как он сделал шаг назад, отыскал дверной звонок и принялся нетерпеливо трезвонить. В конце концов дверь открыли. Вместе с полицейскими Лестрейд ворвался в дом. Мы вошли следом.

Я не ожидал найти в «Бостонце» столь вопиющее изобилие, хотя инспектор Грегори нас предупредил. Требек-стрит – улица узкая и плохо освещенная. Но через входную дверь мы сразу попали в сияющий мир зеркал и люстр, мраморных полов и потолков с орнаментом. Стены почти целиком были увешаны картинами в позолоченных рамах, в основном принадлежавшими кисти известных американских художников… Альберт Пинкам Райдер, Томас Коул. Все, кто бывал в Юнион-клубе на Парк-авеню либо в Метрополитен-клубе на Шестидесятой улице, почувствовали бы здесь дыхание родных краев, к чему наверняка и стремились здешние хозяева. На стойке для газет у входа были только американские издания. На отполированных до блеска стеклянных полках выстроились шеренги бутылок, в основном американского производства… виски «Джим Бим» и «Олд Фицджеральд», экстрасухой джин «Флейшманнс». В парадном зале было не менее пятидесяти человек, и я услышал разноголосый говор, по акценту это были жители Восточного побережья, Техаса, Милуоки. Молодой человек в смокинге играл на фортепиано, крышка была снята, и виднелись струны и молоточки. Он остановился, едва мы вошли, и сидел, не поднимая глаз от клавиатуры.

Полицейские уже двигались по залу, и я чувствовал негодование гостей – мужчины и женщины, все в шикарных вечерних туалетах, вынуждены были расступиться, чтобы пропустить полицию. Лестрейд решительно прошествовал прямо к бару, будто намеревался заказать выпивку, и бармен смотрел на него с отвисшей челюстью. Джонс и я держались в тени. Мы оба сомневались в разумности этой операции и оба толком не знали, с чего начать. Двое полицейских уже поднимались по лестнице на второй этаж. Остальные стояли у дверей, чтобы никто не мог войти или выйти из клуба без их ведома. Скажу честно, работа столичной полиции произвела на меня большое впечатление. Все вели себя дисциплинированно, действовали организованно, даже если и не представляли, насколько я мог судить, зачем сюда пожаловали.

Лестрейд продолжал разглагольствовать с барменом, и тут открылась боковая дверь, и появились двое. Я сразу их узнал. С Эдгаром Мортлейком мы уже встречались. На сей раз он появился в обществе своего брата. Как и сказала нам служанка в Блейдстон-хаусе, они были очень похожи (оба в строгих вечерних костюмах), в то же время необычайно и удивительно разные, будто художник или скульптор взял за основу одного и сделал из него более грубую и буйную версию. У Лиланда Мортлейка были такие же черные волосы и маленькие глазки, как у брата, но не было усов. Он на несколько лет постарше, и эти годы дали о себе знать: щеки более мясистые, губы потолще, на лице презрение. Он был чуть ниже брата, но я сразу понял, не успел он открыть рот: главную партию в их дуэте исполняет именно он. Эдгар стоял чуть позади – для него это было естественным.

Лестрейда они не заметили или сделали вид, что не заметили. Зато Эдгар сразу узнал Джонса и меня и, толкнув брата под локоть, подвел его к нам.

– В чем дело? – загромыхал Лиланд. Голос хриплый, дышал он тяжело, будто само произнесение слов было ему в тягость.

– Я их знаю, – объяснил Эдгар. – Этот – агент Пинкертона. Он не счел нужным представиться. А другой – Алан Джонс или что-то в этом роде. Скотленд-Ярд. Они были в Блейдстон-хаусе.

– Что вам надо?

Вопрос был обращен к Джонсу, и тот ответил:

– Мы ищем человека по имени Кларенс Деверо.

– Не знаю такого. Здесь его нет.

– Я же вам сказал, что с таким не знаком, – вмешался Эдгар. – Так зачем вы сюда явились? Хотите стать членами клуба – так бы и сказали при нашей встрече в Хайгейте. Но, боюсь, наш ежегодный взнос вам не по карману.

Тут Лестрейд заметил, что обстановка поменялась, и решительно направился в гущу событий.

– Вы Лиланд Мортлейк? – спросил он.

– Я Эдгар Мортлейк. А это мой брат, если вам нужен именно он.

– Мы ищем…

– Я уже понял. И уже ответил. Таких здесь нет.

– Никто не выйдет отсюда, пока не предъявит документы, – объявил Лестрейд. – Мне нужен список ваших гостей… с именами и адресами. Я намерен обыскать этот клуб от подвала до чердака.

– Исключено.

– Ничуть, мистер Мортлейк. Можете не сомневаться.

– В начале года у вас останавливался один человек, – вступил в разговор я. – Он был здесь до конца апреля. Его звали Джонатан Пилгрим.

– И что?

– Вы его помните?

На лице Лиланда Мортлейка не отразилось ничего, маленькие глазки все еще излучали отвращение. Но на мой вопрос ответил его брат:

– Да. Кажется, такой гость у нас был.

– В каком номере он жил?

– «Ревер». На втором этаже.

Этими сведениями он поделился с явной неохотой.

– С тех пор этот номер сдавался?

– Нет. Стоит пустой.

– Я бы хотел на него взглянуть.

Лиланд повернулся к брату, и на минуту мне показалось, что они будут протестовать. Но прежде чем они ответили, вперед шагнул Джонс.

– Мистер Чейз со мной по разрешению Скотленд-Ярда. Отведите нас в этот номер.

– Как скажете. – Эдгар Мортлейк взглянул на нас, едва сдерживая ярость, и, не будь мы в Лондоне в окружении английской полиции, трудно даже представить, что могло бы произойти. – Но вы отдаете мне распоряжения уже второй раз, мистер Джонс, и я от этого не в восторге. Имейте в виду – третьего раза не будет.

– Вы нам угрожаете? – спросил я. – Забыли, кто мы?

– Я просто говорю, что терпеть это не намерен. – Эдгар поднял палец. – Наверное, это вы забыли, с кем имеете дело, мистер Пинкертон. Как бы вам не пожалеть, что решили с нами связаться.

– Заглохни, Эдгар! – буркнул Лиланд.

– Как скажешь, Лиланд, – отозвался Эдгар.

– Это произвол, – добавил старший брат. – Но делайте что хотите. Нам скрывать нечего.

Мы оставили с ними Лестрейда, а полицейские между тем уже взялись за нелегкое и долгое дело: надо было опросить всех гостей до одного, точно записать все подробности. Вместе мы поднялись по лестнице и оказались перед расходившимся налево и направо узким коридором. С одной стороны была большая, освещенная люстрами комната, стояло несколько затянутых зеленым сукном столов. Видимо, здесь шла игра. Мы пошли по коридору в другом направлении, каждый из номеров был назван в честь того или иного знаменитого бостонца. «Ревер» оказался примерно посредине. Дверь была не заперта.

– Не представляю, что вы хотите здесь найти, – пробормотал Джонс, когда мы вошли.

– Вряд ли тут что-то найдешь, – ответил я. – Инспектор Лестрейд говорил, что уже здесь побывал. Но Пилгрим был человек неглупый. Если он считал, что ему угрожает опасность, мог оставить какой-то знак.

– Одно мне ясно: внизу мы ничего не найдем.

– Скорее всего, вы правы.

На первый взгляд ничего выдающегося в номере не было. Кровать со свежим бельем, пустой шкаф. Другая дверь вела в туалетную комнату, с унитазом и ванной с газовым подогревом. В «Бостонце» знали, как позаботиться о госте, и я не мог не позавидовать, вспомнив свою обшарпанную гостиницу. Обои, занавески, меблировка – все здесь было высшего качества. Мы начали обыск: выдвинули ящики стола, подняли матрас, даже заглянули за картины, но было ясно, что после Джонатана Пилгрима номер привели в полный порядок.

– Пустая трата времени, – подытожил я.

– Вроде бы так. И все же… что это у нас такое?

Джонс листал журналы, стоявшие на столике возле кровати.

– Там ничего нет, – сказал я. – Я уже смотрел.

Я действительно быстро проглядел журналы – «Сенчури», «Атлантик», «Североамериканское ревю». Но Джонса заинтересовали не публикации. Он выудил из одного журнала рекламную карточку и показал мне. Я прочитал:

ТОНИК «РОСКОШНЫЙ» —

БЕЗУСЛОВНО, ЛУЧШИЙ ТОНИК ДЛЯ ВОЛОС

от ХОРНЕРА

Всемирно известное средство от облысения,

седины и жидких усов.

Врачи и ученые считают, что средство совершенно безопасно и не содержит металлов или других травмирующих элементов.

Исключительный производитель: Альберт Хорнер

13, Чансери-лейн, Лондон Е1.

– Джонатан Пилгрим не был лысым, – заметил я, – у него была густая шевелюра.

Джонс улыбнулся:

– Вы смотрите, но не видите. Посмотрите на имя – Хорнер. И на адрес. Дом тринадцать!

– «Хорнер тринадцать»! – воскликнул я. – Это было написано в дневнике на столе Скотчи Лавелля.

– Именно. И если ваш агент, как вы говорите, был человеком толковым, вполне возможно, что эту карточку он оставил специально, в надежде, что ее найдут. А для тех, кто потом убирал номер, она, конечно, ни о чем не говорит.

– Но мне эта карточка тоже ни о чем не говорит! Какое отношение тоник для волос имеет к Кларенсу Деверо или к убийствам в Блейдстон-хаусе?

– Посмотрим. Похоже, для разнообразия и вопреки собственным стараниям на сей раз Лестрейд нашему расследованию помог. У нас появилась зацепка. – Джонс сунул рекламную карточку в карман. – О находке никому не скажем, Чейз. Договорились?

– Конечно.

Мы вышли из номера, закрыли за собой дверь и вернулись на первый этаж.

Глава 10

Хорнер с Чансери-лейн

Нам повезло, что над заведением Хорнера висел знак парикмахерской, иначе мы бы его не нашли. Для начала оно находилось не на Чансери-лейн. Узкая улица с грунтовым покрытием вела к гостинице «Стейплс инн гарденс», на углу находились галантерейный магазин «Рейли и сын» и компания «Надежные депозиты», а напротив гнездилась шеренга обшарпанных домишек. На первом этаже одного из них приютилась парикмахерская со знаком над дверью и рекламным объявлением в витрине: «Бритье 1 пенс; стрижка 2 пенса». По соседству находилась табачная лавка, судя по всему закрытая. Дом напротив тоже не подавал признаков жизни.

На улице, пристроившись на табурете, вовсю наяривал шарманщик в знававшем лучшие дни цилиндре и помятом сюртуке. Мастером своего дела он явно не был. Работай я неподалеку, пожалуй, полез бы на стену – инструмент в его руках лишь завывал и побрякивал, без намека на мелодию. Завидев нас, он стал выкрикивать: «Тоник для волос, за полпенса и пенс. Особый тоник для волос Хорнера! Бритье со скидкой!» Вид у него был странный, к тому же его отличала болезненная худоба; казалось, дунь на него – и упадет. Когда мы подошли ближе, он перестал играть, достал карточку из висевшего через плечо мешочка и протянул нам. Точно такую карточку мы нашли в «Бостонце».

Мы вошли внутрь и оказались в маленькой неуютной комнате, где стояло всего одно кресло перед зеркалом, таким запыленным и потрескавшимся, что оно, кажется, не могло отразить вообще ничего. На двух полках выстроились бутылочки тоника Хорнера «Роскошный» и другие лосьоны – борцы с выпадением волос. Пол давно не подметали, на нем валялись пучки волос – не самое приятное зрелище, хотя куда хуже смотрелась бритвенная чашечка для взбалтывания мыльной пены: из месива торчали ершики сбритой мужской бороды. Я уже решил, что, если в Лондоне мне придется стричься, сюда я приду в последнюю очередь, но тут появился сам парикмахер.

Он поднялся по лестнице и уже семенил к нам, вытирая руки носовым платком. Трудно было сказать, сколько ему лет, потому что он был стар и молод одновременно – круглое, вполне приятное лицо, чисто выбритые щеки, улыбка. При этом жутко подстрижен. Можно было предположить, что на улице на него набросился кот. С одной стороны волосы длинные, с другой короткие и даже частично выдранные и обнажавшие череп. Какое-то время голову он не мыл, и волосы, мягко говоря, поражали воображение своим цветом и состоянием.

При этом он лучился дружелюбием.

– Доброе утро, господа, – воскликнул он. – Эта чертова погода не желает меняться. Вы помните, чтобы в Лондоне в мае было так сыро и промозгло? Чем могу быть полезен? Одна стрижка? Две? Вам повезло – у меня сегодня тихо.

Это было во всех отношениях верно. На улице шарманщик наконец-то решил передохнуть.

– Мы пришли не стричься, – пояснил Джонс. Он взял одну из бутылочек и понюхал ее содержимое. – Я правильно понимаю, что вы – Альберт Хорнер?

– Нет, сэр. Благослови вас Господь! Мистер Хорнер давно приказал долго жить. Просто его дело перешло ко мне.

– Судя по всему, совсем недавно, – заметил Джонс. Я взглянул на него, пытаясь понять, на каком основании он сделал такой вывод: лично мне показалось, что и хозяин, и парикмахерская находятся здесь далеко не первый год. – Знак парикмахерской старый, – разъяснил Джонс, словно специально для меня, – но я заметил, что прикручен он новыми винтами. Полки пыльные, а бутылки на них – нет. Та же самая история.

– Вы совершенно правы! – воскликнул парикмахер. – Мы здесь меньше трех месяцев, но старое название сохранили. Почему бы нет? Покойного мистера Хорнера хорошо знали, им восхищались. Мы уже пользуемся успехом у адвокатов и судей, кто работает поблизости, хотя многие из них предпочитают носить парики.

– Так как же вас зовут? – спросил я.

– Сайлас Беккет, сэр, всегда к вашим услугам.

Джонс достал рекламную карточку.

– Мы нашли это в клубе «Бостонец». Едва ли вам известен человек, который там останавливался, или его имя. Это американец, его звали Джонатан Пилгрим.

– Американец, сэр? Не помню, чтобы видел здесь американца. – Он указал на меня. – Не считая вас.

Едва ли Беккет был детективом. Меня выдал акцент.

– А имя Скотчи Лавелль вам ни о чем не говорит?

– С клиентами я, конечно, разговариваю. Но свое имя они называют редко. Он тоже американец?

– А Кларенс Деверо?

– Мне за вами не поспеть, сэр. Сколько имен! Кстати, могу я предложить вам наш тоник для волос?

Этот вопрос прозвучал почти дерзко, – видимо, ему хотелось поскорее от нас отделаться.

– Так вы его знаете?

– Кларенса Деверо? Нет, сэр. Может, справитесь у галантерейщика через дорогу – вдруг он знает? Извините, что не могу вам помочь. Выходит, мы тут друг у друга просто время отнимаем.

– Может, и так, мистер Беккет, но меня еще вот что интересует. – Джонс окинул парикмахера внимательным взглядом. – Вы человек религиозный?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что даже не знаю, кто больше удивился – Беккет или я.

– Какой? – Он заморгал глазами.

– Религиозный. В церковь ходите?

– А почему вы спрашиваете? – Джонс промолчал, и Беккет вздохнул, явно не зная, как от нас избавиться. – Нет, сэр. Грехов слишком много, куда мне в церковь ходить!

– Я так и думал, – пробормотал Джонс. – Ладно, мистер Беккет, вы ясно дали понять, что помочь нам не можете. Раз так, позвольте откланяться.

Мы вышли из парикмахерской и зашагали в обратном направлении по Чансери-лейн. За спиной у нас снова зазвучала шарманка. Как только мы свернули за угол, Джонс остановился и засмеялся:

– Мы наткнулись на нечто весьма любопытное, друг мой. Холмс наверняка получил бы от этой истории удовольствие. Парикмахер, который не умеет стричь. Шарманщик, который не умеет играть. Тоник для волос, от которого разит бензойной смолой. Не смертельно, конечно, но весьма занятно.

– Что-то я вас не понимаю! – воскликнул я. – И при чем тут религиозные убеждения мистера Беккета?

– А вам не понятно?

– Нет.

– Что ж, скоро все прояснится. Сегодня мы вместе ужинаем. Подходите к Скотленд-Ярду часа в три. У входа и встретимся, как в прошлый раз, глядишь, я вам все объясню.

Три часа.

Я был на месте вовремя, вышел из экипажа на Уайтхолл, как раз когда Биг-Бен начал звонить. Мы остановились на противоположной стороне улицы, то есть через дорогу от Скотленд-Ярда. Я заплатил кучеру. День был яркий, безоблачный, хотя слегка веяло прохладой.

Происшедшее в дальнейшем я описываю во всех подробностях.

Я увидел, что дорогу передо мной переходит мальчик. Я его мгновенно узнал. Это был Перри, который пришел на встречу со мной в «Кафе Рояль» и приставил к моей шее нож. Я стоял, а все вокруг меня словно замерло, будто художник запечатлел в памяти увиденное и перенес на холст. Даже издалека было видно, что Перри окутан… Как бы лучше сказать? Пеленой зла. На сей раз он был в костюме посыльного. На нем был головной убор, синяя двубортная куртка с двумя рядами пуговиц, на груди по диагонали висела сумка. Как и в прошлый раз, одежда была ему тесновата, пояс врезался в живот, шея не умещалась в воротник. Волосы под полуденным солнцем совсем пожелтели.

Но откуда он взялся? И что он здесь делает?

Из здания Скотленд-Ярда вышел Этелни Джонс и стал озираться, ища взглядом меня, я поднял палец: внимание! Джонс увидел меня, и я показал в направлении мальчика, который быстро шел по тротуару, и пухлые ножки уносили его все дальше и дальше.

Джонс узнал его, но ничего предпринять не мог – был слишком далеко.

Ярдах в пятидесяти от того места, где я стоял, Перри поджидал четырехколесный брогам. Когда мальчик подошел, дверь открылась. Внутри, наполовину скрытый тенью, сидел мужчина. Он был высок, худощав, одет во все черное. Разглядеть лицо было невозможно, но мне послышалось, что он кашляет. Видел ли его Джонс? Едва ли, он был слишком далеко и на другой стороне улицы. Мальчик залез внутрь, и дверь за ним закрылась.

Не раздумывая, я бросился в сторону брогама. Увидел, как кучер взмахнул кнутом и лошадь двинулась вперед, но я все-таки сумел догнать коляску. Краем глаза я видел Джонса. Он тоже двинулся с места, опираясь на свою палку. Брогам, набирая скорость, катил по Уайтхоллу в сторону Парламент-сквер. Я бежал что было сил, но приблизиться к цели мне не удавалось. Нужно было оказаться на другой стороне Уайтхолла, но движение было плотным. И брогам уже поворачивал за угол.

Я сбежал с тротуара и рванул через дорогу.

Этелни Джонс пытался меня предостеречь. Я его не услышал, но увидел его открытый рот и вскинутую руку.

Вдруг прямо передо мной оказался омнибус. Я заметил его не сразу. Все поле моего зрения заполнили две лошади: огромные, жуткие, с застывшими глазами. Казалось, их сцепили воедино и получилось некое существо из греческой мифологии. Тут я понял, что это существо тащит за собой омнибус с пассажирами, кучер тянет поводья, а человек шесть, оказавшихся в ловушке на крыше, сбились в кучку и с ужасом ждут, что же будет. Кто-то закричал. Кучер яростно вцепился в поводья. Я услышал стук копыт, колеса заскрежетали по жесткой поверхности, и поверхность эта понеслась навстречу. Меня швырнуло оземь. Мир покачнулся. По глазам ударил свет неба.

Я вполне мог отправиться к праотцам, но омнибус разминулся со мной на несколько дюймов, вильнул в сторону и замер чуть поодаль. Я расшиб голову и колено, но боли даже не почувствовал. Я резко обернулся – где брогам? Увы, он уже исчез. Мальчишке вместе с его спутником удалось скрыться.

Ко мне подскочил Джонс. По сей день не могу понять, как он оказался рядом со мной так быстро.

– Чейз! – воскликнул он. – Мой дорогой! Вы целы? Вас едва не раздавило…

– Вы их видели? – закричал я. – Перри! Мальчишка из «Кафе Рояль»! Он был здесь, а с ним – мужчина… Видели?

– Видел.

– А лицо?

– Лица не разглядел. Мужчина лет сорока, может пятидесяти. Высокий, худощавый. Но его было почти не видно, он сидел внутри.

– Помогите мне…

Джонс склонился надо мной, помог подняться на ноги. Удар головой не прошел бесследно: по скуле текла струйка крови.

– Что это было, Джонс? – спросил я. – Что они здесь делали?

Ответ на мой вопрос был получен через несколько секунд.

Взрыв прогремел совсем рядом, и мы не только услышали его, но и почувствовали: вихрь пыли налетел прямо на нас. Вокруг возник хаос: заржали лошади, потеряли управление коляски, кучера отчаянно вцепились в вожжи. Две двуколки столкнулись. Одна покачнулась и опрокинулась на землю. Прохожие – мужчины и женщины – застыли на месте, ухватились друг за друга, в страхе завертели головой. На нас обрушился град из камней и стекла, ноздри учуяли запах горелого. Я огляделся. Над зданием Скотленд-Ярда клубился огромный гребень дыма. Разумеется, что еще в этой части города могло быть мишенью для нападения?

– Ах, негодяи! – пробормотал Джонс.

Мы быстро перебежали через дорогу. Движение на улице было полностью парализовано. Не думая о том, что может сработать еще одно взрывное устройство, мы бросились в здание, пробиваясь мимо клерков, констеблей и посетителей – все они рвались наружу. Нижний этаж, кажется, не пострадал, но вот мы увидели полицейского: он спускался по лестнице – лицо перекошено, из раны на голове сочится кровь. Джонс схватил его за руку.

– Где? – выкрикнул он. – На каком этаже?

– На третьем, – услышали мы в ответ. – Я был там! Совсем рядом…

Мы не стали терять времени. Метнулись к лестнице и побежали наверх, прекрасно понимая, что только вчера проделали тот же путь. Полицейские и другие работники Скотленд-Ярда торопились в обратную сторону, к выходу, кто-то был ранен, многие цеплялись друг за друга. Мы услышали несколько окриков: не ходите туда! Но нас это не остановило. Чем выше мы поднимались, тем сильнее пахло дымом, и скоро стало трудно дышать. Наконец мы оказались на третьем этаже и тут же столкнулись с человеком, которого я сразу узнал: вчера он был на совещании. Инспектор Грегсон. Светлые волосы всклокочены, он явно пребывал в состоянии шока, хотя ранения, похоже, удалось избежать.

– В телеграфной! – крикнул он. – Телеграфист принес посылку. Она лежала прямо около стенки между телеграфной и вашим кабинетом, Джонс. Будь вы за своим столом… – Грегсон смолк, в глазах отразился страх. – Кажется, Стивенс погиб.

Тут испугался и Джонс:

– Кто-то еще?

– Не знаю. Всем приказано покинуть здание.

Но мы ослушались. И продолжали идти вперед, мимо пострадавших, которые шли к выходу, кто-то прихрамывал, у кого-то порвалась одежда, у кого-то текла кровь. На третьем этаже была тишина, от которой стыла кровь в жилах. Никто не кричал, но мне послышалось, что где-то рядом потрескивает огонь. Я следовал за Джонсом, и наконец мы оказались перед дверью в его кабинет. Она была открыта. Я заглянул внутрь – и увидел ужасную картину.

Кабинет был скромных размеров. Единственное окно, как и говорил Джонс, выходило на квадратный внутренний двор. Комната завалена обломками – левая стена целиком разрушена. На деревянном столе высилась груда кирпича, и я сразу увидел: Грегсон был прав. Находись Джонс за своим столом, его настигла бы смерть. На полу лежал молодой человек, возле него, беспомощный и ошарашенный, на корточках сидел полицейский. Джонс рванулся в кабинет и опустился на колени рядом с лежащим. Увы, молодой человек был мертв. В голове жуткая рана, рука с окоченевшими пальцами откинута в сторону.

– Стивенс! – воскликнул он. – Это был мой секретарь… мой помощник.

Дым струился в кабинет через отверстие в стене, и я увидел: телеграфная пострадала еще больше. Там был настоящий пожар, языки пламени лизали потолок и подбирались к крыше. Среди развалин лежало еще два тела. Было трудно определить возраст погибших – взрыв изувечил их до неузнаваемости, нанес жуткие травмы. Кругом валялись листы бумаги. Какие-то страницы просто висели в воздухе – наверное, из-за жары. Огонь быстро распространялся.

Я подошел к Джонсу.

– Нам здесь делать нечего! – воскликнул я. – Надо следовать приказу и покинуть здание.

Джонс повернулся ко мне, и я увидел, что в глазах его стоят слезы – то ли от нахлынувших чувств, то ли от дыма.

– Это предназначалось мне? – спросил он.

Я кивнул:

– Боюсь, что так.

Я взял его под руку и вывел из кабинета. Взрыв прогремел всего несколько минут назад, но на этаже уже никого не было. Я знал: если огонь начнет пожирать все подряд и мы окажемся в центре дымового полотна – вполне можем погибнуть. И хотя Джонс сопротивлялся, я увлек его за собой вниз по лестнице. За нашими спинами, в телеграфной, рухнула часть потолка. Наверное, надо было унести мертвого секретаря, по крайней мере прикрыть тело в знак уважения, но в ту минуту я решил, что наша собственная безопасность важнее.

Когда мы наконец вырвались на свежий воздух, к зданию уже подъехало несколько пожарных машин. Пожарные вовсю суетились, тянули через тротуар свои шланги. Весь прочий транспорт исчез. Улица, только что, как всегда, оживленная, пугала своей пустотой. Я помог Джонсу отойти подальше от здания Скотленд-Ярда и посадил на свободную скамейку. Он тяжело оперся на свою палку, с трудом сдерживая слезы.

– Стивенс, – пробормотал он. – Мы проработали бок о бок три года, он недавно женился! Мы говорили с ним полчаса назад.

– Какая беда.

Я не знал, что еще сказать.

– Такое уже случалось. Бомба в Скотленд-Ярде! Было – шесть или семь лет назад. Ирландцы, фении, меня тогда в Лондоне не было. Но сейчас… – Казалось, он ошеломлен. – Вы и правда считаете, что мишенью был я?

– Я ведь вас предупреждал, – напомнил я. – Эти люди не знают жалости, а Эдгар Мортлейк угрожал вам только вчера.

– Это месть за наш налет на «Бостонца»!

– Доказать это невозможно, но другой причины я просто не вижу. – Я осекся. – Не выйди вы встретить меня, сидели бы за своим столом в кабинете. Разве не понятно, Джонс? Вас спасли какие-то секунды.

Он схватил меня за руку:

– Меня спасли вы.

– Очень этому рад.

Мы глянули через дорогу: пожарные подключали паровые насосы, устанавливали лестницы. Клубы дыма все еще вырывались из здания, они густели и заволакивали небо.

– Что теперь? – спросил я.

Джонс устало покачал головой. Скулы и лоб его были вымазаны сажей. Наверное, и я выглядел не лучше.

– Не знаю, – ответил он. – Прошу вас об одном: ни в коем случае не рассказывайте Элспет!

Глава 11

Ужин в Камберуэлле

Мы сели в поезд на Холборнском виадуке куда позже, чем намеревались, когда уже наступил вечер, и пассажиров поглотила тьма, как буквы на странице поглощает чернильная клякса. Джонс был мрачен. После взрыва он уже встретился с Лестрейдом, Грегсоном и другими инспекторами, но принять план действий решили завтра. Вывод о том, что объектом покушения был именно он, казался неизбежным. Доказательством были слова Эдгара Мортлейка, а также само время теракта – едва ли можно говорить о совпадении. Лестрейд предлагал арестовать братьев немедленно, но в итоге Джонс убедил его проявить благоразумие. Где улики? Краткий разговор – братья могут сказать, что этого разговора вообще не было. Джонс предложил действовать тоньше, у него есть план, делиться которым он, впрочем, не стал. Я с ним согласился. Кларенс Деверо со своей шайкой раскидывали сети вокруг агентства Пинкертона многие годы, наверняка и с британской полицией они поведут себя так же. Чтобы их скрутить, нужно действовать крайне осмотрительно.

– Едва ли Элспет знает о взрыве, – сказал Джонс, когда наш поезд въехал в район Лондона, известный как Камберуэлл, и мы собрались выходить. – Придется ей сказать, мне невыносима сама мысль о том, что я буду скрывать от нее такое! Но место взрыва! И что мишенью, вполне вероятно, был я…

– Об этом мы ничего ей не скажем, – предложил я.

– Она все равно догадается. У нее нюх на истину. – Он вздохнул. – Но я все равно не понимаю наших противников. Чего они хотели добиться? Допустим, меня бы убили – вон сколько у нас инспекторов, сами видели. Мое место могут занять многие. А если им так надо меня убить, есть миллион способов попроще. Вот мы стоим на платформе. Убийца с ножом или удавкой может сделать подлое дело, что никто и глазом моргнуть не успеет.

– Возможно, убивать вас в их намерения и не входило, – сказал я.

– Раньше вы говорили другое.

– Я сказал, что вы были мишенью, и от этих слов не отказываюсь. Но Кларенсу Деверо все равно, на этом вы свете или на том. Он лишь показал, что силен и не боится преследований. Он смеется английской полиции в лицо, при этом он ее предупреждает. Держитесь от меня подальше. Не лезьте в мои дела.

– Тогда он нас недооценивает. После такого мы наши усилия только удвоим. – Он умолк вплоть до выхода со станции. – Тут нет никакой логики, Чейз, уверяю вас, – продолжил он. – Кто был этот человек в экипаже? Что означает встреча между Мориарти и Деверо, какую роль играет этот мальчишка, Перри, как объяснить убийство Лавелля, при чем тут Хорнер с Чансери-лейн… каждое из этих событий в отдельности я могу понять. Но когда я пытаюсь связать их воедино, здравый смысл ускользает. Будто читаешь книгу, в которой при издании перепутали части и напечатали их не в том порядке либо автор намеренно решил все запутать.

– Смысл станет ясен, когда доберемся до Кларенса Деверо, – сказал я.

– У меня возникает вопрос: а доберемся ли? Похоже, Лестрейд был прав. Это не человек, а призрак. Он нематериален.

– Разве не то же относится к Мориарти?

– Вы правы. Мориарти существовал, но его подлинная личина не была мне известна вплоть до развязки. В этом и заключалась его сила. Возможно, Деверо взял его за образец. – Джонс захромал, стал тяжелее опираться на палку. – Я устал. Давайте помолчим. Мне надо собраться с мыслями перед встречей с женой.

– Может быть, вам удобнее провести этот вечер в кругу семьи?

– Нет, мой друг. Если я перенесу нашу встречу, Элспет еще больше перепугается. Ужинаем вместе, как и собирались.

Идти от Холборна до Камберуэлла было недалеко, но по дороге незаметно подкрались сумерки, и, когда мы добрались до места, над улицами клубился густой туман, он словно глушил воздух и превращал последних пешеходов в привидения. Мимо прогромыхал четырехколесный экипаж. Слух уловил цоканье копыт, скрип колес, но сама повозка проскользнула мимо нас тусклой тенью и растворилась за поворотом.

Джонс жил недалеко от станции. Надо сказать, что вид его жилища почти совпал с моим представлением о нем, – это был симпатичный домик в череде других: выступающие окна, белые гипсовые колонны, массивная черная дверь. Типично английский стиль – спокойствие и надежность. Я поднимался на крыльцо из трех ступеней и вдруг почувствовал, что все заботы дня слетают с моих плеч и остаются на улице. Возможно, свою роль сыграло теплое свечение из-под занавесок на окнах. Или запах мяса с овощами, доходивший до ноздрей откуда-то из кухни. Короче, я был рад, что пришел сюда. Мы вошли в узкий коридор, прямо перед собой я увидел покрытую ковром лестницу. Джонс провел меня в гостиную. Она занимала весь первый этаж, за складной ширмой стоял обеденный стол, накрытый на троих, тут же находилась библиотека, поодаль стояло фортепиано. В камине горел огонь, но едва ли он требовался. Много разной мебели, украшенные вышивкой коробки и корзины, темно-красные обои и тяжелые занавеси – комната сама по себе была уютной.

Миссис Джонс сидела в кресле с плюшевой обивкой, к ней притулилась совершенно очаровательная девочка лет шести, на руке у нее висела куколка-полицейский. Мама ей читала, но, увидев нас, закрыла книгу; повернулась в нашу сторону и девочка, ее глаза зажглись радостью. На отца она была совершенно не похожа. Русые волосы в ниспадающих кудряшках, живые зеленые глаза, улыбка – это была мамина дочка, наверняка все эти годы образ девочки лепила Элспет Джонс.

– Еще не в постели, Беатрис? – спросил Джонс.

– Нет, папа. Мама сказала, что я могу остаться.

– Что ж, наверное, ты хотела познакомиться с этим господином. Это мой друг, мистер Фредерик Чейз.

– Добрый вечер, сэр, – сказала девочка. Потом показала мне куклу. – Это из Парижа. Мне привез папа.

– Папа у тебя молодец, – сказал я.

Я всегда смущался в присутствии детей, хотя старался этого не показывать.

– Я американцев раньше не видела.

– Надеюсь, тебе не покажется, что мы с тобой сильно отличаемся друг от друга. Ведь мои предки уехали отсюда не так давно. Мой прадед родом из Лондона. Есть тут такой район – Бау.

– А в Нью-Йорке очень шумно?

– Шумно? – Я улыбнулся. Интересное слово она выбрала. – Ну, вообще-то, жизнь там кипит. А дома очень высокие. Некоторые такие высокие, что их называют небоскребами.

– Потому что они скребут небо?

– Делают вид, что скребут.

– Ну хватит, Беатрис. Наверху тебя ждет няня. – Миссис Джонс повернулась ко мне. – Она такая любознательная – наверняка когда-нибудь станет детективом, как ее папа. Попрощайся с мистером Чейзом.

– Спокойной ночи, мистер Чейз.

И девочка послушно вышла из комнаты.

Я обратил свое внимание на Элспет Джонс. У нее, как я сразу отметил, было очень много общего с дочерью, хотя волосы были острижены коротко, с челкой на лбу, а в прическе было что-то греческое. Она показалась мне человеком очень заботливым, спокойным, рассудительным. Одета просто: платье бледно-розового оттенка, пояс, высокий воротник, украшений я не заметил. После ухода Беатрис она полностью сосредоточилась на мне.

– Мистер Чейз, – заговорила она, – очень рада вас видеть.

– Взаимно, мадам, – ответил я.

– Выпьете грога? – Она показала на кувшин и три стакана, стоявших на медном подносе около камина. – Кажется, эти холодные ночи никогда не кончатся, а пока ждешь мужа, так хочется согреться.

Она разлила настойку по стаканам, и мы сидели в несколько неловкой тишине, которая наступает всегда, когда люди встречаются впервые и каждый плохо представляет, по какому маршруту двигаться дальше. Но тут появилась горничная и сказала, что ужин готов, мы расположились за столом и почувствовали себя уютнее. Служанка подала очень неплохо приготовленное жаркое, жареную говяжью шейку с морковью и пюре из репы, все это было куда вкуснее того, что мне предлагалось в «Гексаме», и, пока Этелни Джонс разливал вино, его супруга старательно вела беседу в предпочтительном для нее направлении. Она была прирожденным, искренним собеседником, при этом весь следующий час мы и словом не обмолвились о полиции. Она расспрашивала меня про Америку – что там едят, что представляет собой американская культура, какие там люди. Ей было интересно узнать, видел ли я кинетоскоп Томаса Эдисона – устройство, которое наделало шума в английской прессе… К сожалению, похвастаться тут мне было нечем.

– Как вы находите Англию? – спросила она.

– Лондон мне очень нравится, – ответил я. – Скорее напоминает Бостон, нежели Нью-Йорк, по числу художественных галерей, музеев, по замечательной архитектуре, магазинам. Разумеется, здесь на каждом шагу – живая история. Я вам даже завидую. Будь у меня побольше свободного времени… Всякий раз, как иду тут по улице, вижу столько интересного.

– Может, соблазнитесь и останетесь у нас подольше?

– Не могу такую возможность совсем исключить, миссис Джонс. Мне давно хотелось посетить Европу… и мои родственники об этом мечтают. Многие американцы ведь родом отсюда. Если расследование, которое я веду с вашим мужем, закончится успешно, я могу попросить свое руководство об отпуске.

Я впервые упомянул дело, благодаря которому мы с Этелни Джонсом познакомились… служанка, которая появлялась словно ниоткуда и так же быстро исчезала, принесла дымящийся хлеб и пудинг, а наш разговор тем временем коснулся более щекотливой темы.

– Я должен кое-что рассказать тебе, дорогая, – начал Джонс. – Тебя это касается, а в газетах все равно скоро прочтешь…

Сделав такое вступление, он описал ей события сегодняшнего дня, нападение на Скотленд-Ярд и мою роль в том, что произошло. Как мы и договорились, он ничего не сказал о том, куда именно подложили бомбу и что вследствие взрыва погиб его секретарь Стивенс.

Элспет Джонс молча слушала его, пока он не поставил последнюю точку.

– Много людей погибло? – спросила она.

– Раненых было достаточно, – ответил Джонс.

– Невозможно даже предположить, что кто-то замыслил напасть на лондонскую полицию, тем более воплотить замысел в жизнь, – сказала она. – И это сразу после невероятных событий в Хайгейте. – Она повернулась и посмотрела на меня пристально своими яркими глазами. – Простите меня, мистер Чейз, но получается, что за вами из Америки сюда прибыли какие-то силы зла.

– Кое с чем я не могу согласиться, миссис Джонс. Это я прибыл вслед за ними.

– Но события стали разворачиваться после вашего приезда.

– Мистер Чейз тут ни при чем, – пробормотал Джонс с легкой укоризной.

– Знаю, Этелни. И если в моих словах прозвучал намек на вину мистера Чейза, я прошу прощения. Но возникает вопрос: а должна ли этим делом заниматься полиция? Может быть, следует привлечь власти более высокого уровня?

– Вполне возможно, их уже привлекли.

– «Вполне возможно» – в данном случае не ответ. Погибли сотрудники полиции! – Она остановилась. – Бомба была близко от твоего кабинета?

Джонс помешкал.

– На нашем этаже.

– Предполагаемой мишенью был ты?

Он тщательно обдумал ответ.

– Сейчас рано делать выводы. Рядом с местом, куда подложили бомбу, находятся кабинеты нескольких инспекторов. Теракт мог быть нацелен на любого из нас. Умоляю тебя, дорогая, давай оставим эту тему. – К счастью, в эту минуту появилась служанка с кофе. – Перейдем в другую комнату?

Мы поднялись из-за стола и вернулись в ту часть гостиной, где в камине подрагивал огонь. Когда мы уселись, служанка принесла хозяйке какой-то сверток в оберточной бумаге, и миссис Джонс передала его мужу.

– Не хочу беспокоить тебя, Этелни, но может быть, прогуляешься до миссис Миллс?

– Сейчас?

– Тут ее постиранное белье и книги для чтения. – Она повернулась ко мне и тут же продолжила: – Миссис Миллс из нашего прихода, она недавно овдовела. В придачу к этому несчастью ей нездоровится, и мы делаем для нее по-соседски что можем.

– А не поздно? – спросил Джонс, держа сверток в руках.

– Нет. Спит она мало, и я сказала ей, что ты заглянешь. Она была очень рада. Сам знаешь, как она тебя любит. Прогулка перед сном тебе в любом случае не повредит.

– Хорошо. Может быть, Чейз сходит со мной?

– Мистер Чейз еще не допил кофе. Пока тебя не будет, он составит мне компанию.

Ее замысел был очевиден. Она хотела поговорить со мной наедине и все для этого устроила. Весь вечер я с любопытством наблюдал за тем, как ведет и как чувствует себя мой друг Этелни Джонс в домашней обстановке. Решительный и полагающийся на себя во время расследования, в обществе супруги он был намного тише и неприметнее. Их близость была неоспоримой. Они понимали, о чем молчат, читали наперед желания друг друга. В то же время в их дуэте она явно была сильнее. Рядом с ней Джонс терял немалую часть своего авторитета, и я подумал, что даже Шерлок Холмс не был бы такой звездой сыска, надумай он жениться.

Джонс поднялся. Взял сверток, нежно поцеловал жену в лоб и вышел из комнаты. Она подождала, пока за ним захлопнется входная дверь. Потом взглянула на меня совершенно по-иному, отнюдь не взглядом гостеприимной хозяйки, и я понял: она оценивает меня, решает, заслуживаю ли я ее доверия.

– Муж рассказал мне, что вы давно работаете в агентстве Пинкертона, – начала она.

– Так давно, что и не упомнишь, миссис Джонс, – ответил я. – Но, строго говоря, я не детектив, а следователь. Это не совсем одно и то же.

– В чем разница?

– Мы действуем более прямолинейно. Совершено преступление. Мы его расследуем. Но в большинстве случаев это вопрос чисто процедурный, то есть, в отличие от англичан, мы меньше занимаемся какими-то обобщениями и измышлениями.

– Вам нравится ваша работа?

Я ненадолго задумался.

– Нравится. В мире есть плохие люди, которые несут большое зло, другие люди от них только страдают, и злодеев надо остановить – мне кажется, что это правильно.

– Вы не женаты?

– Не женат.

– Соблазн никогда не возникал?

– Вижу, вы человек прямой.

– Надеюсь, я вас не обидела. Просто хочу узнать вас получше. Это для меня важно.

– Я вам отвечу. Конечно, соблазн возникал. Но я с детства привык к одиночеству, и в последние годы позволил работе поглотить меня целиком и полностью. Сама идея брачного союза мне близка, но я не уверен, что это состояние идеально мне подходит. – Мне не очень нравился оборот, который принимала наша беседа, и я попробовал поменять тему. – У вас прекрасный дом, миссис Джонс, и чудесная семья.

– Мой муж очень к вам расположен, мистер Чейз.

– Я ему за это благодарен.

– А что, хотелось бы знать, вы думаете о нем?

Я поставил чашку с кофе на стол.

– Не вполне понимаю, что вы имеете в виду.

– Он вам симпатичен?

– Вы действительно хотите, чтобы я ответил на этот вопрос?

– Иначе бы не спрашивала.

– Он мне очень симпатичен. Я чужестранец, а он встретил меня по-настоящему тепло и был исключительно добр ко мне, хотя не сомневаюсь, что другие на его месте чинили бы мне препятствия. Могу также сказать, что он наделен блестящими способностями. Скажу честно, детектива такого калибра я в своей жизни пока не встречал. Его методы сыска совершенно уникальны.

– Он вам кого-нибудь напоминает?

Я помолчал.

– Он напоминает мне Шерлока Холмса.

– Да. – Внезапно в ее голосе прозвучал холод. – Шерлока Холмса.

– Миссис Джонс, вы специально сделали так, чтобы муж ушел, – это совершенно ясно. Я не знаю, зачем вам это понадобилось, и обсуждать его в его отсутствие с моей стороны невежливо. Может быть, вы просто скажете мне, что у вас на уме?

Она ничего не ответила, только внимательно посмотрела на меня… На ее лице поигрывали блики огня, горящего в камине, и я вдруг увидел, что она удивительно красива. Наконец она заговорила.

– У мужа наверху кабинет, – сказала она. – Он иногда там уединяется, когда ведет дело. Хотите на него взглянуть?

– Очень.

– Я с удовольствием вам его покажу. Кстати, можете не беспокоиться. Мне разрешено заходить туда, когда пожелаю, и мы пробудем там всего пару минут.

Я вышел за ней из комнаты и проследовал наверх мимо акварелей – в основном с изображением птиц и бабочек, – висевших в простых деревянных рамках на полосатых обоях. Мы поднялись на первую площадку и вошли в маленькую, без ковра комнату, выходившую в садик позади дома. Я сразу понял: это и есть рабочий кабинет Джонса. И в то же время главным в этой комнате был не он.

Первым мне бросился в глаза лежавший на столе экземпляр журнала «Битонс Кристмас», на обложке которого горели кровавые буквы «Этюд в багровых тонах» и собирался зажечь свечу изображенный со спины человек. Тут же лежали экземпляры журналов «Стрэнд» и «Липпинкотт». И, не открывая их, я мог сказать, что находится внутри. Все они содержали приключения Шерлока Холмса, рассказанные доктором Джоном Ватсоном, и великий сыщик был «растиражирован» в фотографиях, дагеротипах и газетных заголовках, прикрепленных к стенам: ГОЛУБОЙ КАРБУНКУЛ НАЙДЕН, ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА НА КОБУРГ-СКВЕР ПРЕДОТВРАЩЕНО. Среди стоявших на полках книг и монографий я увидел много работ, написанных Холмсом, например объемистый том, содержавший научный анализ пятен крови. Другой том был посвящен шифрам, а третий – мне сразу вспомнилась поездка в Майринген – разновидностям табачного пепла. Были представлены и другие авторы: Винвуд Рид, Вендел Холмс, Эмиль Габорио и Эдгар Аллан По, несколько энциклопедий и географических справочников, Антропологический журнал был открыт на статье о форме человеческого уха. Весьма скромно меблированная комната – кроме книжных полок, тут находился лишь рабочий стол, стул и два приставных столика – была загромождена, каждый дюйм поверхности был занят тем или иным диковинным предметом. Я увидел увеличительное стекло, бунзеновскую горелку, стеклянные пиалы с химикатами, чучело змеи – кажется, болотной гадюки, – несколько костей, карту Верхнего Норвуда, что-то похожее на корень мандрагоры и турецкую тапку.

Я как зачарованный застыл в дверях. Элспет Джонс прошла вперед и резко обернулась.

– Это кабинет мужа, – сказала она. – Когда он дома, по большей части находится именно здесь. Вы уже и так поняли, кто его вдохновляет.

– Да, это очевидно.

– Мы уже упомянули имя этого господина. – Она выпрямилась. – Иногда мне хочется, чтобы этого имени в моей жизни не было вообще. – Она была разгневана и в этом гневе совершенно не походила на маму, которая читала что-то своей дочке, на сидевшую со мной за обеденным столом жену. – Вот что я хочу сказать вам, мистер Чейз. Раз уж вы работаете с мужем, вам надо понять кое-что важное. Он впервые встретился с Шерлоком Холмсом после убийства некоего Бартоломью Шолто, муж расследовал пропажу сокровищ Агры. Получилось так, что дело закончилось для него в общем успешно, хотя сам он так не считал, а уж доктор Ватсон в своем рассказе выставил его совершенно в невыгодном свете.

Джонс об этом говорил. Однако я промолчал.

– Потом они встретились еще раз, дело было не столь заметное. Взлом жилища в Северном Лондоне и странное похищение трех фарфоровых статуэток.

– Дело Абернетти.

– Он вам рассказывал?

– Просто упомянул о нем. Подробностей я не знаю.

– Об этом деле он вспоминать не любит по понятной причине. – Она сделала паузу, сосредоточилась. – Он снова проиграл. Доктор Ватсон опять выставил его на посмешище, хотя, к счастью, эта история еще не опубликована. Но после того как это дело было раскрыто, муж совершенно потерял покой, целый месяц просто изводил себя. Как он мог не понять, что убитый только что вышел из тюрьмы? Ведь под ногтями у него была пакля – разве это не очевидная подсказка? Как он мог не заметить смысла трех одинаковых фигурок, когда мистеру Холмсу это бросилось в глаза сразу? Все важные улики он проморгал… следы ног в саду, спящая соседка, даже спущенный носок на покойнике. Как он может называть себя детективом, он просто бестолковый дилетант!

– Зачем так жестоко?

– Это он был жесток к себе. От всей души надеюсь, мистер Чейз, что вы его истинный друг на деле, а не только на словах, поэтому буду с вами откровенна. После дела Абернетти муж серьезно заболел. Стал жаловаться на усталость, зубную боль, какую-то вялость в костях. Кисти и лодыжки стали пухнуть. Поначалу я считала, что он просто перетрудился и лучшее лекарство для него – отдых и немного солнечного света. Но вскоре доктор поставил ему куда более серьезный диагноз. Оказалось, что у него рахит, – эту болезнь он перенес в детстве без особых последствий, и вот она вернулась в более тяжелой и разрушительной форме.

Ему пришлось взять годичный отпуск, и все силы я положила на то, чтобы его выходить. Поначалу я просто хотела, чтобы он выздоровел, но шли месяцы, он заметно окреп, и я уже надеялась, что карьеру полицейского он сменит на что-то другое. Его брат Питер – инспектор полиции. Отец дослужился до старшего полицейского инспектора. Я знала: тут важна семейная традиция. Но все-таки надеялась: у человека маленький ребенок, жена, которая каждый день дрожит от страха за него, былую силу ему не восстановить, а раз так, он примет решение поменять образ жизни, открыть новую страницу.

Увы, я заблуждалась. Свой год передышки муж посвятил тому, чтобы развить навыки детектива. Дважды судьба свела его с Шерлоком Холмсом. Дважды он потерпел поражение. Он был полон желания не ударить в грязь лицом при третьей встрече – если такая состоится. Инспектор Этелни Джонс должен стать ровней самому знаменитому детективу-консультанту в мире, и, чтобы достичь этой цели, он окунулся в работу с такой энергией и страстью, что положил на обе лопатки поразившую его болезнь. Здесь вы видите массу тому подтверждений, но поверьте: это лишь малая часть свидетельств. Он прочитал абсолютно все, что написал мистер Холмс. Он досконально изучил его методы, повторил многие его эксперименты. Он побеседовал со всеми инспекторами, когда-либо работавшими с Холмсом. Короче говоря, Шерлок Холмс стал смыслом его жизни.

Со всем, что она сказала, я не мог не согласиться. С первой минуты нашего знакомства я понял, что Этелни Джонс проявляет недюжинный интерес к великому сыщику. Но я не оценил степени, до какой Шерлок Холмс проник в душу и сердце инспектора.

– Несколько месяцев назад муж вернулся на работу, – заключила Элспет Джонс. – Он считает, что полностью исцелился и худшее позади, но гораздо больше его душу греет вера в то, что в методах Холмса он разобрался целиком и полностью и теперь ни в чем ему не уступает. – Повисла тяжелая пауза, потом, чуть запнувшись, она продолжила: – Я эту его веру не разделяю. Пусть простит меня за эти слова Господь. Я люблю мужа, я им восхищаюсь. Но больше всего – если он еще ослеплен этой жестокой верой – я по-женски за него боюсь.

– Вы ошибаетесь… – начал я.

– Сюсюкать со мной не надо. Просто оглянитесь по сторонам. Вот же они, доказательства. Одному богу известно, куда это наваждение может его завести.

– Чего вы хотите от меня?

– Чтобы вы его защитили. Я не знаю, с какими людьми он сейчас ведет бой, но я жутко за него боюсь. Ведь эти типы не остановятся ни перед чем. А ему коварства как раз и не хватает. Ничего, что я с вами об этом говорю? Не представляю, как я буду жить без него, а тут эти кошмарные убийства, сегодняшнее покушение…

Она замолчала. В доме повисла тишина.

– Миссис Джонс, – заговорил я, – даю вам слово: я сделаю все возможное для того, чтобы нам обоим ничего не угрожало. Да, нам противостоит расчетливый враг, но ваших опасений я не разделяю. Я не раз мог убедиться, сколь силен интеллект вашего мужа. Я старше его по возрасту, но вынужден признать, что в этом деле являюсь его младшим партнером. Даю вам самое искреннее обещание беречь его. Я всегда буду рядом. А если мы окажемся в опасности, я сделаю все, чтобы его защитить.

– Вы очень добры, мистер Чейз. Я услышала то, что хотела услышать.

– Он вот-вот вернется, – заметил я. – Идемте вниз.

Она взяла меня под руку, и мы спустились по лестнице. Вскоре Джонс вернулся и застал нас за светской беседой: мы сидели у камина и обсуждали пять районов Нью-Йорка. Его эта картина вполне устроила, а я ничего ему не сказал.

Но когда я шел к станции, меня одолевали самые тревожные мысли. Ночь была черна, над тротуарами стлался туман. Где-то далеко во тьме выла собака, словно напоминая: есть в жизни вещи, о которых мне ничего не хочется знать.

Глава 12

Чужая территория

Когда мы встретились с Джонсом на следующий день, вид у него был куда более оживленный, откуда-то взялась необычайная боевитость, вернее, теперь мне было понятно откуда – его вдохновлял пример самого выдающегося из всех сыщиков.

– Вам будет приятно узнать, что мы наконец-то сделали шаг вперед! – объявил он при встрече у входа в мою гостиницу.

– Вы снова были на Чансери-лейн? – спросил я.

– Сайлас Беккет и компания могут подождать. По моим расчетам они растворятся в ночи не раньше чем через неделю.

– Откуда вы знаете, если больше там не были?

– Я знал это до того, как мы оттуда ушли, мой дорогой Чейз. Вы заметили, где именно стоял шарманщик? Так вот, он стоял ровно в восьми шагах от входа в парикмахерскую.

– Боюсь, я не вполне вас понимаю.

– Похоже, нам предстоит славно поработать вместе! Вы прощаетесь с агентством Пинкертона, я ухожу из Скотленд-Ярда. Жизнь в Лондоне придется вам по вкусу. Да-да, я вполне серьезно! Лондону нужен новый детектив-консультант. Можем даже поселиться на Бейкер-стрит! Что скажете?

– Я в замешательстве.

– Ладно, у нас есть дела более срочного порядка. Прежде всего, наш юный друг Перри. Теперь нам известно, что он вошел в здание Скотленд-Ярда без двадцати три и сказал, что у него для меня посылка – большая коробка в оберточной бумаге. Его направили в мой кабинет на третьем этаже.

– Почему он не отнес посылку туда?

– Не имел возможности. Я сидел за своим столом и, естественно, узнал бы его. И он положил посылку как можно ближе ко мне, насколько мог – по ту сторону стены, в телеграфной. Посыльные туда заходят, и на него никто не обратил внимания.

– Но вы ушли.

– Ушел встретить вас, как договаривались. Перри опередил меня на минуту-другую. Мы вполне могли с ним столкнуться! Вы же видели, как он садился в экипаж. О его спутнике что-то можете сказать?

– Мужчина лет сорока. Хорошо одет. Во все черное.

– Наши противники, Чейз, совершили первую серьезную ошибку. Предпочти они для своей авантюры двуколку, найти их было бы почти невозможно. Двуколок на улицах Лондона пруд пруди, с лицензией и без, и кучер мог бы и не объявиться. А вот четырехколесный брогам попадается куда реже, и кучер уже в наших руках.

– Как вы его нашли?

– Мы наводнили улицы нашими людьми – в поисках участвовали почти сто человек. Неужели вы думаете, что вчерашнюю наглость мы могли оставить безнаказанной? Мы обошли все гостиницы и переулки, все каретные ряды и конюшни. Люди работали всю ночь и наконец отыскали человека, который вспомнил, что вез пассажира к Уайтхоллу, а когда прогремел взрыв, они подобрали еще одного пассажира.

– Мальчишку!

– Я с кучером еще не разговаривал. Но если он скажет, где подобрал второго пассажира или откуда ехал первый, мы сделаем еще один шаг к цели и, вполне возможно, поймаем Деверо.

Джонс приехал на извозчике, который все еще нас ждал, и мы поехали через весь Лондон, плетясь в бесконечном потоке разного рода экипажей, не говоря друг другу ни слова. Я был благодарен Джонсу за эту тишину. Она позволила мне поразмышлять о том, что прошлым вечером сказала мне Элспет Джонс, – неужели ее интуитивные догадки насчет того, что нас ждет, окажутся правдой? Джонс, со своей стороны, ни словом не обмолвился о вчерашнем ужине, хотя прекрасно понимал: его жена специально все подстроила так, чтобы полчаса поговорить со мной наедине. Знал ли он, что мы входили в его кабинет? От этой встречи у меня остался какой-то неприятный осадок. То ли мы с ней чего-то недоговорили… То ли сказали друг другу лишнее.

Наконец мы подъехали к стоянке кебов на Пикадилли-серкус, эта площадь – сердце западной части Лондона, если угодно, аналог нью-йоркской Таймс-сквер. В глаза мне бросился недавно отполированный, в отличном состоянии брогам, возле него стоял констебль. Извозчик, здоровенный детина в пальто, которое развевалось на ветру, будто палатка, сидел на своем облучке с поводьями на коленях и недовольно зыркал по сторонам.

Мы вышли из коляски.

– Мистер Гатри? – спросил Джонс, делая шаг навстречу извозчику.

– Он самый, – ответил тот. – Уже час тут торчу по вашей милости. За какие такие грехи человеку зарабатывать на хлеб не дают?

Он буравил нас сердитым взглядом, при этом сидел не шелохнувшись, будто был привязан к своему месту, как лошадь к сбруе. Размеров он был внушительных, с мясистыми щеками, бакенбардами и багровым лицом – этим цветом оно было обязано либо долгому пребыванию на свежем воздухе во все времена года, либо, что вероятнее, обыкновенному склерозу.

– Не беспокойтесь, ваше время мы компенсируем, – попытался успокоить его Джонс.

– Зачем компенсировать, начальник? Вы мне заплатите!

– Все деньги, какие вам причитаются, вы получите, но прежде придется ответить на мои вопросы. Вчера вы взяли одного пассажира.

– Так уж и одного. Не одного.

– Хорошо, но одного вы довезли до Уайтхолла, неподалеку от Скотленд-Ярда. Дело было часа в три пополудни.

– Я часы не считаю. Что мне эти часы? – Возница потряс своей огромной головой, и мне показалось, что лошадь из чувства солидарности повторила его жест. Джонс предупредительно поднял руку. – Ладно, ладно. Знаю я, о ком вы говорите. Высокий такой джентльмен. Ему голову нагнуть пришлось, иначе нипочем не влез бы ко мне. Чудной тип, это я сразу приметил.

– Сколько ему лет?

– От тридцати до сорока. – Он чуть подумал. – А то и все пятьдесят. Как тут скажешь? Возраст свое берет, вот что. Глаза какие-то злобные. На такой взгляд лучше не натыкаться.

– Где он к вам сел?

– На Стрэнде.

Джонс повернулся ко мне.

– Здесь нам помощи ждать нечего, – сказал он спокойно. – Стоянка кебов на Стрэнде – одна из самых оживленных в Лондоне. Рядом два крупных вокзала, и этой стоянкой пользуются все извозчики, потому что маршруты омнибусов в основном проходят стороной.

– Значит, наш загадочный пассажир мог приехать откуда угодно?

– Именно. Скажите, мистер Гатри, вы отвезли его прямо до Уайтхолла?

– Прямо – насколько позволяло движение.

– Он был один?

– Один-одинешенек. Сам с собой наедине, забился в угол, шляпу на глаза нахлобучил да еще воротником прикрылся. Пару раз кашлянул, но со мной ни словечком не обмолвился.

– Но адрес назвал?

– Когда сел, сказал: «Уайтхолл». А потом «стоп!», когда собрался вылезать. Выходит, сказал два слова. Вот и весь разговор. Ни тебе «пожалуйста», ни «спасибо».

– Вы довезли его до Уайтхолла. Что дальше?

– Попросил подождать. – Извозчик фыркнул, осознав свою ошибку. – Третий раз что-то сказал. Тоже одно слово, начальник. «Подожди!» С лошадью и то больше общения.

– А дальше?

– А дальше сами знаете! Весь Лондон знает. Громыхнуло почище японской пушки в Воксхолл-Гарденс. Это, думаю, что еще за светопреставление? А голубчик-то мой и бровью не повел, сидит как сидел, только в окошко глянул, будто ждет кого-то. Тут и мальчишка прибежал, залезает ко мне. Посыльный. Что у вас тут такое, спрашиваю? Вернее, ничего я не спрашиваю, ясно, что от них ответа не дождешься.

– А друг с другом они разговаривали – мужчина и мальчик?

– Да. Только я ничего не слышал. Я-то впереди сижу, а все двери и окна закрыты.

– Куда вы их отвезли? – спросил я.

– Недалеко. Через Парламент-сквер, до Виктории.

– В частный дом?

– Не знаю, что за дом. Но адрес скажу. Обычно я адрес не запоминаю. Цифры в голове не держатся. Голова от своих цифр и так пухнет, еще чужие запоминать? Но этот номер был простой, как раз, два, три. Потому что он и был раз, два, три. Виктория-стрит, сто двадцать три. А ежели ко мне больше вопросов нет, начальник, я вам еще циферок добавлю. Моя такса – шесть пенсов за каждые четверть часа ожидания, а я у вас тут проторчал минимум два часа. Что на это скажете?

Джонс расплатился с возницей, и мы поспешно ретировались, быстрым шагом прошли по тротуару мимо универмага «Фортнум энд Мейсон» в сторону Грин-парка. Мы взяли другой кеб, Джонс назвал извозчику адрес.

– Они попались! – сообщил он мне. – Даже если они не живут на Виктория-стрит, дом на них выведет.

– Но в брогаме, – пробормотал я, – мог быть и кто-то другой, а не Кларенс Деверо. Он бы никогда не поехал в экипаже с незашторенными окнами.

– Извозчик сказал, что он сидел, как бы отгородившись от всего мира, спрятав лицо в воротник.

– Меня смущает кое-что еще, Джонс. Это удивительно, но адрес Виктория-стрит, сто двадцать три, кажется мне знакомым.

– Но как такое возможно?

– Не знаю. Но этот адрес я где-то видел, где-то он был написан… Не помню.

Я умолк, и мы снова покатили в тишине, пока не добрались до Виктория-стрит, широкой и оживленной улицы, обрамленной стильными магазинами и сводчатыми галереями и запруженной людскими потоками. По нужному нам адресу находилось внушительное, но не особенно изысканное здание, построенное недавно, быть частным домом оно никак не могло – слишком большое. Мне тут же вспомнился Блейдстон-хаус – то же ощущение непроницаемости, зарешеченные окна, калитка, узкая дорожка к вызывающей уважение входной двери. Я заметил, что Джонс смотрит вверх, взглянул туда же и увидел: на крыше развевается американский флаг. Тогда я перевел взгляд на табличку возле калитки.

– Да это же посольство Соединенных Штатов Америки! – воскликнул я. – Ну конечно! С сотрудниками посольства мы переписываемся. Роберт Пинкертон здесь останавливался, когда был в Лондоне. Вот почему адрес мне знаком.

– Посольство… – Джонс повторил это слово, и прозвучало оно напряженно. Он смолк на минуту, чтобы осмыслить значение увиденного, и я понял: сведения, которые сообщил нам кучер, оказались совершенно бесполезны – с тем же успехом он мог отвезти своих пассажиров на Луну. – Туда нам ход закрыт. Ни один страж закона не имеет право входить в посольство.

– Но они-то вошли именно сюда! – воскликнул я. – Перри и его напарник. Как такое возможно? – Я вцепился в ограду, будто хотел разодрать ее на части. – Неужели Кларенса Деверо приютила дипломатическая миссия его страны? Мы должны туда войти!

– Говорю вам, это невозможно, – стоял на своем Джонс. – Нам надо обращаться в Министерство иностранных дел…

– Значит, надо!

– Боюсь, для такого обращения у нас маловато улик. У нас есть лишь показания мистера Гатри о том, что своих пассажиров он высадил здесь, мы даже не знаем, входили ли они в это здание. Именно это случилось в Хайгейте. Я шел за мальчиком вплоть до Блейдстон-хауса, но входил ли он туда, мы точно сказать не можем.

– Блейдстон-хаус! Если помните, Скотчи Лавелль хвастался, что пользуется покровительством посольства.

– Я только что об этом подумал, Чейз. Мне и тогда это показалось чрезвычайно загадочным.

– У него на столе лежало приглашение. Лавелля вместе с дамой пригласили именно сюда.

– Оно у меня в кабинете… в том, что от него осталось. – Джонс забрал из Блейдстон-хауса все, что могло представлять интерес, включая дневник и кусок мыла, который привел нас к Хорнеру на Чансери-лейн. – Прием для бизнесменов.

– Дату помните?

Джонс окинул меня быстрым взглядом. Он сразу понял, какая мысль мелькнула у меня в голове.

– По-моему, завтра вечером, – ответил он.

– Одно можно сказать наверняка, – произнес я. – Скотчи Лавелля там не будет.

– Чтобы нам с вами попасть туда, нужны крайне серьезные основания.

– Для вас – возможно. Но не для меня. В конце концов, я американский гражданин.

– Одного я вас туда не пущу.

– Откуда там взяться опасности? Это прием для английских и американских бизнесменов… – Я улыбнулся. – Неужели Скотчи и вправду считал себя бизнесменом? Что ж, преступная шайка – это тоже своего рода бизнес. – Я повернулся к Этелни Джонсу, и в моих глазах, полагаю, он прочитал решимость. – Мы не можем упустить такую возможность. Если мы обратимся в Министерство иностранных дел, Кларенсу Деверо станет известно о наших намерениях.

– Вы полагаете, он здесь.

– Мне кажется, все указывает именно на это. По крайней мере, стоит заглянуть внутрь, – быстро продолжил я. – Уверен, риск невелик. Мы всего лишь два гостя среди остальных.

Джонс стоял, опершись на свою палку, и смотрел прямо перед собой – на запертые ворота и дверь. Ветер утих, и флаг беспомощно повис, словно пряча в стеснении свои цвета.

– Хорошо, – согласился он. – Мы туда пойдем.

Глава 13

Третий секретарь

Для приема американское посольство преобразилось. Ворота были открыты, вдоль дорожки к входным дверям весело посверкивали сигнальные огоньки. С полдюжины лакеев, не менее ослепительных в ярко-красных кафтанах и старомодных париках, кланялись гостям, вылезавшим из фаэтонов и ландо. В окнах мерцал свет, изнутри доносились звуки фортепиано, огонь отбрасывал на кирпичную кладку густые оранжевые тени, и как-то забывалось, что само здание довольно невзрачное и мы находимся отнюдь не в Нью-Йорке, а в Лондоне. Даже флаг развевался на ветру.

Этелни Джонс и я приехали вместе, оба в черных фраках. Я заметил, что обычную палку он поменял на другую, с ручкой из слоновой кости – неужели у него для каждого случая своя особая палка? Он нервничал, для разнообразия был в себе не уверен, оно и понятно: идя сюда, он подвергался огромному риску. Войти в иностранное посольство под чужой личиной, чтобы расследовать преступление, – для сотрудника британской полиции это могло стать концом карьеры. Перед нами была открытая дверь, и я видел, что он колеблется. Наши глаза встретились. Он кивнул, и мы вошли в здание.

Джонс извлек на свет приглашение, которое забрал из Блейдстон-хауса. К счастью, от взрыва и пожара оно не пострадало, хотя при ближайшем рассмотрении заметить легкие следы огня было можно. «Посол, мистер Роберт Линкольн, будет рад видеть вас…» Текст приглашения представлял собой оттиск с медной пластины, а ниже от руки было приписано: «…мистер Скотленд Лавелль и сопровождающее лицо». На наше счастье, имя Генриетты, знакомство с которой было, увы, недолгим, не упоминалось. Мы решили: если нас спросят, то Скоттом, Скотчи или даже мистером Скотлендом буду я. Джонс сыграет роль анонимного гостя, а в случае нужды назовет собственное имя.

Но проверять нас никто не стал. Лакей взглянул на приглашение и жестом указал на широкий вестибюль, украшенный стеллажами с искусственными книгами – никто и не пытался выдать их за подлинные, – а также двумя гипсовыми копиями греческих богинь, по одной с каждой стороны. Сам прием проходил на втором этаже. Именно оттуда доносились звуки фортепиано. Наверх вела укрытая плотным ковром лестница, но прежде, чем по ней подняться, гости должны были пройти мимо троих мужчин и женщины, которые приветствовали входящих.

Первого из них я заметил не сразу: он стоял спиной к дверям. Это был обладатель седой гривы и опавших век, и от него веяло жутким унынием и безликостью – он никак не годился на отведенную ему роль для встречи гостей. Из четверых он был самым низкорослым, над ним возвышалась даже женщина.

Она, конечно же, была женой посла. Ее нельзя было назвать красавицей: выдающийся нос, тусклая кожа, гладко зачесанные волосы с локонами, – но стать у нее была несомненно королевской, всех, кто к ней подходил, она одаряла приветствием, словно причиной их появления здесь была именно она. Одета строго: шерстяное коричневое платье, рукава жиго[6], лента вокруг шеи. Я принял ее руку и поклонился, вдыхая аромат лаванды.

– Скотленд Лавелль, – буркнул я.

– Добро пожаловать, мистер Лавелль.

Да, прямо-таки монаршая особа – энтузиазма ни на грош.

Рядом стоял ее муж – человек более общительный, крупный, широкоплечий, густые черные волосы ниспадали двумя встречными волнами. Улыбка на лице вела обреченную битву с серьезностью в глазах, а все жесты соответствовали требованиям этикета и были отработаны до автоматизма. Щеки и даже рот почти полностью утопали в огромной бороде с усами, она доходила до ушей и выглядела отчасти скособоченной и неухоженной. Я видел, как он общался с гостями в голове легкой очереди, и у меня возникло ощущение, что и он, и его жена словно что-то скрывают, с большей или меньшей долей успеха. Видимо, не так давно в их жизни произошло какое-то печальное событие. И оно никуда не ушло, оно было здесь, в этой комнате.

И вот я стою перед ним и снова представляюсь чужим именем. На сей раз неловкости я уже не испытывал. Он схватил меня за руку и мощно ее пожал.

– Роберт Линкольн, – представился он.

– Мистер Линкольн…

Разумеется, это имя мне было хорошо известно.

– Очень рад, что имею честь принимать вас в моем лондонском жилище, мистер Лавелль. Позвольте представить вам моего советника, мистера Уайта. – Это был третий представитель принимающей стороны, тоже с бородой, но лет на десять моложе посла. Он приветствовал меня кивком. – Надеюсь, вечер будет для вас и приятным, и полезным.

Я подождал, пока Этелни Джонс пройдет обряд представления, и вместе мы пошли наверх.

– Линкольн?.. – спросил он.

– Сын Авраама Линкольна, – ответил я.

Разве мог я забыть, что потомка одной из самых знаменитых семей Америки отправили в туманный Альбион? Это место было уготовано для него в театре Форда, в тот самый вечер, когда убили его отца. Людское сочувствие к нему переросло во всенародную поддержку. Говорили даже, что на следующих выборах он может вступить в президентскую гонку.

– Этот подлог может мне дорого обойтись, – пробормотал Джонс полушутя-полусерьезно.

– Мы здесь, – возразил я. – И пока все идет гладко.

– Мне противна сама мысль о том, что преступники скрываются в дипломатическом представительстве. Посольство дает им право на неприкосновенность!

– Они всего лишь пригласили Скотчи на прием, – напомнил я ему. – Посмотрим, нет ли здесь нашего мальчика и его спутника из брогама.

Мы прошли в арку и попали в комнату, которая тянулась до самого конца здания, с окнами от пола до потолка – полностью зашторенными, иначе можно было бы насладиться великолепным видом на расположенные сзади парки. Гостей уже собралось человек сто, пианист наигрывал что-то синкопированное, наверное, этот ритм ни о чем не говорил Этелни Джонсу, но мне показалось, что это джаз с улиц Нового Орлеана. Длинный стол был уставлен бокалами и кувшинами с фруктовым пуншем, официанты разносили блюда с едой… свежие устрицы с огурцами и редькой, рыбные тефтели, волованы и тому подобное. Забавно, что ко многим блюдам были прикреплены этикетки, рекламирующие производителей. Например, «кетчуп от Э. К. Хазарда», «балтиморский уксус и филадельфийская горчица от Кольберна». Позже на одном из столов предлагался ароматный кофе Чейза и Сэнборна. Видимо, поскольку это была встреча бизнесменов, сотрудники посольства решили, что подобная реклама вполне уместна.

Заняться нам было особенно нечем. Все-таки мы попали на прием, и о том, чтобы болтаться по посольству и вынюхивать, нет ли здесь Кларенса Деверо, не могло быть и речи. Если он здесь, есть вероятность, что мы на него наткнемся или на кого-то, кто его знает. В противном случае, увы, мы потратим время впустую.

Мы выпили нечто крепкое со льдом и мятой («бурбон „Четыре розы“, Кентукки» – гласила этикетка) и принялись бродить среди гостей. Число приглашенных вскоре удвоилось, все в изысканных вечерних туалетах, вскоре в толпе я заметил низкорослого человека, одного из тех, кто встречал гостей. Он недовольно отмахивался от официанта, предлагавшего ему сосиски с соусом.

– Я не ем мяса!

Эти слова, невежливые сами по себе, да еще произнесенные визгливым голосом, прозвучали чрезвычайно неуместно. Наконец посол, его жена и советник отошли от входных дверей, что означало: гости в сборе. С этой минуты Роберт Линкольн постоянно находился в окружении небольшой толпы, он все время был в центре внимания, и сила его притяжения была так велика, что в один из таких кругов затянуло и нас с Джонсом.

– А как быть с охотой на тюленей? – спросил его кто-то. Этот «кто-то» был обладателем бакенбард и глаз навыкате, что делало его самого похожим на тюленя. – Неужели мы будем воевать из-за Берингова моря?

– Не думаю, сэр, – спокойно ответил Линкольн. – Я абсолютно уверен, что мы сумеем найти общий язык.

– Но ведь эти тюлени – американские!

– Едва ли тюлени считают себя американскими, канадскими или какими-то еще. Особенно когда превращаются в товар и попадают к кому-нибудь в сумку. – Посол озорно подмигнул, потом обернулся и неожиданно оказался лицом к лицу со мной. – Что привело вас в Лондон, мистер Лавелль? – спросил он.

Надо же, он запомнил мое имя! Не совсем мое, но все-таки. От изумления я замешкался с ответом, и на помощь мне пришел Джонс.

– У нас совместный бизнес, сэр. Мы помогаем компаниям становиться на ноги.

– А вы?

– Меня зовут Джонс.

– Очень рад здесь вас видеть. – Он кивнул молодому человеку, стоявшему рядом. – Мой друг, мистер Уайт, полагает, что наши естественные торговые партнеры – это Центральная и Южная Америка. Я же считаю, что наше будущее – в Европе. Если я и мои сотрудники могут быть чем-то полезны в ваших делах…

Он уже собрался перейти к следующей группе, но я внезапно выпалил:

– Вы могли бы нам кое в чем помочь, сэр.

Он крутанулся на каблуках:

– В чем же?

– Мы хотели бы, чтобы нас представили Кларенсу Деверо.

Я намеренно произнес это имя громко – мне показалось или в комнате действительно повисла тишина?

Посол озадаченно взглянул на меня:

– Кларенс Деверо? Боюсь, он мне неизвестен. Кто он?

– Бизнесмен из Нью-Йорка, – ответил я.

– В чем состоит его бизнес?

Но не успел я ответить, в разговор вмешался советник.

– Если этот господин зарегистрировался у нас в представительстве, кто-то из наших секретарей вам обязательно поможет, – сказал он. – Свяжитесь со мной в любое удобное вам время.

И мягко и ненавязчиво отвел посла в сторону.

Мы с Джонсом остались одни.

– Мистер Джонс! Мистер Пинкертон!

Сердце мое упало – именно этого обращения я больше всего боялся. Я повернулся и оказался лицом к лицу с братьями Эдгаром и Лиландом Мортлейками. Оба в черной паре, точно так же они выглядели в «Бостонце», будто между той встречей и этой не прошло и минуты.

– Возможно, я ошибаюсь, – начал Эдгар Мортлейк, – но посол только что обратился к вам как к Скотленду Лавеллю. Я сразу понял, что здесь что-то не так, ведь бедняге Скотчи теперь не до приемов.

– Какая наглость! – проскрипел Лиланд Мортлейк, сердито скривив полные губы. – Вы не имеете права здесь находиться! Вас сюда никто не приглашал! Вы попали сюда обманным путем – украли чужое приглашение, так? Да еще солгали послу Соединенных Штатов Америки.

– Мы проводим расследование: в моем кабинете прогремел взрыв и погибли двое полицейских, – пояснил Джонс. – Вам, конечно, об этом ничего не известно. Но на эту тему мы еще поговорим. А сейчас мы уходим.

– Э-э-э, нет. – Эдгар поднял руку, и к нам поспешил, словно предчувствуя неприятности заранее, напыщенного вида молодой человек, которого я не заметил внизу. – Эти два господина – детективы. Это – агент Пинкертона. А это – работник Скотленд-Ярда. Они проникли в посольство по чужому приглашению и допросили самого посла.

Молодой человек уставился на нас.

– Это правда? – спросил он.

– Правда то, что я из полиции, – ответил Джонс. – И я только что разговаривал с мистером Линкольном. Но встречаться с ним я не собирался и тем более его не допрашивал.

– Их надо убрать отсюда, – рявкнул Эдгар.

– Арестовать, – добавил Лиланд. Как всегда, одно слово – видимо, на большее он был не способен.

Дипломат явно чувствовал себя неловко: разговор происходил в переполненной комнате, всего в нескольких футах от посла и его жены. Джонс не терял присутствия духа, но было ясно, что таким поворотом событий он сильно обеспокоен. А братья тем временем злорадствовали, видя, что мы оказались в сложном положении.

– Господа, вам лучше пройти со мной, – сказал наконец дипломат.

– С удовольствием.

Мы с Джонсом проследовали за ним, оставив гостей развлекаться. Пока мы не вышли в коридор и за нами не закрылись двери, мы хранили молчание. Но теперь Джонс повернулся к сопровождавшему нас дипломату:

– Я не отрицаю, что мы не должны были здесь появляться, и как минимум это серьезное нарушение протокола. За это я готов принести вам извинения. Могу заверить вас, что извинения принесет и мое начальство, а сейчас, с вашего позволения, мы с моим другом хотели бы уйти.

– Мне очень жаль, – ответил дипломат, – но принять это решение самостоятельно я не вправе. Прежде чем вас отпустить, я должен поговорить со своим начальством. Вон там, – он сделал жест рукой, – есть свободная комната. Подождите несколько минут, долго мы вас не задержим.

Спорить было бесполезно. Дипломат провел нас в комнату, видимо, для посетителей посольства, в ней стояли стол и три стула. На стене висел портрет американского президента, а большое окно выходило на Виктория-стрит, сигнальные огоньки продолжали гореть. Он закрыл дверь, и мы остались одни.

Джонс тяжело опустился на стул.

– Малоприятная история, – заметил он.

– Все по моей вине, – быстро добавил я. – Не представляете, как я жалею, что поддался желанию прийти сюда.

– Главное, скорее всего, без толку. Но я не виню вас, Чейз. Решение я принимал сам, и для нас важно то, что здесь братья Мортлейк. – Он покачал головой. – Но думать о возможных последствиях мне не хочется.

– Уволить вас не уволят.

– Возможно, у них не будет другого выхода.

– Да велика ли разница? – воскликнул я. – Более проницательного ума, чем у вас, я в жизни не встречал. С первой нашей встречи в Майрингене я сразу понял: вы заметно отличаетесь от Лестрейда и остальных ваших коллег. За все годы моей службы у Пинкертона я не встречал сыщика, равного вам. Возможно, Скотленд-Ярд решит с вами расстаться, но готов вас заверить, мой дорогой Джонс, они обязательно обратятся к вам за помощью, где бы вы ни были. Лондону нужен новый детектив-консультант. Вы сами об этом говорили только вчера.

– Верно, эта мысль приходила мне в голову.

– Вот и надо воплотить ее в жизнь. Возможно, и я задержусь здесь подольше, как предлагала ваша жена. А что? Почему нет? Я стану вашим собственным доктором Ватсоном и могу обещать: буду изображать вас в более лестном свете!

Тут он улыбнулся. Я подошел к окну, взглянул на лакеев, на застывшие в ожидании экипажи.

– Чего мы ждем? – спросил я. – Пусть все катится к дьяволу, Джонс. Вперед! А с проблемами разберемся завтра.

Но Джонс не успел ответить: дверь открылась – это вернулся дипломат. Он подошел ко мне и задернул занавеску, намеренно лишив меня возможности смотреть на улицу.

– Мы можем быть свободны? – спросил я решительно.

– Нет, сэр. Третий секретарь хочет поговорить с вами лично.

– Где он?

– Сейчас будет здесь.

Едва он произнес эти слова, что-то шевельнулось у двери – и вошел секретарь. Я сразу узнал низкорослого седого человека, которого заметил при входе. Вблизи он выглядел еще меньше ростом, чем мне показалось поначалу, – почему-то вспомнилась куколка, которую Джонс купил для дочки. У него было очень круглое лицо, а глаза, нос и рот располагались как-то совсем близко друг к другу. Волосы, реденькие, клочковатые, открывали покрытый пигментными пятнами череп. Наибольший интерес представляли пальцы: идеальные по форме, но для его рук слишком маленькие, наверное, вдвое короче ожидаемого.

– Спасибо, мистер Ишем, – сказал он, отпуская дипломата. Голос был тоже необычный – чересчур высокий. – Присядьте, господа. Тема для разговора у нас не радостная. Давайте не затягивать.

Мы сели.

– Позвольте представиться. Меня зовут Кольман Де Врисс, в нашей миссии я служу третьим секретарем. Вы инспектор Этелни Джонс из Скотленд-Ярда? – Джонс кивнул, и секретарь повернулся ко мне. – А вы?

– Меня зовут Фредерик Чейз. Я американский гражданин, работаю в агентстве Пинкертона в Нью-Йорке.

– Как вы оказались здесь?

Ответил Джонс:

– Наверное, вы знаете об ужасном случае, происшедшем два дня назад в Скотленд-Ярде. Я стал объектом нападения, в результате погибли два наших сотрудника и многие были ранены.

– И расследование привело вас сюда?

– Да, у нас есть основания считать, что виновник скрывается на территории посольства.

– Кто же он?

– Его зовут Кларенс Деверо.

Де Врисс покачал головой.

– Кроме посла и его жены, в представительстве всего двенадцать постоянных сотрудников, – сказал он. – Могу вас заверить, человека, о котором вы говорите, я никогда не встречал. Разумеется, нам известно о том, что произошло в Скотленд-Ярде. Иначе и быть не может. Мистер Линкольн лично отправил соболезнования вашему комиссару, и мне понятно ваше желание задержать злодея любыми имеющимися в вашем распоряжении средствами. В то же время вы совершили в высшей степени неуместный поступок, придя сегодня сюда. Вам известно, сэр, что существует экстерриториальная неприкосновенность, что на резиденцию посла другой страны не распространяется британское законодательство, и приход работника полиции безо всякого приглашения – это вопиющее нарушение международного протокола.

– Минутку! – воскликнул я. – Только что в этом здании мы видели двух человек, Эдгара и Лиланда Мортлейков, о которых нам доподлинно известно, что они гангстеры, каких еще надо поискать. В агентстве Пинкертона на них есть досье. Мне точно известно, кто они такие. Согласен, инспектор Джонс и я не вполне соблюли тонкости закона, но неужели вы будете защищать этих людей и мешать нам в поимке преступников, особенно в свете происшедшего?

– Обязанность нашего представительства – защищать американских граждан, – возразил Де Врисс. Интонации в голосе не поменялись, но глаза заблестели гневом. – Насколько мне известно, упомянутые вами господа занимаются бизнесом… и ничем другим. У вас есть доказательства того, что они совершили преступления в Англии? Есть ли серьезные причины требовать их выдачи? Нет. Оснований для этого нет. Хочу заметить, что к списку обвинений против вас едва ли стоит добавлять клевету.

– Что же вы собираетесь делать? – спросил Джонс.

– Я вам сочувствую, инспектор Джонс. – Никакого сочувствия лицо третьего секретаря не выражало. Он сложил ручки на коленях, сплел пальцы. Их кончики едва доходили до костяшек. – Завтра утром я намерен обратиться к вашему начальству с официальной жалобой. Мое требование – из полиции вы должны быть уволены. Что касается вашего друга, обуздать агентов Пинкертона не так просто. Они хорошо известны своими причудами и безответственным поведением. Вам придется покинуть Англию, мистер Чейз, а в Америке вас, вполне возможно, отдадут под суд. Это все, господа. Меня ждут гости. Вас проводят к выходу.

Джонс поднялся.

– У меня есть один вопрос, – сказал он.

– Какой?

– Войдя сюда, вы назвали мое имя и фамилию – Этелни Джонс. Хотелось бы знать, откуда вы знаете мое имя – братьям Мортлейк оно неизвестно.

– Не понимаю, какая тут связь…

– А я понимаю!

К моему изумлению, Джонс прошагал через комнату, подцепил своей палкой край оконной занавески и откинул ее, открывая вид за окном. Я поначалу подумал, что он хочет нам что-то показать, но тут же понял: на уме у него было нечто совсем иное. Его действия повлияли на третьего секретаря самым необыкновенным образом. Ему словно нанесли удар в лицо. Минуту он сидел на стуле, дико озираясь, у него перехватило дыхание. Потом он дернулся, заставляя себя смотреть в другую сторону.

– Не советую вам никому на меня жаловаться, Кларенс Деверо, – с нажимом произнес Джонс.

– Деверо?..

Я поднялся, пристально всматриваясь в съежившегося человечка.

– Что ж, теперь все ясно, – продолжал Джонс. – Вот вам и связь между Лавеллем, Мортлейками и посольством. Вот почему брогам подъехал сюда, вот почему вас никто не мог найти. А мистер Линкольн знает, что за человек служит третьим секретарем в его ведомстве?

– Шторы! – провизжал фальцетом человек, звавший себя Кольманом Де Вриссом. – Задерните их, черт вас дери!

– И не подумаю! Признавайтесь – кто вы?

– Вы не имеете права здесь находиться! Уйдите!

– Мы уйдем, но по своей воле. Вот что я вам скажу, Деверо. Теперь мы знаем, кто вы. Знаем, где вы находитесь. Да, какое-то время вы будете скрываться в посольстве, но рассчитывать на его защиту уже не можете. Мы вас нашли и не отпустим!

– Прежде чем ко мне приблизиться, вы умрете!

– Этого не будет!

– Я для вас неприкосновенен. И клянусь… Об этом дне вы горько пожалеете!

Джонс был готов уйти, но я – нет.

– Так это вы – Деверо! – воскликнул я, наклоняясь над маленьким дрожащим человечком. – Это вы – преступный мозг, перед которым все так трепетали? Это вы приехали в Лондон, полагая, что сможете заставить местных бандитов плясать под вашу дудку? Я готов не поверить своим глазам: то, что я вижу, недостойно даже презрения.

По-звериному зарычав, Деверо кинулся на меня и почти вцепился в мою одежду, но Джонс оттащил меня в сторону.

– Неужели его нельзя арестовать? – вскричал я. – Я пересек полсвета, чтобы его найти. Мы не можем просто так оставить его здесь.

– И ничего сделать тоже не можем. Здесь мы не правомочны.

– Джонс…

– Извините, Чейз, я прекрасно вас понимаю. Но у нас нет выбора. Мы должны уходить. Нельзя, чтобы нас здесь обнаружили.

Но мне все равно хотелось наброситься на Деверо, или Де Врисса, как бы он ни назывался. Его бил озноб, глаза были полузакрыты. Мне вспомнился кровавый след, приведший нас сюда, вспомнилась судьба Джонатана Пилгрима, которого это чудовище или кто-то из его приспешников безжалостно убил. Сколько страданий он причинил людям! Боюсь, будь у меня с собой нож, я бы вонзил его в этого зверя без долгих размышлений, но Джонс схватил меня за руку.

– Идемте!

– Как же так!

– Надо идти! У нас нет против него никаких улик, кроме странной психологической болезни, которая привела его в такое состояние.

– За это вы поплатитесь жизнью, – прошипел Деверо. Он прикрыл рукой глаза, все его тело будто деформировалось. – Смерть будет медленной. Я об этом позабочусь.

Я хотел ответить, но Джонс вытащил меня из комнаты. В коридоре было пусто, никто не пытался нас остановить, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. И только когда мы оказались за посольской калиткой, я освободился от цепкой хватки моего друга и резко обернулся, втягивая вечерний воздух.

– Это был Деверо! Кларенс Деверо!

– Собственной персоной. Это сразу было ясно. Когда мы вошли в посольство, он стоял спиной к дверям. Его агорафобия! Он боится открытого пространства! А прежде чем войти в комнату, он послал вперед лакея – задернуть занавески. Зачем? – Джонс засмеялся. – А имя? Человек тщеславен. Кольман Де Врисс. К. Д. Он решил спрятаться, но свои инициалы сохранил.

– Но неужели мы должны были его там оставить? Боже правый, Джонс! Мы только что отыскали величайшего преступника века – и вместо того чтобы задержать его, уходим, не говоря ни слова!

– Попытайся мы задержать его, все бы пошло прахом. У нас очень зыбкая почва под ногами – ведь мы попали туда с нарушением закона! Я уверен, мистер Линкольн и его друзья понятия не имеют, что за человек находится у них под защитой, но их естественный инстинкт – прийти к нему на помощь, поддержать своего. – Джонс мрачно улыбнулся. – Что ж, положение изменилось. Мы на свободе, можем собраться с мыслями и подготовить следующий шаг.

– Арестовать его?

– Разумеется.

Я взглянул на здание посольства – на экипажи, лакеев, мерцающие огоньки. Да, свершилось. Мы нашли Кларенса Деверо. Но оставался один вопрос: как, прости господи, вытащить его оттуда?

Глава 14

Ловушка

Сон мой в эту ночь был тревожным. В частности, мне мешал спать мой беспокойный сосед, который, видимо, вообще не выходил из номера, при этом его присутствие в гостинице сказывалось на мне самым пагубным образом. Ни к завтраку, ни к ужину он не появлялся. Он прибыл в одно время со мной – так мне сказала горничная, – но оставался гостиничным призраком. Если бы не его кашель да мелькнувший за окном силуэт, я бы даже не узнал о его существовании.

Еще больше измучил меня Кларенс Деверо, потому что сон с его участием был смутным и исковерканным. Мне снилось его лицо, налитые злобой глаза, нелепые пальчики размера, недостойного мужчины. «Я не ем мяса!» – услышал я его визг и тут же обнаружил, что лежу на огромной тарелке с ножом на одном краю и вилкой на другом – сейчас он будет меня есть! Потом сон отправил меня в посольство, я оказался в обществе Роберта Линкольна и его жены. Дальше – Блейдстон-хаус и лужа крови вокруг моих ног. Наконец, у Рейхенбахского водопада я бросаюсь в бездну навстречу вечности, об меня разбиваются потоки воды – тут я открываю глаза и вижу, что лежу на гостиничной койке, простыни скомканы, а в окно барабанит дождь.

Позавтракал я безо всякого аппетита – мне не терпелось узнать у Джонса, каковы были последствия (если были) нашей вчерашней авантюры. Увы, ничего хорошего новости не принесли. Вопреки моим ожиданиям американское посольство обратилось к комиссару Скотленд-Ярда с официальной жалобой, в которой был назван Джонс.

– У нашего друга, Кольмана Де Врисса, хватило наглости подписать жалобу собственноручно, – сказал Джонс, когда мы сели в кеб и покатили, разбрызгивая воду из луж после ночного дождевого налета. – Жалобу доставили в девять утра. Он не из тех, кто откладывает дела в долгий ящик, так?

– Что будет дальше? – спросил я.

– Меня почти наверняка уволят.

– Это все из-за меня…

– Будет вам, дружище, да и не имеет это значения. Моя дорогая Элспет придет в восторг, и в любом случае у нас есть несколько дней, пока будет разбираться дело. Сначала допрос, потом заседание комитета, потом отчет, выводы, а уже потом – рекомендация. Так это делается в британской полиции. А в промежутке может много чего произойти.

– Но что делать нам?

– Перед нами дилемма, это точно. Арестовать Кларенса Деверо мы не можем. Без разрешения посла нам даже не удастся его допросить, а в свете вчерашних событий посол едва ли пойдет нам навстречу. Да и есть ли у нас доказательства его причастности ко всяким гнусностям?

– Вы видели досье, которые я привез из Нью-Йорка. Слышали, что сказал ваш коллега, Стэнли Хопкинс. Имя Деверо известно всему Лондону.

– Чего нельзя сказать о Кольмане Де Вриссе. Ему надо отдать должное: укрыться под покровом дипломатического иммунитета – блестящая идея. – Джонс ухмыльнулся. Он даже отдаленно не производил впечатление человека, у которого скребут кошки на душе. – У нас есть лишь один способ подобраться к мистеру Деверо – поймать его с поличным. Для этого надо заманить его в ловушку. Едва он высунет нос за пределы посольства, мы его сцапаем.

– С чего надо начать?

– Ответ совершенно очевиден. Да… тормозите, извозчик! Мы на месте.

Мы проехали совсем немного – я огляделся и понял, что мы снова возле Чансери-лейн. Я почти совсем забыл Сайласа Беккета с его отталкивающей парикмахерской… уж больно быстро развивались события. Мы вылезли из повозки, и я увидел группу ждавших нас констеблей, но из парикмахерской они были не видны, не видел их и шарманщик, чье заунывное бренчание доносилось из-за угла.

– Будьте рядом со мной, – распорядился Джонс, потом сказал ближайшему полицейскому: – Вам ясно, как действовать?

– Ясно, сэр.

– Ни в коем случае не показывайтесь, пока мы не войдем в парикмахерскую.

Эту черту Джонс тоже унаследовал от Шерлока Холмса: выводящая окружающих из себя привычка ничего не объяснять до последней минуты… и даже в последнюю минуту, потому что мы уже повернули за угол и пошли по изрезанной колеями дороге, что вела к «Стейплс инн гарденс», а он так и не сказал мне ни слова. Едва мы появились, шарманщик прекратил играть – точно так же он поступил и в прошлый раз, когда мы пришли сюда. Я ожидал, что Джонс пойдет прямо в парикмахерскую – ведь мы приехали сюда из-за этого? – но он неожиданно подошел к замолчавшему музыканту.

– Тоник для волос? – спросил тот. – Стрижка или бритье?

– Не сегодня, спасибо, – отказался Джонс. – Но раз вы об этом заговорили, я с удовольствием взгляну на вашу собственную прическу. – С этими словами он протянул руку и сорвал шляпу с головы шарманщика – нашему взору предстала копна рыжих волос. – Так я и думал.

– Что это значит? – спросил я.

– Рыжие волосы!

– При чем тут цвет его волос?

– Очень даже при чем. – Он повернулся к негодующему музыканту. – Мистер Данкен Росс, если не ошибаюсь… по крайней мере два года назад вы называли себя именно так. Но на самом деле вы – Арчи Кук и в подобном деле участвуете не впервые! – Человек дернулся, намереваясь убежать, но тяжелый инструмент сковал его движения, и Джонс успел схватить его за руку. – Мы с вами вместе войдем в парикмахерскую. Поднимать шум не советую. Вам же будет лучше.

– Я честный человек! – вскинулся Кук. – Просто играю на шарманке. Я рекламирую парикмахерскую, мне за это платят. Больше я ничего не знаю.

– Хватит, Арчи. Зато я знаю все. От своего партнера можете отказаться, это ваше дело, но давайте не терять времени даром.

Втроем мы перешли через дорогу и снова оказались в тусклом помещении, где впервые встретились с Сайласом Беккетом. Я заметил, что Арчи сильно прихрамывает. Как только за нами закрылась дверь, появился парикмахер, как и в прошлый раз, он поднялся из подвальной комнаты. Сначала он увидел шарманщика и сильно удивился, а при виде Джонса на лице его отразилось смятение, означавшее: его игра – в чем бы она ни состояла – проиграна. Казалось, он сейчас бросится наутек. Вполне возможно, у здания есть другой выход. Но Джонс его опередил.

– Не двигаться, Джон Клей! – вскричал он и подтолкнул хозяина заведения в сторону видавшего виды кожаного кресла. – Да! Я знаю, как вас зовут! И знаю, что именно вы здесь делаете. Не вздумайте бежать. По обе стороны улицы стоят полицейские. Но если доверитесь мне и согласитесь сыграть по-честному, есть надежда, что для вас все кончится не так плохо.

Парикмахер взвесил слова Джонса. Потом как-то ссутулился, будто позволяя пальто соскользнуть с плеч. Он вдруг заметно постарел, лицо отразило мудрость прожитых лет, а когда он заговорил, голос тоже звучал по-другому.

– Если можно, «мистер Клей», – попросил он.

– Что-то быстро вас выпустили на свободу.

– Судья оказался человеком достойным и понял, что долгое пребывание за решеткой нанесет моему хрупкому организму непоправимый ущерб. – Трудно было поверить, что это тот же человек, с которым мы общались пару дней назад. – По чистому совпадению оказалось, что мы с ним ходили в одну школу, возможно, это сыграло свою роль.

– Что? – Я не мог поверить своим ушам.

– Познакомьтесь, это мистер Джон Клей, бывалый убийца, вор, укрыватель краденого и фальшивомонетчик – именно так отзывался о нем Шерлок Холмс. На редкость изобретательный преступник, Чейз, плод его ума – так называемый «Союз рыжих».

– Ограбление на Кобург-сквер! – воскликнул я. Об этом деле шла речь в газетной статье, которая висела на стене в кабинете Джонса.

– Несостоявшееся ограбление. Когда я пришел сюда впервые, я не мог поверить своим глазам: неужели это тот самый Джон Клей, неужели он снова взялся за старое, вернулся, так сказать, к привычному modus operandi? Но быстро понял: да, дело обстоит именно так. Вы позволите мне все объяснить, мистер Клей?

– Делайте, что пожелаете, сэр. Мне совершенно все равно.

– Вот и отлично. Нашему вниманию предлагается парикмахерская, которая со всей очевидностью призвана отпугивать клиентов. Мало того что в комнате немыслимая грязь, так еще и прическа у парикмахера такая, что не приведи господь. Позволить бритве прикоснуться в таком месте к своей голове либо, если на то пошло, купить здесь тоник для волос с сомнительными примесями может разве человек, у которого мозги набекрень. Как же тогда это понимать? У дьявола-брадобрея Суини Тодда и то будет спокойнее. Но в том-то и штука, что клиенты здесь никому не нужны. У мистера Клея есть дела поважнее. Через дорогу находится компания «Надежные депозиты». Десять лет с лишним она предлагает бронированные комнаты самым богатым жителям Лондона.

– Шесть тысяч сейфов, – горестно пробормотал Клей.

– Мистер Клей роет под дорогой туннель, лелея надежду попасть в хранилище. Его помощнику, Арчи Куку, отведена своя немаловажная роль, он делает сразу два дела. Во-первых, душераздирающие вопли его шарманки заглушают стук лопаты о землю, ведь подкоп идет прямо под его ногами. На какую длину прорыт туннель, ясно по тому, в какой части улицы стоит шарманщик. Надо полагать, вы близки к цели.

– Работы осталось на несколько дней.

– Другая его задача – предупреждать о появлении посторонних.

– Он прекращает играть! – сообразил я.

– Именно. Тишина – это сигнал для мистера Клея, он успевает выбраться на поверхность. Но брюки переодеть не успевает. Я сразу увидел, что коленки у него вымазаны… кстати, этот же вывод в прошлый раз сделал Холмс.

– Вы спросили, религиозен ли он.

– Ясно же, что он стоял на коленях. Если бы он молился, коленки могли бы выглядеть точно так же. Но он сказал мне, что в церковь не ходит, чем подтвердил справедливость моих выводов. В прошлый раз мистеру Клею удалось ловким маневром выманить лондонского ростовщика из дома. Нынешняя уловка говорит о том, что изобретательности ему, как и прежде, не занимать.

Джон Клей кивнул. На его мальчишеском лице появилось подобие улыбки.

– Должен сказать, сэр, что у меня есть хоть какое-то утешение – меня отдают в руки правосудия лучшие из лучших. В прошлый раз – Шерлок Холмс, а теперь – вы! Кстати, позвольте заметить, я никогда никого не убивал. Смерть была, верно, но мы крепко выпили, и человек, о котором идет речь, просто упал. Его никто не подталкивал.

– Ваше прошлое меня не интересует, мистер Клей. Вы можете избежать ареста или, по крайней мере, как-то облегчить свою участь, если соблаговолите мне помочь. Я могу рассчитывать на вашу честность?

– Сэр, вы говорите с дальним родственником ее величества королевы, хотя он давно не пользуется ее вниманием. Но если возможна договоренность, которая позволит мне выпутаться из нынешней передряги, я готов сдержать данное слово.

– Я надеялся, что вы проявите благоразумие. В таком случае расскажу, как я вообще попал на Чансери-лейн. Мы с моим другом оказались на месте преступления… это было подлое и жестокое убийство нескольких человек. Блейдстон-хаус, в Хайгейте. Владелец жилья, некто Скотт, или Скотчи, Лавелль, в своем дневнике записал имя вашего заведения и частично его адрес.

– Я знал Лавелля. И ни в коем случае его не убивал. Но не могу сказать, что его кончина меня сильно расстроила.

– Имя Джонатан Пилгрим вам о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– Он был агентом Пинкертона, это американское сыскное агентство, и ему о вашем замысле было известно. Его тоже убили, но при нем оказалась одна из ваших рекламных карточек, поэтому мы и пришли сюда.

Ненадолго повисла тишина. Но Клей быстро взял себя в руки:

– Арчи, старина, приготовь нам чай. Господа, позвольте пригласить вас во вторую комнату моего салона? Никогда не думал, что буду рад встретиться с двумя стражами закона или подставить руки под наручники, но встрече с вами я действительно рад. Выпейте со мной чая, и я вам все расскажу. Клянусь моей королевской кровью, что горю желанием вам помочь!

Мы направились во вторую комнату, сели на расшатанные стулья возле непокрытого деревянного стола, а Арчи тем временем мешал кочергой угли. К Клею после разоблачительной речи Джонса, казалось бы, вернулось самообладание, и мы походили на троицу старых друзей, которые собрались обсудить что-то всем им хорошо известное.

– Я вышел из Холлоуэя, – начал Клей. – Не самое приятное место. Для человека с родословной это просто свинарник, а у меня не было даже заначки, чтобы заплатить за отдельную камеру. Не важно. Судья, как я уже сказал, человек обаятельный, проявил ко мне снисхождение, и вот я пытаюсь раскинуть мозгами – чем заняться? Я никак не думал, что мой план с рыжими пойдет прахом. Вон Арчи не даст соврать. Ведь сколько сил ушло на подготовку! Но на нашем пути – вот незадача – стал Холмс. Еще пару дней – и мы бы провернули этот номер.

На дворе был февраль. Едва я вышел, сразу учуял: что-то не так. Все мои старые кореша затаились, притихли, а пивные Шордича стали что твои похоронные бюро – одна тоска, да и только. Будто над улицами Лондона снова замаячил призрак Джека-потрошителя… а то и еще что похуже.

Как мне вскоре открылось – намного хуже. Появились новые бандиты. Американцы, как мне было сказано. Я никогда не был в большом восторге от американцев – к присутствующим это не относится. Скажу вам так: мой предок Георг Третий дал большого маху, позволив колониям выскользнуть у него из рук. Понаехала эта публика из Нью-Йорка, застолбили себе в городе участки, и давай все прибирать к рукам, расползлись, будто сифилис. Многие мои друзья да знакомые через это дело сгинули. Эти американцы на наши порядки плевать хотели, и полтора месяца кровь на улицах лилась ручьями, и это я говорю не для красного словца. Могу повторить: кровь лилась ручьями. Эти звери за свое горло перегрызут.

Вода вскипела. Арчи перелил ее в заварной чайник и поставил его на стол. Двигался он с трудом, и я видел, что он морщится от боли.

– А что же Мориарти? – спросил я.

– Мориарти? Я никогда не встречал его лично, но, разумеется, о нем слышал. Все мы слышали. Вот уж кто держал нас в страхе. И свою долю брать не забывал! За любое преступление в Лондоне ему полагалась мзда, и раньше мы друг другу на него жаловались – в укромном уголке, – хотя, скажу честно, если кому какая помощь от него требовалась, отказа не было. Тут надо отдать ему должное. Да вот нет его, скрылся с горизонта. А его место занял этот страшила, Кларенс Деверо. Так Мориарти рядом с ним – крестная фея. Этого Деверо тоже никто никогда не видел, потому что всю грязную работу за него делают его подручные.

И вот сидим мы с Арчи в нашей хибаре, которую снимаем у еврея с Петтикоут-лейн, и тут заявляются эти субчики. Скотчи Лавелль, мразь с поросячьими глазками, а с ним – шайка хулиганья. Главное, пацаны – все англичане, чтоб им жариться в аду на вечном костре, – ведь что эти понаехавшие устроили? Взяли в свою гвардию молодцов прямо из сточной канавы. Вот тебе и бойцы… вот тебе и армия из притонов да трущоб, из курилен опиума – да они за полкроны гору своротят. Какая тут тебе преданность? Какой патриотизм? При этом уже много чего повидали да понюхали. Город знают как свои пять пальцев, да и всю уголовную братию тоже – взломщиков, карманников, щипачей и прочую шайку-лейку. Слыхали они и про меня.

Вломились к нам прямо во время завтрака. Привязали Арчи к стулу. Сам Скотчи был как бы ни при чем. Просто стоял с важным видом, а мальчишки делали за него всю грязную работу. Потом он обратился к нам с предложением. Вернее, какое предложение? Это было требование, а откажись я, тут бы и смерть моя пришла, и думать нечего.

Через дорогу от компании «Надежные депозиты» на Чансери-лейн есть пустой магазин. Они прикинули, что за несколько недель я смогу прорыть туннель под дорогой и добраться до сейфов. Там полно золота и серебра, драгоценностей и денег. Они платят за аренду помещения, а мы с Арчи вкалываем, как рабы, корячимся под землей. И рискуем тоже мы. И что они хотят от нас получить за свою доброту? Мистер Деверо заберет себе половину дохода, вот и весь сказ. Половину! Даже Мориарти никогда не требовал больше двадцати процентов.

– И вы согласились? – спросил Джонс.

– Когда тебя окружают пять головорезов и пахнет жареным, лучше споры не разводить. И то я старался сохранить достоинство. Я прямо дал им понять – это не по мне. И тогда этот дьявол повернулся к бедняге Арчи. «Сделайте ему больно!» – скомандовал он. Слова были сказаны. Я ничего не мог поделать.

– Ты мог их остановить, – пробурчал Арчи.

– Все случилось так быстро. Это был чистый кошмар. Они стащили с него ботинок и прямо у меня на глазах… – Клей остановился. – Покажи им, Арчи.

Рыжеволосый подался вперед и снял ботинок. Теперь стало ясно, почему он прихрамывал, когда мы вели его в парикмахерскую. На большом пальце, все еще распухшем и багровом, не было ногтя.

– Это их работа! – прошептал он со слезами на глазах.

– У них были щипцы, – продолжал Клей. – Конечно, несчастный завопил во весь голос, так что завтрак встал мне поперек горла. И я понял: откажись я, они примутся за меня! Такого дикого варварства я в жизни не видел, вот и вышло, что выбирать мне не приходится.

Мы переехали сюда. Мне пришло в голову снова открыть тут парикмахерскую и – вы верно угадали – сделать все, чтобы клиенты сюда и носа не казали. За все время, что мы здесь, я подстриг человек пять… Неплохо, кстати говоря, подстриг, это я вам точно говорю. А так я горбатился под землей, а Арчи стоял на стреме. Работенка, доложу я вам, не сахар. Камень, известняк. Куда девалась старая добрая лондонская глина?

– А после убийства Скотта Лавелля Кларенс Деверо дал о себе знать? – спросил Джонс.

Клей покачал головой:

– Сам Деверо – нет. О смерти Лавелля я прочитал в газетах, и мы с Арчи купили бутылочку джина и выпили за нашу свободу. Хотя у меня сосало под ложечкой – рано радоваться. На следующий день явилась публика похлеще. Я не из тех, кто любит стучать, но для этих замечательных господ сделаю исключение. Эту птицу звали Эдгар Мортлейк. Высокий, одет как на обложке журнала, волосы черные, зализанные.

– Мы его знаем.

– Таких лучше не знать! Он дал нам еще две недели, чтобы добраться до хранилища. А если нет, нам оторвут еще один ноготь!

– Тебе-то ничего не отрывали!

– Ладно, Арчи, не придирайся к словам. Сказал он именно так, и с того дня мы снова пашем не покладая рук.

– Допустим, вы забираетесь в хранилище – что дальше?

– Мистер Мортлейк сказал, что сам нас найдет.

– То есть награбленное вы должны передать ему?

– О да. Он хочет все забрать лично. Эти американцы не доверяют никому. Воровская честь у них не в почете. Мы с Арчи сомневаемся: вдруг они решат, что половины им мало? Заманят нас в ловушку – и чик ножом по горлу!

– Ловушка будет, – пробормотал Джонс. – Только попадете в нее не вы. А сейчас я очень хотел бы взглянуть на ваш туннель. Это наверняка торжество инженерной мысли. Мне также интересно знать, как вы собирались попасть внутрь самого хранилища.

– Да там всего-навсего кирпичная кладка. На первом этаже стальная обшивка, а снизу сейфы почти не защищены. Мистер Деверо все изучил от и до, тут к нему вопросов нет.

Мы встали из-за стола, так и не притронувшись к чаю, по крутой и узкой лестнице спустились вниз и оказались в подвале прямо под парикмахерской. Вчетвером мы едва там помещались. Почти все пространство занимали холмики почвы и битого кирпича. Одна из стен была проломлена, я опустился на четвереньки и увидел круг уходящего вдаль туннеля, путь освещали керосиновые лампы, а стенки подпирала крепь из наспех сколоченных деревянных планок. Как Джон Клей тут не задохнулся? Даже в подвале воздух был удушливый и промозглый. Рыть проход он мог только на коленях, согнувшись и подпихивая под собой выбранную почву.

– Вы были со мной более чем откровенны, мистер Клей, – промолвил Джонс, лицо его бороздили густые тени от керосиновых ламп. – И все ваши прошлые преступления сейчас рассматриваться не будут. В нашей стране завелось, как меня и предупреждали, большое зло, и, кажется, появилась возможность разделаться с ним раз и навсегда. Идемте, Чейз. Нам пора на поверхность. Мы слишком долго пребывали во тьме, у нас не так много времени.

Мы поднялись наверх и вышли из парикмахерской. Джонс выглядел как никогда решительным и уверенным в себе, и у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что дни Деверо сочтены, как бы крепко он ни держал в своих руках преступный мир Лондона.

Глава 15

Блэкуолл-Бейсин

Из лондонской газеты «Таймс», 20 мая 1891 года

ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ В ЛОНДОНЕ

Лондонцы возмущены преступлением на рассвете – воры проникли в компанию «Надежные депозиты» на Чансери-лейн, где деловые люди и их семьи хранят свои сбережения и ценности вот уже пятнадцать лет. Шесть тысяч сейфов и бронированных комнат, всегда дежурит вооруженная охрана – казалось, что эта весьма уважаемая цитадель неприступна. Однако воры, проявив необычайную силу духа, прорыли под улицей туннель и разрушили стену одного из нижних помещений. Затем им удалось обчистить несколько сейфов и похитить ценностей на сотни фунтов. Последствия столь неслыханной наглости могли быть еще тяжелее, если бы не проницательность старшего по ночной смене, мистера Фицроя Смита, – он учуял неладное из-за сквозняка в коридоре и спустился вниз посмотреть, все ли в порядке. Едва об ограблении стало известно, здание «Надежных депозитов» на Чансери-лейн взяли в осаду клиенты, жаждавшие узнать, была ли похищена их собственность. Дело ведет инспектор Скотленд-Ярда Макдональд, пока никто не арестован.

Не представляю, как Джонс уговорил лондонскую «Таймс» помочь разыграть его карту, но эта статья появилась через сутки после нашей встречи с Джоном Клеем. В итоге, как и ожидалось, возникла паника, толпа богачей взяла Чансери-лейн в осаду, и их тоже надо было урезонить и утихомирить. Представляю, как извивались клерки в «Надежных депозитах», стараясь найти выражения помягче: «Нет, сэр, к вашему сейфу никто не притрагивался. К сожалению, допустить вас внутрь мы сегодня не можем. Полицейские еще ведут следствие». Закрыть большую компанию на двое суток в связи с ограблением, которого не было, – это само по себе серьезное достижение, но ставки были очень высоки, при этом у Джонса было совсем мало времени. Комиссар прочитал письмо от Кольмана Де Врисса и назначил расследование на пятницу – через пять дней. Джонс ясно дал мне понять: такое расследование обычно приводит к увольнению. И назначенный день был выбран не случайно – от Джонса собирались освободиться к концу недели.

Газеты раструбили об ограблении в понедельник. Джонса я не видел, но он прислал в гостиницу записку, и мы встретились на следующий день по адресу на Чилтерн-стрит, к югу от Бейкер-стрит. Здание оказалось очень маленьким и узким, хотя и хорошо освещенным, на первом этаже находилась гостиная, на втором – спальня. Какое-то время помещение пустовало, но было чистым и прибранным. Джонс излучал крайнюю уверенность, стоя перед камином и опираясь на свою палку.

Поначалу я был озадачен. Какое отношение этот адрес имеет к нашему расследованию? Он как-то связан с Джоном Клеем? Вскоре Джонс все мне объяснил.

– Мистер Клей сейчас в безопасности в своем жилище на Петтикоут-лейн. Он и его помощник Арчи Кук находятся под охраной двух моих сотрудников. Но я не думаю, что они вознамерятся смыться. Истина такова, что Деверо они обожают не больше нас с вами и будут счастливы, если ему воздастся по закону, а их самих, если окажут нам помощь, карающий меч правосудия обойдет стороной.

– Они с ним общались?

– Он считает, что у них на несколько сот фунтов похищенного в «Надежных депозитах» добра, и хочет оттяпать себе половину. Статья в «Таймс», как мне кажется, написана очень аккуратно, но хватит ли ее на то, чтобы выманить Деверо из посольства? Кто знает? Возможно, он решит прислать своих агентов, но и это может оказаться достаточной уликой для того, чтобы его арестовать. Надеюсь, мешкать он не будет. Мистер Клей дал им понять, что ему срочно надо уезжать из Лондона. Так научил его я. Посмотрим, что из этой инициативы получится.

– А это место? Почему мы здесь?

– Разве не ясно, мой дорогой Чейз? – Джонс улыбнулся, и мне показалось, что именно таким он был до того, как его поразила болезнь. – Что бы ни случилось со мной в ближайшие дни, понятно одно: моя карьера в Скотленд-Ярде подошла к концу. Этот разговор мы начали некоторое время назад. И уже обсуждали возможность работать вместе. Почему бы не воплотить ее в жизнь? Вам не кажется, что мы на верном пути?

– И эти комнаты?..

– …сдаются на вполне приемлемых условиях. Тут одна спальня – для вас. Я-то, разумеется, буду и дальше жить с моими дорогими Элспет и Беатрис. А эта комната идеально подходит для консультаций – разве нет? Двенадцать ступенек – и ты на улице, а прямо за углом… ну, это не важно. Подумайте об этом, дорогой коллега. Вы же говорили мне, что жены у вас нет и семейными узами вы не обременены. Неужели Америка так дорога вашему сердцу, что туда необходимо вернуться? Мы будем работать на условиях равного партнерства. Доход от работы детективами-консультантами будет более чем сносный, не сомневаюсь.

Я оказался не готов к ответу.

– Инспектор Джонс, – вымолвил я наконец, – вы не перестаете меня удивлять, и наша встреча, не скрою, стала одним из самых ярких событий в моей жизни. Вы дадите мне немного времени на то, чтобы обдумать ваше предложение?

– Разумеется.

Если он и был разочарован моей сдержанностью, ему удалось успешно это скрыть.

– В целом вы правы, – продолжил я. – В Нью-Йорке я живу сам по себе и позволяю работе поглотить меня целиком и полностью. Знаю я и другое: моя служба в агентстве Пинкертона подходит к концу, и есть смысл подумать о новых горизонтах. Но, так или иначе, я должен все взвесить. Давайте сначала выполним свою работу и отдадим Кларенса Деверо в руки правосудия, а уж потом примем решение? Судя по тому, как развиваются события, ждать придется недолго.

– Полностью с вами солидарен. Но, может быть, я скажу домовладельцу, что нас это интересует? Наверняка мы убедим его подержать комнаты неделю-другую. А потом, если согласитесь, займемся поисками своей миссис Хадсон – кто-то ведь должен за нами присматривать! Это крайне важно. Что до будущего и нашей загрузки, а с ней и финансовой отдачи, друзей в Скотленд-Ярде у меня предостаточно. Бизнес пойдет, можете не сомневаться.

– Вы Холмс, а я Ватсон? Что ж, совсем неплохая идея. В конце концов, они оставили вакуум, который нужно заполнить.

Он шагнул вперед и протянул руку. Я ее принял. Кажется, в эту минуту мы были близки друг другу, как никогда. Я был все еще ошарашен предложением, но видел, что мой друг Джонс так и пышет энтузиазмом, будто вот-вот добьется того, к чему стремился всю жизнь.

В тот же вечер Джон Клей получил записку от Кларенса Деверо, которую принес уличный беспризорник, получивший за труды шестипенсовик. Клею предписывалось явиться – со всеми плодами налета на «Надежные депозиты» – на склад семнадцать в Блэкуолл-Бейсин. Встреча состоится в пять вечера на следующий день. Подписи не было. Слова, короткие и простые, написаны заглавными буквами. Джонс наметанным глазом изучил чернила и бумагу, но никакой связи с Америкой или посольством не обнаружил. Однако сомнений относительно личности отправителя у нас не было.

Ловушка была поставлена.

Наступила среда. Я только позавтракал, когда коридорный сообщил: ко мне посетитель.

– Пусть войдет, – распорядился я.

В чайнике еще остался чай для двоих.

– Он на улице, – возразил коридорный, поморщившись. – Таких в приличное заведение не пускают. Стоит у входа.

Заинтригованный, я отложил салфетку и вышел из номера. Возле двери в гостиницу меня ждал совершенно плачевного вида экземпляр. Одет он был как моряк, но любому судну, которое согласилось бы взять его на борт, было бы за него стыдно. Красная фланелевая рубаха вылезала из парусиновых штанов, лоцманская куртка – с чужого плеча, из рукавов, до обидного коротких, торчали руки. Он был небрит, на лице какие-то синюшные пятна, вокруг лодыжки – грязная повязка. Под мышкой у него торчал костыль, не хватало только попугая, тогда бы картина пиратства и разложения была полной.

– Кто вы? – спросил я. – Что вам нужно?

– Виноват, сэр. – Грязным пальцем он пригладил свой вихор. – Я из Блэкуолл-Бейсин.

– И что вы хотите от меня?

– Доставить вас к мистеру Клею.

– Только такого попутчика мне не хватало! Вас прислал сюда Клей? Откуда он узнал мой адрес?

– Полицейский ему сказал. Как там его? Джонс! Он и сейчас вас ждет.

– Где он меня ждет?

– Прямо здесь, Чейз, перед вами. И нам пора в путь!

– Джонс! – Я уставился на него, и сыщик сделал шаг вперед, выходя из образа придурковатого моряка. – Неужели это вы? – воскликнул я. – Черт меня дери! Обвели вокруг пальца! Но к чему этот маскарад? И зачем вы здесь?

– Нам надо отправляться сейчас же, – ответил Джонс уже совершенно серьезным тоном. – Наш друг, мистер Клей, появится на складе позже, а мы должны быть там заранее. Деверо ничего не заподозрит. Газетные новости он прочитал, знает он и то, что запугал Клея до полусмерти. Но рисковать мы все равно не можем. Все надо как следует подготовить.

– А маскировка?

– Без нее никак нельзя – и не только мне. – Он наклонился, поднял с земли холщовый мешок и бросил мне. – Морская роба и штаны – из лавки дешевого платья, но грязные они только с виду. Переодевайтесь быстро – нас ждет кеб.

Джонс как-то предложил мне в один прекрасный день рассказать о наших приключениях – на страницах какого-нибудь нового «Стрэнда», к примеру, – и вот мы едем на лондонские верфи, а для меня, кроме всего прочего, это первое литературное задание, сложное до невозможности. Как описать открывшуюся мне удивительную панораму, эту гигантскую махину, что расползлась вдоль городской окраины? Первое, что бросилось в глаза, – это чернеющее небо, отравленное дымом, который изрыгали многочисленные трубы, и его мрачное отражение в пугающей воде. На этом фоне – десятки кранов и сотни мачт, парусники, пароходы, баржи, шаланды и лихтеры, почти все неподвижны, словно вписаны навек в громадное серое полотно. Столько разных флагов я не видел никогда. Казалось, здесь собрался весь мир – мы подъезжали ближе, и я распознавал негров, индусов, поляков и немцев, вся эта разношерстная масса что-то кричала на разных языках, словно рухнула Вавилонская башня, и несчастные люди пытаются выбраться из-под обломков.

Сама река спокойно несла свои черные воды, не обращая внимания на ею же порожденный хаос. Сетка каналов врезалась в сушу, давая пристанище русским бригам, груженным соломой суденышкам, буксирам и шлюпам, а краны тем временем крутили длинными шеями, таская туда и сюда мешки с зерном, длинные связки бревен, еще пахнущих вязкой живицей, – вообще, весь этот могучий котел был пиршеством не только для глаз, но и для носа: пряности, чай, сигары и, прежде всего, ром давали о себе знать, будучи невидимыми. И вот уже скорость наша замедлилась до пешеходной. Путь нам преграждали сплетенные в безумный клубок моряки и стивидоры, лошади, повозки и фургоны, и даже самых широких проходов не хватало для того, чтобы позволить всей этой человеческой массе переделать свои дела.

Наконец мы спустились на землю. Вокруг сплошь мастерские: столярная, колесная, кузнечная, слесарная, – за грязными окнами движутся в праведных трудах мутные силуэты. Мимо прошагал мясник в синем фартуке, на плече маленькая клетка, в которой повизгивает жирный поросенок. По обе стороны от него шайка бегающих друг за другом оборвышей. Кто-то крикнул: «Поберегись!» – и тут же из двери наверху выплеснулось что-то непотребное и пахучее. Джонс схватил меня покрепче, и мы поплелись дальше, мимо лавочника и, конечно же, ростовщика – в дверях сидел старый еврей и через огромную лупу разглядывал карманные часы. Впереди замаячил первый из складов – сооружение из дерева, железа и кирпича, потихоньку разъедаемое влагой и сыростью, оно словно погружалось в землю, не способную выдержать такой вес. Во все стороны тянули шеи грузовые стрелы, с помощью канатов и шкивов они переносили на платформы бочонки с вином, ящики со всякой металлической начинкой, всевозможные мешки и короба, а уже потом все это добро заглатывали складские жерла.

Мы продолжали двигаться сквозь толпу. Склады были пронумерованы безо всякой логики… мы быстро нашли склад номер семнадцать, эдакий здоровенный четырехэтажный куб, он занимал угол, где канал соединялся с рекой, спереди и сзади – широкие ворота. Джонс подошел к горке из старых сетей, разбросанных на дороге для бечевой тяги, уселся на них и пригласил меня последовать его примеру. Пара ящиков, ржавая пушка – наш временный лагерь был готов. Джонс достал бутылку джина, я открыл ее и осторожно глотнул. Там была вода. Я понял замысел Джонса. До назначенной встречи было несколько часов. В нашем наряде – меня теперь легко было принять за трудягу из доков – мы ни у кого не вызовем подозрений, впишемся в местный пейзаж безо всяких хлопот. Два эдаких разгильдяя, которые ждут, когда над ними сжалится бригадир и загрузит какой-нибудь работой.

К счастью, день выдался теплый, и, признаюсь, я был рад, что вот так бездумно и молча лежу в компании близкого мне человека, созерцая бурлящую вокруг жизнь. Я не мог себе позволить вытащить часы – вдруг за нами кто-то все-таки наблюдает? – но движение солнца среди облаков помогало мне ориентироваться во времени, к тому же я не сомневался: Этелни Джонс следит за любыми перемещениями или чем-то еще, что указывало бы на приближение Кларенса Деверо.

Но первыми прибыли Джон Клей и Арчи Кларк, они сидели рядышком на двухколесной бричке, а за их спинами лежали укрытые брезентом покупки, целая горка. Тщеславный Клей коротко остригся и избавился от странной внешности, какую приобрел в свою условную бытность парикмахером. Я ждал, что они остановятся, но они проехали прямо на склад, просто нас не заметив.

– Начинается, – пробормотал Чейз, мельком взглянув на меня.

Прошел еще час. Народу в доках было все еще много, работали тут дотемна, а то и дольше. За нашими спинами медленно отчаливала баржа с кукурузой и жмыхом, она вспенивала неторопливую воду, направляясь неизвестно куда. Клей не подавал никаких признаков жизни. Я видел кузов брички, на которой они с Арчи приехали, остальная ее часть утопала в тенях. Солнце, безусловно, клонилось к закату, но небо как было скорбно-серым, так и оставалось.

Приехал еще один экипаж, на сей раз брогам: занавески на окнах задернуты, за лошадью – два мрачных сопровождающих. Они вполне могли сойти за гробовщиков по дороге на кладбище, а тяжелая черная занавесь на окне наводила на мысль о том, что мы добились своего и выманили Кларенса Деверо из посольства. Неужели он решил, что должен самолично оценить размеры награбленного? Джонс толкнул меня локтем, и мы засеменили вперед, а экипаж тем временем остановился в тени у входа в склад. Мы оба как завороженные смотрели на дверцу. Рядом со мной Джонс как-то подобрался, сосредоточился, и я вспомнил, что в его случае на карту поставлена вся карьера.

Увы, нас ждало разочарование. Из экипажа вылез и с недовольным видом огляделся по сторонам Эдгар Мортлейк, младший из братьев. С ним были два хулиганистого вида парня – без сопровождения ни шага, – они прикрывали его с боков, точно так же как во время нашей первой встречи в Блейдстон-хаусе. Мы с Джонсом подошли чуть ближе, но оставались в тени, незамеченными. Возможно, у Мортлейка снаружи были свои агенты, но мы, двое бездельников, едва ли выглядели угрожающе – так мне хотелось считать. Во всяком случае, теперь нам было лучше видно, что происходит внутри склада.

Обстановка напомнила мне театр времен Шекспира: в центре сцена, ее окружают четыре яруса, откуда прекрасно видно все происходящее, но зрители в данном случае не удостоили представление своим вниманием. Высота склада соответствовала его ширине, видное место занимало круглое окно-витраж, возможно украденное из какой-то часовни. Внутри под прямым углом друг на друге лежали балки, сверху свисали канаты, одни с крюками, другие с противовесами – поднимать товары на верхний ярус, – виднелись наклонные платформы и натыканные там и сям комнатенки-кабинеты. Первый этаж, на котором предстояло разыграться драме, представлял собой открытое и почти пустое пространство, слегка присыпанное опилками. Насколько я мог судить, все действующие лица были в сборе.

Брогам приткнулся у стены, лошадь пофыркивала и нетерпеливо водила головой. Тут же стояло несколько столов на козлах, а за ними – Джон Клей и Арчи Кук, они напоминали двух продавцов, предлагавших товар несговорчивому клиенту. На обозрение было выставлено около пятидесяти предметов: столовое серебро и подсвечники, драгоценности, несколько картин маслом, стеклянная и фарфоровая посуда, купюры и монеты. Откуда все это взялось, я не имел представления – понятно, что не из «Надежных депозитов» на Чансери-лейн, – видимо, Джонс позаимствовал эту прелесть в Скотленд-Ярде на складе вещественных доказательств.

С места, где мы стояли, обмен репликами был слышен достаточно хорошо. Сплетя руки за спиной, Мортлейк шагал вдоль столов. На нем был темный сюртук, видимо любимый, но на сей раз он обошелся без трости. Он остановился перед Джоном Клеем с явным неодобрением.

– Слабоват улов, мистер Клей, – проворчал он. – Куда же это годится? Мы ждали совсем другого.

– Не повезло нам, мистер Мортлейк, – признал Клей. – туннель мы сделали что надо, хотя работа была адская, можете мне поверить! Но нам помешали – мы только несколько сейфов успели вскрыть.

– Это все? – Мортлейк подошел ближе и навис над уступавшим ему в росте собеседником. – Ничего не утаили?

– Все, сэр, как на духу. Слово джентльмена.

– Жизнью клянемся! – каркнул Арчи.

– Если узнаю, что наврали, вам не жить.

– Тут добра на тысячу фунтов, – не поддавался Клей.

– Газеты писали другое.

– Этим газетам только бы врать. Зачем «Надежным депозитам» зазря тревожить своих клиентов? Но тысяча фунтов, мистер Мортлейк! Делим надвое – получается по пятьсот! За несколько недель работы не так плохо, я имею в виду Арчи и себя. Да и вы с друзьями не внакладе.

– Мои друзья другого мнения. Мистер Деверо очень недоволен. Он ждал большего и разочарован, считает, что вы нарушили наш договор. И велел мне забрать у вас все.

– Все?

– Это можете оставить себе. – Мортлейк подался вперед и взял со стола серебряную подставку для яйца. – На память о сделанной работе.

– Нам подставку для яйца?

– Подставку для яйца плюс ваши жизни. А когда мистеру Деверо ваши услуги понадобятся в следующий раз, извольте подготовиться лучше, чтобы прибыль была достойной. На Рассел-сквер есть банк, который показался нам интересным, так что не вздумайте уезжать из Лондона, даже не пытайтесь. Придет время, мы вас найдем.

Мортлейк кивнул своим хулиганам, те достали мешки и принялись их заполнять, сметая добро со столов. Этелни Джонсу этого было достаточно. Он решительно вышел из тени, достал из кармана свисток, и тишину разорвал резкий и долгий посвист. Тут же с обоих концов склада откуда ни возьмись возникла дюжина полицейских в форме, которые перекрыли все выходы. Мне по сей день непонятно, где они скрывались. Может быть, вылезли из лодок, пришвартованных неподалеку? Или прятались в одной из комнатенок-кабинетов? Так или иначе, они были отлично натасканы и окружили нас кольцом, а мы с Джонсом, уже действуя в открытую, подошли к маленькой группе.

– Оставайтесь на месте, Мортлейк, – отдал команду Джонс. – Я видел все, что здесь произошло, слышал, как вы назвали вашего соучастника. Вы арестованы за сговор с целью совершить ограбление и за получение украденных вещей. Мы знаем, что вы входите в преступную группу, которая наполнила улицы Лондона страхом и кровью, но сейчас этому будет положен конец. Вы, ваш брат и Кларенс Деверо предстанете перед судом…

В течение этой длинной речи Эдгар Мортлейк сохранял полную безучастность. Когда Джонс закончил, Мортлейк повернулся – но не к детективу, а к похитителю драгоценностей, Джону Клею, смущенно моргавшему глазами.

– Вы об этом знали, – сказал он просто.

– У меня не было выбора. Но знаете что? Может, оно и к лучшему. Мне надоели ваши угрозы, ваше насилие, ваша жадность, а уж за то, что вы сделали с моим другом Арчи, я вас никогда не прощу. Из-за таких, как вы, слово «преступник» стало бранным. Без вас в Лондоне будет чище.

– Вы нас предали.

– Погодите… – начал Клей.

Рука Мортлейка взметнулась в воздух, и мне показалось, что он дал собеседнику пощечину – но странно, никакого шлепка я не услышал. На лице Клея тоже отразилось удивление. И тут я понял: все гораздо хуже. У Мортлейка было что-то спрятано в рукаве – зловещее острое лезвие на каком-то пружинном механизме, и вот оно вылетело, подобно змеиному жалу. Он целил Клею прямо в горло. Секунду я тешил себя надеждой, что он промахнулся, что Клей не пострадал, но тут над его воротником появилась тонкая красная полоска. Клей стоял, хватая ртом воздух и вопросительно глядя на нас. Рана раскрылась, и из нее хлынула кровь. Клей упал на колени. Арчи вскрикнул и прикрыл рукой глаза. Дальше начался кошмар, и я словно прирос к месту.

Молодые бандиты побросали мешки, уже изрядно наполненные, и достали револьверы. Действуя как по заученному, они рассредоточились и начали палить в полицейских и убили двоих или троих с первого захода. Тела еще не успели упасть на землю, как один из парней подхватил мачете – оно лежало на одном из ящиков, – рубанул им воздух и рассек канат в нескольких футах от него. Мортлейк метнулся вперед и ухватился за второй канат: канаты были соединены, и, видимо, там был какой-то основательный противовес, потому что Мортлейк неожиданно взлетел на большую высоту – будто трюк провернул фокусник или показал мастерство акробат в цирке. Еще продолжалась стрельба и курился дымок из револьверов, а Мортлейк за несколько секунд исчез – крошечная фигура на уровне четвертого этажа перескочила на платформу и скрылась из виду.

– За ним! – вскричал Джонс.

Почти все полицейские были вооружены и на огонь ответили огнем. Охрана Мортлейка, в безнадежном меньшинстве, продолжала отстреливаться, но быстро сдала позиции: один из них, крутнувшись волчком, рухнул на козлы, которые тут же развалились. Что руководило этими парнишками – преданность или страх? Ведь они с готовностью отдали жизнь за хозяина, который просто бросил их на произвол судьбы!

Я не стал больше наблюдать за перестрелкой. Пригнувшись, чтобы самому не попасть под шальную пулю, я по команде Джонса кинулся по деревянной лестнице-зигзагу наверх. На противоположном конце склада была точно такая же лестница, и я увидел, что прикрыть ее побежали трое полицейских. Да, Мортлейк ловко сбежал из зоны боевых действий, но он все равно в ловушке: склад окружен.

Ступеньки подо мной скрипели и прогибались. Пыль вперемешку с запахом пороха атаковала мои ноздри. Наконец я добрался до верхней площадки – сердце мое колотилось, дыхание перехватило, – и оказался в узком проходе, с одной стороны от меня деревянная стенка, с другой – ничем не прикрытая погрузочная зона. Я глянул вниз и увидел, что Этелни Джонс отдает распоряжения. Физически он все равно был не в состоянии бежать за мной следом. Клей лежал, распростершись, в луже крови, которая становилась все больше и с высоты выглядела особенно ужасающей и напоминала огромное чернильное пятно, только красного цвета. Все пространство вокруг меня занимали бочонки, ящики, здоровенные бочки и пухлые мешки, и я стал двигаться крадучись, вдруг вспомнив, что не вооружен, а у Мортлейка есть леденящее душу оружие, и он может выскочить из любого укрытия, которым тут несть числа. Трое полицейских тоже добрались до верха, я видел их силуэты на фоне круглого окна, они медленно шли в мою сторону.

Я приблизился к открытому пространству. Часть стены здесь словно сложилась – это была не дверь, но и не окно, что-то среднее. Я увидел серую вечернюю хмурь и быстро бегущие облака. Передо мной была Темза, пара буксиров не спеша тянула свою ношу на восток, в остальном тут царили покой и безмолвие. Здесь же длинная платформа, которую соединяли со складом две ржавые цепи, а рядом – сложная система лебедок. Возможно, именно ею хотел воспользоваться Мортлейк, чтобы вернуться на землю, но либо она не работала, либо я взлетел наверх достаточно быстро – но вдруг этот злодей оказался передо мной, сюртук его развевался на ветру, а глаза, от которых веяло смертью, впились в меня.

Я замер, не смея шагнуть вперед. Из его рукава торчал нож, теперь вымазанный кровью. Он стоял на платформе – маслянистые черные волосы и усики – и больше чем когда-либо напоминал мне актера на сцене. Отличный персонаж для мастеров бурлеска братьев Киралфи – эдакий вероломный негодяй.

– Так, так, так! – воскликнул он. – Пинкертон, вы меня поражаете. Видал я вашего брата… парней Боба Пинкертона, но чтобы такой расторопный да сообразительный! Неужто вы меня переиграли?

– Вам не уйти, Мортлейк! – бросил я ему, оставаясь на месте и не решаясь сделать шаг вперед. Я все еще боялся, что он кинется на меня и применит свое жуткое оружие. Он тоже стоял не двигаясь. Тягучие воды реки были прямо под ним, но вздумай он прыгнуть, то наверняка бы утонул, если бы не умер раньше от удара о воду. – Бросьте оружие и сдавайтесь.

В ответ он грязно выругался. Я чувствовал присутствие полицейских и видел их краешком глаза, они неуверенно топтались в дверях за моей спиной. Не рыцари, конечно, но на душе полегчало – я уже не один.

– Отдайте нам Деверо! – сказал я. – Нам нужен он. Помогите нам добраться до него, и вам это зачтется.

– Я дам вам одно, и только одно. А именно обещание, что вы будете об этом жалеть до конца своих дней. Но уверяю вас, Пинкертон, этих дней осталось немного. Нам предстоит свести счеты.

Не раздумывая ни секунды, Мортлейк повернулся и прыгнул. Я видел, как он летит по воздуху, как развеваются фалды его сюртука, как он входит в воду «солдатиком» и исчезает в ее глубинах. Я инстинктивно дернулся вперед, и подмостки подо мной задрожали, у меня внезапно закружилась голова, и я едва сам не упал вниз, но меня подхватил кто-то из констеблей.

– Поздно, сэр! – услышал я чей-то голос. – Ему конец.

Меня держали чьи-то руки, и в душе я был этому рад. Я смотрел в воду, но поверхность ее была гладкой, не было даже ряби.

Эдгар Мортлейк исчез.

Глава 16

Арест

Тем же вечером мы снова совершили налет на «Бостонец».

Инспектор Джонс велел мне встретиться с ним в восемь часов, и, сопровождаемые впечатляющим эскортом одетых по форме полицейских, мы заявились в «Бостонец» в тот же час, что и в первый раз, снова прервали пианиста, прошли мимо зеркал с позолотой и мраморных панелей, потом мимо бара с поблескивавшими бокалами из хрусталя и стекла, игнорируя негромкие протесты немалого числа американцев, многим из которых мы испортили вечер во второй раз. Теперь мы точно знали, куда идем. В прошлый раз мы видели, что Мортлейки появились через дверь по другую сторону бара. Скорее всего, их личный кабинет именно там.

Мы вошли без стука. Лиланд Мортлейк сидел за столом в обрамлении двух окон с задернутыми занавесками из красного бархата. Перед ним стоял стакан с виски, а в пепельнице дымилась толстая сигара. Сначала нам показалось, что он в комнате один, но вдруг поднялся стоявший на коленях рядом с Мортлейком молодой человек лет восемнадцати, с маслянистыми волосами и узким лицом. Людей такого типа я встречал не раз, и ничего, кроме отвращения, они у меня не вызывают. Минуту в комнате стояла тишина. Молодой человек хмурился, не зная, как быть.

– Выйди, Робби, – дал команду Мортлейк.

– Как пожелаете, сэр.

Парень прошел мимо нас и с явным облегчением закрыл за собой дверь. Лиланд Мортлейк дождался его ухода, потом повернулся к нам с холодной яростью.

– Какого черта? – прорычал он. – Не знаете разве, что надо стучаться?

Его язык, влажный и серый, мелькнул между пухлыми губами. Он был в вечернем костюме. Руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

– Где ваш брат? – спросил Джонс.

– Эдгар? Понятия не имею.

– Знаете, где он был сегодня днем?

– Нет.

– Лжете. Ваш брат был на складе в Блэкуолл-Бейсин. Он забирал вещи, украденные из «Надежных депозитов» на Чансери-лейн. Мы застали его врасплох и были готовы его арестовать, но он на наших глазах совершил убийство. Сейчас его разыскивает полиция. Мы знаем, что эту кражу организовали вы с братом, а также с человеком по имени Кларенс Деверо. Не надо это отрицать! Вы были с ним на днях в американском посольстве.

– А я отрицаю. Я и в прошлый раз вам это сказал. Никакого Кларенса Деверо я не знаю.

– Он также называет себя Кольман Де Врисс.

– Это имя мне тоже неизвестно.

– Может быть, ваш брат от нас и ускользнул, но вам это не удастся. Вы сейчас отправитесь с нами для допроса в Скотленд-Ярд и не будете отпущены, пока не скажете нам, где ваш брат.

– Никуда я не отправлюсь.

– Если не пойдете по своей воле, мне останется одно – взять вас под стражу.

– По какому обвинению?

– Препятствование правосудию и соучастие в убийстве.

– Бред.

– He думаю.

Повисла долгая тишина. Мортлейк сидел, пытаясь совладать с прерывистым дыханием, плечи поднимались и опускались, а остальная часть тела оставалась неподвижной. Я никогда не видел на человеческом лице столь жгучей ненависти, щеки его буквально побагровели, и я не на шутку встревожился: а вдруг у него где-то рядом, в ящике стола, оружие? В таком состоянии он запросто пустит его в ход, а там будь что будет.

Наконец он заговорил:

– Я американский гражданин, гость вашей страны. Ваши обвинения ложны и беспочвенны. Мне нужно позвонить в посольство.

– Позвоните из моего кабинета, – ответил Джонс.

– Вы не имеете права…

– Очень даже имею. Хватит разговоров! Вы идете с нами, или я зову полицейских.

Скорчив жуткую гримасу, Мортлейк поднялся. Рубашка выбилась из брюк, он нарочито медленно ее заправил.

– Вы даром тратите время, – буркнул он. – Мне нечего вам сказать. Брата я не видел. Про его дела ничего не знаю.

– Разберемся.

Мы втроем стояли друг против друга, каждый ожидал, что предпримет другой. Наконец Лиланд Мортлейк раздавил в пепельнице сигару и прошел к двери, протиснув свою тушу между нами. Хорошо, что за дверью стояли двое полицейских – с каждой минутой в «Бостонце» я все больше ощущал себя на вражеской территории. Проходя мимо бара, Мортлейк бросил бармену:

– Сообщи мистеру Уайту в посольство.

– Хорошо, сэр.

Генри Уайт был советником, его нам представил сам Роберт Линкольн. Скорее всего, Мортлейк блефует, пытаясь нагнать на нас страха. Так или иначе, Джонс пропустил эту реплику мимо ушей.

Мы прошли сквозь тихо негодовавшую толпу, получив несколько толчков локтями – люди будто не хотели дать нам уйти. Официант даже попытался выдернуть Мортлейка, но я пресек эту попытку, вклинившись между ними. Я с облегчением вздохнул, когда мы прошли через дверь и оказались на Требек-стрит. Нас уже ждали два тарантаса. Я заметил, что Джонс решил не позорить Мортлейка и обойтись без «Черной Марии» – знаменитого экипажа на службе у Скотленд-Ярда. У выхода лакей передал Мортлейку накидку и трость, но последнюю Джонс забрал себе.

– С вашего позволения, эту штуку я возьму на хранение. Мало ли что там внутри.

– Это трость, не более того. Но делайте, как считаете нужным. – В глазах Мортлейка блеснула ярость. – Вы за это заплатите, помяните мое слово.

Мы сошли на тротуар. Казалось, на улице еще больше стемнело, газовые фонари не выдерживали борьбы с вечерним небом и бесконечно моросящим дождиком. Дополнительную подсветку давала булыжная мостовая, маслянисто отражая краски вечера. Одна из лошадей фыркнула. Мортлейк споткнулся. Я был рядом и подхватил его, чтобы поддержать, – видимо, у него подкосились ноги. Но тут же понял: произошло нечто более серьезное. Лицо его вдруг побелело. Глаза выкатились из орбит, он пытался схватить ртом воздух, при этом ворочал челюстями, будто пытался что-то сказать, но голос ему не повиновался. Он был охвачен ужасом… перепуган до смерти, мелькнуло у меня в голове.

– Джонс… – позвал я.

Инспектор Джонс уже увидел, что случилось неладное, и подхватил своего пленника, поддерживая его за спину. Мортлейк издал жутчайший звук, и на нижней губе выступила пена. Массивная туша затряслась в конвульсиях.

– Врача! – закричал Джонс.

Но откуда тут было взяться врачу? На улице никого, в клубе врачу делать нечего. Мортлейк упал на колени, плечи его тяжело вздымались, лицо исказила гримаса.

– Что с ним? – крикнул я. – Сердце?

– Не знаю. Надо его положить. Должен же где-то быть доктор, черт его дери!

Но было уже поздно. Мортлейк завалился на тротуар и затих. И тут в свете уличного фонаря мы увидели: из его шеи торчит тонкая тростинка.

– Не трогать! – скомандовал Джонс.

– Что это? Похоже на шип.

– Это и есть шип! Отравленный. Однажды я с этим сталкивался, но неужели… не может быть… чтобы такое и во второй раз?

– Вы о чем?

– «Знак четырех»! – Джонс присел рядом с распростертым телом Лиланда Мортлейка. Тот уже не дышал. Лицо было белее простыни. – Он умер.

– Но как? Не понимаю! Что случилось?

– Выстрел из трубки. Стрелка попала ему в шею, когда мы выводили его из клуба, – и это произошло, когда он был в наших руках! Это стрихнин или нечто подобное. Действует мгновенно.

– Но зачем?

– Заткнуть ему рот. – Джонс поднял на меня глаза, полные страдания. – Но это невозможно. Понимаете, Чейз, простое объяснение не подходит. Кто мог знать, что мы сегодня будем здесь?

– Никто. Я никому не говорил, клянусь!

– Значит, это нападение замышлялось заранее, независимо от нашего прихода. Трубка и стрелка были наготове. Кто-то решил, что Лиланда Мортлейка надо убить, задолго до нашего появления.

– Кому нужно его убивать? – Мысли в моей голове заметались. – А если это Кларенс Деверо? Он ведет какую-то дьявольскую игру. Он убил Лавелля. Он пытался убить вас… кто еще мог сидеть в брогаме, что стоял у Скотленд-Ярда? А сейчас он убил Мортлейка.

– Деверо не мог быть у Скотленд-Ярда.

– Почему?

– Потому что извозчик высадил его на улице. А Деверо боится открытого пространства.

– Если не он, тогда кто же? – Я беспомощно уставился на него. – Мориарти?

– Нет. Это исключено.

Мы оба были измождены, изрядно вымокли – дождик не прекращался – и едва держались на ногах. Казалось, с тех пор, как мы взяли курс на лондонские доки, прошла целая вечность, и эта экспедиция не дала желаемых результатов. Мы стояли и беспомощно смотрели друг на друга, а вокруг переминались с ноги на ногу полицейские и испуганно смотрели на труп. Дверь клуба вдруг резко захлопнулась и отсекла текший изнутри свет. Люди, работавшие в клубе, больше не хотели иметь с нами ничего общего.

– Займитесь этим, сержант! – крикнул Джонс одному из полицейских, хотя я не увидел, кому именно. Его словно оставили жизненные силы. Лицо вытянулось, огонь в глазах погас. – Уберите тело, потом перепишите всех, кто есть в клубе. Знаю, мы всех переписали в прошлый раз. Но придется сделать это снова! Никто не выйдет из клуба, пока не даст показаний. – Он повернулся ко мне и заговорил уже спокойнее: – Они ничего не найдут. Убийца уже скрылся. Идемте, Чейз. В этом проклятом месте нам больше делать нечего.

По улице мы дошли до Шепардc-Маркет. На углу нашли паб. Внутри было тепло, Джонс заказал полпинты красного вина, которое мы разлили поровну в два бокала. Он достал сигарету, закурил. Я видел его курящим второй раз. Наконец он заговорил, тщательно подбирая слова:

– Не может быть, что Мориарти жив. Я в это не верю! Вы же помните письмо… Шифрованное, с которого все и началось… Оно было адресовано Мориарти и лежало в кармане утопленника. Из этого следует, что утопленник и есть Мориарти. Без логических умозаключений, как всегда, не обойтись. Только смерть Мориарти позволила Деверо и его приспешникам развернуться в Лондоне. И именно благодаря этому письму мы куда-то продвинулись в нашем расследовании.

– Значит, если Мориарти мертв, мстит американцам кто-то из его прежних помощников. Отправляясь в Майринген, он мог оставить им указания…

– Мог. Инспектор Паттерсон сказал, что арестовал всю шайку, но, возможно, он ошибся. Безусловно, есть две враждующих группы. С одной стороны Лавелль, Мортлейки, Кларенс Деверо. С другой…

– …светловолосый мальчишка и человек в брогаме…

– Возможно.

– Я просто трачу время впустую, – в сердцах сказал я. Одежда моя отсырела и облепила кожу. Вино казалось безвкусным и не желало согревать. – Я притащился сюда из Америки за Кларенсом Деверо и нашел его, но вы не велите мне его трогать. Эдгар Мортлейк ускользает прямо у меня из-под носа. Скотчи Лавелль, Джон Клей, Лиланд Мортлейк… Все отправились на тот свет. А мой молодой агент, Джонатан Пилгрим… Я послал его сюда, и это стоило ему жизни. Тень Мориарти встречает нас за каждым поворотом, и скажу вам откровенно, Джонс, – с меня хватит. Да, без вас я не сделал бы здесь и шагу, но даже с вашей помощью я проиграл. Мне надо вернуться домой, подать заявление об увольнении и искать другое занятие.

– Даже слышать не желаю, – отмахнулся Джонс. – Вы говорите, что мы топчемся на месте, – не согласен. Мы нашли Деверо, знаем, кто он на самом деле. При этом его ряды поредели, а его последний замысел – ограбление на Чансери-лейн – реализовать не удалось. Теперь он не сбежит. Наши люди возьмут под наблюдение все порты…

– Не исключено, что через два дня у вас не будет полномочий.

– За два дня многое может произойти. – Джонс положил руку мне на плечо. – Не падайте духом. Не спорю, картина мрачная. Но общий контур уже вырисовывается. Деверо загнан в угол, хотя все равно очень опасен. Он должен нанести удар. Возможно, тут он и ошибется, и мы сумеем его схватить. Я знаю, долго ждать не придется.

– Вы так думаете?

– Уверен.

Этелни Джонс оказался прав. Наш враг нанес удар – какого мы никак не предполагали.

Глава 17

Путь покойника

Едва завидев Этелни Джонса на следующий день, я сразу понял: произошло нечто неожиданное и ужасное. Все его черты, отражавшие долгую историю его болезни, еще больше обострились, он еще больше осунулся и был так бледен, что мне пришлось подвести его к стулу, – я боялся, что он просто упадет. Я не стал у него ничего выспрашивать, а заказал горячий чай с лимоном и просто сидел рядом с ним в ожидании чая. Сначала я подумал, что его разговор с комиссаром уже состоялся и его уволили из лондонской полиции, но, вспомнив наш разговор на Чилтерн-стрит, я понял: это событие не могло на него повлиять так сильно, и, значит, произошло нечто худшее.

Его первые слова подтвердили верность моих опасений.

– Они забрали Беатрис.

– Что?

– Мою дочь. Взяли ее заложницей.

– Откуда вы знаете? Как такое может быть?

– Жена прислала телеграмму. Ее доставил посыльный – нашу телеграфную приведут в порядок не раньше чем через месяц. Мне принесли ее прямо в кабинет, сегодня утром; жена требовала, чтобы я срочно вернулся домой. Конечно, я так и поступил. Дома я застал Элспет в жутком состоянии, она даже не могла внятно объяснить, что случилось, и мне пришлось дать ей нюхательную соль, чтобы привести в чувство.

Бедняжка! Какие мысли терзали ее голову, пока она ждала моего возвращения, – совсем одна, и некому ее утешить?

Беатрис исчезла сегодня утром. Она вышла с няней мисс Джексон – это добрая и порядочная женщина, с нами уже пять лет. Они всегда ходят погулять на Стролл-Филдс, недалеко от нашего дома. Сегодня внимание мисс Джексон ненадолго отвлекла пожилая женщина – спросила дорогу. Я поговорил с няней и не сомневаюсь: пожилая дама, чье лицо было скрыто вуалью, участница сговора, отвлекающий маневр. Когда мисс Джексон обернулась, Беатрис уже исчезла.

– Может быть, она просто куда-то ушла?

– Это на нее не похоже, хотя няня пыталась себя убедить, что так и произошло. Человеку свойственно тешить себя надеждой, даже когда надеяться не на что. Она обыскала весь парк и окрестности и только потом обратилась за помощью. Нашу дочь никто не видел. Ее словно языком слизнули, и мисс Джексон, не желая больше терять времени, не на шутку встревожившись, побежала к нам домой. Элспет ее ждала. Никаких объяснений не требовалось: под дверь уже подсунули записку. Вот она.

Джонс развернул листок и передал мне. Несколько слов, написанных заглавными буквами и от этого еще более грозных, разили наповал.

ВАША ДОЧ У НАС. БУДЬТЕ ДОМА. НИКОМУ НИ СЛОВА. МЫ С ВАМИ СВЯЖЕМСЯ.

– Это нам ни о чем не говорит, – заметил я.

– Это говорит нам о многом, – раздраженно бросил Джонс. – Записку написал образованный человек, решивший выдать себя за необразованного. Он левша. Работает в библиотеке либо ходит туда, хотя там обычно мало народу. Это человек упрямый и безжалостный, в то же время на него давят обстоятельства, поэтому действует он импульсивно. Записка написана сгоряча. Предмет моего описания – Кларенс Деверо, потому что автор письма именно он.

– Откуда вам столько известно?

– А что тут сложного? Он нарочно пишет с ошибкой слово «дочь», а в остальном весь текст написан грамотно. В поисках листа бумаги он взял книгу с полки и выдрал из нее чистый лист, форзац. Видите: две стороны страницы обрезаны машиной, а внешний край – нет. Книгу эту никогда не читали. Бумага запылена и выцвела вдоль верхней кромки – от солнечного света. Он выдрал лист из обложки левой рукой. Вот отпечаток его большого пальца, чуть вывернутого наружу. Это чистое варварство, значит человек спешил, а книжкой никто не пользуется, иначе вырванный форзац был бы замечен. – Джонс обхватил голову руками. – Какой толк от этих навыков, если они не могут предупредить меня об опасности, в которой оказался мой собственный ребенок?

– Не надо так убиваться, – попытался успокоить я его. – Разве такое можно предвидеть? Сколько работаю агентом, а подобного случая не припомню. Но выбрать мишенью вас… Этот Деверо – просто наглец! Вы сообщили коллегам в Скотленд-Ярде?

– Не осмелился.

– А мне кажется, надо сообщить.

– Нет. Подвергать риску дочь я не буду.

Я обдумал его слова.

– Вы не должны были сюда приходить. В записке сказано «будьте дома».

– Там сейчас Элспет. Но я должен был зайти за вами. Если они решили прижать меня, почти наверняка так поступят и с вами. Элспет со мной согласилась. Мы не могли вас не предупредить.

– Ничего подозрительного я не видел.

– Из гостиницы выходили?

– Пока нет. Не выходил. Утро провел в номере, писал отчет для Роберта Пинкертона.

– Значит, я вовремя. Вам надо поехать со мной в Камберуэлл. Надеюсь, это не слишком для вас обременительно? Что бы ни случилось, нам надо держаться вместе.

– Сейчас самое главное – вызволить вашу дочь.

– Спасибо.

Я положил руку ему на запястье.

– Они ничего с ней не сделают, Джонс. Им нужны мы с вами.

– Но зачем?

– Пока не знаю, но нам надо готовиться к худшему. – Я поднялся. – Я схожу в номер за пальто. Жаль, что не привез из Нью-Йорка мой револьвер. Допивайте чай и слегка передохните. Вы должны быть в форме.

Поездом мы отправились в Камберуэлл. Пока ехали по лондонским окраинам, оба хранили молчание. Джонс сидел с прикрытыми глазами, глубоко погруженный в свои мысли. Я, со своей стороны, размышлял о превратностях пройденного вместе пути, начавшегося в Майрингене. Закончится ли он когда-нибудь? Сейчас успех будто бы на стороне Кларенса Деверо, но я тешил себя мыслью, что он все-таки выполз из укрытия и, нанеся удар по семье детектива, совершил первый неверный шаг. Это было сделано от отчаяния, и, возможно, этой его ошибкой мы сумеем воспользоваться.

Как назло, поезд тащился как черепаха, но все-таки мы добрались до цели и поспешили к дому, куда всего несколько дней назад я был приглашен на ужин. Элспет Джонс ждала нас в комнате, где мы с ней встретились впервые. Она стояла, оперевшись рукой на стул. Именно на этом стуле она сидела и читала дочери, когда я появился у них в доме. Она посмотрела на меня с нескрываемым гневом. Что ж, наверное, этот взгляд я заслужил. Она просила меня взять мужа под защиту, и я обещал ей, что все будет хорошо. Какая самоуверенность!

– Есть новости?

– Нет. Здесь тоже?

– Никаких. Мария наверху. Она безутешна, хотя я сказала ей, что она ни в чем не виновата. – Видимо, речь шла о мисс Джексон, няне. – Ты был у Лестрейда?

– Нет. – Джонс опустил голову. – Да простит меня Господь, если мое решение неверно, но пренебречь указаниями похитителей я сейчас не могу.

– Я не позволю тебе бороться с ними в одиночку.

– Я не один. Со мной мистер Чейз.

– Мистеру Чейзу я не доверяю.

– Элспет! – с обидой в голосе воскликнул Джонс.

– Это несправедливо, миссис Джонс, – вступил я. – С самого начала этой истории я делал все возможное…

– Простите меня, но я скажу то, что думаю. – Элспет Джонс повернулась к мужу. – В нынешних обстоятельствах вести себя иначе не могу. Так вот, с той минуты, когда ты поехал в Швейцарию, я боялась, что случится нечто подобное. Я чувствовала: на нас надвигается зло, Этелни. Не надо так качать головой. Разве в церкви нас не учат, что зло можно ощутить физически, как холодную зиму или надвигающуюся бурю? «Господи, избавь нас от зла!» – вот о чем мы молим Бога каждый вечер. И теперь это зло пришло в наш дом. Возможно, его привел ты. Возможно, оно шло к нам само. И мне не важно, что кто-то может обидеться. Я не отдам тебя силам зла.

– Но я должен делать то, что они говорят, – у меня нет выбора.

– А если они тебя убьют?

– Едва ли они хотят нас убить, – снова вмешался я. – Им от этого никакой пользы. Во-первых, наше место тут же займут другие полицейские. Допускаю, что убийство агента Пинкертона мало кого встревожит, но смерть инспектора Скотленд-Ярда – совсем другое дело. Едва ли наш враг захочет навлечь на себя такую беду.

– Тогда чего он хочет?

– Не знаю. Предупредить нас. Запугать. Может быть, показать, какой он всесильный.

– Он убьет Беатрис.

– Опять же, вряд ли. Через нее он хочет добраться до нас. Это следует из письма. Я хорошо знаю этих людей. Знаю их методы. Это нью-йоркский стиль. Вымогательство. Запугивание. Но, клянусь Господом, вашего ребенка они не тронут – просто потому, что ничего от этого не выиграют.

Элспет чуть заметно кивнула, однако смотреть в мою сторону не желала. Втроем мы сидели за столом, и скажу вам честно – это был самый тягостный день в моей жизни, часы на каминной полке звонко отбивали каждую секунду. Ждать – нам не оставалось ничего другого. О застольной беседе не могло быть и речи, служанка принесла чай с сэндвичами, но есть никто из нас не стал. Я понимал, что за окном шумит улица, а небо становится все темнее, но, видимо, глубоко погрузился в свои мысли – громкий стук в дверь застал меня врасплох, я даже подскочил с места.

– Это она! – воскликнула Элспет.

– Дай-то бог…

Джонс был уже на ногах, хотя от долгого сидения мышцы застыли, и двигался он неловко.

Мы прошли к входной двери, Джонс ее распахнул – но никаких признаков дочери не было. Перед нами стоял мужчина в кепке, в руке он держал вторую записку. Джонс выхватил ее.

– Кто вам ее дал? – резко спросил он.

На лице посыльного отразилось недовольство.

– Я сидел в пабе. «Камберуэлл армз». Какой-то человек дал мне шиллинг, чтобы я принес это вам.

– Опишите его! Я полицейский, если будете что-то утаивать, вам же хуже.

– А что я такого сделал? Сам я плотник. Я его толком и не разглядел. Такой чернявый, в шляпе, подбородок уткнул в шарф. Спросил меня, не хочу ли шиллинг заработать, и дал мне эту бумажку. Больше ничего не знаю.

Джонс взял письмо, и мы вернулись в гостиную, где он его открыл. Записка была написана той же рукой, что и первая, только оказалась еще короче.

ПУТЬ ПОКОЙНИКА. ОБА. НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ.

– «Путь покойника!» – повторила Элспет с содроганием. – Какое жуткое название. Что это? – (Джонс не ответил.) – Говори!

– Я не знаю. Надо посмотреть в моем указателе. Дай мне минуту…

Элспет Джонс и я остались на месте, а Джонс поспешил наверх к себе в кабинет. Мы ждали, пока он просматривал свои многочисленные записи, собранные за многие годы, – наверняка так же поступал и Холмс. Наконец мы, сгоравшие от нетерпения, услышали его шаги на лестнице – какую весть он принесет?

– Это в Саутворке, – объяснил он, войдя в комнату.

– Ты выяснил, что это?

– Да, дорогая, прошу тебя, не тревожься. Это кладбище, заброшенное. Его закрыли несколько лет назад.

– Почему кладбище? Они хотят сказать, что наша дочь…

– Нет. Просто для встречи, какой бы она ни была, они выбрали тихое и укромное местечко. Оно не хуже и не лучше других.

– Не ходи туда! – Элспет схватила записку, будто в трех коротких предложениях можно было найти дополнительный смысл. – Если они держат там Беатрис, нужно идти в полицию. Я не допущу, чтобы ты подвергался такой опасности.

– Милая, если мы их ослушаемся, нашей дочери там, скорее всего, не будет. Эти люди коварны и точно знают, что делают. Не исключено, что они наблюдают за нами прямо сейчас.

– Как такое может быть? С чего ты это взял?

– Первая записка была адресована мне лично. А сейчас речь идет об обоих. Они знают, что Чейз здесь.

– Я тебя не пущу! – Элспет Джонс говорила тихо, но в голосе слышалось сильное волнение. – Послушайся меня, самый дорогой мой человек. Позволь мне пойти туда вместо тебя. Даже эти люди не смогут не услышать мольбы матери. Вместо дочки у них останусь я…

– Это им не нужно. Идти к ним должны Чейз и я. Они хотят говорить с нами. Но бояться тебе нечего. Чейз прав. Им нет смысла причинять нам вред – они от этого ничего не выиграют. Я считаю, что Кларенс Деверо хочет с нами о чем-то договориться. Вот и все. Сейчас размышлять об этом вообще не стоит – пока жизнь Беатрис в опасности. Но если мы откажемся следовать их указаниям, возможно худшее. В этом сомнений у меня нет.

– Тут не сказано, когда они хотят вас видеть.

– Значит, надо ехать сейчас же.

Элспет не стала спорить. Она обвила шею мужа руками, обняла его, словно прощаясь. Признаюсь честно: к сказанному Джонсом я отнесся с сомнением. Если Кларенс Деверо просто хотел с нами поговорить, зачем похищать шестилетнюю девочку? Чтобы заманить нас на заброшенное кладбище посреди ночи? Возможно, он ничего и не выиграет, причинив нам вред, но едва ли это его остановит. Мне известны его подвиги. Известно, на что он способен. Спорить с ним не больше смысла, чем со скарлатиной, и, если мы окажемся у него в руках, он нас уничтожит просто в силу своей природы.

Мы вышли из дома. Вечер был необычно прохладный, хотя не ощущалось ни малейшего ветерка. В дверях Джонс и его жена просто окинули друг друга долгим взглядом, и мы оказались на пустынной с виду улице одни. И все же что-то говорило мне: за нами наблюдают.

– Мы уходим, черт вас дери! – воскликнул я. – И мы одни. Ждите нас на кладбище «Путь покойника» и делайте там с нами что захотите!

– Они нас не слышат, – заметил Джонс.

– Они где-то поблизости, – возразил я. – Вы же сами сказали. Они знают, что мы идем к ним.

До Саутворка было относительно недалеко, и мы пошли пешком. Джонс надел теплое пальто, а еще я заметил, что у него новая палка, ручка вырезана в форме головы ворона. Как нельзя лучше подходит для визита на кладбище. Он был необычно сдержан и молчалив, и мне пришло в голову, что он, как и я, ни капли не верит в то, что сказал жене. Мы шли навстречу смертельной опасности, и ему это было прекрасно известно. Он знал это, еще когда пригласил меня составить ему компанию.

«Путь покойника» давно прекратил свое существование. Кладбище появилось в первой половине века, тогда никто не представлял, сколько народу будет жить в Лондоне и тем более сколько лондонцев перейдут в мир иной. Довольно скоро на кладбище стало тесно, могилы буквально налезали одна на другую, и надгробные плиты и памятники, призванные утешать и будить воспоминания, представляли собой жуткое зрелище: они покосились под самыми разными углами, даже соприкасались друг с другом в вечной борьбе за пространство. Уже много лет над местом вечного упокоения висел бьющий в нос гнилостный запах. Последние могилы были вырыты до неприличия мелкими и не справлялись с поставленной задачей, в результате можно было наткнуться на прогнившие гробы и даже обломки торчавших из-под земли человеческих костей. Как и следовало ожидать, привозить сюда покойников перестали. Другие подобные кладбища сумели распродать. Какие-то удалось превратить в парки. Но «Путь покойника» остался, каким был, – вытянутым и бесформенным куском пространства между железнодорожными путями и старым складом, по обе стороны – ржавые ворота, а внутри – несколько замшелых деревьев… казалось, кладбище это находится где-то посредине между реальным миром и потусторонним, существует внутри собственной скорлупы, мрачной и пугающей.

Мы прибыли в ту самую минуту, когда церковные часы начали отбивать восемь, бесстрастные удары эхом отдавались в темноте. Я сразу увидел, что мы не одни, и сердце мое екнуло. Нас ждала дюжина злодеев, таких грязных и оборванных, будто они только что вылезли из окружавших их могил. Почти все они были в плотно облегающих куртках, засаленных вельветовых штанах и ботинках. Кто-то с непокрытой головой, кто-то в фетровой шляпе, почти все вооружены толстыми палками, которые держали на плечах либо под мышкой. Зажженные факелы отбрасывали на могилы красный свет, что придавало всей сцене совсем дьявольский вид. Понятия не имею, сколько они нас ждали, но неужели мы просто так сдадимся на их милость? Я напомнил себе: выбора у нас не было, мы пошли на это по собственной воле.

И все же мы в нерешительности остановились у ворот.

– Где моя дочь? – выкрикнул Джонс.

– Вы одни? – Это спросил бородач; всклокоченные волосы и перебитый нос отбрасывали на лицо неровные тени.

– Да. Где она?

Возникла пауза. Неожиданно над кладбищем прошелестел ветерок, и огоньки факелов отвесили ему легкий поклон. Из-за надгробия с каменным ангелом появилась фигура. Неужели это Кларенс Деверо? Нет, конечно, он же боится открытого пространства. Это был Эдгар Мортлейк. Во время нашей последней встречи он на моих глазах кинулся в реку и сейчас предстал передо мной посланцем с того света, двигался он с трудом, будто столкновение с водой стоило ему нескольких ребер. Он был не один. За руку его держала Беатрис Джонс, бледная и заплаканная. Нечесаная и чумазая. Платьице выпачкано и кое-где порвано. Но трогать ее, похоже, не трогали.

– Ваша драгоценная дочурка нам ни к чему! – крикнул Мортлейк. – Нам нужны вы. Вы и ваш дьявольский приятель.

– Мы здесь.

– Подойдите ближе. Сюда, к нам! Ее нам держать незачем. У нас стоит экипаж, он отвезет ее домой. А не сделаете, как я велю, – пеняйте на себя.

И он поднял другую руку и занес ее над ребенком – в руке оказался длинный нож, острие блеснуло в отсвете пламени. К счастью, девочка этого не видела, но я не сомневался: если будем упрямиться, Мортлейк свое оружие применит и перережет ей горло прямо у нас на глазах. Мы с Джонсом переглянулись и вместе пошли вперед.

Шайка разбойников тут же взяла нас в кольцо, отрезав пути к отступлению. Мортлейк шагнул в нашу сторону, все еще не отпуская Беатрис. Она узнала отца, но от ужаса не могла вымолвить и слова.

– Отвезите девчонку домой. – И он передал Беатрис расплывшемуся в улыбке молодому кудрявому бродяге с ячменем на глазу. Тот сразу увел девочку. – Видите, инспектор Джонс? Свое слово я держу.

Джонс дождался, когда девочка скроется за воротами кладбища.

– Вы трус – как еще назвать человека, который похищает ребенка, чтобы обделать свои грязные делишки? Вы не заслуживаете даже презрения.

– А вы жалкий калека, который убил моего брата. – Мортлейк теперь стоял вплотную к Джонсу, лицом к лицу, в глазах читалась бешеная, на грани безумия, ярость. – За это получите по заслугам, не сомневайтесь. Но сначала придется ответить на пару вопросов. Ответите – куда денетесь?

Мортлейк кивнул, и я увидел, как один из головорезов вышел вперед, зловеще взмахнул дубинкой – и шмякнул Джонса по затылку. Джонс упал как подкошенный, и я понял, что остался в стане врага один, что движения мои скованы, а Мортлейк уже поворачивается в мою сторону. Я знал, что именно сейчас последует, был к этому готов. Но я не ожидал, что боль будет такой нестерпимой – она швырнула меня в туннель мрака и тьмы, навстречу неминуемой смерти.

Глава 18

Мясобойня

Я не хотел открывать глаза – зачем? Убедиться, что я умираю? Иначе откуда такое ощущение холода?

Ко мне вернулось сознание, и я понял, что лежу на каменном полу, а где-то неподалеку мерцает слабый свет. Сколько же я здесь пролежал? Сильно ли я ранен? От полученного удара перед глазами все еще плыли круги. Может быть, меня увезли из Лондона? Холод пронизывал до костей, все тело непроизвольно вздрагивало. Руки совершенно онемели. Болели даже зубы. Меня будто переправили в зону вечной мерзлоты и оставили там на погибель на плавучей льдине. Но нет. Я находился в помещении. Я лежал не на льду, а на бетоне. Сделав над собой усилие, я сел и обхватил себя руками, отчасти чтобы сохранить оставшееся тепло, отчасти чтобы приободриться. Тут я увидел Этелни Джонса. Сознание к нему тоже вернулось, но смерть явно бродила где-то рядом. Он сидел, прислонившись к кирпичной стене, тут же стояла его палка. На плечах, воротнике, губах – осколки льда.

– Джонс?..

– Чейз. Слава богу, вы очухались.

– Где мы?

Из моего рта вырвалось облачко белого пара.

– В Смитфилде… так мне кажется. Или что-то в этом роде.

– Смитфилд? Что это?

Я тут же получил ответ на свой вопрос. Мясной рынок! Вокруг нас висели туши, не меньше ста. Я их видел, но органы чувств возвращались ко мне постепенно, и я не мог понять, что они означают. Я пригляделся внимательнее: ободранные и обезглавленные овечьи туши, а шкуры, подтверждавшие, что они божьи твари, лежали вместе с отрубленными конечностями в штабелях, уходивших вверх до самого потолка. На полу – заледеневшие лужицы крови, скорее лиловые, чем красные. Я огляделся по сторонам. Камера квадратная, два поддона прикреплены к шпалам – перевозить груз из одного конца в другой. Мне вспомнился корабельный трюм. Единственный выход – через стальную дверь, наверняка запертую, а дергать ее – не приведи господь, можно остаться без кожи на кончиках пальцев. На полу – две сальные свечи. Без них нас окружала бы кромешная тьма.

– Мы здесь давно? – спросил я. Это все, что я мог из себя выдавить. Зубы были крепко-накрепко стиснуты.

– Нет. Точно знаю, что недавно.

– Вы ранены?

– Нет. Не больше, чем вы.

– А дочка?..

– В безопасности… я надеюсь. По крайней мере, за это им спасибо. – Джонс потянулся за своей палкой, подтащил ее к себе. – Чейз… простите меня.

– За что?

– Это же я привел вас сюда. Моих рук дело. Чтобы вызволить Беатрис, я был готов на все… Но вовлекать в эту историю вас было нечестно.

Говорил он, едва справляясь с дыханием, прерывисто, его слова были так же лишены тепла, как и окружавшие нас забитые овцы. Иначе и быть не могло. Каждому произнесенному слову приходилось сражаться со жгучим холодом.

И все же я ответил:

– Не вините себя. Мы это дело вместе начали, вместе и закончим. Только так.

Мы снова погрузились в молчание, стараясь сберечь силы и понимая, что жить нам осталось недолго. Неужели нам суждено умереть прямо здесь, когда кровь буквально стынет в жилах? Джонс явно прав. Это большой мясной рынок – со специальными холодными комнатами. Стены вокруг нас забиты древесным углем, где-то неподалеку похрустывает охлаждающий компрессор, в результате в камеру закачивается ледяной и потому смертоносный воздух. Машина эта относительно новая, возможно, мы будем ее первыми жертвами… Большое утешение, что и говорить.

Я все равно отказывался верить, что нас хотят убить, – уж точно не сейчас! – поэтому решил ни за что не отключаться. Эдгар Мортлейк дал понять, что говорить с нами желает сам Кларенс Деверо. Значит, наши страдания лишь прелюдия к этой встрече. Скоро все закончится. Одеревеневшими пальцами я залез в карман, но оказалось, что ножа, который я всегда ношу с собой, там нет. Впрочем, велика ли разница? Я все равно не в том состоянии, чтобы им воспользоваться.

Прошло много времени, даже не скажу, сколько именно. Я понимал, что погружаюсь в глубокий сон, словно соскальзываю в расщелину. И знал: стоит закрыть глаза, они могут больше и не открыться… но сон забирал меня в свои объятия. Я перестал дрожать. Это было какое-то странное состояние, неподвластное холоду или гипотермии. Я был уже готов прекратить сопротивление, как вдруг дверь открылась и вошел человек – всего лишь силуэт в мерцающем свете. Это был Мортлейк. Он окинул нас взглядом, полным презрения.

– Все еще на этом свете? – поинтересовался он. – Тогда идите сюда. Мы все для вас приготовили. Сюда, господа. Все готово. Говорят вам, поднимайтесь! Вас ждет приятная встреча!

Стоять мы не могли. В помещение вошли трое, они подняли нас на ноги, при этом обращались с нами так осторожно, будто мы и сами превратились в туши. Странно – эти люди касались меня руками, но мне было все равно. Но оттого, что дверь открыли, температура повысилась, и моя замерзшая было кровь все-таки ожила. Оказалось, что я могу двигаться. Я видел, как Джонс стоит, перенеся вес тела на палку, стараясь хоть как-то восстановить попранное достоинство, но тут его подтолкнули к двери. Тратить силы на Эдгара Мортлейка мы не стали. Зачем? Он уже дал нам понять, что наша боль и унижение ему только в радость. Мы были полностью в его власти, и любое наше слово нам только навредило бы. С помощью молодцов, наверняка сопровождавших нас от самого кладбища, мы выбрались из склада и оказались в сводчатом коридоре из грубо сложенных камней, напомнившем мне гробницу. Ноги совсем онемели, и идти было трудно, мы спотыкались, но все-таки пришли к лестнице, которая вела вниз, теперь дорогу освещали газовые фонари. Нас пришлось наполовину тащить, иначе мы бы просто упали. Воздух стал теплее. Дыхание уже не было ледяным. Я чувствовал, что конечности мои оживают.

У подножия лестницы тянулся еще один коридор. Мне показалось, что мы достаточно глубоко под землей. Воздух как-то потяжелел, уши облепила особого рода тишина. Я уже шел без поддержки, а Джонсу путь давался мучительно, он был вынужден опираться на палку. Мортлейк шел где-то сзади, несомненно полный предвкушений. Мы повернули за угол и резко остановились. Глазам открылось нечто необычайное: перед нами простиралась длинная подземная камера, о существовании которой наверняка не имели понятия пешеходы наверху.

Кирпичные стены, сводчатые потолки с арками, множеством арок друг напротив друга в две линии. Над головой – стальные балки, с них на ржавых цепях свисают крюки. Основание – старинный, видавший виды булыжник, а на нем, пересекая и вливаясь друг в друга, уходят в земные недра трамвайные пути. Все освещено газовым светом, от ламп идет фосфоресцирующая дымка, она висит в воздухе зимним туманом. Сам воздух влажный, напитанный запахом гнили. Перед нами поставили пару столов с какими-то предметами, изучать которые у меня не хватило сил, тут же принесли два расшатанных деревянных стула: один для Джонса, другой для меня. Нас ждали еще три человека, в итоге – шесть. Они являли собой еще более мрачное зрелище, чем в «Пути покойника», ведь мы были их пленниками, целиком в их руках. Теперь покойниками были мы.

Все они молчали, но какие-то голоса были слышны – они эхом прилетали из невидимого далека. Что-то лязгнуло, будто стукнулись две стальные болванки. Видимо, все сооружение было достаточно большим и мы находились в удаленном его углу. Я подумал: а не закричать ли, не позвать ли на помощь? Нет, бессмысленно. Никакой спасатель не поймет, откуда идет звук, да и я не успею произнести двух слов, как получу по голове.

– Сядьте! – отдал приказ Мортлейк, и нам пришлось подчиниться.

Мы сели на стулья, и тут же я услышал звуки, которые показались мне совершенно неуместными: щелканье кнута, перестук колес по булыжнику, цоканье лошадиных копыт. Я повернул голову и увидел картину, которую не забуду никогда: прямо на нас с грохотом катился, будто порожденный тьмой, сияющий до блеска черный экипаж, в упряжке две лошади, поводья держит одетый во все черное кучер. Такая картина может возникнуть в воображении, когда читаешь сказки братьев Гримм. Дверка открылась. Из кареты вышел Кларенс Деверо.

Такой эффектный выход – для такого маленького человека! А в зрительном зале – всего двое! Спокойной и неторопливой походкой он подошел к нам: цилиндр, накидка, из-под которой выглядывал яркий шелковый жилет, на крошечных руках – почти детские перчатки. Лицо бледное. Он остановился в нескольких футах и окинул нас изучающим взглядом из-под тяжелых век. Конечно же, именно здесь он чувствовал себя раскованно. Зарыться под землю – для человека с его удивительным заболеванием не самое плохое решение.

– Замерзли? – спросил он своим птичьим голосом, не скрывая издевки. Потом два раза мигнул. – Согрейте их!

Меня схватили за руки и плечи, равно как и Джонса. Вшестером они накинулись на нас и на глазах у Деверо и Мортлейка принялись дубасить, по очереди молотить кулаками. Я не мог дать сдачи, просто сидел и принимал удары, и каждый раз, когда удар приходился в лицо, в глазах вспыхивали звезды. Наконец они угомонились. Из носа моего текла кровь, ее привкус я ощущал на губах. Джонс согнулся вдвое, один глаз закрыт, щека распухла. За время экзекуции он не издал и звука – впрочем, как и я.

– Так-то лучше, – пробормотал Деверо, когда его люди исполнили приказ и отошли в сторону, а мы продолжали сидеть на стульях и старались восстановить дыхание. – Хочу сразу сказать: никакого удовольствия от подобных действий я не получаю. Добавлю, что и методы, которые помогли доставить вас сюда, мне омерзительны. Похищать ребенка – это мне совершенно несвойственно, и в утешение могу заверить вас, инспектор Джонс, что вашу дочь уже вернули матери. Я мог бы подержать ее здесь подольше. Мог помучить у вас на глазах. Думайте обо мне что хотите, но такое мне не по нутру. Мне жаль, что ваша дочь больше никогда не увидит отца и что последние воспоминания о вас будут не самыми приятными. Но со временем она вас так или иначе забудет. Дети – существа стойкие, долго унывать не будут. Так что и мы вполне можем о ней забыть.

Убивать полицейских и стражей закона – это тоже не в моих правилах. Слишком все усложняет. Человек Пинкертона – одно дело, а агент Скотленд-Ярда – совершенно другое, и, возможно, наступит день, когда я об этом пожалею. Но вы слишком заигрались, господа, и я вынужден положить этому конец. Меня беспокоит одно: я плохо понимаю, как вам удалось столь многого добиться? Именно поэтому вы здесь, и ваша боль – это только прелюдия к тому, что вам предстоит испытать. Кстати, вижу, вы оба дрожите. Я готов предположить, что причина тому истощение и холод, но никак не страх. Налейте им немного вина!

Он отдал команду тем же тоном, каким велел начать избиение. В руку мне сразу вложили чашку с красным вином. Равно как и Джонсу. Пить он не стал, а я выпил, и темная красная жидкость смыла вкус моей собственной крови.

– За несколько недель вам удалось проникнуть в самое сердце моей организации, и за вами тянется разрушительный след. Моего друга, Скотчи Лавелля, подвергли пыткам, а потом и убили, и, что уже совсем необъяснимо, заодно уничтожили и всех его домочадцев. Скотчи был человеком очень осторожным. У него было много врагов в Нью-Йорке, и он умел не высовываться. Он снял тихий дом в тихом квартале, и у меня возникает вопрос: как вообще вы его нашли? Кто вам сказал, где он живет? Да, агентству Пинкертона он был известен, и я не сомневаюсь, что вы, мистер Чейз, могли его узнать. Но к тому времени вы провели в Англии менее двух суток и все-таки направились прямо в Хайгейт. Разрази меня гром, если я знаю, как вам удалось добраться до Скотчи.

Я думал, что Джонс сейчас объяснит: мы выследили посыльного, Перри, от «Кафе Рояль», но Джонс хранил молчание. Деверо между тем ждал ответа, и я вдруг понял: если он его не получит, наше и без того бедственное положение станет еще хуже.

– Нам помог Пилгрим, – сказал я.

– Пилгрим?

– Он был нашим агентом. Работал на меня.

– Джонатан Пилгрим, – зарычал Мортлейк. – Секретарь моего брата.

Деверо был явно озадачен.

– Он был из пинкертоновцев? Мы знали, что он осведомитель. Как только мы выяснили, что он за птица, отправили на тот свет. Но я понимал, что он работает на профессора Мориарти.

– Значит, вы ошибались, – сказал я. – Он работал на меня.

– Но он был англичанином.

– Нет, он был американцем.

– И он прислал вам адрес Скотчи? Выходит, мы это дело прошляпили – не спросили у него самого, на кого он работает. Я говорил Лиланду, что он избавился от Пилгрима чересчур поспешно. Но если вы, мистер Чейз, сейчас пытаетесь обвести меня вокруг пальца, я вам искренне советую одуматься. Возможно, вы меня недооцениваете, потому что видели в минуту слабости. Повторяю: если вы мне лжете, я доберусь до истины, и тогда я вам не завидую. Вам нечего добавить? Что ж, идем дальше. Пилгрим передал вам адрес. Вы явились в Блейдстон-хаус. И той же ночью Скотчи и всех его домочадцев убили прямо во сне. Как это произошло? И почему?

– Нам это неизвестно.

– Посмотрим. Скотчи вам ничего не сказал. На этот счет у меня сомнений нет. Он бы ничего не сказал полиции и не мог оставить какие-то компрометирующие бумаги, письма, улики. Повторю: он был человеком осторожным. Но на следующий же день вы пришли в мой клуб.

– Адрес был мне известен от Джонатана Пилгрима. К тому же английская полиция знала, что он снимал там комнату.

– Откуда они могли об этом знать? Как они вообще могли опознать его тело? Вы принимаете нас за любителей, мистер Чейз? Или считаете, что мы оставили тело Пилгрима, не забрав все из его карманов? Полиция никак не могла связать его с нами, однако же связала, и само это вызывает у меня подозрения.

– Может быть, вам следует пригласить на нашу скромную встречу инспектора Лестрейда. Он с удовольствием поделится с вами своей версией событий.

– Лестрейд нам не нужен. Нам хватит вас. – Деверо на минуту задумался, потом продолжил: – А потом на следующий день вы оказываетесь на Чансери-лейн, на месте ограбления, которое готовилось несколько недель и должно было принести нам доход во много тысяч фунтов… не только собственность лондонских богачей, но и их тайны. Опять-таки я пытаюсь поставить себя на ваше место. Как вы обо всем узнали? Кто вам сказал? Джон Клей? Сомневаюсь. Он труслив. Скотчи? Быть такого не может! Как же вы туда попали?

– Ваш друг Лавелль оставил в своем дневнике записку.

На сей раз ответил Джонс, сквозь сломанные зубы и разбитые окровавленные губы. К вину он не прикоснулся.

– Нет! Я вам не верю, инспектор Джонс. Скотчи не настолько глуп.

– Тем не менее уверяю вас, все было именно так.

– Посмотрим, что вы запоете через полчаса. Все так же будете меня уверять? Из-за вас этот мой план рухнул, и я готов был с этим смириться. В конце концов, всем планам сбыться не суждено. А вот с чем я не готов смириться, так это с вашим вторжением в посольство, и на этот вопрос вы мне ответите. Как вы там оказались? Каким образом вышли на меня? Ради моей безопасности в вашей стране я должен это знать. Вы слышите меня, инспектор Джонс? Именно поэтому я потратил столько сил, чтобы доставить вас сюда. Вы бросили мне вызов в моем собственном доме. Унизили меня, воспользовавшись моим недугом. Дело не в том, что я намерен вас за это наказать. Но я должен принять меры к тому, чтобы подобное не повторилось.

– Свои возможности вы явно переоцениваете, – сказал Джонс. – Найти вас было достаточно просто. Пройти по следу от Майрингена до Хайгейта, а потом до Мейфэра и посольства особого труда не составило. Этот след взял бы любой.

– Если думаете, что мы будем делиться с вами своими методами работы, можете идти к дьяволу! – добавил я. – Зачем нам вообще с вами разговаривать, Деверо? Вы все равно собираетесь нас убить. Вот и действуйте!

Повисла тягучая пауза. Все это время Эдгар Мортлейк смотрел на нас с плохо скрываемой ненавистью, остальные стояли вокруг, храня полное безразличие.

– Что ж. Пусть будет так.

В ходе разговора Деверо беспрестанно крутил средний палец перчатки, но теперь опустил руки. Казалось, он опечален тем, что собирается сказать.

– Знаете, где вы находитесь? Под Смитфилдом, крупнейшим мясным рынком в мире. Этот город – прожорливый зверь, он заглатывает столько мяса, что и представить себе невозможно. Каждый день это мясо поступает сюда со всего мира… быки, свиньи, ягнята, кролики, петухи, куры, голуби, индюшки, гуси. Их везут за тысячи миль из Испании, Голландии и еще дальше – из Америки, Австралии и Новой Зеландии. Мы сейчас на самом краю этого рынка. Нас никто не услышит, и мы никого не потревожим. Но неподалеку отсюда делают свое дело мясники в фартуках. Им надо наполнить свои тележки и плетеные корзины. За углом – станция Сноу-Хилл. Да. У рынка есть своя подземная станция, и скоро сюда прямо из дептфордских доков подойдет первый поезд. Здесь его разгрузят… пятьсот тонн в день. От всей этой живности остаются только языки, хвосты, почки, сердца, филейные части, пашины и бесконечные бочонки с требухой.

Зачем я вам об этом рассказываю? У меня есть личный интерес, и я им с вами поделюсь, прежде чем предать вас вашей судьбе. Мои родители родом из Европы, но ребенком я воспитывался в Чикаго, в Пэкингхаусе, и все хорошо помню. Жил я на Мэдисон-стрит, возле рынка Буллсхед и скотного двора. У меня все и сейчас стоит перед глазами… паровые лебедки, холодильные машины, внутрь загоняют стада животных, у которых от страха глаза лезут из орбит. Разве такое забудешь? Мясной рынок прошел красной нитью через всю мою жизнь. Повсюду дым и запахи, запахи! В летнюю жару прилетали полчища мух, а местная река становилась красной от крови – с потрохами да отбросами мясники не слишком церемонились. Столько мяса, что можно накормить армию! И это буквально, потому что много мяса посылали для армии северян, которая еще вела гражданскую войну.

Вас едва ли удивит, что я рос с крайним отвращением к мясу. И когда я подрос для того, чтобы принимать самостоятельные решения, я стал так называемым вегетарианцем – это слово, кстати говоря, появилось в Англии. Мой недуг, от которого я страдаю всю жизнь, тоже родом из детства. По ночам мне снились животные, плененные в своих загонах, они с ужасом ждали, как их поведут на мясобойню. Я видел их глаза, смотревшие на меня через решетку. И их страх каким-то образом передался мне. В моем несформировавшемся мозгу засела мысль: животным ничего не угрожает, пока они взаперти, но, как только их забирают из клеток, впереди неминуемая смерть. И я в свою очередь стал бояться открытого пространства, внешнего мира. Ребенком я всегда натягивал на голову покрывало, иначе не мог заснуть. По сути, это детское покрывало я ношу по сей день.

Задумайтесь на минуту, сколько страданий мы причиняем животным, как жестоко обращаемся с ними, только чтобы насытить наше чрево. Я говорю совершенно серьезно, эти мои слова имеют отношение к вашему ближайшему будущему. Я вам покажу…

Он подошел к столам и жестом предложил взглянуть на лежавшие там предметы. Я с трудом сохранил самообладание. Впервые я смотрел на пилы, ножи, крюки, стальные стержни, железные штампы для клеймения – все это было выставлено перед нами для обозрения.

– Животных бьют. Погоняют кнутом. Ставят на них клеймо. Кастрируют. Сдирают шкуру, а потом бросают в кипяток, и они при этом далеко не всегда мертвы. Их лишают зрения, измываются над ними, а уже после всего подвешивают вверх ногами и перерезают глотку. Все это произойдет с вами, если вы не ответите на мой вопрос. Как вы меня нашли? Откуда вам так много известно о том, чем я занимаюсь? И на кого вы работаете? – Тут он вскинул руку. – Вы, инспектор Джонс, служите в Скотленд-Ярде. Вы, мистер Чейз, агент Пинкертона. Мне приходилось сталкиваться с этими ведомствами, их методы мне более или менее известны. Но вы двое действуете иначе. Вы нарушаете международные конвенции, пренебрегая неприкосновенностью посольства, и у меня закрадывается сомнение: а вы, собственно говоря, на какой стороне закона? Вы беседуете со Скотчи Лавеллем – на следующий день его находят мертвым. Вы берете под арест Лиланда Мортлейка – и через минуту он умирает, потому что в шею ему вонзилась отравленная стрелка.

Встречаться с вами при таких обстоятельствах для меня огромный риск, поверьте, я бы предпочел подобной встречи избежать. Я прежде всего человек практического склада и знаю, что стражи закона – и в Англии, и в Америке – после вашей смерти удвоят свои усилия. Но у меня нет выбора. Мне надо знать истину. Обещать могу только одно: если согласитесь сказать мне правду, конец будет быстрым и безболезненным. Если вонзить в позвоночник быка маленькое лезвие, он умирает мгновенно. Так можно поступить и с вами. И тогда обойдемся без грубости. Скажите мне то, что я хочу знать, – и ваш уход будет легким.

Снова долгая тишина. Вдалеке я услышал удар металла о металл, но это могло быть за добрую милю отсюда, над или под поверхностью дороги. Мы были совершенно одни, в окружении шестерых головорезов, которые намеревались сделать с нами что-то неописуемое. Кричать бессмысленно. Если кто-то наши крики и услышит, он решит, что это животные на мясобойне.

– Мы не можем ответить на вопрос, который не дает вам покоя, – заговорил Джонс. – Потому что ваши выводы основаны на ложных посылках. Я сотрудник британской полиции. Чейз последние двадцать лет работает в агентстве Пинкертона. Мы вышли на след, пусть и странный, который привел нас в посольство и на Чансери-лейн. Вполне возможно, у вас есть враги, о которых вам ничего не известно. Эти враги и привели нас к вам. Но вы сами проявили легкомыслие. Не попытайся вы связаться с профессором Мориарти, нашего расследования вообще бы не было.

– Я и не пытался с ним связаться.

– Я читал письмо своими глазами.

– Лжете.

– Зачем мне лгать? О том, что меня ждет, вы сказали предельно ясно. Чем мне поможет обман?

– Возможно, письмо написал Эдгар или Лиланд Мортлейк, – вмешался я. – А может быть, и Скотчи Лавелль. Но это была одна из совершенных вами ошибок. На вашей стороне сейчас сила, делайте с нами что хотите, но вместо нас придут другие. Ваше время вышло. Странно, что вы этого не понимаете.

Деверо с любопытством взглянул на меня, потом снова повернулся к Джонсу.

– Вы кого-то защищаете, инспектор Джонс. Не знаю, кого именно и по какой причине вы готовы страдать за чей-то счет, но я это чувствую. Как думаете, почему я так долго держусь на плаву, неподвластный закону, неуязвимый для конкурентов, которые были бы счастливы видеть мой крах? У меня сильно развита интуиция. И сейчас она мне говорит: вы ведете со мной нечестную игру.

– Ошибаетесь! – вскричал я и в ту же секунду вскочил со стула.

Мортлейка и всех остальных я застал врасплох. Долгая речь Деверо, да и наша кажущаяся сонливость их явно убаюкала. Не успели они опомниться, как я кинулся на Деверо, одной рукой ухватил его за шелковый жилет, а другой вцепился в горло. Жаль, что я не мог дотянуться до лежавших на столе ножей! Мне удалось повалить его на землю и даже как следует придушить, но меня схватили несколько рук и оттащили от главного злодея. Тут же огрели дубинкой по голове, но сознание я не потерял, а еще через мгновение в скулу въехал чей-то кулак. В глазах сверкнуло, из носа пошла кровь… Меня швырнули на мой стул.

Кларенс Деверо поднялся, бледный от ярости. Я знал, что подобному нападению он подвергся впервые – по крайней мере, на глазах у своих пособников.

– Разговор окончен, – проскрипел он. – Я надеялся, что мы будем вести себя, как подобает джентльменам, но теперь отношения между нами прекращены, и я не собираюсь наблюдать, как вас разорвут на части. Мортлейк! Вы свое дело знаете. Пусть умрут, но не раньше, чем скажут правду, – потом мне доложите.

– Погодите! – воскликнул Джонс.

Но Деверо оставил этот возглас без внимания. Он забрался в свой экипаж. Кучер потянул поводья, развернул лошадей. Хлестнул их кнутом – и сооружение на колесах исчезло в туннеле, из которого недавно появилось.

Мортлейк подошел к столу. Не торопясь, провел рукой по орудиям разделки. Наконец остановил свой выбор на штуковине, напоминавшей бритву брадобрея. Щелчком открыл ее – миру было явлено необычное зазубренное лезвие – и оглядел на свет. Шесть человек с кладбища подошли к нам вплотную.

– Что ж, – сказал Мортлейк, – начнем.

Глава 19

Возвращение к свету

После полученных побоев я едва мог двигаться. Просто сидел и смотрел, как Мортлейк поигрывает лезвием, держа его между кончиками пальцев, словно восхищаясь его совершенством. В жизни я не чувствовал себя таким беззащитным. Что поделаешь, видимо, я переоценил свои возможности и всем моим планам и чаяниям суждено потонуть в крови. Кларенс Деверо взял надо мной верх. Велика ли радость, что я на мгновение сцепил пальцы на его горле? Их отпечатки быстро исчезнут – раньше, чем он укроется в посольстве, а меня к тому времени унесет вихрь немыслимой боли. На плечи мои опустились тяжелые руки. Два громилы Мортлейка подошли ко мне с двух сторон, в руках одного была веревка. Другой вцепился мне в кисть, намереваясь меня связать.

Неожиданно заговорил инспектор Джонс.

– Погодите! – услышал я его на удивление спокойный голос. – Только зря потратите время, Мортлейк.

– Вы так считаете?

– Мы скажем все, что хочет узнать ваш хозяин. Зачем вам эти бесчеловечные мерзости? Нам было ясно сказано, что мы здесь умрем, и молчать при таких условиях не вижу смысла. Я расскажу вам, шаг за шагом, о пути, который привел нас сюда, а мой друг, мистер Чейз, подтвердит каждое мое слово. Впрочем, пользы от этого вам будет мало. Хочу заявить об этом сразу. – Палка Джонса лежала у него на коленях, будто он с ее помощью хотел отгородиться от своих мучителей. – Никаких тайн у нас нет, и, как бы вы ни порочили себя в глазах Господа, ничего полезного для себя все равно не узнаете.

Мортлейк задумался, но ненадолго.

– Вам, видно, не вполне понятно положение дел, инспектор Джонс, – сказал он в ответ. – Что-то вы знаете и этими сведениями поделитесь, не сомневаюсь. Но дело вовсе не в этом. Мой брат Лиланд умер, находясь в вашей власти, и даже если вам неизвестно имя убийцы, в его смерти все равно повинны вы, и вам придется за это заплатить. Могу начать с того, что отрежу вам язык. Вот до какой степени мне плевать на то, что вы можете рассказать.

– В таком случае, боюсь, вы не оставляете мне никакого выбора.

Джонс крутанул свою палку, нацелив ее кончик на Мортлейка, и в ту же секунду я увидел: он уже отвинтил голову ворона, и внутри обнаружилась полость. Держа палку одной рукой, он вонзил в эту полость указательный палец другой и сделал им вращательное движение. Тут же прогремел взрыв – оглушительный в замкнутом пространстве, – и прямо в животе у Мортлейка образовалась громадная красная рана, а из спины вырвались сгустки крови и костей. Снаряд почти разорвал его пополам. Он продолжал стоять, выронив нож, выбросив руки вперед, согнув плечи. Из кончика палки вылетело облачко дыма, и я понял: это не что иное, как уникальное огнестрельное оружие. Мортлейк издал стон. Изо рта пошла кровавая пена. Он рухнул на землю и затих.

Но магазин содержал всего одну пулю.

– Вперед! – скомандовал Джонс, и мы вместе вскочили со стульев, пока шестеро головорезов пытались осмыслить происшедшее.

С поразительной скоростью – я никак не мог предположить, что в нем столько энергии, – Джонс сделал фехтовальный выпад палкой, которая стрелять уже не могла, хлестнул ближайшего мучителя по лицу и рассек ему нос – противник отлетел прочь, из носа брызнула кровь. Я схватил веревку, которой меня собирались связать, потянул ее к себе, а локтем ударил моего обидчика в горло – тот не смог защититься, потерял равновесие и с хрипом рухнул на колени.

Секунду казалось, что мы победили и, несмотря на неравные шансы, нам удастся спастись бегством. Но это всего лишь взыграло воображение – я выдавал желаемое за действительное. Бойцов, не подвергшихся нашему бурному натиску, оставалось еще четверо, двое из них достали револьверы. А пятый, которому досталось от Джонса, тоже был вооружен и вступать в переговоры явно не собирался. Они окружили нас и были готовы стрелять. Приблизиться к ним мы не могли. Сейчас они нас застрелят – и точка.

Тут погас свет.

Газовые лампы, висевшие гирляндами во всех направлениях, просто мигнули и потухли, будто их загасила мощная струя воздуха. Секунду назад мы были в ловушке, на пороге смерти. Теперь на нас обрушилась тьма – тьма всеохватная, абсолютная. В голове мелькнула мысль: может быть, я уже умер? Наверное, смерть человек воспринимает именно так? Но нет, я был жив, я дышал. И сердце колотилось – еще как. Однако связь с внешним миром была полностью утрачена, я не видел даже собственных рук.

– Чейз!

Это был Джонс, он схватил меня за рукав и потянул вниз. Конечно же, он спас мне жизнь. Я упал на землю – и в этот миг бандиты Мортлейка открыли огонь. Я увидел вспышки – пули веером полетели над моей головой и плечами, дырявя стену у меня за спиной. Если бы я стоял – меня разорвало бы на части. А так я остался цел, слава богу, обошлось без рикошета.

– Сюда! – прошипел Джонс.

Он сидел рядом на четвереньках, все еще держа меня за руку, и теперь потащил за собой подальше от бандитов, от разложенных на столе орудий пыток – навстречу большой пустоте, в которую превратился весь наш мир. Раздался второй залп, но на сей раз пули пролетели дальше от нас, и с каждым дюймом наши шансы унести ноги повышались. Я что-то зацепил рукой. Это была стенка галереи, к которой мы стояли спиной, когда Деверо держал речь, – через эту галерею мы сюда и попали. Я поднялся и, прижав руки к кирпичной кладке, пошел за Джонсом. Я все равно ничего не видел. Но если идти вдоль стены, куда-то ведь она тебя выведет?

Увы. Не успели мы сделать и пару шагов, возникло желтое мерцание, оно расползлось по полу и осветило весь участок вокруг нас. Сердце мое замерло, я обернулся и увидел: Мортлейк распростерся на земле, рядом с ним сидит бородач со сломанным носом – тот, что первым обратился к нам на кладбище. В руках – масляная лампа, которую ему каким-то образом удалось зажечь. Как мы ни старались, а оторваться от этой группы не смогли. По крайней мере, из их поля зрения выйти не успели. И теперь были у них как на ладони.

– Вон они! – крикнул бородач. – Убейте их!

Дула револьверов снова повернулись в нашу сторону. Стиснув зубы, я ждал конца.

Но смерть нашла не нас.

Что-то невидимое ударило бородача в голову. Череп его взорвался сбоку, и мозг красной жидкостью брызнул ему на плечо. Он шатнулся в сторону, продолжая держать масляную лампу, и по телам пятерых его сподвижников побежали исковерканные тени. Они не успели открыть огонь, а когда их товарищ с грохотом рухнул на пол, было уже поздно. Свет снова погас. В бородача кто-то выстрелил – но кто? И почему? Впрочем, искать ответы на эти вопросы нам было некогда. Тьма или свет – нам угрожает смертельная опасность, и мы почувствуем себя спокойно не раньше, чем выберемся из подземелья на улицу.

Воспользовавшись суматохой у нас за спиной – наши обидчики пытались разобраться, что же произошло, – мы, прихрамывая, бросились наутек. В мозгу боролись два противоречивых импульса. С одной стороны, хотелось удрать как можно быстрее, с другой – я боялся во что-нибудь врезаться, потому что ничего не видел, тьма вокруг была кромешной. Где-то рядом двигался Джонс, но далеко он или совсем близко, понять я не мог. Земля под ногами пошла чуть в гору – или это мне только показалось? А ведь это самое главное! Чем выше мы поднимемся, тем быстрее окажемся на улице – а там мы в безопасности!

Вдруг ярдах в пятидесяти я увидел мерцающий свет – это кто-то зажег свечу. Но кто? И как такое возможно? Пошатываясь, я остановился и поторопил Джонса одним словом:

– Свет!

Крошечный маячок был прямо перед нами, явно призванный вызволить нас из беды. Оценить расстояние я не мог, я даже не понимал, где стою. Свечу, конечно, зажгли специально, чтобы нам помочь, но, даже если это сделал сам дьявол, какой у нас был выбор? С усилием прибавив ходу, мы побежали вперед – где-то позади слышались шаги наших преследователей. Еще один выстрел. Снова пуля отскочила от стены, и глаз мой ужалила кирпичная пыль. Я выругался. Тут возникло что-то еще, пока на отдалении, но стремительно приближавшееся. Мощный звук, тяжелое пыхтение, скрежет металла. Я уловил запах гари. Воздух вдруг потеплел и наполнился влагой.

На нас надвигался подземный паровоз, он ехал к станции Сноу-Хилл, о которой говорил Деверо. Я его не видел, но с каждой секундой он ревел все мощнее. Тьма пеленой застлала мне глаза – ее надо обязательно сорвать! Меня охватил ужас: а если я забрел на железнодорожные пути и увижу локомотив, только когда он меня сметет? Но вот он вынырнул из-за угла, я все равно его не видел, но знал, что где-то совсем рядом – гигантская махина, и тут я попал в луч яркого света, все арки и сводчатый потолок возникли в каком-то фантастическом преломлении, будто это был не мясной рынок Лондона, а какое-то диковинное царство, населенное привидениями и монстрами.

Джонс стоял рядом, и мы оба знали: поезд выдал нас нашим преследователям. Он ехал в туннеле, который был проложен параллельно нашему, один от другого отделяли какие-то арки и своды, и свет по мере его движения то вспыхивал, то исчезал, создавая удивительный эффект: любое движение раскладывалось на серию фотографий, такое можно увидеть на стробоскопическом аппарате в парке развлечений на Кони-Айленд. Над трубой паровоза клубился дым, цилиндры выплевывали отработанный пар, и два облачка извивались и обнимали друг друга, будто любовники-призраки. Сам поезд тоже был порождением ада. Вот он уже совсем близко – какая жуть! Если считать, что мы в царстве зла, поезд вполне тянул на роль дракона.

Я оглянулся. Сердце замерло. Позади, но достаточно близко, стояли четверо, им удалось сократить расстояние между нами так быстро! Внезапный свет сыграл им на руку, и предоставленной возможностью они воспользовались. Через полминуты поезд промчится мимо. В свете его луча мы были им хорошо видны, и они легко могли нас прикончить. Они побежали вперед, то видимые, то невидимые, сквозь черно-белый кошмар этого мира, в котором луч то и дело прорывался через дыры в кирпичной кладке, а испарения грозили удушить нас раз и навсегда.

Джонс что-то мне крикнул, но слова его потонули в общем шуме. Неожиданно четверка превратилась в тройку. Еще одного кинуло вперед – и из его плеч невероятным образом вылетел фонтан крови. Поезд был почти рядом с нами. Тут из-за полуразрушенной кирпичной колонны вышел человек. Вернее, мальчик, это был Перри, лицо его горело демонической улыбкой, глаза извергали огонь. Он побежал ко мне, поднимая большой нож для разделки мяса, который держал в правой руке. Я отшатнулся. Но его мишенью был вовсе не я. Ко мне успел подобраться один из людей Мортлейка. Он был от меня в нескольких дюймах. Парень вонзил лезвие ему в горло, выдернул и тут же ударил снова. Кровь хлынула рекой, забрызгав парню руки. Он был совсем рядом со мной, и я услышал его звонкий смех. Рот его распахнулся и обнажил крепкие белые зубы. Грохот локомотива начисто оглушил меня. Дышать больше было нечем – только углеродом и паром. Горло пылало огнем.

И снова тьма. Поезд пронесся мимо, унося за собой позвякивавшие вагоны.

– Чейз! – услышал я голос Джонса. – Где вы?

– Здесь.

– Надо уносить ноги из этого склепа.

Свеча все еще подмигивала нам. Мы пошли на этот свет, не зная точно, что оставляем позади. Раздался мягкий звук, будто пуля нашла мишень, но стреляли не из револьвера, а, кажется, из духового ружья. И мальчик тоже был где-то в гуще битвы. Я услышал крик, жуткое бульканье – лезвие пронзило плоть. Мы с Джонсом взялись за руки. Задыхаясь, со слезящимися глазами, мы бежали вперед, понимая, что пологая дорога идет в гору и подъем с каждым шагом становится все круче. Вот и свеча – кто-то специально поставил ее на углу. Заглянув за него, мы увидели лунное небо. Пролет из металлических ступеней вел к лазу. Собрав все силы, пошатываясь, мы преодолели это последнее препятствие – и выбрались навстречу первым рассветным лучам.

Никто нас не преследовал. Ужасы подземного мира остались позади! Возможно, все люди Деверо уничтожены, но даже если кто-то из них появится, они едва ли что-то смогут сделать: вокруг нас были мясники, рассыльные, рыночные торговцы и инспекторы, покупатели и продавцы, занимавшиеся своими делами. А вот и полицейский! Мы поспешили к нему.

– Я инспектор Этелни Джонс из Скотленд-Ярда. На меня сейчас напали с угрозой для жизни. Вызовите подкрепление. Мне необходима ваша защита.

Наверное, вид у нас был не самый представительный, слегка обезумевший и диковатый, синяки, кровоподтеки, одежда измята, сами в грязи и саже.

Полицейский постарался сохранить невозмутимость.

– Не волнуйтесь, сэр, – произнес он. – Расскажите, что случилось?

Когда мы возвращались в Камберуэлл, небо уже розовело. Я решил поехать к Джонсу. Нужно было как-то обобщить то, чему мы стали свидетелями ночью, а уж потом ехать к себе в гостиницу. В экипаже, который нам в итоге предложил полицейский, мы почти не разговаривали, и только когда доехали до Денмарк-Хилла, Джонс повернулся ко мне:

– Вы его видели.

– Мальчишку, Перри, который привел нас к Блейдстон-хаусу?

– Да. Это был он?

– Он.

– Не очень мне это понятно, Чейз…

– Мне тоже, Джонс. Сначала он пытался убить вас в Скотленд-Ярде. Теперь спас вам жизнь.

– Он и мужчина, что был с ним. Но кто они, как они нас нашли? – Джонс прикрыл глаза и погрузился в глубокое раздумье. Он был совершенно измотан, но ему не давала заснуть ждавшая нас неопределенность.

Деверо дал нам слово, что Беатрис отвезут домой, – но разве такому человеку можно доверять?

– Вы не сказали им про Перри, – продолжил он. – Когда Деверо спросил вас, как мы попали в Хайгейт, вы не сказали, что мы пошли за парнем после встречи в «Кафе Рояль».

– Зачем было говорить им всю правду? – спросил я. – Мне показалось, что выкладывать карты на стол ни к чему. К тому же мне было важнее услышать, что он, по сути, признался в убийстве Джонатана Пилгрима. Понятно, мы всегда знали, что это его рук дело, но теперь мы услышали признание собственными ушами и можем подтвердить это в суде.

– В суд его еще надо затащить.

– Затащим, Джонс. После сегодняшней ночи его уже ничто не прикроет.

Мы подошли к двери в дом Джонса. Открывать ее не пришлось. Увидев, что мы приехали, Элспет вылетела на порог – на плечах шаль, волосы растрепаны. Она упала в объятия мужа.

– Где Беатрис? – спросил Джонс.

– Наверху, уснула. Я с ума схожу – куда ты запропастился?

– Вот же я. Все хорошо.

– Но ты ранен! Бедный, что с лицом? Что с тобой случилось?

– Пустяки. Главное – мы живы. Остальное не в счет.

Втроем мы вошли в дом. В камине горел огонь, на кухне готовился завтрак, но прежде, чем его подали, я заснул крепким сном прямо в кресле.

Глава 20

Дипломатическая неприкосновенность

Странное ощущение: вся моя эпопея – долгие и болезненные поиски величайшего преступника, какой когда-либо покидал Америку, – в конечном счете сводится к официальной встрече с людьми, которых можно определить как трое в одной комнате. Мы снова поехали в посольство на Виктория-стрит, на сей раз под собственными именами и с полного ведома главного комиссара британской полиции. Собственно, разрешение было получено на уровне самого министра иностранных дел лорда Солсбери. И вот мы сидим перед послом Робертом Линкольном и его советником Генри Уайтом – оба они встречали нас на том злополучном приеме. Третьим с ними – Чарльз Ишем, секретарь Линкольна, своенравного вида молодой человек в розово-лиловом пиджаке и свободно повязанном галстуке. Именно он арестовал нас по указанию Эдгара и Лиланда Мортлейков.

Мы находились в комнате, явно предназначенной под библиотеку; две стены полностью заставлены книгами, солидными юридическими томами, которые наверняка никто не открывал. Стены напротив выкрашены в анемично-серый цвет, их украшают портреты прежних послов, первые из них – со стоячими воротниками и широкими галстуками. Металлические ширмы на окнах опущены и загораживают вид на Виктория-стрит – может быть, это подготовка к появлению Деверо? Его во время нашего приезда не было. Никто не упомянул его имени. Мы исходили из того, что он здесь, в здании посольства, – ведь именно сюда он должен был вернуться после краткого визита на Смитфилдский рынок? Здание по распоряжению инспектора Джонса было оцеплено полицейскими констеблями в гражданском. Не привлекая к себе внимания, они весь день держали под наблюдением входы и выходы из посольства.

Роберта Линкольна я уже описывал. Крупный и неуклюжий, на приеме он тем не менее произвел сильное впечатление: держался с достоинством, любезно давал возможность поговорить с ним каждому из многочисленных гостей, однако вел такие разговоры на собственных условиях. Таким он был и сейчас, сидя на стуле с высокой спинкой возле старинного столика. В более спокойной и конфиденциальной обстановке главным в комнате все равно оставался он. Держать речь он не собирался. Прежде чем высказаться, он долго и тщательно подбирал слова, говорил кратко и по делу. Наиболее встревоженным из троицы выглядел Уайт, он сидел сбоку и буравил нас пристальным взглядом. Начал разговор именно он.

– Должен спросить вас, инспектор Джонс, о чем вы думали, когда пришли сюда несколько дней назад под чужим именем и предъявили украденное приглашение? Вы не понимали, сколь серьезен ваш проступок?

– Мне уже все подробно разъяснили, и я могу лишь обратиться с извинениями к вам и господину послу. Но позвольте сказать, что положение было чрезвычайным. Я преследовал шайку опасных преступников. Было пролито много крови. Эти люди пытались убить меня лично… был взрыв, унесший не одну жизнь.

– У вас есть доказательства, что виновны именно они? – спросил Линкольн.

– Нет, сэр. Уверен я в одном: наши с Чейзом поиски преступников привели нас сюда. Именно по этому адресу их привез кучер прямо от Скотленд-Ярда, сразу после нападения.

– Он может ошибаться.

– Может, но в такую ошибку я не верю. Мистер Гатри не произвел впечатление человека, который что-то путает. Иначе я поискал бы другой способ попасть в посольство.

– Предложение исходило от меня, – вступил я.

Чувствовал я себя не бог весть как, а выглядел и того хуже. Головорезы Мортлейка меня здорово отделали: последствия оказались серьезнее, чем я ожидал. Половина лица распухла, под глазом синяк, губа разбита. Было трудно говорить. Джонс выглядел не намного лучше. Мы постарались одеться сообразно случаю, но все равно напоминали людей, пострадавших при крушении поезда.

– Это моя вина, – добавил я. – Это я убедил инспектора Джонса войти в посольство.

– Методы агентства Пинкертона нам хорошо известны, – ворчливо заметил Ишем. Он явно был настроен против нас. – Подстрекательство к бунту. Попытки обвинить в преступлении простых рабочих, которые на совершенно законных основаниях вышли на забастовку…

– Насколько мне известно, ничего подобного мы не совершали. Сам я точно не имел отношения к забастовкам на Чикагской железной дороге, да и к другим забастовкам.

– Чарли, сейчас мы не об этом, – спокойно заметил Линкольн.

– Мы действовали незаконно, – продолжил Джонс. – Не могу этого не признать. Но последующие события показали, что мы… Не скажу, что мы действовали правильно, но, по крайней мере, мы оказались правы. Преступник, известный как Кларенс Деверо, нашел укрытие в стенах этого посольства под ложным именем Кольман Де Врисс. Впрочем, возможно, это и есть его настоящее имя, а Деверо – вымышленное. Так или иначе, мы обнаружили его здесь. Именно поэтому он нанес удар, с каким я не сталкивался за все годы, какие отдал защите закона.

– Он похитил вашу дочь.

– Да, сэр. Его люди забрали мою шестилетнюю дочь и использовали ее как приманку, чтобы взять в плен Чейза и меня.

– У меня две дочери, – вступил Линкольн. – А недавно болезнь забрала сына. Я понимаю, что вам пришлось пережить.

– Вчера ночью в катакомбах под Смитфилдским мясным рынком Кларенс Деверо угрожал нам пытками и расправой. Мы остались в живых исключительно благодаря чуду, которое пока не поддается объяснению. Ну, это в другой раз. А сейчас, сэр, я даю вам клятву, что человек, напавший на нас, за которым тянется череда преступлений и в вашей стране, и в моей, – это человек, которого вы считаете своим третьим секретарем, и я здесь для того, чтобы запросить – и даже потребовать – право на его допрос, а впоследствии и на то, чтобы за свои деяния он предстал перед судом.

Наступила долгая пауза. Все ждали, что скажет Линкольн, но посол кивнул своему советнику, тот в задумчивости погладил бороду и обратился к нам со следующими словами:

– Мне очень жаль, но все не так просто и очевидно, как вам хотелось бы, инспектор Джонс. Давайте на минуту отложим в сторонку ваше личное свидетельство, независимо от того, можно ему верить или нет.

– Погодите!.. – вмешался было я, взбешенный подобным лицемерием, но Джонс поднял руку, призывая меня замолчать.

– Я не хочу сказать, что сомневаюсь в истинности ваших слов, хотя следует признать: ваши методы, ваше вторжение сюда оставляют желать лучшего. Я также вижу раны, которые получили вы и ваш помощник, мистер Чейз. Повторяю – тут сомнений нет. Важно другое – существует принцип экстерриториальности. Посол представляет интересы тех, кто его направил в другую страну, и почти сто лет назад Томас Маккин, главный судья Пенсильвании, постановил: любое лицо, которое представляет государственное ведомство и служит за границей, является священным и неприкосновенным, и всякое противоположное действие рассматривается как прямое нападение на суверенное государство. От себя добавлю, что подобная защита распространяется и на всех сотрудников посольства. Как может быть иначе? Дипломатический иммунитет есть не только у посла, но и у его подчиненных, в противном случае возникла бы масса трудностей, которые в конечном счете подорвут независимость самого посла.

– Простите, сэр. Но разве у посла нет возможности снять иммунитет, если он считает это уместным?

– Такого Соединенные Штаты не практиковали никогда. Наша точка зрения: на посольство не распространяются гражданские законы страны, в которой мы находимся. Посольство – это своего рода остров. Боюсь, что эта территория защищена от уголовного преследования. Мистер Де Врисс, как и мистер Ишем, и я, можем отказаться от дачи показаний в ходе гражданского и уголовного расследования. Даже наоборот: пожелай он давать показания, ему потребуется на это разрешение самого посла.

– Вы хотите сказать, что мы не можем возбудить против него дело?

– Именно это я и хочу сказать.

– Но согласитесь, что существует естественное право, общечеловеческие законы, по которым преступление подлежит наказанию.

– Вы не представили нам никаких доказательств, – вмешался Ишем. – Мистер Чейз был ранен. Вас вынудили мириться с временным похищением дочери. Но все, что вы сказали, никак не вяжется с образом мистера Де Врисса, каким мы его знаем.

– А если я говорю правду? Что, если Кольман Де Врисс без вашего ведома просто воспользовался практикой, которую вы только что описали? Неужели вы, господа, будете защищать человека, который приехал в Лондон только для того, чтобы нагнать страха на местное население?

– Его защищаем не мы!

– Однако же он защищен. Его сообщник Эдгар Мортлейк потягивал коктейль в этих стенах. А я своими глазами видел, как он перерезал горло рассердившему его человеку. Именно он похитил мою дочь. Его брат Лиланд, хладнокровный исполнитель его коварных замыслов, убил сотрудника агентства Пинкертона Джонатана Пилгрима. Вы бы стали их защищать, будь они живы? Мой друг Чейз привез из Америки досье, в которых говорится о злодейских деяниях этой шайки по всей Америке. Я эти бумаги читал. Могу показать их вам. Убийства, грабежи, шантаж, вымогательство… за всеми этими несчастьями стоит Кларенс Деверо, именно он вчера ночью пригрозил замучить нас до смерти, разделать, как скот. Вы, вне всякого сомнения, люди достойные. Я отказываюсь верить, что вы перекроете дорогу правосудию и будете и дальше жить под одной крышей с этой вероломной гадюкой!

– Доказательства! – стоял на своем Ишем. – Хорошо вам говорить о правосудии. Я сам изучал право. Probatio vincit praesumptionem[7]. Вот! Что вы об этом скажете?

– Вы ссылаетесь на латынь, сэр. А я – на собственную дочь, которую вырвали у меня прямо из рук.

– Допустим, его нельзя отдать под суд, но допросить-то можно? – спросил я. – Мы ведь имеем право поговорить с ним в Скотленд-Ярде в присутствии вашего юриста. Мы докажем, что наши обвинения верны, а потом, если здесь отдать его под суд нельзя, пусть его отправят домой и судят в Америке. Инспектор Джонс прав. Вы должны предать его анафеме. Вы сомневаетесь в правдивости наших слов? Видите, сколько у нас ран и ушибов? Как думаете, откуда они взялись?

На лице Чарльза Ишема все равно было написано сомнение, но Генри Уайт взглянул на Линкольна, и последний принял решение.

– Где мистер Де Врисс? – спросил он.

– Ждет в соседней комнате.

– Что ж, пригласите его сюда.

Это было уже кое-что. Секретарь посольства Ишем поднялся, подошел к двустворчатым дверям, распахнул их – и через несколько секунд, после мимолетного обмена репликами, в комнату вошел Кларенс Деверо. Я испытал странное, неописуемое волнение – вот он, и ничего дурного сделать мне уже не может. Разумеется, вид у него был достаточно смиренный, даже уничижительный – именно так он подавал себя, когда мы встретились впервые и едва обратили на него внимание, во время приема в посольстве. Сейчас он изображал легкий испуг – как же, оказался в такой солидной компании, он нервно помаргивал, стоя перед послом и его советниками. Джонса и меня он словно видел впервые и смотрел на нас как на совершеннейших незнакомцев. На нем был тот самый жилет из цветного шелка, что и прошлым вечером, но во всех прочих отношениях это был совершенно иной человек.

– Господин посол? – вопросительно обратился он к Линкольну, когда Ишем закрыл за ним дверь.

– Пожалуйста, садитесь, мистер Де Врисс.

Принесли еще один стул, и Деверо уселся, разместившись на некотором удалении от нас.

– Можно узнать, зачем меня сюда вызвали, сэр? – Он взглянул на нас во второй раз. – Я знаю этих джентльменов! Они были здесь на приеме по поводу торговли между Англией и Америкой. Один из наших гостей опознал в них самозванцев, и я был вынужден их выставить. Почему они снова здесь?

– Они выдвигают против вас весьма серьезные обвинения, – объяснил Уайт.

– Обвинения? Против меня?

– Можно узнать, где вы были вчера вечером, мистер Де Врисс?

– Здесь, мистер Уайт. Где еще мне быть? Вы же знаете, что я не рискую выходить на улицу, разве что того требуют чрезвычайные обстоятельства, да и тогда я к такому выходу тщательно готовлюсь.

– Эти господа утверждают, что встретились с вами на Смитфилдском рынке.

– Я не буду говорить, что это ложь, сэр. И не скажу, что они хотят отомстить за то, что произошло здесь неделю назад. Делать такие утверждения в присутствии вашего превосходительства было бы неверно. Скажу лишь, что это чудовищная ошибка. Что эти господа обознались. Они приняли меня за кого-то другого.

– Вам знакомо имя Кларенс Деверо?

– Кларенс Деверо? Кларенс Деверо? – Глаза его засияли. – К. Д.! Вот в чем дело! Те же самые инициалы! Может быть, суть недоразумения в этом? Но нет – этого имени я никогда не слышал.

Линкольн повернулся к Джонсу, приглашая высказаться.

– Вы отрицаете, что вчера взяли нас в плен, что ваши люди избили нас и отправили бы на тот свет, если бы нам не удалось бежать? Не вы ли рассказали нам о своем детстве в Чикаго, о вашей ненависти к мясу, о страхе, приведшем вас к боязни открытого пространства?

– Я родился в Чикаго. Это правда. Все остальное – выдумка. Господин посол, уверяю вас!

– Если вас там не было, расстегните воротник! – воскликнул я. – И объясните, откуда у вас на шее синяки. Это следы моих собственных рук, и я рад, что я эти следы оставил. Расскажите, откуда они взялись?

– Вы действительно на меня напали, – ответил Деверо. – Вы схватили меня за горло. Только мясной рынок тут ни при чем. Это произошло здесь, в посольстве. Вы пришли сюда по чужому приглашению и взъярились, когда я велел вас выдворить.

– Вот, наверное, в чем причина, – заметил Ишем. Он так страстно защищал Деверо, что я засомневался: а нет ли тут какого-то подкупа или принуждения? – Эти трое господ явно что-то между собой не поделили. Не буду ничего говорить о мотивах, но очень похоже, что тут произошла какая-то ошибка. Хочу также напомнить, господин посол, что мистер Де Врисс верой и правдой служит правительству Америки и в Вашингтоне, и здесь вот уже шесть или семь лет. Нам всем известно о его недуге. Возможно ли с таким заболеванием стоять во главе международной преступной группы? Посмотрите на него – разве перед вами закоренелый преступник?

Линкольн мрачно молчал, потом покачал головой.

– Джентльмены, – сказал он, – с сожалением вынужден признать, что свою правоту вы не доказали. Я не ставлю под сомнение ваши слова, вы оба – достойные уважения люди. Но Ишем прав. Без улик я не могу пойти вам навстречу, могу лишь обещать, что мы сами проведем расследование, но внутри стен посольства и в соответствии с его правилами.

Встреча была окончена. Но Джонс внезапно поднялся, и я сразу увидел, что он, как бывало уже не раз, полон энергии и решимости.

– Вам нужны улики? – спросил он. – У меня есть что вам предъявить. – Он достал из кармана лист бумаги с оборванным краем и положил его на стол перед Линкольном. Заглавными буквами на листе было написано: ВАША ДОЧ У НАС. – Эту записку мне прислали, чтобы заманить меня на кладбище, известное как «Путь покойника», – пояснил Джонс. – Именно с ее помощью Деверо взял в плен Чейза и меня.

– И что из этого следует? – спросил Ишем.

– Лист вырван из книги, и, увидев его, я сразу понял: она стоит в библиотеке, похожей на эту. – Джонс повернулся к полкам. – Солнце освещает эти окна под необычным углом, – продолжал он. – В результате свет падает лишь на некоторые из книг, и, войдя сюда, я сразу заметил: несколько томов в дальнем углу полок выцвели. Как видите, верхняя часть этой страницы тоже выцвела. – Не спрашивая разрешения, Джонс подошел к полкам и внимательно их оглядел. – Эти книги давно никто не читал, – развивал он свою мысль. – Все корешки стоят ровно… за исключением одной книги, которую недавно брали и поставили назад, чуть сместив. – Он взял с полки слегка торчавший том и поднес его Линкольну. – Давайте посмотрим…

Он открыл книгу.

Форзац был выдран. Оставшиеся от него зазубрины были видны всем, и сомневаться не приходилось: лист, на котором похититель написал свою записку, вырвали именно из этой книги.

Открытая книга была встречена гробовым молчанием, какого, наверное, не знали и самые великие процессы. Линкольн и его советники ничем себя не выдали, они просто смотрели на книгу, словно прочитали в ней все тайны жизни, и даже Деверо заметно сгорбился, сжался, поняв, что игра, очень возможно, все-таки проиграна.

– Нет сомнений, что эта страница – из нашей библиотеки, – вымолвил наконец Линкольн. – Как вы это объясните, мистер Де Врисс?

– Никак. Это какая-то уловка!

– Боюсь, вам все-таки придется держать ответ.

– Книгу мог взять кто угодно. Например, они, когда были в посольстве!

– В библиотеку они не заходили, – пробормотал Ишем. Это были первые слова, которые он произнес в нашу защиту.

Деверо занервничал:

– Господин посол, вы сами только что сказали… меня нельзя отдать здесь под суд.

– Так оно и есть. Но я не могу просто стоять и бездействовать. Вас опознали два стража закона. В городе произошли события, серьезность которых нельзя отрицать. И сейчас нам предъявлена улика…

Очередную долгую паузу прервал советник посольства.

– Допрос представителя дипломатического корпуса местной полицией – такой прецедент есть, – сказал Уайт. Даже я удивился, с какой скоростью эти джентльмены меняют свою точку зрения, – впрочем, чего еще ждать от политиков? – Если против вас хотят завести дело, здравый смысл подсказывает, что вы не должны уклоняться от общения с местными слугами закона, иначе как вы обелите свое имя?

– Даже за пределами посольства вы все равно будете под его полной защитой, – добавил Ишем. – На вас можно распространить право безопасного прохода – ius transitus innoxii. Это позволит нашим друзьям из британской полиции побеседовать с вами, при этом вы будете за пределами их юрисдикции.

– А потом?

– Вас привезут сюда. Если ваши объяснения сочтут неудовлетворительными, тогда решать, как поступить дальше, будет посол.

– Но я не могу отсюда уехать. Вы же знаете – улица для меня опасна.

– Вас ждет крытый фургон, – сказал Джонс. – В Англии он известен как «Черная Мария». Там нет окон, дверца надежно закрывается на задвижку… на этот счет можете не беспокоиться. Вас отвезут прямо в Скотленд-Ярд.

– Нет! Я не поеду! – Деверо повернулся к Линкольну, и впервые я увидел в его глазах подлинный страх. – Это ловушка, сэр. Они не собираются со мной беседовать. Они хотят меня убить. Эти двое – не те, за кого себя выдают. – Волнуясь, он перешел на скороговорку. – Первым был Лавелль. Они встретились, а на следующий день он был убит в собственном доме, вместе со всеми домочадцами. За ним последовал Лиланд Мортлейк. Уважаемый бизнесмен! Ваше превосходительство его помнит. Не успели его арестовать, как он был отравлен. Теперь они пришли за мной. Если вы заставите меня ехать с ними, я не доберусь до Скотленд-Ярда или найду свою смерть там. Они убьют меня, не успею я сесть в эту их «Черную Марию»! Я ничего не совершал. Я ни в чем не виновен. Здоровье мое не блестяще, это вы знаете сами. Я отвечу на все вопросы, которые вы захотите мне задать, расскажу вам о моей жизни абсолютно все, но клянусь вам – вы посылаете меня на верную смерть! Не заставляйте меня ехать с ними!

Он говорил почти навзрыд и с виду был так испуган, что я бы и сам ему поверил, не знай я, что это чистой воды спектакль. Неужели Линкольн попадется на удочку и сжалится над ним? Однако посол опустил глаза и хранил молчание.

– Мы ничего ему не сделаем, – обещал Джонс. – Даю слово. Мы просто с ним поговорим. Есть очень, очень много вопросов, на которые пока нет ответов. Как только мы их получим, а заодно и полное признание, мы вам его вернем в соответствии с законами дипломатии. У нас есть разрешение самого лорда Солсбери. Нам все равно, где этот человек предстанет перед судом – в Британии или в Соединенных Штатах. Важно одно: он не должен уйти от возмездия за содеянное.

– На том и порешили, – заключил посол. Он поднялся, внезапно уставший. – Генри, отправьте нашего представителя в Скотленд-Ярд. Он будет присутствовать при допросе, который не начнется до его прибытия. Я хочу, чтобы мистера Де Врисса вернули в посольство до вечера.

– Но поиски истины могут занять больше одного дня.

– Мне это известно, инспектор Джонс. В таком случае его снова отвезут к вам завтра. Но проводить ночь за решеткой он не будет.

– Хорошо, сэр.

Не сказав больше ни слова и даже не одарив Деверо прощальным взглядом, Линкольн вышел из комнаты.

– Я не должен ехать! Я не поеду!

Деверо, как ребенок, со слезами на глазах вцепился в подлокотник кресла, и я стал свидетелем картины, страннее и недостойнее которой, пожалуй, в своей жизни не видел. Нам пришлось позвать в комнату несколько сотрудников посольства и вытащить его силой. Под взглядами перепуганных Уайта и Ишема Деверо потащили по лестнице, а этот несчастный скулил и начал визжать, завидев открытую дверь. Но только вчера вечером этот человек стоял в окружении своих дружков и отдавал им распоряжения, приговорив нас к мучительной смерти. Сравнить вчерашнего человека с существом, в какое он превратился сегодня, было практически невозможно.

Нашли какое-то покрывало, набросили ему на голову, и мы довели его до ворот, где ждала «Черная Мария». Нас сопроводил Уайт.

– Просьба не начинать допрос, пока не приедет мой представитель.

– Хорошо.

– Прошу обходиться с ним уважительно, как того заслуживает третий секретарь нашего посольства.

– Даю слово.

– Вечером увидимся. Можно ли надеяться, что дело к тому времени будет завершено?

– Мы сделаем все, что в наших силах.

Именно на таких условиях Джонсу разрешили вывезти Кларенса Деверо из посольства. Из Скотленд-Ярда прибыли пять констеблей, которых Джонс отобрал лично. Больше никого близко к Деверо не подпускали. Чтобы кто-то из толпы не выпустил еще одну отравленную стрелку – этот риск надо было свести к нулю. Нельзя превращать Деверо и в мишень для загадочного стрелка, который спас нас в Смитфилде. Наш подопечный ничего не видел и сопротивляться не мог, мы окружили его щитом из человеческих тел и так довели до «Черной Марии», стоявшей прямо рядом с воротами. Транспорт – кстати, темно-синий – представлял собой солидный короб на четырех колесах, его тщательно проверили, обыскали, прежде чем отправить к посольству: Джонс не сомневался, что внутри Деверо будет в полной безопасности. Дверцы уже были открыты, и с величайшей осторожностью мы водворили Деверо внутрь. Там было темно, вдоль боков друг напротив друга располагались две скамьи. Любому преступнику такая перевозка показалась бы мучительной, но по иронии судьбы Деверо, с учетом его состояния, чувствовал себя здесь почти как дома. Мы закрыли и заперли дверцы. Один констебль вскочил на подножку сзади, чтобы простоять там всю поездку. Пока все шло по плану.

Мы собрались ехать. Свои места за лошадьми, перед «Черной Марией», заняли еще двое полицейских. Мы с Джонсом тем временем забрались в парную двуколку, что стояла сзади, Джонс взял поводья. Еще два констебля пойдут впереди по дороге, чтобы устранить возможные препятствия на пути. Двигаться будем медленно, но и расстояние не велико. На каждом углу нас ждут другие полицейские, из тех, что вели наблюдение за посольством. Я вдруг подумал: мы похожи на похоронную процессию. Вокруг не было людей в черном, хранивших почтительное молчание, но вполне могло показаться, что везут катафалк.

Посольство осталось позади. Генри Уайт стоял на тротуаре и с каменным лицом смотрел нам вслед. Потом повернулся и ушел внутрь.

– Дело сделано! – воскликнул я с нескрываемым облегчением. – Такой кровавый злодей в вашу страну еще не приезжал, и вот мы взяли его под стражу – только благодаря вам, ведь с книжкой вышло просто гениально! Слава богу, все кончено.

– Ну не знаю.

– Мой дорогой Этелни. Хоть на минутку можете передохнуть? Ведь мы добились своего! Вы добились! Смотрите – мы уже везем его в Скотленд-Ярд!

– И все-таки…

– Что? У вас остались какие-то сомнения?

– Не просто сомнения. Не сходятся концы с концами. Все не стыкуется. Если только…

Он замолчал. Констебль перед нами потянул за поводья. Впереди какой-то паренек вез через дорогу телегу с овощами и перекрыл нам путь. Одно колесо застряло в выбоине. Второй констебль слез с подножки и подошел к парню, чтобы вместе вытолкнуть телегу.

Тот поднял голову. Это оказался Перри, на нем была драная блуза с поясом. Только что в руках у него ничего не было, но внезапно он их поднял – и на солнце блеснул скальпель, которым он когда-то угрожал мне. Не говоря ни слова, он резко взмахнул рукой. Хлынула кровь, и полицейский упал. В ту же секунду раздался выстрел – словно разорвали лист бумаги, – и полицейского, что держал поводья «Черной Марии», резко швырнуло в сторону, и он свалился на дорогу. Еще один выстрел поразил его напарника. Одна лошадь поднялась на дыбы, ударила вторую. Из магазина как раз выходила женщина – она завопила от ужаса. Встречный экипаж вылетел на тротуар и, едва не сбив женщину, врезался в ограждение.

Этелни Джонс достал револьвер. Видимо, вопреки правилам, он взял оружие в посольство и все время держал его в кармане. Он поднял оружие и направил его на мальчишку.

Я вытащил мой собственный револьвер. Джонс взглянул на меня, и в его глазах промелькнули изумление, испуг, а потом и осознание происходящего.

– Мне очень жаль, – сказал я и выстрелил ему в голову.

Глава 21

Карты на стол

Тебе покажется, дорогой читатель, что я тебя надул – хотя, если честно, не так ты мне и дорог… но я изо всех сил пытался уйти от всякого надувательства. Это значит, что я не лгал. По крайней мере, не лгал тебе. Возможно, это вопрос толкования, но все-таки есть существенная разница между, например, «Я Фредерик Чейз» и «Позвольте сказать вам, что меня зовут Фредерик Чейз» – а именно это, если не ошибаюсь, я напечатал на самой первой странице. Разве я сказал, что тело, лежавшее на плите в Майрингене, – это Джеймс Мориарти? Нет. Я лишь указал, с достаточной точностью, что это имя было написано на бирке, висевшей на запястье покойника. Наверное, сейчас вы уже поняли, что я, ваш рассказчик, и есть профессор Джеймс Мориарти. Фредерик Чейз жил только в моем воображении… возможно, в вашем тоже. Стоит ли удивляться? В конце концов, чье имя стоит на обложке этой книги?

Я все время соблюдал скрупулезную точность, пусть даже ради собственного развлечения. Я ни разу не описал ощущений, которых реально не испытывал. Я познакомил вас даже со своими снами. (Разве Фредерику Чейзу могло присниться, что он тонет в Рейхенбахском водопаде? Сильно сомневаюсь.) Мои мысли и мнения я для вас тоже не искажал. Этелни Джонс мне нравился, я даже пытался отговорить его браться за это дело, когда узнал, что он женат. Я действительно считал его человеком способным, хотя и не без слабых мест. К примеру, его попытки изменить внешность были смехотворны. Когда перед походом в Блэкуолл-Бейсин он явился в обличье пирата или рыбака, я не просто узнал его, мне пришлось сдерживать себя, чтобы не расхохотаться. Я добросовестно записывал все произнесенные слова, мои и всех остальных. Возможно, иногда я не раскрывал все подробности, но уж точно ничего не привносил от себя. Вы подумаете, что письмо такого рода – это тонкая и благодатная работа, но мне она показалась на удивление нудной… сколько часов я провел за машинкой, на которую взвалил непосильный труд: отстучать восемьдесят тысяч двести сорок шесть слов (есть у меня такая особенность: я способен подсчитать и запомнить количество знаков в каждом напечатанном слове). Несколько клавиш запали. Клавиша с буквой «е» настолько обесцветилась, что стала нечитаемой. Однажды кому-то все это придется перепечатать заново. Моему давнему противнику Шерлоку Холмсу повезло – у него был верный летописец его приключений доктор Ватсон. Вот бы мне такую роскошь! Я знаю, что напечатать это повествование при моей жизни не получится, если получится вообще. Такова природа моих занятий.

Я должен объясниться. Мы проделали вместе долгий путь, и, прежде чем мы расстанемся, надо полностью снять все вопросы. Я устал. Мне кажется, я написал уже достаточно, но все равно необходимо вернуться к началу и даже углубиться еще дальше, чтобы все расставить по своим местам. Мне вспоминается теория гештальта, выдвинутая Христианом фон Эренфельсом в его замечательной работе «О качествах формы» – кстати, именно ее я читал по дороге в Майринген, – которая изучает взаимоотношения между мозгом и глазом. Сейчас широко известно такое явление, как оптический обман. Вам кажется, что вы видите подсвечник. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это два человека, которые смотрят друг на друга. Предложенное вам упражнение – нечто в этом роде, хотя куда менее банальное.

Зачем я оказался в Майрингене? Зачем мне понадобилось имитировать собственную смерть? Зачем я повстречался с инспектором Этелни Джонсом и стал его спутником и товарищем? Позвольте, я включу электричество и налью себе еще один бокал бренди. Вот так. Теперь я готов.

Я был Наполеоном преступного мира. Первым так меня назвал Шерлок Холмс, и без ложной скромности скажу: такая характеристика мне приятна. 1890 год был на исходе, а я, увы, и понятия не имел, что очень скоро мне предстоит высылка на остров Святой Елены. В описаниях приключений Холмса изредка встречаются ссылки на мою собственную жизнь, в основном они верны, и много распространяться на эту тему я здесь не собираюсь. Я был одним из близнецов, родившихся в уважаемой семье в городке Баллинасло, графство Голуэй. Мой отец работал адвокатом, но, когда мне было одиннадцать или двенадцать лет, он связался с Ирландским республиканским братством и, зная о том, какой опасностью это для него чревато, решил отправить меня с братом продолжить учебу в Англии. Так я попал в академию Холла в Уоддингтоне, где преуспел в астрономии и математике. Оттуда я перебрался в Корк учиться в Куинс-колледже, где я постигал науку у великого Джорджа Буля, и именно под его руководством в двадцать один год опубликовал трактат о биноме Ньютона, который, могу с гордостью признаться, не прошел в Европе незамеченным. В результате мне предложили заведовать кафедрой математики в университете, который, к сожалению, останется здесь неназванным, ибо там произошел крупный скандал, изменивший весь ход моей жизни. Проливать свет на природу этого скандала я не буду, скажу лишь, что гордиться в связи с ним мне нечем. Брат взял мою сторону, но родители после этой истории прекратили со мной всякое общение.

«Но в его жилах течет кровь преступника. У него наследственная склонность к жестокости…»

Эти слова принадлежат Холмсу, точнее, Ватсону – но они неверны, и прочитай эти строчки мои родители, они пришли бы в ужас. Я уже сказал, что они были люди уважаемые, и в моем разлапистом семейном древе не встречалось и намека на какие-то отклонения. Возможно, моим читателям трудно смириться с тем, что рядовой учитель по доброй воле посвятил себя карьере преступника, но именно это со мной и произошло. Я тогда давал частные уроки в Вулидже, и хотя среди моих учеников действительно было несколько курсантов Королевской военной академии, находившейся неподалеку, но утверждать, что я был «наставником военных», все же неверно. Один из них, трудолюбивый молодой человек по имени Роджер Пилгрим, набрал карточных долгов и в итоге связался с шайкой негодяев. Однажды вечером он пришел ко мне страшно подавленный. Он боялся вовсе не полиции. Его же шайка ополчилась на него из-за небольшой суммы денег, которую он якобы был должен, и Пилгрим серьезно опасался, что его в прямом смысле разорвут на части. Без особой охоты я согласился выступить в его защиту.

Тогда я и сделал открытие, изменившее мою жизнь во второй раз… а именно что преступное отребье – воры, грабители, фальшивомонетчики, шулеры, которые расползлись по Лондону, как чума, – все они безнадежные недоумки. Я думал, что буду их бояться. Ничего подобного. Мне было бы куда беспокойнее, попади я в стадо овец. Я сразу понял: им самым решительным образом не хватает организатора, и, как математик, я для этой роли подходил идеально. Если в их гнусные делишки я привнесу дисциплину, как в случае с биномными уравнениями, я создам силу, которая подомнет под себя весь мир. Поначалу эта задача увлекла меня, как упражнение для тренировки мозга, но, не скрою, подумывал я и о личной выгоде, потому что от жизни впроголодь я стал уставать.

На достижение поставленной цели ушло больше трех лет – не исключено, что когда-нибудь я опишу этапы этого пути, хотя… едва ли. Помимо прочих соображений, хвастовство никогда не было моим слабым местом. Моим кредо всегда была анонимность – как полиции охотиться на человека, в чьем существовании они вынуждены сомневаться? Скажу лишь, что Роджер Пилгрим остался со мной и оказывал мне услуги физического свойства, когда кого-то требовалось в чем-то убедить – иногда такая необходимость возникала, хотя к насилию мы прибегали крайне редко… грубые методы Кларенса Деверо и его шайки – это было не для нас. Мы с Роджером стали ближайшими друзьями. Я был свидетелем у него на свадьбе и до сих пор помню день, когда его жена родила их первенца, Джонатана. Вот мы и подобрались к началу нашей истории.

Заканчивался 1890 год. Я был на коне и не сомневался, что моя карьера будет только процветать. Весь преступный мир Лондона работал на меня. Пока формировалась моя империя, время от времени лилась кровь, но постепенно все отладилось, и всякого рода неприятности отошли в прошлое. Даже самые отъявленные злодеи, а также самые безмозглые в конце концов поняли: работать под моим прикрытием им только выгоднее. Да, немалую долю их прибыли я забирал себе, но я всегда был рядом, когда у них начинались хлопоты, с готовностью платил за них выкуп или нанимал им защитника. Оказывал я и другие услуги. Взломщик ищет скупщика краденого? Жулику нужен достойный поручитель? Я сводил людей, открывая для них нужные двери.

Разумеется, был Шерлок Холмс. Величайший в мире детектив-консультант не мог остаться для меня незамеченным, но, как ни странно, мои мысли он никогда не занимал. Разве я имел касательство к абсурдному обряду дома Месгрейвов, к столь же невероятному знаку четырех? Какое мне было дело до свадьбы лорда Сент-Саймона? Или банального скандала в Богемии? Знаю, Ватсон заморочил вам голову и представил дело так, будто я и Холмс были злейшими врагами. Что ж, благодаря мне записки Ватсона лучше продавались. Но факт остается фактом: наши сферы деятельности не пересекались и, если не считать одного случая, мы с Холмсом вполне могли бы не встретиться.

Этот единственный случай – приезд Кларенса Деверо и его свиты, Эдгара и Лиланда Мортлейков и Скотчи Лавелля. Все, что я рассказал о них Этелни Джонсу, – чистая правда. Это были отъявленные бандиты, в преступном мире Америки они числились на первых позициях. Неправдой было одно: объединять силы со мной в их планы не входило. Наоборот, они приехали в Англию, намереваясь меня вытеснить, отобрать у меня мою преступную империю, и в первые месяцы действовали так энергично, что застали меня врасплох. Не гнушаясь грязнейшими методами, они переманили моих сторонников на свою сторону. Если кто-то пытался протестовать, его убивали – всегда с обилием крови, чтобы другим было неповадно. Они натравили на меня полицейских осведомителей, и те принялись давать сведения обо мне и в Скотленд-Ярд, и Холмсу, и вдруг выяснилось, что я вынужден воевать на три фронта! Вот вам и воровская честь! Возможно, я позабыл об осторожности. И к такому повороту событий оказался не готов. Хотя в свое оправдание могу сказать одно: эта публика – не джентльмены. Они американцы. Правила, честная игра, порядочность – на это им глубоко плевать. Я же, наоборот, придерживался таких принципов всегда.

Я уже говорил, что преступники – народ безмозглый. Можно добавить, что все они люди корыстные.

Мои помощники быстро скумекали, куда ветер дует, и тут же повернули нос в нужную, как им казалось, сторону. Один за другим от меня ушли мои ближайшие сподвижники. Винить их не буду. Видимо, на их месте я поступил бы так же. Еще недавно такое нельзя было представить, но к началу апреля я оказался в положении беглеца. У меня было лишь одно преимущество: Деверо не имел представления, как я выгляжу, и не мог меня найти. А значит, и убить.

В то время у меня осталось всего три близких союзника. Все они в нашем рассказе уже появлялись.

Самый заметный из трех – наверное, Перегрин, Перси, или Перри. В это почти невозможно поверить, но жизнь свою он начал как младший сын герцога Ломондского и мог рассчитывать на взросление в условиях комфорта и даже неги, однако он неожиданно обрубил концы и сбежал из частной школы в Эдинбурге, куда был послан в семилетнем возрасте. Школа принадлежала иезуитскому ордену, и Библию здесь в равных долях чередовали с розгами – в итоге через неделю Перри оттуда дал деру и обосновался в южной части Лондона. Полные отчаяния родители искали его по всей стране, предлагали огромное вознаграждение тому, кто укажет, где находится сын, но, если ребенок не хочет, чтобы его нашли, найти его невозможно, и Перри, ни о чем не беспокоясь, затерялся в глубинах метрополиса, спал в арках домов или в дверных проемах в обществе тысяч таких же беспризорников, которым как-то удавалось держаться на плаву. Одно время по иронии судьбы он входил в команду «бойцов нерегулярной армии» Бейкер-стрит – бездомные мальчишки выполняли отдельные поручения Шерлока Холмса, но доходы были мизерными, к тому же Перри быстро понял, что ему больше по душе криминал. Я его очень люблю, но должен признать: есть в нем какая-то червоточина, возможно, в результате порочного скрещивания в семье Ломонд. Когда мы познакомились, ему было одиннадцать лет, и, насколько я знаю, на счету его было по меньшей мере два убийства. Я взял его к себе на службу, и тут убивать ему приходилось чаще – это было неизбежно… должен с сожалением добавить, что его патологическая жажда крови часто играла мне на руку. Перри никто не замечал. Пухлый блондинчик, любитель устроить спектакль и маскарад, он умел просочиться в любую комнату, быть уместным в любых обстоятельствах. Со мной он освоил навыки профессии. Не скажу, что я стал ему вторым отцом. Это было бы чересчур опасно, потому что Перри терпеть не мог, когда кто-то отдает ему распоряжения, и вполне мог такого наставника отправить к праотцам. Но по-своему мы были очень близки.

Куда меньше я написал о полковнике Себастьяне Моране. Я его просто описал, а всеми дополнительными сведениями вас снабдит доктор Ватсон. Моран, человек образованный, с Итоном и Гарвардом за спиной, солдат, картежник, охотник за крупной дичью и прежде всего снайпер, был моей правой рукой в течение многих лет. Мы никогда не были друзьями. Дружить с кем бы то ни было он не мог. Грубый, резкий, взрывной – удивительно, что он продержался со мной так долго… если честно, я щедро ему платил, вот и вся причина. Он никогда бы не переметнулся к Деверо, потому что терпеть не мог американцев, да и вообще иностранцев – эта неприязнь отличала его с нашей первой встречи. Напомню, что его любимым оружием было духовое ружье с глушителем, которое изобрел немецкий механик Леопольд фон Гердер – и вам, скорее всего, станет ясна его роль в нашей истории.

Наконец, Джонатан Пилгрим, сын моего давнего студента, Роджера. Наши с его отцом пути давно разошлись – тот рано ушел на покой в Брайтоне. Работая у меня, он сколотил неплохое состояние, а жена боялась за него с самого начала, поэтому я ничуть не удивился, разве что немного опечалился, когда он попросился в отставку. У главаря преступной шайки друзей почти нет, он ни на кого не может положиться, а Пилгрим давал мне и то и другое. Но мы иногда переписывались, и через шестнадцать лет он прислал ко мне своего сына, который вырос таким же настырным упрямцем, каким когда-то был его отец. Мне неизвестно, что думала о таком странном наставничестве его мама, но Роджер понял, что Джонатан так или иначе пойдет кривой дорожкой, и решил, что пусть лучше это произойдет под моим началом. Паренек был необычайно красив, была в нем какая-то свежесть, открытость, устоять перед его обаянием было невозможно, я и по сей день сожалею, что, находясь в отчаянном положении, позволил ему проникнуть в первый круг Деверо. Всему, что вы здесь прочитали, всему, что я совершил, положило начало его убийство.

Меня охватило чувство невероятного одиночества, когда я обнаружил труп Джонатана в Хайгейте. Мы назначили там встречу, чтобы он поделился со мной свежими сведениями, какие удалось собрать. Обстоятельства его смерти – его связали, а потом казнили – вызвали у меня жуткое отвращение. Я стоял перед ним на коленях, с глазами, полными слез, и понимал: Кларенс Деверо меня переиграл, и судьба никогда не была ко мне так неблагосклонна. Мне пришел конец. Надо уезжать из Англии. Или наложить на себя руки. Жизнь стала невыносимой.

Но этому слабоволию я поддался секунд на пять, не более. На смену пришла ярость и жажда отмщения, которая поглотила меня целиком и полностью, – в эту минуту в голове моей и созрел план, такой дерзкий и неожиданный, что у него были все шансы на успех. Вы помните, в каких обстоятельствах я оказался. Моя армия состояла из полковника Морана и мальчика – больше обратиться за помощью мне было просто не к кому, а втроем мы были в безнадежном меньшинстве. Все бывшие сподвижники повернулись ко мне спиной. Хуже того, подобраться к Кларенсу Деверо я не мог – как и я сам, он был человеком-невидимкой. Благодаря Пилгриму я узнал о существовании Мортлейков и их клуба «Бостонец». Но я прекрасно понимал: своего лидера шайка мне не выдаст. Пилгрим также навел меня на Скотчи Лавелля, который жил неподалеку от места, где был найден труп, но Скотчи был человеком чрезвычайно осторожным. Свой дом он превратил в настоящую крепость. Его можно было убить, но я хотел до него добраться, выудить у него сведения, которые помогли бы мне разделаться со всей их шайкой. А что, если привлечь на свою сторону Скотленд-Ярд со всеми его возможностями? Победить противника с их помощью, действуя как бы изнутри, но чтобы при этом ни одна из сторон не знала, кто я такой? Величайшие открытия в математике, например диагональная формула или теория обыкновенных точек, всегда делались мгновенно. Моя идея тоже пришла как озарение. Я умираю, причем эффектно, и смерть моя несомненна, а потом возрождаюсь в другом обличье. Всю работу сделает за меня столичная полиция, а я скроюсь в их рядах и использую все открывшиеся возможности. Конечно, стать детективом – это будет слишком, меня легко проверят и выведут на чистую воду. А если мне приехать издалека? Тут в голове и мелькнула мысль об агентстве Пинкертона в Нью-Йорке. Вполне логично предположить, что они направились за Деверо и его шайкой в Англию. При этом все знают, что пинкертоновцы и Скотленд-Ярд в дела друг друга не лезут – это было мне на руку. Если я появлюсь с нужными документами и досье, никто меня не заподозрит, не усомнится в моем праве быть в Англии.

Прежде всего я положил некоторые бумаги, включая адрес клуба «Бостонец», в карманы убитого Джонатана Пилгрима. Пусть их найдет полиция. Дальше я стал готовить собственную смерть. Какая отличная мысль – вовлечь в мой замысел Шерлока Холмса! Кто лучше поможет мне красиво уйти со сцены? Холмс наверняка не знал, что косвенно ему в его расследованиях помогал Кларенс Деверо. Трижды – в январе, феврале и марте – наши с Холмсом пути пересекались, и мне было известно, что он готовил обстоятельные записки о моих делах и собирался передать их полиции. В конце апреля я нанес ему визит на Бейкер-стрит. Я боялся одного: вдруг он знает, сколь отчаянно мое положение, сколь мала моя реальная власть? Но он этого не знал. Я прикинулся мстительным и опасным врагом, готовым выписать ему билет в мир иной, – и на эту удочку он клюнул. Не буду здесь приводить наш диалог. Это за меня сделал доктор Ватсон. Скажу лишь, что к концу нашего разговора Холмс почувствовал, что его жизни угрожает опасность, и я подогрел этот страх, совершив на него несколько покушений, но это была лишь инсценировка, призванная не убить, а только напугать.

Мои надежды оправдались: Холмс послал инспектору Паттерсону список моих бывших подручных, не зная, что все они теперь работают на Деверо, и бежал на континент. Я последовал за ним, вместе с Перри и полковником Мораном, и ждал возможности реализовать первую часть моего замысла. Она представилась в Майрингене, у Рейхенбахского водопада.

Я предполагал, что он захочет взглянуть на это кошмарное место. Такова была его природа. Да и какой турист, даже если он опасается за свою жизнь, пройдет мимо, не поддавшись соблазну взглянуть на эти ревущие воды? Я пришел туда заранее, прошел вперед по узкой тропинке и сразу понял: это именно та декорация, которая мне нужна. Что называется, смертельный номер. Вне всякого сомнения. Но мне хотелось думать, что математику под силу даже самоубийственный прыжок в глубь стремнин. Кто еще сумеет точно просчитать все необходимые траектории, объем летящей вниз воды, точную скорость падения и шансы не утонуть и не разбиться вдребезги?

Когда на следующий день Холмс и Ватсон выходят из «Энглишер хоф», у меня все готово. Полковник Моран находится в укрытии высоко над водопадом – если что-то пойдет не так, он готов прийти на помощь. Перри, возможно, чересчур усердно взявшийся за свою роль, нарядился в национальную швейцарскую одежду. Сам я затаился у изгиба ближайшего холма. Появились Холмс и Ватсон, а вскоре и Перри, он передал им письмо, якобы написанное хозяином «Энглишер хоф», – тот просит Ватсона вернуться в гостиницу. Холмс остается один. Теперь мой выход – а остальное, как говорится, вам известно.

Мы сказали друг другу несколько слов. Подготовились к встрече с вечностью. Не следует думать, что я был совершенно уверен в успехе моего замысла. Яростные потоки воды, кругом острые скалы. Если бы было из чего выбирать, я бы с удовольствием предпочел другой вариант. Но я смотрел в лицо смерти, поэтому, не задумываясь, разрешил Холмсу написать прощальное письмо. Меня слегка удивило, что у него была потребность описать предстоящее; с другой стороны, я и понятия не имел, что имитировать смерть собрались мы оба… теперь, оглядываясь назад, могу сказать, что такое совпадение – большая редкость. Но его свидетельство было мне более чем на руку, поэтому я позволил ему написать записку, положить рядом со своим альпенштоком – и мы сошлись, схватились, как борцы на Лондонской арене. Во всей истории именно это было для меня самым неприятным, потому что вступать в соприкосновение с другими людьми я не любил никогда, а от Холмса исходил запах табака. И я был благодарен судьбе, когда он наконец применил свои навыки баритсу и выкинул меня в бездну.

Я был на волосок от гибели. Какое диковинное, жуткое ощущение: ты летишь вниз, и этому полету нет конца, будто с неба, но вокруг тебя потоки воды, а дышать практически нечем. И ничего не видно. В ушах ревут и грохочут стремнины. Я просчитал, за сколько секунд долечу до дна, но казалось, полет не кончится никогда. Я смутно сознавал, что лечу сквозь скалы, и даже раз-другой коснулся их ногой, совсем чуть-чуть, иначе без перелома не обошлось бы. Наконец я ударился о ледяную воду, из меня вышибло весь воздух, завертело, закрутило, и я словно возродился, обретя жизнь после смерти. Шестое чувство подсказало мне, что я выжил, но выныривать на поверхность было нельзя – вдруг Холмс смотрит? Я велел полковнику Морану отвлекать его и бросать в его сторону небольшие камни, а сам тем временем доплыл до берега и, дрожащий и изможденный, выполз наружу и добрался до укромного местечка.

Как странно, как до смешного странно, что и Холмс, и я использовали одни и те же обстоятельства, чтобы исчезнуть из этого мира… Что толкнуло меня на это, я уже описал, а какие мотивы были у него? Удовлетворительного ответа дать не могу. Но совершенно ясно, что своя повестка дня у Холмса была, что он пожелал на три года спрятаться от мира и устроить себе так называемые «большие каникулы», и я постоянно тревожился: а вдруг он объявится? Ведь я был чуть ли не единственным человеком в мире, который знал: Холмс жив. Я даже подозревал, что это именно он поселился в номере по соседству в гостинице «Гексам» и мучает меня своим кашлем в темноте. Где он был все это время и что там делал? Не знаю, да и знать не желаю. Главное, что моим планам он никак не помешал, и слава богу, что больше встретиться нам не довелось.

Оставалось одно: в качестве последнего доказательства предъявить тело. Об этом я позаботился заранее. В то самое утро я столкнулся с местным жителем, который возвращался из деревни Розенлау. Я решил, что это рабочий или пастух, но оказалось, что это Франц Гирцель, шеф-повар из «Энглишер хоф». Он был примерно моего возраста и телосложения – и мне пришлось его убить, хотя и не без сожаления. Лишать человека жизни никогда не доставляло мне удовольствия, особенно если этим человеком оказывался случайный прохожий, каковым, несомненно, был Гирцель. Но в моем положении было не до сантиментов. Мы с Перри одели его в одежду, схожую с той, что носил я, и довершили наряд серебряными карманными часами. Я сам пришил тайный карман с зашифрованным письмом, которое написал еще в Лондоне. После этого я бросил тело в воду и поспешил прочь.

Задумайся Этелни Джонс хотя бы на минуту, он бы сообразил: вероятность того, что Кларенс Деверо написал формальное письмо, в котором приглашал профессора Мориарти на встречу, чрезвычайно мала. Не надежнее ли передать такое предложение изустно? И что за надобность изобретать какой-то особый шифр? Мог возникнуть и такой вопрос: зачем Мориарти привез это письмо с собой в Швейцарию да еще зашил в карман пиджака? Все это выглядело весьма сомнительно, но это была первая серия приманок, которые я разложил для британской полиции, чтобы вовлечь их в мой замысел.

Встретив инспектора Джонса, я сразу понял: наконец-то Провидение, так долго мне изменявшее, взяло мою сторону. Для плана, что сложился в моей голове, лучшего исполнителя Скотленд-Ярд подобрать не мог. Джонс был человеком весьма способным, при этом не видел дальше кончика своего носа, был доверчив и наивен. Когда его жена рассказала мне о его прошлом, о его фанатичном увлечении Шерлоком Холмсом, стало ясно, что мне по-настоящему повезло. До самого конца он был абсолютно податлив и покладист. Что ж, у каждого своя планида. Он был марионеткой в моих руках, игрушечным полицейским, которого он купил дочке по дороге домой.

Взять нашу первую встречу в полицейском участке Майрингена. Он проглотил все мои наживки, предназначенные для детектива, которого прислали вести дело: часы Пинкертона (я купил их у ростовщика в Шордиче), американский акцент, жилет, выставленная на обозрение газета из Саутгемптона, наклейки на моем чемодане. А его собственные наблюдения оказались безнадежно ошибочными. Порезался я в парижской гостинице, потому что брился при слабом свете, но никак не из-за океанской качки. Одежда на мне была куплена специально для задуманного мной маскарада и фактически мне не принадлежала, стало быть, выводы на основе запаха сигарет и протертого рукава были притянуты за уши. Разумеется, его дедукциям я внимал с открытым ртом. Чтобы он поверил в меня, я должен был убедить его, что верю в него.

Я рассказал ему о письме и постепенно убедил его осмотреть тело повара повторно – письмо было найдено. Я воспользовался отрывком из «Этюда в багровых тонах» – наверное, это был чересчур театральный ход, но тогда эта идея мне понравилась, к тому же я подумал, что она отвлечет внимание от других маловероятных, описанных выше нюансов. На меня произвела впечатление скорость, с какой Джонс расшифровал письмо – разумеется, я был готов прийти на помощь, если бы он эту задачу не осилил, – но шифр, скажем прямо, был несложным, и прочитать письмо не составляло особого труда: безо всякой нужды я вставил в текст слово МОРИАРТИ, а дальше расшифровка пошла как по маслу.

Затем – «Кафе Рояль». Я словно выложил весь путь камешками – письмо, встреча, Блейдстон-хаус, – каждый шаг вел к следующему, а мне лишь требовалось следить за тем, чтобы все стыковалось. В кафе пришел одетый телеграфистом Перри и выдал себя за эмиссара Кларенса Деверо. Мы с ним разыграли заранее отрепетированную сцену, после чего он покинул место встречи, но не слишком быстро, позволив Джонсу пойти следом. Ярко-синяя куртка, кстати говоря, была выбрана не случайно – Перри выделялся из толпы. По этой же причине он ехал в Хайгейт на крыше автобуса, а не внутри. В Блейдстон-хаус он не заходил. В последнюю минуту он проворно забежал за угол, скинул синюю куртку и лег на нее, укрылся за ближайшим кустарником. Потеряв Перри из вида, Джонс решил, что парень вошел в садовую калитку. Куда еще ему было деваться?

Скотчи Лавелль никогда не пригласил бы меня к себе в дом, но на следующий день к нему пришел детектив из Скотленд-Ярда – пришлось впустить. Мы прошли мимо слуги, Клейтона, и встретились с самим Лавеллем. Казалось бы, у нас с Джонсом общая цель, но наши интересы были диаметрально противоположны. Он расспрашивал о преступлениях из недавнего прошлого. Я же готовил преступление на самое ближайшее будущее. Находясь в Блейдстон-хаусе, я имел возможность оглядеться по сторонам и понять, как выглядят его оборонительные редуты. «Вынюхивать тут собрались?» – спросил Лавелль. Лично я очень даже собрался. Именно я настоял на визите в кухню, а оттуда мы прошли к садовой калитке. Мне хотелось посмотреть, что представляет собой металлический засов. И снова мне помогла математика – размеры я определяю с высокой точностью, глаз наметан. Я мысленно запомнил, как расположен второй замок, чтобы понять, где сверлить, когда вернусь. Но с тобой, мой читатель, я вел честную игру. Я ведь написал, что после калитки вошел в кухню первым и ненадолго остался там один. А умолчал я о другом: мне удалось подсыпать сильный опиат в карри, который готовили на ужин. Так я подготовился к следующей части моего плана.

Я вернулся сразу после одиннадцати вместе с Перри, который подобные авантюры просто обожал. Мы высверлили замок и вскрыли ворота, потом Перри взобрался на второй этаж. Тут Джонс оказался прав. Мы действовали бесшумно, но были более или менее уверены, что никто нам не помешает. Перри впустил меня через кухню – я сказал ему, где лежит ключ, – и мы приступили к делу.

Я не горжусь тем, что произошло той ночью. Я не чудовище, но пришлось пойти на чудовищные деяния. По очереди на тот свет отправились Клейтон, помощник повара, повар и американская любовница Скотчи Лавелля. Почему они должны были умереть? Очень просто: если бы на следующий день их допросили, все бы они поклялись, что никакого мальчика-телеграфиста в доме не было, и, в отсутствие других вариантов, им вполне могли бы поверить. И тогда весь мой план провисал, а так рисковать я не мог. Три убийства – дело рук Перри, боюсь, он получил от этого удовольствие. Сам я придушил Генриетту, а потом приволок вниз спящего крепким сном Лавелля. Я привязал его к стулу и разбудил, облив холодной водой. Потом изрядно его помучил. Приятного было мало, но в то время я еще не знал, где найти Кларенса Деверо. Равно как и не имел представления о его планах. Надо отдать Лавеллю должное – он оказался человеком не робкого десятка и какое-то время держался, но когда тебе во время пытки разбивают колено и причиняют зверскую боль, тут не выстоит никто, и я узнал от Лавелля о готовящемся ограблении на Чансери-лейн. Сказал мне Лавелль и о том, что база его хозяина – Американское посольство, но тут не обошлось без бравады с его стороны, мол, добраться до хозяина у вас кишка тонка, посольство штурмом не возьмете. А наружу Деверо носа не показывает. Я сразу понял: со своей агорафобией мой противник – это улитка в раковине. Как его оттуда выкурить?

Я позволил Перри перерезать Лавеллю горло – пусть дитя потешится, – и мы удалились восвояси. Но перед этим я сделал запись в дневнике Лавелля, чтобы Джонс нашел ее на следующий день: ХОРНЕР 13. На случай, если улика не покажется очевидной, я положил в тот же ящик брикет мыла для бритья; предмет не из тех, что мужчины держат в ящике стола, и я надеялся, что в голове Джонса возникнет мысль о парикмахерской. Приглашение на прием в американское посольство я тоже поместил на видное место.

Жуткие убийства в Блейдстон-хаусе заставили Скотленд-Ярд засучить рукава. Не могу не признать – они были полны решимости это дело раскрыть и созвали оперативное совещание. Мне было приятно узнать от Джонса, что я – в списке приглашенных. Меня сильно беспокоило одно: вдруг Джонс или кто-то из его коллег решат связаться с агентством Пинкертона в Нью-Йорке, и тогда меня немедленно разоблачат. Именно по этой причине я проявил интерес к телеграфной комнате. На отправку телеграммы за границу уйдет несколько дней, и еще столько же – на ответ, но все-таки на душе было неспокойно, и времени на то, чтобы воплотить мои замыслы в жизнь, было мало. И когда инспектор Лестрейд сказал, что свяжется с агентством Пинкертона лично, я решил действовать. Еще до выхода из здания Скотленд-Ярда я знал, что нужно делать.

Напасть на Скотленд-Ярд на следующий день распорядился, конечно же, я. Все, что я потом говорил, было призвано убедить Джонса: взорвать хотели именно его, хотя на самом деле мишенью была телеграфная комната, по чистому совпадению располагавшаяся рядом с его кабинетом. Мне было важно, чтобы Лестрейд не сумел послать телеграмму, за которой могло последовать разоблачение. Перри пронес в здание бомбу, а полковник Моран ждал его в брогаме. Непосредственно перед взрывом я подстроил все так, чтобы привлечь к ним внимание. Джонс должен был заметить, что они приехали именно в брогаме, – экипаж такого типа я выбрал не случайно, знал, что Джонс вывернется наизнанку, чтобы этот брогам отыскать. Перри и Моран велели кучеру отвезти их к американскому посольству, но, как и в случае с Блейдстон-хаусом, внутрь заходить не стали. Вполне достаточно того, что они находились рядом.

Я был немало удивлен, когда Джонс проявил готовность наплевать на дипломатическую неприкосновенность и поставить на карту свою карьеру, войдя в американское посольство под чужим именем, но к тому времени мы с ним стали закадычными друзьями, и он был полон решимости отыскать Кларенса Деверо, особенно после гибели людей в Скотленд-Ярде, не останавливаясь ни перед чем. И маску с Кольмана Де Врисса сорвал именно он. Я изобразил необходимое изумление, хотя обо всем догадался и сам.

С этой минуты расследование возглавил Джонс, и мне оставалось лишь играть вторую скрипку, изображая Ватсона, восхищенного подвигами Холмса. Мы отправились в «Бостонец», и я не без интереса познакомился с Лиландом Мортлейком. Но настоящую пользу от этой облавы принесло другое: я сумел подбросить еще одну улику. Без посторонней помощи детективы Скотленд-Ярда не могли понять, что означала запись: ХОРНЕР 13, даже когда я напомнил им о мыле для бритья и предположил, что речь может идти об аптеке или подобном заведении. Неудивительно, что Холмс их так часто переигрывал! Я взял рекламу парикмахерской и подложил ее среди журналов в номере Пилгрима, когда я якобы их просматривал. Джонс снова нашел улику, и игра, как выражался Холмс, возобновилась с новой силой.

Решить задачку в Чансери-лейн Джонсу удалось мастерски, тут он доказал, что достоин великого детектива, и у меня не было возражений по поводу ловушки, которую он расставил в Блэкуолл-Бейсин. Если бы проверить трофеи, якобы взятые Джоном Клеем в «Надежных депозитах», прибыл сам Деверо, все завершилось бы намного проще. Но Деверо не приехал. А Эдгару Мортлейку в итоге удалось улизнуть. Деверо так и остался недосягаемым, и я понял: чтобы он оказался в моих руках, ему нужен особый стимул, приманка особого рода.

Такая возможность представилась при аресте Лиланда Мортлейка. Как это ни грустно, хотя и неудивительно, Джонс сделал скоропалительный вывод: отравленную стрелку в шею Лиланда выпустили из трубочки. Конечно, он был свидетелем схожей смерти, описанной Ватсоном в «Знаке четырех». На самом деле стрелка все время была у меня, и я просто воткнул ее в плоть жертвы, когда прикрывал его от слишком рьяного официанта при выходе из клуба. На кончик стрелки я нанес не только стрихнин, но и обезболивающий эфир, поэтому он ничего не почувствовал. Жаль, что смерть почти не принесла ему страданий. Все-таки Джонатану Пилгриму приходилось терпеть мерзкое общество именно этого человека. Впрочем, его смерть была не более чем провокацией. Как выяснилось, вполне результативной.

Я не предполагал, что Деверо в ответ похитит дочь Джонса. До такой низости не опустился бы даже я, впрочем, как уже говорилось, мы с Деверо играли по разным правилам. Как я должен был поступить, когда в гостиницу ко мне пришел с этой новостью Джонс? Я сразу понял, что если пойду вместе с ним, то подвергнусь страшнейшей опасности, в то же время было ясно: близится кульминация. Я должен быть там. И снова мне повезло. В моем номере находился Перри. Когда пришел Джонс, мы с Перри как раз обсуждали план действий. Я рассказал ему о последних событиях и о мерах, которые надо принять для моей защиты.

Перри и полковник Моран находились возле дома Джонса и ждали в двуколке, когда мы отправились на встречу. Если помните, выйдя на улицу, я что-то крикнул, словно обращаясь к похитителям. На самом деле мои слова были обращены к Морану, я просто сообщил ему, куда мы едем, чтобы он оказался там раньше нас. И когда мы приехали к «Пути покойника», он уже был на месте. Он видел, как нас оглушили. Он и Перри проехали за нами следом до Смитфилдского мясного рынка, и, хотя мы были на волоске от гибели, они нашли нас в самую нужную минуту. Кстати, оказавшись с Деверо лицом к лицу, я был на грани разоблачения. Он догадался, что Джонатан Пилгрим работал на меня и никаким агентом Пинкертона не был. При этом он сказал, что никакого шифрованного письма, с которого все и началось, не писал, и, не вмешайся я, правда наверняка бы вышла наружу. Именно поэтому я и кинулся на Деверо – положить опасному обсуждению конец, – хотя мне это дорого обошлось.

Мой рассказ почти завершен. Надо плеснуть в стакан еще немного бренди – и доберемся до конца. Вот так… на чем я остановился?

Все мои усилия были направлены на то, чтобы вытащить Кларенса Деверо из посольства, и, когда мы приехали на встречу с Робертом Линкольном, полковник Моран и Перри уже были на огневом рубеже: один на ближайшей крыше, другой на улице, переодетый в лоточника. Действовали оба просто блестяще. Верно, Морана интересуют только деньги, которые я ему плачу, а Перри – это юный садист, на котором в его годы уже негде ставить пробу, но для выполнения моих замыслов они подходили идеально.

А Джонс! Полагаю, под конец он о чем-то догадался – не кем я был, а скорее кем я не был. Все это время он чувствовал: что-то здесь не так. Но что именно, он никак не мог понять. Его жена была права. Он считал себя умнее, чем был на самом деле, что и привело его к гибели. По иронии судьбы, умнее из двоих была как раз она – ведь она не доверяла мне с первой минуты нашего знакомства, а в самом конце высказала свои подозрения вслух. Мне жаль ее, жаль ее дочь – но какой у меня был выбор? Джонс должен был умереть. Я нажал на спусковой крючок, хотя сожалею об этом по сей день. Лучше бы все кончилось по-другому.

Это был хороший человек. Я им восхищался. И хотя мне пришлось его застрелить, я всегда буду думать о нем как о моем друге.

Глава 22

Начать с нуля

Я вытащил мой собственный револьвер. Джонс взглянул на меня, и в его глазах промелькнули изумление, испуг, а потом и осознание происходящего.

– Мне очень жаль, – сказал я и выстрелил ему в голову.

Умер он мгновенно, его качнуло в сторону, палка в последний раз ударилась о землю и застучала по булыжной мостовой. Надо было действовать быстро – кругом полицейские из Скотленд-Ярда. Я вылез из двуколки и подошел к «Черной Марии», остановившейся посреди дороги. Кучер и сопровождающий были мертвы. Констебль на задней подножке вцепился в дверцу, словно его главной задачей было держать ее закрытой. Я выстрелил ему в спину – он безвольно сполз на землю. В то же мгновение полковник Моран выстрелил в третий раз – и стоявший рядом с Перри полицейский крутанулся волчком и упал. Перри взвыл от обиды. Он бы с удовольствием убил полицейского сам.

Я залез в «Черную Марию», оттолкнув чье-то мертвое тело. В сознании запечатлелись пешеходы, они уже показывали в нашу сторону и что-то кричали, но подходить к нам никто, конечно же, не собирался. Вмешаться мог только сумасшедший, и я знал, что страх и паника дадут мне возможность сбежать. Тут же подскочил Перри, вытирая нож о тряпку, и сел рядом со мной.

– Можно, я поведу? – спросил он.

– Потом, – ответил я.

Я хлестнул лошадей. Они уже успокоились, к тому же в полиции их тренировали не бояться шума и враждебно настроенной толпы. Перри сидел рядом. Сначала я направил лошадей по Виктория-стрит, но потом потянул за поводья и заставил лошадей резко повернуть. Еще одна ошибка Этелни Джонса: он расставил людей вдоль предполагаемого маршрута до Скотленд-Ярда, но я туда совершенно не собирался. Как только мы повернули, в дверном проеме дома появился разгоряченный полковник Моран, духовое ружье фон Хердера он уже успел убрать в сумку для гольфа, висевшую у него за плечом. Он вскочил на заднюю подножку «Черной Марии», как было договорено.

Еще один взмах кнута – и мы понеслись мимо вокзала Виктория по направлению к Челси. В этой части улицы народу было предостаточно, и люди понимали: что-то случилось, но что именно? Во всяком случае, остановить «Черную Марию» никто не пытался. Нас тряхнуло на выбоине, и я услышал, как Моран выругался. Мелькнула мысль: а доберется ли он до пункта назначения? Или вылетит на повороте где-нибудь в пригороде? Кстати, а что о происходящем думает наш пассажир? Выстрелы он, конечно, слышал. Не заметить, что мы резко повернули, не мог. Скорее всего, он обо всем догадался, но дверки были заперты, и что он мог поделать?

После Челси мы въехали в Фулем, или Западный Кенсингтон, как предпочитают называть этот район его обитатели. Когда добрались до больницы, я передал поводья Перри, и он повел «Черную Марию» с блаженной улыбкой на лице. Я велел ему сбавить ход. На то, чтобы организовать серьезные поиски, стаду инспекторов из Скотленд-Ярда потребуются часы, и привлекать к себе внимание нет никакой нужды. Я окликнул полковника Морана, и в ответ он что-то невнятно буркнул. Значит, пока держится.

Еще почти час мы добирались до Ричмондского парка, проехали через ворота Бишопс-Гейт – я их выбрал, потому что ими почти не пользуются. Мне требовалось открытое пространство, и парк был идеальным местом для того, что я задумал. Мы въехали на самое большое поле, какое могли найти, вокруг открывались разнообразные виды, за изгибом холма едва просматривалась река, но деревня была видна хорошо, а за ней вдалеке – и Лондон. День был чудесный, наконец-то дало о себе знать весеннее солнце, в чистом небе над горизонтом плыло несколько облачков. Мы остановились. Полковник Моран слез со своей подножки, обошел лошадей, потянулся.

– Какого черта мы забрались так далеко? – спросил он.

Я оставил эту реплику без внимания, подошел к «Черной Марии» сзади и открыл дверцу. Кларенс Деверо знал, что его ждет. В карету хлынул солнечный свет, Деверо съежился, забился в угол, прикрыл рукой глаза. Я не стал с ним разговаривать. Просто залез внутрь и вытащил его на свет божий. Я был уверен, что оружия при нем нет. А на открытом пространстве он будет совершенно беспомощен, ничуть не лучше рыбы, которую выбросило на песок. Я подал сигнал Перри, и он направил лошадей к рощице, где в укрытии нас ждал второй экипаж.

Естественно, я позаботился об этом заранее. Ведь лошадей надо поменять – нам предстоит долгая дорога, вплоть до южного берега Англии.

Мой проигравший противник униженно ползал на коленях. Конечно, он чувствовал дуновение ветра на лице. Слышал пение птиц и прекрасно понимал, где оказался, даже не открывая глаз. У меня был револьвер, из которого я застрелил Этелни Джонса, Перри тоже был вооружен. Вероятность того, что нас здесь потревожат, была ничтожной. Парк огромный, две тысячи триста шестьдесят акров, если быть точным, я нарочно выбрал самый отдаленный его участок, едва ли сюда забредут гуляющие. Да и задерживаться здесь надолго я не намерен.

Моран стоял рядом со мной и смотрел на нашего пленника с обычной смесью жестокости и презрения. Широкий облысевший лоб, огромные усы – увы, Моран напоминал опереточного злодея, но либо не имел об этом представления, либо на свой внешний облик ему было плевать. Он казался малоприятным человеком и в день нашей первой встречи, но с годами стал только хуже и был готов вспылить по любому поводу.

– Ну, профессор, что дальше? – спросил он. – Полагаю, вы собой вполне довольны.

– Все вышло так, как мне хотелось, – признал я. – Была минута, когда я уже подумал: посол нам своего секретаря не отдаст. Эти люди – настоящие буквоеды. К счастью, покойному инспектору Джонсу напоследок удался гениальный ход, и он положил посольских на обе лопатки. За это я буду ему вечно благодарен.

– А этот мерзкий коротышка… собираетесь его убить?

– Ни в коем случае. Стал бы я так рисковать, если бы речь шла всего лишь об убийстве? Он мне нужен живой. И всегда был нужен живой. В противном случае моя задача была бы куда проще.

– Почему?

– Полковник, должно пройти несколько лет, прежде чем я смогу возобновить свои дела в Англии. Во-первых, организацию придется строить заново, а это требует времени. Но и потом останется проблема…

– Шерлок Холмс?

– Нет. Похоже, он окончательно сошел со сцены. Как это ни удивительно, придется быть начеку с полицией.

– Они знают, кто вы.

– Именно. Они быстро разберутся в том, что именно произошло – эту головоломку решит даже Лестрейд. Ведь все они меня видели.

– Вы сидели рядом с ними, и они видели ваше лицо. К тому же вы убили одного из них. Они будут вас искать со всем старанием, на какое способны.

– Поэтому мне придется уехать. Через три дня из Гавра в Нью-Йорк отправляется «Вандалия». На борту будем мы с Перри, а с нами – мистер Деверо.

– А потом?

Я взглянул на Деверо.

– Откройте глаза, – велел я.

– Нет!

Это был король преступного мира, величайший злодей, какого породила Америка. Он был близок к тому, чтобы уничтожить меня. Но сейчас это был ребенок. Сжав лицо руками, он качался взад-вперед и негромко всхлипывал.

– Откройте глаза, – повторил я. – Если хотите жить, делайте, что говорят.

Очень медленно Деверо выполнил приказ, но продолжал смотреть на траву перед собой, не в силах поднять голову.

– Посмотрите на меня!

Это стоило ему гигантских усилий, но он подчинился, и мне показалось, что теперь он будет подчиняться мне до конца жизни. Он плакал. Слезы текли из глаз, текло и из носа. Он был белее мела. Я что-то читал про агорафобию – состояние, о котором миру стало известно только недавно, – но я никогда не наблюдал эту болезнь вблизи. Скажу прямо: я был потрясен. Передай я сейчас Деверо мой револьвер, боюсь, он не смог бы им воспользоваться. Страх парализовал его. Перри тем временем вышел из-за деревьев, таща за собой здоровенный сундук. Он был предназначен для перевозки Деверо.

– Его сюда? – спросил Перри.

– Погоди, Перри. – Я повернулся к Деверо. – Зачем вы сюда приехали? – спросил я его. – В Америке у вас были богатство и успех. Силам закона – государственным и частным – поймать вас не удавалось. У вас был свой мир, у меня – свой. С чего вы взяли, что, столкнув эти два мира, вам удастся избежать ущерба? – (Деверо хотел что-то сказать, но язык перестал его слушаться.) – И каков результат? Много пролитой крови, много боли. Из-за вас погибли мои ближайшие друзья. – Я имел в виду Джонатана Пилгрима, но и Этелни Джонса тоже. – Самое плохое – вы заставили меня опуститься до вашего уровня, действовать методами, которые мне отвратительны. Поэтому я испытываю к вам только ненависть, и поэтому в один прекрасный день вы умрете. Но не сегодня.

– Что вам от меня нужно?

– Вы хотели забрать у меня мою организацию. Теперь я заберу у вас вашу. Вы не оставили мне выбора, потому что благодаря вам мне в Англии больше делать нечего. Поэтому мне нужны имена всех ваших подельников в Америке, всех, с кем вы работали… уличных преступников, их хозяев. Вы мне расскажете все, что знаете о подкупленных политиках, юристах, судьях, журналистах, полицейских – и об агентстве Пинкертона. Англия для меня на некоторое время закрыта, а вот Америка – нет. Новый свет! Мое возрождение произойдет именно там. Нам предстоит долгий путь. К его завершению вы расскажете все, что мне надо знать.

– Вы просто… дьявол!

– Нет. Всего лишь преступник. Раньше мне казалось, что это разные вещи… Пока я не встретил вас.

– Пора? – спросил Перри.

Я кивнул:

– Да, Перри. Это печальное зрелище мне наскучило.

Перри радостно накинулся на Деверо, завязал ему глаза повязкой, заткнул кляпом рот, потом затолкал в сундук и закрыл крышку. Я тем временем обратился к Морану.

– Надеюсь, вы поедете с нами, полковник, – сказал я. – Я знаю, что о стране, в которую мы собираемся, вы не слишком высокого мнения, но ваши услуги мне все равно понадобятся.

– Вы будете за них платить?

– Разумеется.

– Если я работаю за границей, мой гонорар удваивается.

– Ваши услуги стоят того.

Моран кивнул:

– Я приеду к вам через месяц-другой. До этого я намерен посетить Индию. Мангровые леса Сундарбана. Говорят, в это время года там много бенгальских тигров. Вы мне обо всем сообщите обычным путем? Как вернусь, буду ждать от вас вестей.

– Отлично.

Мы пожали друг другу руки. Затем втроем подняли сундук, теперь надежно закрытый, и положили его в экипаж. Мы с Перри забрались наверх, он взял поводья, и повозка наша покатила вниз по холму, в направлении Темзы. Ярко светило солнце. Ноздри щекотал запах лугов, которые были здесь повсюду, и на время я позабыл о преступлениях, о триумфальных победах, наверняка ждавших меня в Америке. Мысли потекли в другом направлении. По необъяснимой причине я сосредоточился на чем-то совершенно ином. Я прикидывал, как можно решить уравнение Кортевега – Де Фриза – математическую модель, которая давно будоражила мое воображение, но до которой не доходили руки.

Мы тряслись по травяным кочкам и наконец выехали на дорогу. Рядом со мной ликовал Перри. Наш гость смиренно лежал в сундуке. Впереди кристальной голубизной среди нежной зелени деревьев извивалась река. К ней я и направил лошадей, прокручивая в голове переменные величины уравнения – х, t и ø.

Три монархини

У меня никогда не возникало желания много писать о моих собственных делах, потому что я прекрасно понимаю: читающей публике я интересен лишь в связи с длительным и близким знакомством с мистером Шерлоком Холмсом, с предоставившейся мне возможностью лично наблюдать за его дедуктивной техникой. Скажу честно, мне нередко приходит в голову простая мысль: не встреться мы по воле случая, когда я искал недорогое жилье в Лондоне, я просто следовал бы избранной профессии доктора и, вполне возможно, никогда бы не поднес перо к бумаге.

В то же время некоторые стороны моей, если так можно выразиться, частной жизни, на этих страницах неизбежно появляются. Например, читателям известно о ранении, которое я получил в ходе решающего сражения в Майванде, и о том, как оно мне нередко мешало при исполнении профессиональных обязанностей. Наверное, я имел основания упомянуть моего старшего брата Генри, который разочаровал всех, с кем соприкасался в жизни, включая себя самого, пристрастился к спиртному и умер молодым. Встречались и более светлые ноты – мой брак с мисс Мэри Морстен, как ее звали во время нашего знакомства, подробно описан как минимум в одном из рассказов, потому что мы никогда бы не встретились, не окажись она клиенткой Шерлока Холмса. Я полюбил ее с первой встречи и не пытался скрыть этот факт от читателей – да и с какой стати? Вскоре мы поженились, и, хотя нашему союзу не суждено было продлиться долго, мы были очень близки, насколько могут быть близки мужчина и женщина.

Мы поселились на тихой улочке неподалеку от Паддингтонского вокзала: возможно, это не самый изысканный район Лондона, но для моего возвращения к врачебной практике очень подходящий. Дом был достойный, с большой и наполненной воздухом комнатой для консультаций на уровне улицы и еще двумя этажами, которые моя молодая жена украсила с присущими ей скромностью и вкусом. Но должен признаться: оказавшись в лоне домашнего уюта, когда все находится на своих местах и полностью соответствует потребностям, я тем не менее поначалу ощущал некоторое неудобство, которое трудно поддается описанию. Даже служанка, аккуратная маленькая особа, кажется взявшая себе за правило не попадаться мне на глаза, вызывала во мне смутное чувство тревоги. Это было странное чувство. Я был совершенно счастлив, и в то же время что-то меня беспокоило, мне чего-то не хватало, хотя я не мог сказать, чего именно.

Даже как-то неловко признаваться, что я так долго не мог выявить причину своего беспокойства. Разумеется, долгие месяцы жизни в доме 221-б на Бейкер-стрит оставили свой отпечаток. Я просто скучал по тем комнатам. Да, я часто жаловался на жуткие привычки Холмса; его нежелание выбросить хотя бы один документ, в итоге все поверхности были завалены теми или иными бумагами, его крайняя неопрятность со своими сигарами, которые он бросал в ведерко для угля, разбросанные по столику для завтрака пробирки и фляжки, пули, разложенные рядком на подоконнике, табак, хранимый в персидской тапке. И вот теперь этих мелких раздражителей мне не хватало. Сколько раз мне приходилось засыпать под звуки холмсовской «страдивари», вставать, чуя запах его первой утренней трубки? А беспорядочная череда посетителей, проложивших дорожку к нашей двери, – великий князь Богемии, машинистка, школьный учитель и, конечно же, издерганный инспектор Скотленд-Ярда.

В год после моей свадьбы мы с Холмсом встречались редко. Пожалуй, я намеренно не искал этих встреч: чувствовал нутром, что мою молодую жену сильно огорчит, если я буду тосковать по жизни, которая осталась в прошлом. Признаюсь, меня заботило и другое: а вдруг Холмс тоже изменит свою жизнь? Мне претила мысль о том, что Холмс возьмет на мое место другого постояльца… его финансовое положение подобных неудобств уже не требовало, но мало ли? Я никогда не говорил об этом вслух, однако моя дорогая Мэри знала меня лучше, чем мне казалось, и как-то вечером, оторвавшись от шитья, она сказала:

– Тебе надо навестить мистера Холмса.

– Что это ты вдруг о нем вспомнила? – спросил я.

– Ты заставил! – засмеялась она. – Вижу, ты только что о нем думал. Не отрицай! Ты только что смотрел на ящик, где лежит твой служебный револьвер, расплывшись в улыбке, – явно вспомнил какое-то ваше совместное приключение.

– Дорогая, ты настоящий детектив. Холмс может тобой гордиться.

– Он, не сомневаюсь, будет счастлив тебя видеть. Навести его завтра.

Уговаривать меня не пришлось, и, приняв на следующий день нескольких пациентов, я отправился в путь, чтобы попасть на место ко времени чаепития. Лето восемьдесят девятого года выдалось особенно теплым, и я приближался к Бейкер-стрит под безжалостными лучами солнца. Подходя к моему прежнему жилищу, я с удивлением услышал музыку и вскоре наткнулся на небольшую толпу: в центре круга танцевала и развлекала публику собачка, а ее хозяин подыгрывал ей на трубе. Таких бродячих артистов в столице водилось немало, хотя этот забрался от вокзала довольно далеко. Мне даже пришлось сойти с тротуара, чтобы в итоге оказаться у знакомой двери, где меня встретил одетый по форме слуга и провел наверх.

Шерлок Холмс томился в кресле, жалюзи полузакрыты, лоб прикрывала доходившая почти до глаз тень. Он был явно рад меня видеть – встретил так, будто ничего не изменилось, будто я никуда с Бейкер-стрит не съезжал. С легким сожалением я обнаружил, что он не один. Мое кресло по другую сторону камина занимал крепко сбитый вспотевший человек, в котором я тут же опознал инспектора Скотленд-Ярда Этелни Джонса, детектива, чьи неверные посылки и последующие действия стали предметом раздражения и насмешек, когда мы расследовали убийство Бартоломью Шолто в Пондишери-лодж. Увидев меня, он подскочил со стула, намереваясь уйти, но Холмс тут же его остановил.

– Вы выбрали самое подходящее время для визита, мой дорогой Ватсон, – сказал он. – Не сомневаюсь, что нашего друга инспектора Джонса вы хорошо помните. Он пришел за несколько минут до вас и как раз собирался проконсультироваться со мной по весьма деликатному делу, как он меня заверил.

– Я очень рад, что пришлось обратиться к вам снова, если, конечно, это уместно, – сказал Джонс с легким колебанием в голосе.

– Вполне уместно. Признаюсь, что мне все труднее воодушевиться без дружбы и совета моего собственного биографа. Взять, к примеру, убийство Трепова или странное поведение доктора Мура Агара… Дважды разгадать загадку мне помог исключительно его величество случай. Доктор Ватсон, вы готовы выслушать рассказ инспектора Джонса?

– Совершенно готов.

– Тогда вперед.

Но не успел Джонс начать, как открылась дверь и в комнату энергичной походкой вошла миссис Хадсон, она несла поднос с чаем, лепешками, маслом на блюдце и зернистой булочкой. Видимо, слуга сказал ей о моем приходе, потому что она добавила третью чашку, но Холмс, оглядев содержимое подноса, пришел к совершенно иному выводу.

– Вижу, миссис Хадсон, вам не удалось устоять перед чарами уличного артиста, который решил устроить концерт прямо перед нашей дверью.

– Ваша правда, мистер Холмс, – ответила эта добрая душа, слегка покраснев. – Я услышала музыку и поглядела на него через слуховое окно. Хотела было всех прогнать, но собачка такая забавная, а публика такая добродушная, что я передумала. – Она сдвинула брови. – Но как вы увязали содержимое подноса с уличным артистом – ума не приложу.

– Не важно. – Холмс засмеялся. – Чай, судя по всему, заварен прекрасно, и, как видите, насладиться им пришел наш добрый друг Ватсон.

– Как я рада вас видеть, доктор Ватсон. Вас тут очень не хватает.

Я подождал, пока миссис Хадсон уйдет, и повернулся к своему другу.

– Простите, Холмс, – сказал я, – но я тоже не понимаю, как вы сделали ваш вывод, имея в своем распоряжении лишь блюдце с лепешками и зернистой булочкой.

– Они здесь ни при чем, – ответил Холмс. – Все определила петрушка, которую миссис Хадсон положила поверх кусочка масла.

– Петрушка?

– Миссис Хадсон положила ее минуту назад. А масло достала из кладовой раньше, оно лежало на солнце. Погода теплая, и оно немного подтаяло.

Я взглянул на поднос. Холмс был прав.

– Петрушка не утонула в масле, значит миссис Хадсон отвлеклась от своих дел совсем недавно. Кроме прибытия двух гостей, отвлечь ее могла только музыка и аплодисменты зрителей.

– Поразительно! – воскликнул Джонс.

– Элементарно, – возразил Холмс. – Моя работа во многом строится как раз на таких наблюдениях. Но нас ждет нечто более серьезное. Пожалуйста, инспектор, расскажите, что вас сюда привело? А вы, Ватсон, не соблаговолите ли тем временем налить нам чая?

Я с удовольствием взялся за поручение, а Этелни Джонс начал свой рассказ, который я здесь и привожу.

– Сегодня рано утром меня вызвали в дом, находящийся в Хэмуорт-Хилле, в Северном Лондоне. Там произошел несчастный случай со смертельным исходом, не убийство. Об этом мне было сказано с самого начала. Дом принадлежит пожилой паре, мистеру и миссис Абернетти, они бездетны и живут там вдвоем. Ночью их разбудил треск, словно ломали дерево. Они спустились вниз и увидели молодого человека, одетого в темное, он рылся в их вещах. Это был взломщик. В этом нет сомнений, так как вскоре я узнал, что он забрался еще в два дома по соседству. Увидев в дверях Гарольда Абернетти в халате, незваный гость кинулся на него и, вполне возможно, причинил бы ему немалый вред. Но Абернетти прихватил с собой револьвер, который всегда держал под рукой как раз на такой случай. Он сделал один выстрел и убил молодого человека на месте.

Все это мне рассказал сам мистер Абернетти. Это пожилой, с виду совершенно безвредный человек. Его жена, на несколько лет его моложе, сидела в кресле и все время, что я провел в их доме, всхлипывала. Я узнал, что дом достался им в наследство от прежнего владельца, некоей миссис Матильды Бриггс. Она передала им дом совершенно бесплатно, в знак благодарности за многолетнюю службу. Они живут там последние шесть лет, живут тихо, без каких-то происшествий. Они отошли от дел, регулярно посещают местную церковь. Более достойную пару трудно себе представить.

О хозяевах достаточно. Теперь о жертве. Лет ему было около тридцати. Лицо бледное, глаза глубоко посажены. Одет в костюм и кожаные туфли, заляпанные грязью. К ним я проявил особый интерес, потому что за два дня до взлома шел дождь, и, заглянув в садик Абернетти – у них была небольшая лужайка за домом, – я быстро обнаружил следы покойного. Видимо, преступник обошел дом сзади и проник внутрь через заднюю дверь. Нашелся и ломик, которым он орудовал. Он лежал в сумке, которую взломщик принес с собой, туда же он сложил награбленное.

– И что же молодой человек украл у этой пожилой и безвредной пары? – полюбопытствовал Холмс.

– Мистер Холмс, вы попали в десятку! Именно по этой причине я здесь.

Джонс вытащил складную сумку, принадлежавшую, надо понимать, убитому. Он открыл ее и неторопливо, не стремясь к театральному эффекту, достал три фарфоровые фигурки и поставил перед нами. Это были одинаковые, аляповатые и вульгарные статуэтки, изображавшие нашу монархиню, королеву Викторию, императрицу Индии. Каждая фигурка была около девяти дюймов в высоту и ярко раскрашена. Королева в торжественном платье, на голове небольшая корона с бриллиантами, кружевная вуаль и орденская лента на груди. Холмс внимательно изучил фигурки, повертел в руках.

– Сувениры к пятидесятилетию пребывания на троне, – пробурчал он. – Можно купить в любом лондонском магазине, большой ценности не представляют. Фигурки – из трех разных домов. Первая принадлежит семье, где царят хаос и беспорядок, как минимум с одним маленьким ребенком. Вторая – собственность художника либо ювелира, который был на юбилейных торжествах вместе с женой. Третья, видимо, стояла у самих Абернетти.

– Вы совершенно правы, мистер Холмс, – воскликнул Джонс. – Абернетти живут в доме шесть, последнем в короткой шеренге домов. Я провел расследование и выяснил, что взломщик побывал той ночью еще у двух соседей, это Данстейблы в доме пять и миссис Вебстер в доме один. Миссис Вебстер – вдова, муж ее был часовщиком, а у Данстейблов действительно двое маленьких детей. Сейчас эта семья в отъезде. А три фигурки – одинаковые. Как вы все это вывели?

– Нет ничего проще, – ответил Холмс. – Первую фигурку давно не вытирали, на ней маленькие и липкие отпечатки пальцев, наверняка принадлежат ребенку, который нашу монархиню использовал как игрушку. Вторая фигурка была сломана, но потом ее кто-то искусно починил, скорее всего владелец, и он взялся за такую задачу только потому, что день юбилея имел для него особое значение. Весьма вероятно, что на торжествах он был с женой, теперь вдовой. Вы хотите сказать, инспектор, что больше не было украдено ничего?

– Именно поэтому я здесь, мистер Холмс. Попав в дом в Хэмуорт-Хилле, я думал, что предстоит расследовать обычную кражу со взломом, правда закончившуюся трагически. Вместо этого я натыкаюсь на какую-то непостижимую тайну. С какой стати молодому человеку рисковать свободой и в итоге лишиться жизни ради трех статуэток, которые, как вы верно заметили, можно купить за несколько шиллингов в любом квартале Лондона? Меня очень интересует ответ на этот вопрос, и, вспомнив о нашем с вами знакомстве, я взял на себя смелость прийти сюда в надежде на вашу помощь.

Холмс погрузился в молчание – интересно, что же он ответит сотруднику Скотленд-Ярда? Холмс – натура переменчивая, какое-нибудь скучное с виду дело вполне может его раззадорить, а загадка, скажем достойная пера самого Эдгара По, оставит совершенно равнодушным, и он останется томно лежать в своем кресле. Наконец он заговорил.

– История в своем роде любопытная, – начал он. – В то же время мне кажется, что о преступлении речи нет. Абернетти просто защищал себя и свою жену, и, судя по всему, ему противостоял доведенный до отчаяния опасный бандит. Где, кстати, его тело?

– Отвезли в морг при больнице Святого Томаса.

– Это обидно. Наверняка по дороге вы потеряли много улик. Есть еще один вопрос, инспектор Джонс. Были ли трое соседей – Абернетти, Данстейблы и миссис Вебстер – хорошо знакомы?

– Да, мистер Холмс, судя по всему, их связывают самые дружеские отношения. Хотя, как я уже объяснил, поговорить с мистером Данстейблом мне не удалось. Он работает на бирже, и сейчас его нет.

– Ничего другого я и не ожидал.

– Значит ли это, что, коль скоро дело вам интересно, вы готовы помочь мне в расследовании?

Холмс снова умолк, лишь бросил взгляд в сторону подноса, а в глазах мелькнула так хорошо знакомая мне искринка.

– Хэмуорт-Хилл отсюда недалеко, но отправляться на поиски в такую непогоду у меня нет ни малейшего желания, – начал он. – Я бы предпочел оставить это дело в ваших надежных руках, инспектор. Однако остается открытым вопрос петрушки на масле, он сам по себе незначителен, но к нашему делу отношение имеет. – Я решил, что это он так подшучивает над незадачливым посетителем, но все в облике Холмса говорило о его серьезности. – Вашим делом я займусь. Сегодня уже поздно, давайте встретимся завтра, скажем, в десять утра?

– В Хэмуорт-Хилл?

– В морге. А вас, Ватсон, раз уж вы оказались в курсе дела, я прошу составить нам компанию. Настоятельно прошу. Ваша практика, уверен, на несколько часов обойдется без вас.

– Разве я могу вам отказать, Холмс? – спросил я, хотя на самом деле сгорал от любопытства. Три монархини все еще стояли передо мной, и мне страшно хотелось проникнуть в их тайну.

На следующее утро мы встретились в застывшем, выложенном белым кафелем морге, где нам предъявили тело невезучего взломщика. Внешне он полностью соответствовал описанию, которое мы услышали от инспектора Джонса. Пуля вошла чуть выше сердца, и можно было не сомневаться: смерть наступила мгновенно. Но эти соображения Холмсу были явно неинтересны – он едва взглянул на рану, потом повернулся к инспектору, который молча ждал, подперев рукой подбородок.

– Хотелось бы знать: какие выводы вы сделали, глядя на это тело? – спросил Холмс.

– Я ведь уже все сказал, – ответил Джонс. – Он молод, лет тридцати. С виду англичанин…

– Это все?

– Видимо, да. Я упустил что-то важное?

– Только то, что недавно он вышел из тюрьмы. Думаю, несколько дней тому назад. Он отсидел большой срок. Перед смертью пил херес. Вот здесь пятно крови. А это – не кровь. Чрезвычайно любопытно.

– Откуда вы знаете, что он был в тюрьме?

– Мне казалось, что вы и сами сообразите. Вы наверняка видели людей с выбеленной кожей – такая бывает, когда ты на долгое время лишен солнечного света. Он коротко острижен, а что за волокна у него под ногтями? Я уловил запах древесной смолы. Он наверняка щипал паклю. Туфли новые, но совершенно не по моде. Может быть, их сняли с него при аресте и вернули перед выходом из тюрьмы? Ха! Левый носок приспущен. Это чрезвычайно важно.

– Что тут важного?

– Вы невнимательно смотрите, мой дорогой инспектор Джонс. Отбрасываете то, что для вашего расследования как будто не важно, но забываете, что выявить истину помогают самые незначительные мелочи. Здесь нам больше делать нечего. Едем в Хэмуорт-Хилл.

По дороге в Северный Лондон инспектор Джонс хранил суровое молчание. Наконец мы остановились у тихой улочки, на которой шеренгой располагались шесть домов, все похожие друг на друга, выстроенные в классическом стиле – кирпич и белая штукатурка, вход чуть отстоит от дороги, переднюю дверь обрамляют две колонны. Абернетти жили на краю этого маленького квартала, как и сказал Джонс, и я сразу увидел, что их дом переживает упадок и взывает о ремонте – краска на фасаде облупилась, штукатурка растрескалась, окна потускнели.

– Не кажется ли вам странным, Ватсон, – заметил Холмс, – что взломщик остановил свой выбор на таком доме?

– Именно об этом я и подумал. Невооруженным глазом видно, что жильцы – люди небогатые.

– Не забывайте, что дело было ночью, – буркнул Джонс. Он стоял, прислонившись к коляске, пунцовый, будто повторная поездка сюда стоила ему немалых усилий и изрядно его утомила. – Это приличная улица в фешенебельном районе, и, вполне возможно, под покровом темноты дом выглядел не менее привлекательно, чем его соседи. Мало того, ведь взломщик, кроме дома шесть, побывал еще в домах один и пять.

– Помню, вы сказали, что в доме один живет миссис Вебстер. Давайте с нее и начнем.

– Не с Абернетти?

– Встречу с четой Абернетти мы оставим на десерт.

Итак, мы направили стопы к дому пожилой вдовы Корделии Вебстер. Эта невысокая женщина крепкого сложения встретила нас довольно бурно и излучала энергию с первой минуты, пока открывала нам дверь и приглашала в свою уютную гостиную. Было ясно, что после смерти мужа она ведет уединенный образ жизни, и кража со взломом, а тем более смерть по соседству для нее заметное развлечение.

– Я сначала и не поверила, что у меня что-то пропало, – объяснила она. – Ночью ничего не слышала, а когда наутро пришел полицейский, думаю, это он что-то перепутал.

– Задняя дверь была распахнута, – внес ясность Джонс. – А во дворике я увидел следы, те же самые, что у Абернетти.

– Я сразу решила, что он позарился на мои украшения, – продолжала миссис Вебстер. – У меня в спальне маленький сейф. Но все оказалось на месте. Только и пропала что статуэтка королевы Виктории, она стояла на фортепиано.

– Не сомневаюсь, что для вас она представляла ценность.

– Вы правы, мистер Холмс. В день юбилея королевы мы с мужем отправились в собор Святого Павла и видели праздничную процессию с участием ее величества. Она пример для всех нас! Мне легче нести бремя моей потери, когда я думаю, что боль вдовства я делю с королевой.

– Ваш муж скончался недавно?

– В прошлом году. Туберкулез. Скажу вам, что миссис Абернетти проявила ко мне неслыханную доброту. После похорон она не оставляла меня ни на минуту. Я была совершенно потеряна – можете себе представить, – и она ухаживала за мной. Готовила. Сидела со мной. Откликалась на все мои просьбы. Хотя она и ее муж точно так же проявили себя по отношению к пожилой миссис Бриггс. Таких заботливых людей еще надо поискать.

– Насколько я знаю, миссис Бриггс – ваша прежняя соседка?

– Да. Наняла Абернетти именно она. Миссис Абернетти была у нее сиделкой, а мистер Абернетти выполнял все обязанности по дому. Так они здесь и поселились. Мы с миссис Бриггс дружили, и она мне не раз говорила, как этой чете благодарна. Богатой Матильда Бриггс не была. Муж ее работал в городском магистрате, заместителем помощника судьи. Он умер в восемьдесят три или восемьдесят четыре года, оставив ее совершенно одну.

– Детей не было?

– Своих нет. У сестры был сын, погиб в Афганистане. Он был солдатом.

– Сколько ему было лет?

– Когда умер – не больше двадцати. Я никогда его не видела, а бедная Матильда, когда о нем вспоминала, страшно расстраивалась. Мальчик был единственным родственником, но она даже его фото держала подальше от своих глаз. Оказалось, что на исходе жизни у нее нет никого, кому можно оставить дом, вот она и передала его Абернетти – отблагодарить за долгую службу. Щедрый дар, что говорить.

– Вас это удивило?

– Вовсе нет. Она мне говорила, что Абернетти с ней это обсудили, и ясно дала понять: таково ее решение. Оставшиеся деньги она передала нашей церкви, а дом завещала им.

– Вы нам очень помогли, миссис Вебстер, многое прояснили, – поблагодарил Холмс. Он протянул руку, и Джонс дал ему фигурку, которую захватил с собой. – Кстати, вы уверены, что эта – ваша? Они ведь совершенно одинаковые.

– Уверена, конечно. Сомнений нет. Я ее как-то уронила, когда уборку делала, она здорово разбилась. Мой муж как следует потрудился, пока ее собирал и склеивал, – знал, как я ее люблю.

– Он мог купить вам новую.

– Нет, это было бы не то. А так он для меня постарался.

Оставалось осмотреть заднюю дверь, через которую проник взломщик, что мы и сделали. Джонс показал нам следы ног на клумбе, которые все еще были хорошо видны. Холмс осмотрел их, потом переключил внимание на вскрытый замок.

– Наверное, было много шума, – предположил он и повернулся к миссис Вебстер, которая стояла рядом и жаждала ответить на любые дальнейшие вопросы. – Вы совсем ничего не слышали?

– Вообще-то, сплю я крепко, – призналась дама. – Иногда принимаю настойку опия, а пару месяцев назад миссис Абернетти посоветовала мне подушки, набитые верблюжьим волосом. Оказалось – действует. С тех пор сплю как сурок.

Мы распрощались и прошли к дальнему из группки домов, пройдя мимо дома Данстейблов, которых все еще не было.

– Жаль, что не получится с ними поговорить, – сказал я Холмсу.

– Едва ли им есть что нам сказать, Ватсон, как, подозреваю, и Абернетти. Впрочем, посмотрим. Вот и входная дверь… не мешало бы пройтись свежей краской. Вообще, весь дом явно запущен. Впрочем, он достался им в наследство, щедрый подарок, ничего не скажешь. Позвоните в звонок, Ватсон? Ага, кажется, кто-то идет.

Дверь открыл Гарольд Абернетти – высокий, неторопливый, сутулый, морщинистый, седовласый. С виду лет шестидесяти, в моем мозгу, признаюсь честно, возник образ гробовщика. Выражение лица, безусловно, было траурным, а сюртук – тусклым и потертым.

– Инспектор Джонс! – воскликнул он, узнав нашего спутника. – Есть новости? Рад вас видеть. А кто эти господа?

– Это мистер Шерлок Холмс, известный детектив, – представил Джонс. – И его спутник, доктор Ватсон.

– Мистер Холмс! Конечно, я о вас слышал. Откровенно говоря, сэр, я удивлен, что вы проявили интерес к такому пустяковому делу.

– Смерть человека – не пустяк, – возразил Холмс.

– Разумеется, я имел в виду кражу статуэток. Да, сморозил глупость. Прошу вас, заходите.

Дом по размерам совпадал с домом миссис Вебстер, но был какой-то неприветливый, унылый. Он был обитаем, но оставлял впечатление заброшенного. Миссис Абернетти ждала нас в гостиной. Очень маленькая, почти утопавшая в кресле, она то и дело подносила к глазам платок и все еще не пришла в себя от потрясения.

– Жуткая история, мистер Холмс, – заговорил Абернетти. – Я уже все рассказал инспектору, но, разумеется, готов всячески вам помочь.

– Это я во всем виновата, – вступила миссис Абернетти со всхлипом. – Гарольд застрелил этого молодого человека из-за меня.

– Меня разбудила жена, – продолжал Абернетти. – Услышала, что кто-то ломает дверь, и послала меня вниз посмотреть. Я прихватил револьвер, хотя стрелять у меня и в мыслях не было. Но пришелец увидел меня и кинулся на меня… и даже тогда я не понимал, что делаю. Я нажал на курок и увидел, как он упал, только успел подумать: хоть бы я его ранил, но не лишил жизни.

– Что вы сделали, когда он упал?

– Поспешил к жене, успокоить, мол, я цел и невредим. Потом оделся. Хотел было найти полицейского, но тут заметил сумку, которую молодой человек принес с собой… Я, конечно, понял, что это улика и трогать ее не надо, но я просто заглянул внутрь. Ну и увидел три фарфоровые фигурки, одну возле другой. Одна наша, я сразу ее узнал. Я купил ее для жены на память о золотом юбилее и увидел, что на обычном месте на буфете ее нет. Можете себе представить, как я был поражен, найдя еще две точно такие же, но потом вспомнил: одну видел в гостиной у миссис Вебстер.

– Она стояла на фортепиано, – вставила миссис Абернетти.

– Я понял, что, возможно, ограбили не только нас. так оно и оказалось, когда инспектор Джонс начал свое расследование.

– Мой муж не виноват. Ничего плохого он не сделал. Ни в кого стрелять он не собирался.

– Не тревожьтесь, миссис Абернетти, – успокоил ее Холмс. – Я уже говорил с вашей соседкой миссис Вебстер. Она о вас очень высокого мнения.

– Она хороший человек, – сказал Абернетти. – Никак не оправится после смерти мужа в августе. Все мы не молодеем. Так что уход неизбежен.

– Она рассказала нам о Матильде Бриггс.

Абернетти кивнул.

– Значит, вы знаете, как многим мы ей обязаны. Мы работали у миссис Бриггс много лет. Эмилия, – он повернулся к жене, – выхаживала ее во время долгой болезни, и из благодарности, притом что семьи у нее не было, она оставила нам этот дом в своем завещании.

– Я понял, что у нее был племянник.

– Да, старшина Девяносто второго Хайлендского полка. Погиб в битве у Кандагара на юге Афганистана.

– Наверное, это был для нее тяжелый удар.

– Конечно, она была опечалена. Но близости между ними никогда не было.

– А остальные деньги?

– Передала местной церкви, в помощь беднякам, – пояснила миссис Абернетти. – Миссис Бриггс была человеком глубоко религиозным, состояла в нескольких обществах: Королевском обществе матерей-благотворительниц, Обществе воздержания, Обществе по спасению молодых женщин и многих других.

Холмс кивнул и поднялся, давая понять, что вопросов больше нет. Это показалось мне странным, к тому же он не стал осматривать заднюю дверь и садик… Впрочем, он ведь сразу сказал, что много от этой встречи не ждет. Но, уходя, он все-таки повернулся к пожилой паре.

– Последний вопрос, – обратился он к ним. – Где ваши соседи, биржевой клерк и его семейство?

– В Торки, – ответила миссис Абернетти. – Навещают матушку мистера Данстейбла.

Холмс улыбнулся:

– Миссис Абернетти, вы сказали мне ровно то, что я хотел услышать, именно этого ответа я от вас и ждал. Желаю вам всего наилучшего, счастливо оставаться.

Мы пошли вниз по холму в полном молчании, но вскоре сотрудник Скотленд-Ярда не выдержал, видимо, сдали нервы.

– Вы разгадали эту загадку, мистер Холмс? – выпалил он. – Три статуэтки, не представляющие никакой ценности, похищены из трех соседних домов. Какова цель такой кражи? По-моему, вы задали те же вопросы, что задавал и я, увидели все то же, что я уже принял к сведению. Боюсь, я только отнял у вас время, позвав сюда.

– Вовсе нет, инспектор Джонс. Мне нужно кое-что уточнить, но в целом дело представляется ясным. Загляните ко мне завтра с утра на Бейкер-стрит? Десять часов вас устроит?

– Обязательно буду.

– Тогда на время расстанемся. Ватсон, прогуляемся до станции? Тут такой свежий воздух. Всех благ, инспектор Джонс. Случай действительно необычный, спасибо, что привлекли к нему мое внимание.

Больше Холмс ничего не сказал, и Джонс вернулся к ожидавшей его коляске, совершенно сбитый с толку. Сам я тоже чувствовал себя достаточно глупо, но прекрасно знал: задавать вопросы раньше времени не надо. Значит, придется дать своим пациентам передышку третий день подряд – разве можно пропустить разгадку такой изящной головоломки, какую представляли собой три монархини?

Наутро ровно в десять часов я вернулся на Бейкер-стрит и столкнулся в дверях с инспектором Джонсом. Мы вместе поднялись по ступеням, и нас в своем халате встретил Холмс, как раз доевший завтрак.

– Итак, инспектор Джонс, – начал он, завидев нас, – нам известно имя покойного. Это Майкл Сноуден. Три дня назад он был освобожден из Пентонвильской тюрьмы.

– За что он сидел?

– Шантаж, избиение, грабеж… боюсь, что жизнь мистера Сноудена была столь же беспутной, сколь и короткой. По крайней мере, до убийства он не дошел. И на том спасибо.

– Но зачем такого человека принесло в Хэмуорт-Хилл?

– Он пришел забрать то, что принадлежало ему на законных основаниях.

– Три фарфоровые фигурки?

Холмс улыбнулся, раскурил трубку, выбросил спичку в корзину для мусора.

– Он пришел, чтобы потребовать дом, который ему оставила его тетушка миссис Бриггс.

– Вы хотите сказать, что это был ее племянник? Но, мистер Холмс, откуда вы это можете знать? – воскликнул инспектор.

– Мне не нужно этого знать, инспектор Джонс. Есть дедукция. Когда все улики указывают в одном направлении, можно с уверенностью сказать: истина здесь. Майкл Сноуден никогда не был солдатом, соответственно, он не погиб в Афганистане. Это стало мне ясно из того, что нам рассказала миссис Вебстер. А сказала она следующее: Матильда Бриггс была настолько опечалена смертью племянника, что даже не держала в доме его фотографию. Но я ни на секунду в это не поверил. Если бы он погиб на службе в армии, если бы он отдал жизнь за свою страну, она бы поступила ровно наоборот. Она бы гордилась его памятью, хранила бы ее. А вот если у женщины, которая ходит в церковь, состоит в обществе воздержания, племянник негодяй и преступник…

– Она сделает вид, что он погиб в бою! – воскликнул я.

– Как солдат, где-то далеко. Именно, Ватсон! Но держать его фото поблизости она не будет.

– Но ведь она отписала дом Абернетти, – не сдавался Джонс.

– Это они так говорят. Опять-таки, миссис Вебстер – замечательный, кстати говоря, свидетель, с удивительным чутьем на детали, – сказала одну занятную вещь. Абернетти обсуждали завещание со своей хозяйкой миссис Бриггс. Не наоборот! Я сразу понял, что могло произойти. Пожилая больная женщина, совершенно одна, в полной зависимости от коварного слуги и его жены, которая к тому же является ее сиделкой, – и эта парочка уговаривает ее переписать завещание в свою пользу! Им нужен дом, и они его забирают, а племянник остается с носом.

Но у этой дамы есть совесть. В последнюю минуту она меняет решение и пишет племяннику письмо, рассказывает ему, что случилось, и выражает желание, чтобы наследником все-таки стал он. Кстати, я разговаривал с начальником тюрьмы, и он подтвердил: несколько месяцев назад Сноуден действительно получил письмо. Как гласит пословица, кровь не вода, родственные чувства возобладали, и тетушка поверила, что даже сейчас племянник еще способен встать на праведный путь. Но что может предпринять Майкл Сноуден? Он все еще в тюрьме, отбывает длительный срок. Но как только его освободили, он приходит в дом тети и предстает перед двумя вымогателями.

– И они его убивают!

Мне вдруг открылась вся картина.

– Уверен, они пытались с ним как-то договориться. Налили ему стакан хереса, но, когда он начал буянить и наверняка стал им угрожать, мистер Абернетти достал револьвер и застрелил его. Сноуден уронил стакан с хересом и забрызгал жидкостью рубашку, хотя пятно почти целиком поглотила его собственная кровь.

Джонс выслушал эту тираду в состоянии, близком к отчаянию, которое очевидным образом отразилось на его лице.

– Теперь все становится на свои места, мистер Холмс, – признал он. – Но все равно не представляю, как вы до этого додумались.

– На помощь пришли три монархини. Мистеру Абернетти требовалась причина, по которой он застрелил молодого человека, якобы совершенно ему незнакомого. Что может быть проще – сказать, что это взломщик. Но зачем взломщику забираться в дом, который чахнет и явно не содержит ничего ценного? Надо было что-то придумать.

Решение оказалось воистину гениальным. Надо ограбить еще два дома по соседству, причем таким образом, что у полиции не будет никаких сомнений – мотивом преступления является именно кража. Почему мистер Абернетти выбрал дома номер один и номер пять? Он знал, что Данстейблы уехали в Торки… это нам сказала сама миссис Абернетти. Знал он и то, что миссис Вебстер со своим опием и подушками из верблюжьего волоса спит крепко и едва ли что-то услышит и проснется.

– Но почему три статуэтки?

– Ему не из чего было выбирать. В его собственном доме красть нечего, а вскрыть сейф миссис Вебстер он просто не мог. Зато он знал, что во всех трех домах стоят одинаковые юбилейные фигурки-сувениры, и возникла возможность прекрасного отвлекающего маневра. Если помните, моя домохозяйка миссис Хадсон позабыла о чае, потому что ее внимание отвлекла танцующая собачка, – тот же принцип сработал и здесь. Мистер Абернетти правильно предположил: вас настолько озадачат эти совершенно безобидные предметы, что даже не возникнет вопроса о подлинности самой кражи. Но ему не повезло – в этом конкретном случае вы решили обратиться ко мне.

– А следы ног он оставил намеренно?

– Да. Я еще подумал: что это у нас за взломщик такой, который ясно дает понять, как он проник в дом? Конечно, мистер Абернетти надел туфли Майкла Сноудена и прошелся в них по клумбам соседей. Но, стаскивая обувь с убитого, он случайно зацепил носок, и тот чуть спустился. Я обратил на это внимание в морге.

– Мистер Холмс… у меня просто нет слов. – Джонс поднялся, как мне показалось, с некоторым усилием, видимо, у него что-то было с ногой, я заметил это еще в Хэмуорт-Хилле. – Простите меня, но я вас оставлю, – сказал он. – Я должен произвести арест.

– Два ареста, инспектор. Миссис Абернетти – очевидная соучастница преступления.

– Согласен. – Напоследок Джонс еще раз внимательно посмотрел на Холмса. – Ваши методы необычайны, – произнес он. – Я должен их перенять. Просто обязан. Я столько проморгал, столько не увидел. Такое больше не повторится.

Вскоре я узнал, что Этелни Джонс серьезно заболел и ушел из полиции. По мнению Холмса, на него самым роковым образом повлияла эта немыслимая история с Абернетти, поэтому из уважения к этому бедолаге я решил свой рассказ не публиковать, а поместить вместе с другими бумагами в хранилище «Кокс и Ко» на Чаринг-Кросс и сохранить, таким образом, его тайну, как если бы он был моим пациентом. Пусть этот рассказ напечатают когда-нибудь в грядущие времена, когда описанные в нем события забудутся, и репутация детектива при его жизни останется незапятнанной.

Содержание

Дом шелка Новые приключения Шерлока Холмса. Роман 5

Мориарти. Роман 267

Три монархини. Рассказ 521

Примечания

1

В оригинале стоит фраза «The game’s afoot». Это цитата из пьесы Шекспира «Генрих V» (акт III, сцена 1), переведенная в одном случае как «зверь поднят», а в другом – как «дичь поднята». При публикации повестей и рассказов о Шерлоке Холмсе переводилась как «игра начинается». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Хеймаркет – улица в Вестминстере, на которой расположен одноименный театр.

3

Не могли бы вы помочь мне? Я инспектор Этелни Джонс из Скотленд-Ярда (нем.).

4

Речь идет о знаменитом ресторане и месте встреч «Café Royal» на Риджент-стрит, 68. В 2008–2012 годах преобразован в пятизвездочный отель.

5

Кларендон – средневековая резиденция английских королей в Уилтшире.

6

Рукава жиго – рукава, объемные у плеча и плотно прилегающие от локтя до запястья. Название переводится с французского как «бараний окорок».

7

Доказательство побеждает презумпцию (лат.).

Content

Дженни Колган
Дом шелка. Мориарти

Дома шелка Новые приключения Шерлока Холмса

Благодарности

Пролог

Глава 1 Галерист из Уимблдона

Глава 2 Банда в кепках

Глава 3 В Риджуэй-холле

Глава 4 Неофициальные силы полиции

Глава 5 На авансцену выходит Лестрейд

Глава 6 Мужская школа «Чорли Гранж»

Глава 7 Белая лента

Глава 8 Ворон и два ключа

Глава 9 Предупреждение

Глава 10 Блюгейт-Филдс

Глава 11 Под арестом

Глава 12 Улики по делу

Глава 13 Яд

Глава 14 Во мглу

Глава 15 Тюрьма Холлоуэй

Глава 16 Исчезновение

Глава 17 Сообщение

Глава 18 Гадалка

Глава 19 Дом шелка

Глава 20 Килан О’Донахью

Послесловие

Мориарти

Глава 1 Рейхенбахский водопад

Глава 2 Инспектор Этелни Джонс

Глава 3 «Полночная вахта»

Глава 4 Письмо

Глава 5 В «Кафе Рояль»

Глава 6 Блейдстон-хаус

Глава 7 Кровь и тени

Глава 8 Скотленд-Ярд

Глава 9 «Бостонец»

Глава 10 Хорнер с Чансери-лейн

Глава 11 Ужин в Камберуэлле

Глава 12 Чужая территория

Глава 13 Третий секретарь

Глава 14 Ловушка

Глава 15 Блэкуолл-Бейсин

Глава 16 Арест

Глава 17 Путь покойника

Глава 18 Мясобойня

Глава 19 Возвращение к свету

Глава 20 Дипломатическая неприкосновенность

Глава 21 Карты на стол

Глава 22 Начать с нуля

Три монархини

Примечания