Анна Радклиф

Удольфские тайны

Роман

Ann Radcliffe

The Mysteries of Udolpho

* * *

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Перевод. Т. Осина, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

Дом, милый дом – святой приют

Любви, заботы и покоя.

Здесь дарят свет, здесь друга ждут,

Здесь обретают счастье двое.

Томсон Дж. Времена года

В 1584 году в провинции Гасконь, на живописном берегу Гаронны, возвышался замок месье Сен-Обера, из окон которого открывались пасторальные картины провинций Гиень и Гасконь: протянувшиеся вдоль реки пышные леса, виноградники и оливковые плантации. На юге простор окаймляли величественные Пиренеи, чьи вершины, лишенные растительности, просвечивали сквозь голубую воздушную дымку и то парили в облаках, принимая пугающие формы, то пропадали за облаками, а местами хмурились, сползая к подножию темными сосновыми лесами. Глубокие пропасти соседствовали с мягкими зелеными пастбищами, обрамленными кудрявыми рощами, где, спустившись с грозных вершин, глаз отдыхал на мирных стадах и простых хижинах. К северу и востоку терялись в туманной дымке провинции Гиень и Лангедок, а на западе Гасконь омывалась водами Бискайского залива.

Месье Сен-Обер любил бродить по берегу Гаронны вместе с женой и дочерью, вслушиваясь в витавшую над рекой музыку волн. Он успел познать иной образ жизни, отличный от пасторальной простоты, и приобретенный печальный опыт изменил благоприятный образ человечества, который был создан юношеским воображением. И все же среди разнообразных впечатлений принципы его остались неизменными, а благожелательность не охладела. Не столько в гневе, сколько в сожалении он удалился от светского общества к естественным радостям природы, чистым восторгам литературы и благородным добродетелям семейной жизни.

Наш герой принадлежал к младшей ветви знаменитого рода, а потому изначально считалось, что недостаток фамильного богатства следует восполнить или великолепным браком, или успехами в деловой сфере. Однако Сен-Обер был весьма неамбициозен и обладал слишком возвышенным чувством чести, чтобы соответствовать этим ожиданиям и ради приобретения богатства пожертвовать тем, что называл счастьем. После смерти отца он женился на милой женщине, равной ему по происхождению и благосостоянию. Жизнь на широкую ногу, а скорее экстравагантность месье Сен-Обера-старшего, до такой степени нарушила материальные обстоятельства семьи, что сыну пришлось расстаться с частью фамильных владений. Через несколько лет после свадьбы он продал главное поместье брату жены месье Кеснелю и удалился в маленькое имение в Гаскони, где посвятил себя супружеским радостям, родительским обязанностям, а также постижению наук и порывам вдохновения.

Счастливые озарения посещали его с детства. Еще мальчиком он часто им предавался, а восторг как от добродушных похвал седовласого крестьянина-слушателя, так и от его неизменных угощений, не потускнел со временем. Зеленые луга, где он бегал в порыве детской радости и свободы; леса, в чьей густой тени родилась та задумчивая меланхолия, которая потом стала важной чертой характера; уединенные горные тропы; дарившая блаженную прохладу река; казавшиеся бескрайними, словно детские надежды, широкие долины – все это Сен-Обер вспоминал с неизменной любовью и грустью, пока наконец не исполнил многолетнюю мечту и не удалился от мира, вернувшись в родные края.

В то время дом представлял собой всего лишь летний коттедж, вызывавший интерес стороннего наблюдателя простотой стиля и красотой окружающего пейзажа. Чтобы превратить его в удобное семейное жилище, потребовалось значительное дополнительное пространство. Сен-Обер с нежностью относился к каждой сохранившейся с детства мелочи, не позволял передвинуть ни одного камня, а потому новое здание, построенное в стиле старого, слилось с ним в единое целое, образовав простой и элегантный замок. Мадам Сен-Обер проявила тонкий вкус в оформлении интерьера: мебель и отделка комнат отличались все той же простотой и отражали склонности ее обитателей.

Западное крыло замка занимала библиотека, содержавшая богатую коллекцию книг на древних и новых языках. Ее окна выходили на мягко спускавшуюся к реке рощу, а высокие деревья погружали посетителей в меланхолическую задумчивость. В то же время на западе сквозь раскидистые ветви открывался веселый пейзаж, ограниченный вершинами и пропастями Пиренеев. К библиотеке примыкала оранжерея, полная прекрасных редких растений, ибо одним из увлечений месье Сен-Обера была ботаника. Нередко он проводил целые дни в горах, охотясь за невиданными экземплярами. Иногда в походах участвовала мадам Сен-Обер, но куда чаще компанию отцу составляла дочь. С плетеной корзинкой для растений и еще одной, с холодными закусками, которых нельзя было найти в хижине пастуха, не уставая восхищаться могуществом природы, они зачарованно бродили среди величественных романтических пейзажей. А устав пробираться среди голых скал, где оставляли следы лишь горные серны, находили уютный зеленый уголок у подножия и под сенью раскидистого кедра наслаждались отдыхом, простой едой, чистой вкусной водой из прохладного ручья и ароматом окружавших камни диких цветов и трав.

С восточной стороны оранжереи, окнами на провинцию Лангедок, располагалась комната, которую Эмили называла своей. Там хранились ее книги, рисунки, музыкальные инструменты, росли ее любимые растения и даже жили любимые птицы. Здесь она занималась милыми сердцу изящными искусствами, в постижении которых благодаря природному дару и мудрому наставничеству отца и матери рано достигла успеха. Окна этой комнаты, доходившие до самого пола, выглядели особенно изысканно: из них открывался вид на окружавшую дом лужайку. Сквозь рощи миндаля, вербы, белого ясеня и мирта взгляд скользил к далекому пейзажу, где несла свои воды великолепная Гаронна.

По вечерам, завершив работу, на берегу реки часто плясали крестьяне. Веселые мелодии, бойкие прыжки и причудливые фигуры их плясок в сочетании с простыми, но оригинальными нарядами девушек придавали картине неповторимый французский колорит.

В передней части замка, обращенной на юг, на горную цепь, по обе стороны оформленного в сельском стиле холла располагались две элегантные гостиные. Второй и последний этаж занимали спальни за исключением единственной просторной комнаты с балконом, где обычно завтракали.

Сен-Обер с большим вкусом обустроил окружающее дом пространство, однако любовь к воспоминаниям детства оказалась столь властной, что в некоторых случаях вкус уступил чувству. Так, сохранились две старые лиственницы, затенявшие замок и закрывавшие перспективу. Признаваясь в собственной сентиментальности, Сен-Обер каждую осень со слезами наблюдал, как деревья сбрасывают листья, и в компанию к лиственницам посадил небольшую рощу из буков, сосен и рябин. На высоком берегу реки были обустроены плантации апельсиновых, лимонных и финиковых деревьев, по вечерам наполнявших воздух волшебным ароматом. Здесь же встречались и деревья других видов. Жаркими летними днями Сен-Обер любил сидеть с женой и детьми в щедрой тени могучего платана, сквозь листву наблюдая за движением солнца до тех пор, пока разноцветные сумеречные тени не сливались в сплошную темно-серую массу. Здесь же он любил читать и беседовать с мадам Сен-Обер или играть с детьми, невольно поддаваясь обаянию теплых чувств, неизменно сопутствующих простоте и природе. Со слезами радости он нередко признавался, что такие минуты приносят значительно больше счастья, чем время, проведенное среди мирского блеска и шума. Сердце его было занято и, как редко случается, не стремилось к счастью большему, чем то, которое уже познало. Сознание правильной жизни придавало манерам Сен-Обера спокойствие, для человека его моральных устоев иным путем не достижимое и побуждающее ценить окружающее блаженство.

Даже глубокие сумерки не могли выманить Сен-Обера из-под милого сердцу платана. Он любил тот мирный час, когда гасли последние солнечные лучи, когда звезды одна за другой возникали в эфире и, мерцая, отражались в темном зеркале воды. Тот единственный час, который наполняет сознание задумчивой нежностью и часто склоняет к утонченному размышлению. И даже тогда, когда сквозь листву начинал пробиваться свет луны, он оставался под деревом, куда ему приносили незамысловатый ужин из фруктов и сливок. А вскоре в ночной тиши возникала, пробуждая меланхолию, сладкая соловьиная песня.

Впервые счастье уединенной жизни было омрачено смертью двух сыновей. Они покинули мир в том возрасте, когда детская простота особенно очаровательна. Оберегая чувства жены, Сен-Обер скрывал собственные страдания, стараясь воспринимать их философски, однако никакая философия не могла примирить его с тяжкой утратой. Теперь в семье осталась одна дочь. С тревожной нежностью наблюдая за развитием детского характера, Сен-Обер неустанно стремился противодействовать тем чертам, которые впоследствии могли помешать ее счастью. С ранних лет девочка отличалась душевным теплом и доброжелательностью, но наряду с этим ярко проявлялась и чрезмерная впечатлительность, которая с годами придала налет грусти ее восприятию мира и мягкость манерам, подчеркнув особую грацию и красоту. Однако Сен-Обер, обладавший достаточной долей здравого смысла и проницательностью, считал эти качества слишком опасными для дочери, чтобы видеть в них благословение. Именно поэтому отец упорно развивал ум девушки, воспитывал привычку к самообладанию, учил сдерживать порывы чувств и хладнокровно воспринимать разочарования, которые порой собственноручно воздвигал на ее пути. Обучая дочь противостоять первым впечатлениям и полагаться на достоинства ума, способные уравновесить страсти и тем самым вознести над обстоятельствами, Сен-Обер одновременно и сам получал уроки выдержки, с искусственным безразличием наблюдая страдания и слезы дочери.

Внешностью Эмили напоминала матушку, унаследовав от нее стройную фигуру, тонкие черты лица и исполненные нежной свежести голубые глаза. Однако при всей внешней прелести особое обаяние ее облику придавало выражение лица, живо реагировавшие на любые, возникавшие в процессе разговора чувства:

Те нежные черты, что избегают взглядов

Коварного мирского любопытства.

С неутомимой тщательностью месье Сен-Обер развивал познания дочери, преподавая общие принципы естественных наук, но особое внимание уделяя всевозможным видам изящной словесности; обучал латыни и английскому языку, чтобы дочь могла постигать все тонкости лучших поэтических произведений. Уже в раннем детстве Эмили проявила склонность к прекрасному, и отец всеми силами старался доставить дочке невинное счастье. Он любил повторять, что развитый ум – лучшая защита от безрассудства и порока. Праздный ум постоянно ищет забав и ради избавления от скуки готов погрузиться в пучину греха. Но наполните этот ум идеями, научите его мыслить – и искушения внешнего мира будут уравновешены удовольствиями мира внутреннего. Умственная деятельность и образование в равной степени необходимы как в сельской, так и в городской жизни. Во-первых, они предотвращают неприятное ощущение безделья и доставляют радость интересом к прекрасному и возвышенному, а во-вторых, превращают развлечения из досужей необходимости в желанный отдых.

Эмили с детства любила бродить на лоне природы, но не столько по уютным живописным окрестностям, сколько по диким лесным тропам у подножия гор и еще больше – вдоль грандиозных ущелий, где тишина и величие вселяли священный ужас и направляли помыслы к Богу Небесному и Земному. В меланхоличном очаровании она часто замирала до тех пор, пока последний солнечный луч не касался горизонта, а вечерняя тишина нарушалась лишь одиноким звуком овечьего колокольчика и далеким лаем сторожевой собаки. В такие минуты лесной мрак, трепет листьев при легком дуновении ветерка, бесшумный полет летучей мыши и мерцающий свет хижин пробуждали в ней поэтическое вдохновение.

Любимый маршрут вел к принадлежавшей Сен-Оберу маленькой рыбацкой хижине, которая стояла в узкой лесистой долине, на берегу быстрой речки, сбегавшей с Пиренеев и, с шумом миновав каменистый участок, тихо несшей свои воды под кронами высоких деревьев. Над всем миром здесь царствовали горы, притягивавшие взгляд даже сквозь густые заросли. То тут, то там выделялась изрезанная бурями скала, увенчанная стойкими кустами, или пастушья хижина, ютившаяся под сенью кипариса или раскидистого ясеня. Возникнув из глубины лесов, неожиданно открывался простор, где покрывавшие склоны Гаскони тучные пастбища и пышные виноградники постепенно переходили в долины, и там, на извилистых берегах Гаронны, радовали глаз гармонией далекие рощи, деревни или виллы.

Сен-Обер тоже любил приходить сюда жарким днем вместе с женой, дочерью и книгами или в безмятежный вечерний час, чтобы встретить молчаливые сумерки и услышать трели соловья. Иногда он приносил с собой гобой и пробуждал волшебное эхо прекрасными мелодиями, а порой округу оживлял нежный голос дочери.

Однажды на стене хижины Эмили обнаружила начертанное карандашом стихотворение:

Сонет

Лети, сонет! Покорен воле дум,

Скажи Богине этих нежных строк,

Когда пройдет она легко, словно цветок,

Что к ней одной с тоской стремится ум.

О! Нарисуй лицо, прекрасные глаза,

Задумчивость улыбки, стройность стана:

Что воспевать готов я неустанно,

Хотя мешает горькая слеза.

Слова раскроют смысл сердечных мук,

Но ах! Не верь отчаянным признаньям:

Как часто пылкие стенанья —

Пустого эха гулкий звук!

Но разве тот, кому свет чувства дан,

Поверит в горестный обман?

Поэтические строки не адресовалось никому конкретно, поэтому Эмили не могла принять их на свой адрес, хотя, несомненно, обладала правом считаться нимфой этих мест. Мысленно осмотрев тесный круг знакомых дам и не увидев ни в одной из них героиню сонета, она осталась в недоумении. Для особы праздного ума такое недоумение, возможно, оказалось бы болезненным, но Эмили не имела привычки предаваться долгим раздумьям по пустякам и превращать незначительный случай в важное событие. Небольшая доля тщеславия скоро испарилась, а само происшествие улетучилось из памяти, вытесненное книгами, учебой и исполнением ежедневных благотворительных обязанностей.

Вскоре, вызвав серьезную тревогу, заболел отец. Лихорадка оказалась неопасной, однако неблагоприятно подействовала на его организм. Жена и дочь неустанно ухаживали за больным, но выздоровление наступало медленно. Когда же наконец месье Сен-Обер пошел на поправку, начала слабеть мадам.

Едва обретя силы выйти из дома, Сен-Обер отправился в любимую рыбацкую хижину, распорядившись заранее отнести туда корзинку с едой, книги и лютню для Эмили. Удочка не требовалась, поскольку он никогда не рыбачил, не находя удовольствия в истязании живых существ.

После занятий ботаникой был подан обед, особую прелесть которому придавала возможность вновь посетить живописное место и ощутить семейное счастье. Месье Сен-Обер беседовал с обычной живостью: после тяжелой болезни и тесноты душной комнаты все вокруг доставляло ему радость, которая не поддается пониманию здорового человека. Зеленые леса и пастбища, цветущие луга, ароматный воздух, журчание прозрачного ручья и даже жужжание насекомых оживляло его душу и наделяло существование блаженством.

Воодушевленная выздоровлением и жизнерадостностью мужа, мадам Сен-Обер уже не ощущала собственной слабости. Она бодро шагала по романтической долине, разговаривала с ним и с дочерью и с нежностью смотрела на обоих полными слез глазами. Заметив сентиментальное настроение супруги, Сен-Обер обратился к ней с нежной укоризной, однако мадам лишь улыбнулась, крепко сжала ладони спутников и заплакала, уже не сдерживаясь. Муж с болезненной остротой ощутил значение момента. Сразу став серьезным, он тайно вздохнул и подумал: «Возможно, когда-нибудь я вспомню эту сцену с безнадежным сожалением. Но не стоит злоупотреблять дурным предчувствием; хочется верить, что я не доживу до потери тех, кто дорог мне больше жизни».

Пребывая в меланхолическом настроении, Сен-Обер попросил Эмили принести лютню и порадовать их искусной игрой. Однако, подойдя к рыбацкой хижине, она с удивлением услышала, как кто-то с глубоким чувством исполняет грустную выразительную мелодию. Эмили слушала в полном молчании, застыв на месте, чтобы ни единым движением не нарушить покой исполнителя и не помешать плавному течению музыкальной фразы. Вокруг стояла тишина, никого не было видно. Эмили слушала до тех пор, пока удивление и восторг не сменились робостью. Вспомнив о начертанном на стене сонете, она не знала, как следует поступить: переступить порог или незаметно удалиться.

Пока она раздумывала, музыка стихла. Собравшись с духом, Эмили вошла в хижину и обнаружила ее пустой! Лютня лежала на столе, в комнате царил порядок, и она начала думать, что слышала звуки другого инструмента, пока не вспомнила, что, уходя из хижины вместе с родителями, оставила лютню на подоконнике. Сама не зная почему, Эмили встревожилась. Меланхолия сумерек и глубокая тишина, нарушаемая лишь легким шелестом листьев, обострили игру воображения. Эмили захотела немедленно уйти, однако внезапно обессилела и присела отдохнуть. Пытаясь собраться с духом, она неожиданно заметила стихи на стене и вздрогнула, словно встретила незнакомца, но поборола тревогу и подошла к окну. Теперь стало очевидно, что к прошлым строкам добавились новые, где фигурировало ее имя.

И хотя больше не приходилось гадать, кому посвящены стихи, оставалось неясным, кто их написал. Размышляя, Эмили услышала на улице шаги и, в испуге схватив лютню, поспешила прочь. Родителей она нашла на вьющейся по краю долины тропинке.

Поднявшись на затененную высокими деревьями зеленую вершину, все трое устроились на траве. Пока мадам и месье Сен-Обер наслаждались живописным видом бескрайней долины Гаскони и вдыхали сладкий аромат цветов и трав, Эмили со свойственной ей деликатностью спела несколько их любимых арий.

Музыка и беседа задержали семью в этом благословенном месте до захода солнца, когда паруса на Гаронне превратились в тени, а все вокруг погрузилось во мрак – печальный, однако приятный. Только тогда Сен-Обер, его жена и дочь с сожалением покинули чудесный уголок. Увы! Мадам Сен-Обер знала, что покидает любимое место навсегда.

Подойдя к рыбацкой хижине, она не обнаружила на руке браслета и вспомнила, что после обеда, отправляясь на прогулку, сняла его и положила на стол. Однако после долгих поисков, в которых Эмили приняла самое активное участие, пришлось смириться с потерей. Ценность браслету придавал миниатюрный портрет дочери, написанный всего несколько месяцев назад и отличавшийся поразительным сходством. Убедившись, что браслет действительно исчез, Эмили покраснела и задумалась. Звуки лютни и новые строки на стене свидетельствовали, что в хижине кто-то побывал. Скорее всего музыкант, поэт и вор были одним лицом. И хотя звучавшая музыка, стихотворные строки и исчезнувший браслет могли быть простым стечением обстоятельств, Эмили вовсе не собиралась сообщать об этом родителям, твердо решив больше никогда не приходить в хижину без отца или матушки.

Семья вернулась домой в задумчивости. Эмили вспоминала недавние события. Месье Сен-Обер размышлял о дарованном ему счастье. Мадам сожалела и недоумевала по поводу исчезновения милого сердцу портрета дочери. Возле замка царило необычное оживление: раздавались голоса, между деревьями метались слуги, – и, наконец, появился экипаж. Подойдя ближе, хозяева увидели на лужайке ландо и взмыленных лошадей. Сен-Обер сразу узнал ливреи лакеев шурина, а в гостиной обнаружил месье и мадам Кеснель. Несколько дней назад они выехали из Парижа, а теперь направлялись в свое поместье Эпурвиль всего в десяти милях от Ла-Валле, которое месье Кеснель в свое время купил у месье Сен-Обера. Этот господин доводился мадам Сен-Обер единственным братом, однако семейные связи не подкреплялись родством характеров, а потому общение оставалось редким. Месье Кеснель вращался в высшем обществе, видя смысл жизни в достижении влияния и роскоши. Знание людей и хитрость позволили ему достичь поставленных целей. Неудивительно, что человек подобных взглядов не ценил достоинств месье Сен-Обера, считая простоту и умеренность во всем проявлением слабого интеллекта и ограниченного мировоззрения. Замужество сестры унижало его достоинство: Кеснель полагал, что брачный союз столь близкой родственницы должен служить достижению желанного положения в обществе, тем более что некоторые из отвергнутых ею женихов вполне соответствовали подобному требованию. Однако, узнав Сен-Обера, сестра вообразила, что счастье и богатство не одно и то же, и без сомнения пренебрегла вторым ради достижения первого. Трудно сказать, считал ли эти понятия идентичными сам месье Кеснель, однако с готовностью пожертвовал бы желанием сестры ради достижения собственных амбиций, а после свадьбы не постеснялся выразить сестре свое презрение относительно ее выбора. Мадам Сен-Обер скрыла оскорбление от мужа, но впервые в ее сердце вспыхнуло негодование. Хотя самоуважение и соображения благоразумия сдержали ее от выражения своих чувств, впоследствии в ее обращении с братом неизменно присутствовала холодность, которую тот и чувствовал, и понимал.

В собственном браке месье Кеснель не последовал примеру сестры. Его супругой стала богатая итальянка, особа тщеславная и ветреная.

Месье и мадам Кеснель решили переночевать в замке Сен-Оберов, а поскольку места для слуг не хватило, их отправили на постой в соседнюю деревню. Покончив с приветствиями и размещением, месье Кеснель приступил к демонстрации своего ума и блестящего положения в обществе. Давно отойдя от дел, Сен-Обер слушал чванливые рассуждения шурина с терпеливым вниманием, принятым гостем за униженное изумление. И действительно, ведь он в мельчайших подробностях описывал празднества при дворе Генриха III, правда не забывая при этом немного прихвастнуть. Однако, когда месье Кеснель перешел к рассказу о личности герцога Жуайеза, о секретном договоре, который тот замыслил с Портой, и о приеме, оказанном Генриху Наваррскому, месье Сен-Обер пришел к выводу, что гость принадлежит к низшему классу политиков. Судя по важности решаемых вопросов, он никак не мог находиться на том уровне, на который претендовал. Больше того, Сен-Обер даже не счел нужным отвечать на высказанные им суждения, ибо знал, что гость не обладает способностью чувствовать и понимать справедливость.

Тем временем мадам Кеснель выражала хозяйке изумление относительно жизни в столь далеком уголке мира, как она изволила высказаться, и, очевидно желая пробудить зависть, описывала роскошь балов, банкетов и торжественных церемоний в честь бракосочетания герцога Жуайеза с сестрой королевы Маргаритой Лотарингской. Она во всех подробностях повествовала как о тех событиях, которые видела собственными глазами, так и о тех, на которых не присутствовала. Эмили слушала ее с пылким любопытством и, обладая живым воображением, мгновенно представляла в голове яркие картины. А мадам Сен-Обер со слезами на глазах смотрела на мужа и дочь, чувствуя, что, хоть пышность и великолепие способны украсить счастье, только добродетель может его даровать.

– Прошло уже двенадцать лет, Сен-Обер, с тех пор, как я купил ваше фамильное поместье, – заявил месье Кеснель.

– Да, около того, – подавив вздох, подтвердил хозяин.

– И уже пять лет в нем не был, – продолжил гость. – Париж и окрестности – единственное на свете место, где можно жить. Я настолько погружен в политику и так завален делами, что не могу выбраться даже на месяц-другой.

Поскольку Сен-Обер молчал, месье Кеснель продолжил:

– Иногда я пытаюсь понять, как вы, долгое время живший в столице и привыкший к обществу, миритесь с существованием в глуши, где ничего не видите и не слышите: то есть, иными словами, почти не осознаете течения жизни.

– Я живу ради семьи и самого себя, – возразил Сен-Обер. – Сейчас для меня только это и есть счастье, в то время как прежде я знал жизнь.

– Я собираюсь потратить тридцать-сорок тысяч ливров на ремонт, – не заметив слов собеседника, продолжил месье Кеснель. – Планирую следующим летом на пару месяцев пригласить в гости друзей – герцога Дюрфора и маркиза Рамона.

В ответ на вопрос Сен-Обера относительно ремонта гость ответил, что хочет снести все восточное крыло замка и возвести там конюшни.

– Затем построю столовую, гостиную, служебные помещения и комнаты для слуг. Сейчас негде разместить треть моих людей.

– В замке хватало места для всего штата моего отца, – заметил опечаленный намерением шурина Сен-Обер. – А он был далеко не маленьким.

– С тех пор понятия изменились, – возразил месье Кеснель. – То, что тогда считалось приличным стилем жизни, сейчас кажется нестерпимым.

От этих слов покраснел даже выдержанный Сен-Обер, однако вскоре гнев уступил место презрению.

– Территория вокруг замка заросла деревьями. Хочу спилить бóльшую их часть.

– Пилить деревья! – воскликнул хозяин.

– Конечно. Почему нет? Они загораживают вид. Один каштан разросся так, что закрыл ветвями всю южную стену. Он настолько стар, что говорят, будто его дупло вмещает целую дюжину человек. Даже вы с вашим энтузиазмом вряд ли согласитесь, что от такого старого дерева есть польза или красота.

– Боже мой! – воскликнул Сен-Обер. – Неужели вы готовы уничтожить благородный каштан, в течение нескольких веков служивший гордостью поместья! Когда строился нынешний замок, дерево находилось в расцвете сил. В детстве и отрочестве я часто забирался в густую крону и прятался там от дождя. Ни одна капля меня не доставала! А порой я сидел среди ветвей с книгой в руке, то читая, то сквозь листву любуясь пейзажем и закатным солнцем, пока сумерки не заставляли птиц вернуться в свои гнезда. Как часто… Но простите, – остановился Сен-Обер, вспомнив, что говорит с человеком, не способным ни понять, ни допустить подобных соображений. – Я рассуждаю о временах и чувствах столь же старомодных, как жалость, побуждающая меня сохранить почтенное дерево.

– Дерево непременно будет уничтожено, – заявил месье Кеснель. – Я оставлю на аллее несколько каштанов, а среди них посажу ломбардские тополя. Мадам Кеснель любит тополя и постоянно рассказывает, как они украшают виллу ее дядюшки недалеко от Венеции.

– Но ведь это на берегах Бренты! – горячо воскликнул Сен-Обер. – Там тополя с их похожими на шпили кронами сочетаются с пиниями и кипарисами на фоне легких элегантных портиков и колоннад. Но среди обширных лесов, возле готического особняка…

– Что ж, дорогой Сен-Обер, – перебил его месье Кеснель, – я не собираюсь с вами спорить. Прежде чем мы сможем о чем-то договориться, вам следует вернуться в Париж. И кстати о Венеции: вполне возможно, что следующим летом мне придется туда отправиться. Обстоятельства складываются так, что я могу завладеть этой виллой, которую называют самой очаровательной на свете. В таком случае я отложу ремонт на год и проведу некоторое время в Италии.

Эмили удивили его слова об отъезде за границу, так как несколько минут назад месье Кеснель утверждал о необходимости постоянного присутствия в Париже и невозможности вырваться в деревню хотя бы на месяц. Однако Сен-Обер хорошо знал самовлюбленность собеседника и не считал его заявление странным. А главное, перенос ремонта замка на неопределенное время означал, что он может и вовсе не состояться.

Прежде чем удалиться на ночь, месье Кеснель пожелал побеседовать с хозяином наедине, и они перешли в другую комнату, где провели долгое время. Тема их разговора осталась неизвестной, но, вернувшись в гостиную, Сен-Обер выглядел взволнованным и опечаленным, чем глубоко встревожил супругу. Она хотела узнать причину огорчения, однако в силу природной деликатности сдержалась: если бы Сен-Обер счел нужным посвятить ее в свои дела, то не стал бы дожидаться расспросов.

На следующий день, перед отъездом, месье Кеснель снова уединился с хозяином.

После обеда по прохладе гости отправились в Эпурвиль, настойчиво пригласив хозяев посетить их поместье. Впрочем, приглашение было продиктовано скорее тщеславным стремлением продемонстрировать роскошь собственной жизни, чем желанием доставить удовольствие родственникам.

Проводив месье и мадам Кеснель, Эмили с радостью вернулась к привычным занятиям: к чтению книг, прогулкам, беседам с отцом и матушкой, не меньше дочери довольным освобождением от заносчивых и легкомысленных родственников.

Сославшись на нездоровье, мадам отказалась от обычной прогулки, и отец с дочерью отправились вдвоем.

Они пошли в сторону гор, собираясь навестить старых подопечных месье Сен-Обера, которых, несмотря на скромный достаток, он поддерживал материально.

Терпеливо выслушав жалобы одних, утешив в печали других и порадовав всех сочувствием и доброй улыбкой, Сен-Обер вместе с дочерью отправился в обратный путь через лес,

Где,

Как сказывают старики,

В вечерней тьме лесной народ

Проводит славно время[1].

– Вечерний лес всегда доставляет радость, – признался Сен-Обер, умиротворенный от осознания оказанной помощи беднякам и оттого особенно настроенный на восприятие красоты. – Помню, как в юности темнота вызывала у меня тысячи волшебных видений и романтических образов. Да и сейчас еще я не избавился от того возвышенного энтузиазма, который рождает поэтические мечты. Я могу разгуливать в глубоких сумерках, вглядываться в темноту и с трепетным восторгом вслушиваться в мистическое бормотание леса.

– Ах, дорогой отец! – со слезами воскликнула Эмили. – Как точно вы описали чувства, которые часто испытываю и я. Но я и не предполагала, что кто-то еще способен на подобные переживания! Однако прислушайтесь! Вот ветер шелестит в вершинах деревьев и замирает. Как торжественна тишина! И снова ветер! Он напоминает голос сверхъестественного существа – духа леса, хозяина ночи. Но что там за свет? Пропал… и снова появился возле корней большого каштана. Смотрите, отец!

– Ты так любишь природу и не узнала светлячков? – улыбнулся Сен-Обер и весело продолжил: – Но пойдем дальше. Возможно, мы встретим фей. Феи и светлячки часто появляются вместе: одни делятся своим светом, а другие взамен дарят музыку и танцы. Ты не замечаешь движения?

Эмили рассмеялась:

– Дорогой папа, поскольку вы заметили эту дружбу, должна признаться, что опередила вас. И даже почти готова прочитать поэтические строки, однажды родившиеся в этом самом лесу.

– Нет, – возразил месье Сен-Обер, – отбрось нерешительность и посвяти в свое откровение. Давай услышим, какие причуды создала твоя фантазия. Если она поделилась с тобой магией, то незачем завидовать феям.

– Если стихотворение достаточно сильное, чтобы очаровать вас, то я не стану им завидовать, – ответила Эмили и принялась декламировать:

Светлячок

Как приятно в свежем лесу

Ранним вечером после дождя,

Когда ласточки кружат вовсю

И лучи сквозь листву глядят.

Но приятней еще, поверь,

Когда солнце уходит спать.

Феи нежные в сумерки дверь

Любят легкой рукой открывать.

Под музыку леса кружатся толпой,

Встречая приход луны.

Луга и долины дарят покой,

Серебряным светом полны.

Песнь соловьиная грустно звучит

В полночи час одинокий.

Голос певца по округе летит,

Феи внимают зароку.

Когда в небесной вышине

Холодная звезда мерцает,

А ненадежная луна

Бездонный свод свой покидает,

Я освещаю все вокруг

Сияньем бледным, но живым.

Веселых фей игривый друг,

Готов помочь гостям ночным.

Но озорницы мне мешают

И путников с пути сбивают.

Кричат отчаянно, пугают,

Уйти с тропинки заставляют!

Потом встают в просторный круг.

Под песню скрипки, лютни шелест

И тамбурина ровный стук

Встречают танцем утра свежесть.

Вот несколько влюбленных пар

Скрываются от королевы фей.

Я им помог найти нектар,

Что власти царственной сильней.

Теперь, желая наказать,

Она таит оркестра звуки.

Волшебный жезл спешит поднять,

Чтоб власть над музыкой взять в руки.

Ах, если б у меня был тот цветок,

Нектар которого от рабства избавляет,

Давно бы я покинул сей чертог,

И путникам помог, что в темноте блуждают.

Но скоро звездный луч и бледный луч луны

Покинут лес, и тьма восторжествует.

Тогда взгрустнется феям до поры.

Пусть позовут меня, и свет верну я.

Что бы ни подумал месье Сен-Обер о стансах, он не лишил дочь радости поверить, что всецело их одобряет, а похвалив, погрузился в раздумья. Путь продолжился в молчании.

Где слабый ненадежный луч

Упал на все вокруг

И взору даровал

Неясную картину:

Лесные дали, села и ручьи,

Вершины гор и скалы

Слились в туманной дымке[2].

Сен-Обер не произнес ни единого слова до самого дома. Мадам Сен-Обер уже удалилась в свою комнату. Слабость и уныние, угнетавшие ее в последнее время, после отъезда гостей вернулись с новой силой. На следующий день появились симптомы лихорадки. Сен-Обер послал за доктором, и тот постановил, что это та же болезнь, которую недавно перенес супруг. Мадам заразилась, ухаживая за мужем, а организм оказался не способен немедленно подавить инфекцию. Беспокоясь за жену, Сен-Обер оставил доктора в доме. Вспомнилась недавняя прогулка с семьей в рыбацкую хижину и мимолетное, но тяжелое предчувствие фатальности болезни. Однако он скрыл печальные мысли и от жены, и от дочери, которую поддержал заверениями, что ее рвение в уходе за матушкой принесет пользу. Доктор на все расспросы отвечал, что исход болезни зависит от многих обстоятельств, ему неведомых. Сама же мадам Сен-Обер уже поняла приближение конца, что читалось по ее глазам. Она часто устремляла нежный печальный взгляд на встревоженного мужа и испуганную дочь, словно предчувствуя ожидавшее их горе и желая сказать, что, расставаясь с жизнью, жалеет только о причиненных им страданиях. На седьмой день наступил кризис. Доктор заметно помрачнел, и это не укрылось от больной. Когда семья ненадолго покинула комнату, мадам воспользовалась моментом и призналась, что ощущает приближение конца.

– Не пытайтесь меня обмануть. Я знаю, что долго не протяну, и готова спокойно встретить смерть. Я давно готова. Поскольку жить мне осталось недолго, не поддавайтесь ложному сочувствию и не тешьте близких фальшивыми надеждами. От этого грядущее страдание станет еще тяжелее. Я постараюсь собственным примером научить их покорности.

Доктор последовал ее завету и довольно резко заявил супругу, что надежды нет. Услышав правду, Сен-Обер не нашел сил стоически принять известие, однако, заботясь о покое жены, старался владеть собой в ее присутствии. Эмили поначалу поддалась горю, но потом в душе появилась надежда на выздоровление матушки, и эта надежда упрямо поддерживала ее до последнего часа.

Во время болезни мадам Сен-Обер терпеливо переносила все страдания. Мысли о постоянном присутствии Бога и вера в высший мир придавали ей сил, однако не могли целиком подавить горечь от расставания с любимыми. В последние часы жизни мадам много беседовала с мужем и дочерью о потусторонней жизни, затрагивая и другие философские темы. Безусловное смирение жены, твердая надежда на встречу в будущей жизни с теми, кого покидала в жизни этой, постоянные усилия скрыть печаль от предстоящей разлуки часто заставляли Сен-Обера выходить из комнаты, чтобы справиться с чувствами. Дав волю слезам, он осушал глаза и возвращался с наигранным спокойствием, лишь углублявшим горе.

Никогда еще Эмили с такой ясностью не ощущала важность умения владеть собой, как в эти печальные моменты. Однако, когда настал конец, она сломалась под тяжестью горестных переживаний, понимая, что все это время держалась только за счет надежды и стойкости духа. А Сен-Обер слишком страдал сам, чтобы поддерживать дочь.

Глава 2

История моя легчайшим словом

Волнует трепетную душу.

Шекспир У. Гамлет

Мадам Сен-Обер обрела вечный покой на кладбище возле сельской церкви. Муж и дочь проводили ее в последний путь во главе длинной процессии крестьян, искренне оплакивавших добрую госпожу.

Вернувшись с похорон, Сен-Обер надолго уединился в своей комнате, а затем вышел со спокойным, хотя и бледным лицом и попросил, чтобы все домочадцы присоединились к его молитве. Отсутствовала только Эмили: запершись у себя в спальне, заливалась слезами. Отец потребовал его впустить и, взяв плачущую дочь за руку, несколько минут молчал, стараясь овладеть собой.

– Милая Эмили, – наконец произнес он дрожащим голосом, – я собираюсь помолиться вместе со всеми домочадцами. Раздели с нами обращение к Господу. Мы попросим поддержки свыше. Где еще искать помощи? Где еще можно найти сострадание?

Эмили осушила слезы и вслед за отцом спустилась в гостиную, где уже собрались слуги. Негромким торжественным голосом Сен-Обер прочитал вечернюю службу и добавил молитву за упокой души усопшей. Его голос заметно дрожал, слезы капали на страницы книги, и вот, наконец, он умолк, однако высокое чувство любви и преданности постепенно подняло его над миром и подарило сердцу покой.

Когда служба закончилась и слуги разошлись, отец нежно поцеловал Эмили и проговорил:

– С детства я пытался научить тебя самообладанию и показывал, как важно не терять его по жизни, поскольку самообладание не только хранит нас от опасных искушений, сбивающих с пути истины и добродетели, но и сдерживает потакание чувствам, которые считаются правильными, но, перейдя границу меры, становятся порочными, ибо несут зло. Всякая чрезмерность превращается в порок. Даже благородная в своей природе печаль обретает черты эгоистичной и неправедной страсти, если препятствует исполнению обязанностей. Под обязанностями я понимаю все, что мы должны как самим себе, так и другим. Излишнее потакание горю иссушает ум, почти лишая его способности вернуться к тем невинным радостям, которые Господь создал для освещения нашей жизни. Дорогая Эмили, постарайся вспомнить и применить те заповеди, которые я так часто тебе внушал, тем более что на собственном опыте ты познала их справедливость. Твоя печаль тщетна. Не принимай эти слова как банальное замечание, но позволь разуму одолеть печаль. Я не призываю тебя отказаться от чувств, дитя мое, но лишь учу ими владеть. Какой бы вред ни порождало слишком впечатлительное сердце, бесчувственное сердце отнимает надежду. Ты знаешь, как я страдаю, а потому понимаешь, с каким трудом мне даются эти слова. Я готов показать своей Эмили, что способен следовать собственным советам, а сказал это все потому, что не могу видеть, как ты поддаешься тщетному горю, не находя поддержки в разуме. Я молчал до сих пор, понимая, что есть периоды, когда все рассуждения должны уступить природе. Это время миновало и сейчас приходит другое, когда чрезмерные страдания превращаются в привычку и подавляют силу духа, делая победу над собой почти невозможной. Тебе, моя Эмили, предстоит доказать, что ты сможешь совладать с чувствами.

Эмили улыбнулась сквозь слезы и дрожащим голосом ответила:

– Дорогой отец, я постараюсь доказать, что достойна быть вашей дочерью.

Благодарность, любовь и острое горе нахлынули на нее и заставили замолчать.

Сен-Обер позволил дочери вдоволь поплакать, а потом заговорил на посторонние темы.

Первым с соболезнованиями в Ла-Валле приехал месье Барро, суровый и внешне бесчувственный человек. С Сен-Обером его сблизило увлечение ботаникой, поскольку они часто встречались во время скитаний по горам. Месье Барро отошел от дел и почти удалился от мира, поселившись в элегантном особняке на краю леса, неподалеку от Ла-Валле. Он также испытывал глубокое разочарование человеческим родом, однако, в отличие от Сен-Обера, не жалел и не оплакивал людей, испытывая больше негодования относительно их пороков, чем сострадания к слабостям.

Появление месье Барро удивило Сен-Обера, поскольку прежде тот никогда не принимал приглашений, а сейчас явился без церемоний и вошел в гостиную на правах давнего друга. Судя по всему, несчастье соседа смягчило его суровую, неласковую душу. Казалось, что мысли месье Барро заняты исключительно утратой Сен-Обера, однако сочувствие он выражал не столько словами, сколько поведением. О причине своего визита он говорил мало, но проявленным вниманием, мягким голосом и добрым взглядом от сердца к сердцу передал и сочувствие, и поддержку.

В это печальное для Сен-Обера время его навестила мадам Шерон – единственная оставшаяся в живых сестра, несколько лет назад овдовевшая и поселившаяся в своем поместье возле Тулузы. Общались родственники нечасто. Соболезнования мадам Шерон изливались обильным потоком слов. Она не понимала магии говорящих взглядов и мягкого, словно бальзам на душу, голоса, а потому подробно объяснила Сен-Оберу степень своего сочувствия, изложила достоинства покойной супруги, а затем утешила как могла. Пока тетушка говорила, Эмили без конца плакала, а Сен-Обер, стойко выслушав монолог сестры, перевел разговор на другую тему.

Прощаясь, мадам Шерон настойчиво приглашала брата и племянницу в гости, убеждая:

– Смена обстановки пойдет вам на пользу. Неправильно поддаваться горю.

Конечно, Сен-Обер признавал справедливость этих слов, но в то же время больше обычного не хотел покидать место, освященное былым счастьем. Все вокруг напоминало ему о жене, а каждый следующий день, притупляя остроту горя, все крепче привязывал к родному дому.

Однако существуют обязательства, которые приходится исполнять: таким стал визит к шурину месье Кеснелю, откладывать который было уже невозможно. Желая отвлечь дочь от грустных помыслов, Сен-Обер взял Эмили с собой в Эпурвиль.

Как только экипаж въехал в прилегавший к отцовским владеньям лес, сквозь пышные кроны каштанов взгляд сразу выхватил угловые башни замка. Вздохнув, Сен-Обер вспомнил, как много времени прошло с тех пор, как он был здесь в последний раз. Теперь поместье принадлежало человеку, не способному оценить его по достоинству. Вскоре экипаж покатил по аллее, под высокими сводами старинных деревьев, так восхищавших в детстве. Сейчас их меланхолические тени вполне соответствовали его мрачному настроению. Меж ветвей то и дело мелькали грандиозные фрагменты замка: широкая орудийная башня, арка главных ворот, подъемный мост и окружающий территорию сухой ров.

Услышав стук колес, у парадного входа собралось целое войско слуг. Сен-Обер вышел из экипажа и ввел дочь в готический холл, теперь уже лишенный фамильного герба и древних знамен. Старинные панели на стенах, как и потолочные балки, были выкрашены в белый цвет. Некогда украшавший дальний конец зала длинный стол, где хозяин замка любил демонстрировать гостеприимство и откуда доносились взрывы смеха и жизнерадостные песни, тоже исчез. Мрачные стены теперь оживляли фривольные картины – свидетельство дурного вкуса и испорченного нрава нынешнего хозяина.

Вслед за развязным парижским слугой Сен-Обер и Эмили вошли в гостиную, где сидели месье и мадам Кеснель. Те приветствовали гостей с церемонной вежливостью и после нескольких формальных слов соболезнования, казалось, забыли о том, что когда-то у них была сестра.

Эмили почувствовала, как к глазам подступают слезы, но негодование быстро их осушило. Спокойный и сдержанный Сен-Обер сохранял достоинство, не подчеркивая важности собственной персоны, однако присутствие его почему-то особенно раздражало Кеснеля.

После недолгой беседы Сен-Обер попросил разрешения поговорить с хозяином дома наедине. Эмили осталась с мадам Кеснель, которая сообщила, что к обеду ожидается много гостей, и пояснила, что никакие непоправимые события прошлого не должны препятствовать нынешнему веселью.

Услышав о предстоящем празднестве, Сен-Обер возмутился бесчувствием шурина и хотел немедленно уехать домой, однако передумал, услышав, что для встречи с ним была приглашена мадам Шерон. К тому же, взглянув на дочь, он предположил, что враждебность дяди способна когда-нибудь ей навредить, и решил не раздражать неугодным поведением тех, кто сам вовсе не заботился о сохранении приличий.

Среди собравшихся за обедом были два итальянских джентльмена. Один из них, по имени Монтони, доводился мадам Кеснель дальним родственником. Это был мужчина лет сорока, необыкновенной красоты и мужественности, однако в целом его внешность производила впечатление скорее высокомерия и острой проницательности, чем благожелательности и дружелюбия.

Его друг синьор Кавиньи – господин лет тридцати – выглядел не столь величественно, но не уступал в благородстве внешности и даже превосходил в утонченности манер.

Приветствие мадам Шерон, обращенное к отцу, неприятно поразило Эмили.

– Дорогой брат! – воскликнула она. – Ты выглядишь совсем больным! Умоляю, обратись к докторам!

С грустной улыбкой Сен-Обер ответил, что чувствует себя ничуть не хуже обычного, однако испуганной Эмили показалось, что отец действительно нездоров.

Если бы не эта тревога, она непременно заинтересовалась бы новыми людьми и их разговорами во время пышного застолья. Синьор Монтони, только недавно приехавший из Италии, рассказывал о захлестнувших страну беспорядках, с жаром рассуждал о партийных противоречиях и жаловался на возможные последствия событий. С равной горячностью его друг говорил о политике своей страны, хвалил правительство и процветание Венеции, а также хвастался несомненным превосходством города над остальными итальянскими государствами. Затем, повернувшись к дамам, он переключился на парижскую моду, французскую оперу и французские манеры, причем в последней теме постарался особенно польстить местным вкусам. Тонкая лесть прошла не замеченной слушателями, однако ее благоприятное воздействие не ускользнуло от внимания рассказчика. Когда удавалось отвлечься от настойчивых ухаживаний других дам, синьор Кавиньи обращался к Эмили, но она ничего не знала ни о парижской опере, ни о парижских фасонах, а ее скромность, простота и естественность манер резко контрастировали с поведением остальных приглашенных особ.

После обеда Сен-Обер вышел на улицу, чтобы навестить тот самый старинный каштан, который Кеснель собрался спилить. Стоя под деревом, он смотрел на все еще роскошные, полные жизни ветви, сквозь которые просвечивало голубое небо, а в памяти всплывали события детства и мелькали лица давно ушедших друзей. В эту минуту он особенно остро ощущал свое одиночество, ведь у него осталась только Эмили.

Он рано велел подать экипаж, и на обратном пути Эмили заметила особую подавленность и молчаливость отца, однако решила, что причина кроется в посещении места, где прошло его детство, не подозревая о существовании другой причины, которую он тщательно скрывал.

Вернувшись в замок, Эмили расстроилась еще больше: она привыкла, что матушка всегда встречала ее теплыми объятиями и ласковыми словами. А теперь родной дом казался пустым и холодным!

И все же время совершает то, что не подвластно усилиям рассудка и сердца: одна неделя сменяла другую, унося с собой остроту утраты, до тех пор, пока боль не превратилась в ту нежность, которую чувствительная душа хранит как священную. Сен-Обер, напротив, заметно ослаб, хотя неотлучно находившаяся рядом Эмили заметила это едва ли не последней. После тяжелой лихорадки здоровье его так полностью и не восстановилось, а смерть жены нанесла сокрушительный удар. Доктор посоветовал ему совершить путешествие: считалось, что горе разрушительно подействовало на ослабленные болезнью нервы, а перемена мест, возможно, развеет ум и восстановит здоровье.

В течение нескольких дней Эмили занималась подготовкой к поездке, а сам Сен-Обер пытался максимально сократить на это время домашние расходы, в конце концов решив уволить слуг.

Эмили редко возражала против желаний и намерений отца, иначе непременно спросила бы, почему он не берет с собой лакея, присутствие которого необходимо, учитывая слабое здоровье Сен-Обера, но, узнав накануне отъезда, что Жак, Фрэнсис и Мари уволены, а осталась только старая экономка Тереза, удивилась и осмелилась спросить, что заставило его так поступить.

– Нужно экономить, дорогая, – ответил отец. – Нам предстоит дорогое путешествие.

Доктор прописал воздух Лангедока и Прованса, поэтому Сен-Обер решил неспешно отправиться по берегу Средиземного моря в сторону Прованса.

Вечером накануне отъезда отец и дочь рано разошлись по своим комнатам, однако Эмили еще предстояло собрать книги и кое-какие мелочи. Когда часы пробили полночь, она вспомнила, что оставила в гостиной необходимые рисовальные принадлежности, и отправилась за ними. Проходя мимо спальни отца, она заметила, что дверь приоткрыта, и, тихонько постучав, вошла, чтобы убедиться, там ли он. В комнате было темно, однако сквозь стекло в верхней части двери, что вела в маленькую смежную комнату, пробивался свет. Эмили удивилась, что отец до сих пор не спит, и предположила, что ему нездоровится. Но, испугавшись, что ее внезапное появление в столь поздний час его встревожит, оставила свечу в коридоре и только потом подошла к двери.

Осторожно посмотрев сквозь стекло, она увидела отца сидящим за маленьким столом над разложенными бумагами, которые он читал с глубоким интересом и вниманием, время от времени всхлипывая и даже громко рыдая.

Эмили застыла, поддавшись любопытству и тревоге. Она не могла наблюдать за его горем, не попытавшись понять причину, а потому продолжала молча смотреть, решив, что на столе лежат письма матушки.

Через некоторое время Сен-Обер опустился на колени и со странным, диким и даже полным ужаса взглядом принялся молиться.

Когда он встал, лицо его покрывала отвратительная, призрачная бледность. Эмили хотела быстро уйти, однако увидела, что отец снова вернулся к бумагам, и остановилась. Он взял со стола небольшой футляр и вынул из него миниатюрный портрет. При свете яркой свечи Эмили увидела изображение молодой дамы, но не матушки.

Сен-Обер долго, нежно смотрел на портрет, потом поднес его к губам и к сердцу и громко, порывисто вздохнул.

Эмили не поверила глазам. До этой минуты она не знала, что отец хранит портрет какой-то другой особы, кроме жены, а тем более так им дорожит.

Наконец, Сен-Обер убрал миниатюру в футляр, а Эмили, осознав, что тайно подсматривает за отцом, бесшумно вышла из спальни.

Глава 3

Как можешь отвергать роскошный пир,

Дарованный поклонникам природы?

Богатство рек, бескрайний моря мир,

Полей простор, лесов тенистых своды?

Все, что окрасил ясный солнца луч

И что вечерний свет укрыл туманом?

Поток дождя, что вырвался из туч

И землю напоил, пусть и обманом?

Как можешь отвергать и ждать прощенья?

Лишь в чудесах природы жизнь души

Находит счастье, отвергая мщенье.

Песнь менестреля

Вместо того чтобы поехать в Лангедок по короткой дороге вдоль подножия Пиренеев, Сен-Обер выбрал путь через перевал, открывавший широкие просторы и романтические пейзажи. Он немного отклонился от маршрута, чтобы заехать к месье Барро, которого обнаружил в лесу неподалеку от дома, в ботанических изысканиях. Узнав о цели визита, тот выразил искреннее сожаление, какого Сен-Обер от него не ожидал.

– Если бы что-то и смогло вытащить меня из родного угла, – заявил месье Барро, – то только удовольствие сопровождать вас в этом небольшом путешествии. Я нечасто расточаю комплименты, а потому можете поверить, что с нетерпением буду ждать вашего возвращения.

Путники отправились дальше.

Поднявшись на перевал, Сен-Обер то и дело оглядывался на оставшееся в долине поместье Ла-Валле; нежные образы переполняли ум, а меланхолическое воображение подсказывало, что он сюда не вернется.

Несколько миль миновали в молчании. Эмили первая очнулась от задумчивости: юношеская фантазия отозвалась на величие природы и красоту окружающих пейзажей. Дорога то спускалась в долину, окруженную огромными серыми валунами за исключением тех редких мест, где выживали кусты или клочки бедной растительности, дававшие корм диким козам, то вела к величественным скалам, откуда открывались бескрайние просторы.

Эмили не сдерживала восторга, глядя поверх сосновых лесов на обширную равнину, оживленную рощами, деревнями, виноградниками, плантациями миндаля и оливковых деревьев, которая уходила вдаль, пока ее яркие цвета не сливались в единый гармоничный оттенок, словно объединявший небо и землю. По этой великолепной земле, спускаясь с высот Пиренеев и впадая в Бискайский залив, несла свои голубые воды прекрасная Гаронна.

Из-за неровностей пустынной дороги путники часто были вынуждены покидать экипаж и идти пешком, однако это неудобство с лихвой восполнялось величием открывавшихся взору пейзажей. Пока погонщик медленно переводил мулов по неудобным участкам, отец и дочь с восторгом осматривали окрестности и предавались возвышенным размышлениям, наполнявшим сердце уверенностью в присутствии Бога. И все же радость Сен-Обера несла оттенок той задумчивой меланхолии, которая придает каждому предмету налет грусти и распространяет вокруг священное очарование.

Предвидя отсутствие удобных гостиниц, путешественники захватили запас провизии. Ничто не мешало им подкрепиться на открытом воздухе, в любом понравившемся месте, и переночевать в приятной хижине. Позаботились они и о пище для ума, взяв написанный месье Барро ботанический справочник, а также несколько книг латинских и итальянских поэтов. Эмили не давала отдыха карандашу, то и дело зарисовывая красоты природы.

Пустынность дороги, на которой лишь время от времени можно было встретить крестьянина в повозке или игравших среди камней детей, усиливало впечатление от пейзажа. Сен-Обер до такой степени восхитился окружающим величием, что решил продолжить путь по диким местам, углубиться на юг, в Руссильон, чтобы оттуда по берегу Средиземного моря проехать в Лангедок.

Вскоре после полудня показалась вершина одной из тех гор, которые своей пышной растительностью, подобно драгоценностям, украшают массивные склоны, обращенные к Гаскони и Лангедоку. Здесь, в тени деревьев, протекала холодная речка, а потом, пробравшись по камням, терялась в пропасти, осыпая белой пеной вершины растущих внизу сосен.

Место идеально подходило для отдыха. Путешественники расположились на обед, в то время как мулы мирно паслись среди тучной травы.

Сен-Обер и Эмили не сразу смогли отвлечься от созерцания и обратиться к скромной трапезе. Сидя в тени деревьев, отец объяснял дочери направление рек, расположение больших городов и границы провинций, опираясь не столько на зримое пространство, сколько на свои знания. Во время беседы он не раз замолкал в задумчивости, с трудом сдерживая слезы. Эмили замечала печаль отца, а чуткое сердце подсказывало причину: открывшаяся их взору картина напоминала, хотя и в увеличенном масштабе, любимый пейзаж мадам Сен-Обер возле рыбацкой хижины – невозможно было не заметить сходства. Отец и дочь подумали, как обрадовалась бы матушка дивной красоте, хотя оба знали, что ее добрые глаза закрылись навсегда. Сен-Обер вспомнил, как в последний раз побывал в любимом месте вместе с женой и ощутил печальное предчувствие – увы, так скоро оправдавшееся! Эти воспоминания глубоко ранили его душу. Он порывисто встал и отошел, чтобы скрыть горе от дочери.

Вскоре Сен-Обер вернулся, нежно сжал руку Эмили и окликнул сидевшего в отдалении погонщика. Мишель сказал, что в сторону Руссильона пролегает несколько дорог, но он не знает, как далеко они ведут и можно ли вообще по ним проехать. Не желая путешествовать в темноте, Сен-Обер спросил, есть ли неподалеку деревни. Погонщик ответил, что на их пути лежит деревня Мато, но если свернуть по склону на юг, в направлении Руссильона, то до наступления темноты можно успеть в другую деревню.

После недолгих колебаний Сен-Обер выбрал второй маршрут. Мишель завершил трапезу, запряг мулов, и путешественники снова тронулись в путь. Впрочем, скоро погонщик остановился возле массивного каменного креста и принялся молиться, а завершив обряд, погнал мулов галопом, не обращая внимания на неровности дороги и усталость животных (на которую сам недавно жаловался), по самому краю глубокой пропасти, от одного взгляда на которую кружилась голова. Эмили испугалась почти до обморока, а Сен-Обер, опасаясь остановить возницу, сидел неподвижно, доверившись силе и благоразумию мулов. Выяснилось, что благоразумием животные значительно превосходили хозяина и вскоре благополучно доставили путников в долину, остановившись на берегу небольшой речки.

Лиственницы и кедры охраняли покой этой пустынной местности, окруженной утесами. Вокруг не было заметно ни одного живого существа, кроме пробиравшихся среди камней пиренейских серн, порой принимавших такие опасные позы, что воображение заставляло наблюдателя отвернуться или зажмуриться. Такой пейзаж выбрал бы для своей картины Сальватор[3], живи он в то время. Вдохновленный суровым романтическим пейзажем, Сен-Обер вообразил, что сейчас появятся разбойники, а потому оружие, без которого никогда не путешествовал, держал наготове.

По мере продвижения вперед долина расширялась, а дикий нрав природы постепенно смягчался, и ближе к вечеру дорога уже вилась среди поросших вереском гор, где то и дело слышались колокольчики овец и голос пастуха, собирающего стадо на ночлег. Его хижина, почти скрытая пробковым дубом, оказалась здесь единственным жильем. Долину покрывала буйная растительность, а в низинах, в тени дубов и каштанов, паслись небольшие стада коров. Некоторые животные отдыхали на берегу речки или, зайдя в воду, утоляли жажду.

Солнце уже садилось. Последние его лучи блестели в воде, подчеркивая желтый цвет кустов ракитника, покрывавших склоны, и лиловый оттенок вересковых полян. Сен-Обер спросил погонщика, сколько еще ехать до деревни, о которой тот говорил. Мишель не смог точно ответить, и Эмили начала опасаться, что он сбился с дороги. Людей вокруг не было: пастух со своим стадом и хижиной остался далеко позади. Сумерки сгустились настолько, что глаз уже не различал очертаний отдаленных предметов, будь то хижины или деревья. Единственный свет исходил от линии горизонта на западе, и путники смотрели на него с надеждой. Погонщик поддерживал дух песней, однако исполнение его, скорее напоминавшее монотонную молитву, не могло развеять меланхолию. Вскоре Сен-Обер выяснил, что парень действительно молился любимому святому.

Путь продолжался в грустной задумчивости, какую всегда навевают сумерки и безмолвие. Внезапно послышался выстрел. Сен-Обер приказал погонщику остановиться и прислушался. Звук не повторился, однако из кустов донесся шорох. Сен-Обер достал пистолет и распорядился гнать как можно быстрее. Вскоре округу огласил пронзительный звук рога. Сен-Обер взглянул в окно и увидел, как из кустов на дорогу выскочил молодой человек, а за ним две собаки. Незнакомец был одет как охотник, за плечами висело ружье, а на поясе болтался охотничий рог. В руке он держал небольшое копье, придававшее его фигуре мужественную красоту.

После недолгого сомнения Сен-Обер снова остановил экипаж и дождался, пока незнакомец приблизится, чтобы спросить, далеко ли до деревни. Охотник ответил, что осталось проехать всего полмили, сам он идет туда же и с радостью покажет дорогу. Сен-Обер поблагодарил его за любезность и, привлеченный благородным видом и открытым выражением лица юноши, предложил место в экипаже. Охотник с благодарностью отказался, сказав, что пойдет рядом с мулами, и добавил:

– Боюсь только, что удобного ночлега вы не получите. В этих горах живут простые люди, лишенные не только роскоши, но и самых необходимых условий.

– Полагаю, вы, месье, к ним не относитесь, – заметил Сен-Обер.

– Нет. Я здесь чужак.

Экипаж катился по неровной дороге. Тьма сгущалась, и путешественники радовались присутствию проводника. Вокруг то и дело стали появляться узкие лощины. Заглянув в одну из них и заметив вдалеке нечто вроде яркого облака, Эмили с недоумением спросила:

– Что там за свет?

Сен-Обер посмотрел в том же направлении и увидел горы – такие высокие, что их вершины до сих пор освещали последние лучи солнца, в то время как внизу уже царила темнота.

Наконец сквозь сумрак мелькнули огни, а вскоре показались и хижины, – точнее, их отражение в освещенной закатными лучами реке, на берегу которой они стояли.

Незнакомец сообщил путешественникам, что в этой местности нет не только гостиницы, но и приличного дома, предназначенного для ночлега путешественников, но предложил пройтись до деревни и выяснить, не удастся ли устроиться в одной из хижин. Сен-Обер поблагодарил его за любезность, добавив, что, поскольку деревня уже совсем близко, он пойдет вместе с ним, а Эмили медленно поедет следом.

По пути Сен-Обер поинтересовался, успешно ли прошла охота.

– Добыча невелика, – ответил незнакомец. – Да я и не особенно старался. Я люблю эти места и обычно провожу здесь пару недель, а собак беру с собой скорее ради компании. Костюм и снаряжение позволяют местным жителям с первого взгляда определить, чем я занимаюсь, – это обеспечивает мне уважение, недоступное одинокому путнику без определенной цели.

– Я восхищен вашим вкусом, – ответил Сен-Обер. – Будь я помоложе, с удовольствием провел бы несколько недель в скитаниях. Я тоже путешествую, но с иной целью – в поисках здоровья и душевного равновесия. – Он вздохнул и после короткой паузы продолжил: – Если найдется терпимая дорога, где можно найти ночлег, то я хочу доехать до Руссильона, а оттуда по берегу Средиземного моря попасть в Лангедок. Вы, месье, наверняка знакомы с округой. Может быть, поделитесь опытом?

Незнакомец заверил его, что охотно сообщит все, что знает, и рассказал о дороге, проходившей значительно восточнее, в направлении города, откуда легко добраться до Руссильона.

Они пришли в деревню и занялись поисками места для ночевки, но побывав в нескольких хижинах, до того бедных и грязных, что рассчитывать на постель даже не приходилось, Сен-Обер отказался от дальнейших попыток. Эмили заметила разочарование отца и посетовала, что он выбрал дорогу, непригодную для путешествия человека со слабым здоровьем. Другие хижины произвели не столь страшное впечатление: они состояли из двух так называемых «комнат». В первой помещались мулы и свиньи, а вторую занимали семьи, как правило, состоявшие из родителей и шести-восьми детей, которые спали вповалку на сухих березовых листьях и шкурах, покрывавших земляной пол. Свет поступал сквозь отверстие в крыше, через него же выходил дым очага. В помещении стоял крепкий запах алкоголя, так как контрабандисты не обошли стороной Пиренеев и познакомили местных жителей с горячительными напитками.

Отвернувшись от нерадостной картины, Эмили с нежной тревогой посмотрела на отца. Их спутник, видимо заметив выражение ее лица, отозвал Сен-Обера в сторону и предложил свою постель.

– По сравнению с этими мои условия вполне приличны, хотя при других обстоятельствах я постыдился бы о них упомянуть.

Сен-Обер поблагодарил его за великодушие, отказался, но молодой человек отказа не принял.

– Не заставляйте меня краснеть, зная, что вы ночуете на жестком полу, в то время как я нежусь в мягкой постели. К тому же, месье, ваш отказ оскорбляет мою гордость: создается впечатление, что вы считаете мое предложение недостойным. Позвольте вас проводить. Не сомневаюсь, что хозяйка удобно устроит и молодую даму.

В конце концов Сен-Обер принял предложение, хотя и несколько удивился, что незнакомец не проявил галантности, предложив свою комнату пожилому нездоровому мужчине, а не прелестной молодой девушке. Эмили же, напротив, заботу об отце встретила благодарной улыбкой.

Незнакомец наконец назвал свое имя: Валанкур – и, подведя спутников к лучшему в деревне дому, вошел первым, чтобы поговорить с хозяйкой. Спустя пару минут та показалась сама и пригласила гостей в комнаты. Добрая женщина с радостью приняла путников, предложив занять две имевшиеся в доме кровати. Из еды на столе оказались только яйца и молоко, но Сен-Обер предусмотрительно запасся провизией, поэтому с радостью пригласил Валанкура разделить трапезу. Приглашение было с благодарностью принято. Час прошел в просвещенной беседе. Сен-Обер с удовольствием отметил, что их нового знакомого отличает мужественная простота, открытость и глубокое восхищение величием природы. Сам он нередко утверждал, что это свойство души немыслимо без сердечной простоты.

Разговор прервал донесшийся с улицы шум: особенно громко кричал погонщик. Валанкур быстро поднялся и направился узнать причину ссоры, а поскольку крики не стихали, Сен-Обер вышел следом. Выяснилось, что Мишель требует, чтобы хозяйка позволила мулам ночевать в маленькой комнате, где она спала вместе с тремя сыновьями. Помещение отличалось крайней бедностью, но другого места не было, и с душевной тонкостью, не совсем обычной для жителей этого дикого края, женщина отказывалась впустить животных в помещение. Погонщик, почувствовав себя оскорбленным непочтительным отношением к благородным существам – пожалуй, даже пощечину он принял бы с бóльшим смирением, – торжественно заявил, что его мулы самые достойные во всей провинции и заслуживают уважительного отношения.

– Они кроткие как ягнята, – заверил Мишель, – конечно, если их не сердить. За всю жизнь я только раз-другой сталкивался с их неправильным поведением, да и то для гнева существовал серьезный повод. Однажды они наступили на спавшего в стойле мальчика и сломали ему ногу. Но я их отругал, и, видит святой Антоний, они меня поняли, потому что больше такое никогда не повторялось.

Красноречивый монолог закончился заверением, что животные всегда ночуют вместе с ним.

Валанкур попытался уладить разногласия: отозвал хозяйку в сторону и стал уговаривать уступить комнату погонщику, а детей уложить на предназначенную ему шкуру. Ну а сам он был готов завернуться в плащ и устроиться на скамье возле двери. Та не соглашалась, но Валанкур все же настоял на своем, и после долгих препирательств мир был восстановлен.

Уже наступила ночь, когда Сен-Обер и Эмили разошлись по своим кроватям, а Валанкур устроился на скамейке, которую предпочел шкуре и духоте хижины.

Сен-Обер с удивлением обнаружил на полке в комнате несколько книг Гомера, Горация и Петрарки, однако начертанное на книгах имя – Валанкур – подсказало, кому они принадлежат.

Глава 4

Сказать по правде, сей человек был странен:

Любил тоску зимы и радость лета,

Искал восторга он в густом тумане

Не меньше, чем в сиянье света.

Под солнцем юга счастливо он жил,

Ловил удачу и не знал печали.

Бог наградил его избытком сил,

А люди всюду радостно встречали.

Ни вздоха грустного, ни слез не ведал он.

Песнь менестреля

Сен-Обер проснулся рано, освеженный сном и готовый продолжить путь. Он пригласил Валанкура разделить с ним завтрак. За столом тот поведал, что несколько месяцев назад добрался до Божё – городка по пути в Руссильон, и рекомендовал выбрать этот путь. Сен-Обер решил последовать совету.

– Дорога из этой деревни пересекается с дорогой в Божё на расстоянии примерно полутора миль отсюда. Если позволите, я покажу погонщику направление. Мне все равно надо куда-то идти, а ваше общество сделает путешествие приятнее любого другого.

Сен-Обер с благодарностью принял предложение, и новые знакомые тронулись в путь вместе, причем молодой охотник отказался от места в экипаже и пошел пешком.

Дорога вилась у подножия гор, по мирной долине, где обильно росли карликовые дубы, буки и платаны, а в густой тени деревьев отдыхали стада. Выше, на склонах, где скудная почва едва скрывала корни, простирали ветви рябины и плакучие березы, чьи легкие листья отвечали каждому дуновению ветерка.

В этот ранний прохладный час то и дело встречались пастухи, гнавшие стада на горные пастбища. Сен-Обер специально поспешил с выездом: не только для того, чтобы насладиться восходом солнца, но и чтобы подышать свежим утренним воздухом, особенно целительным для слабого здоровья благодаря изобилию диких цветов и ароматных трав.

Предрассветные сумерки, смягчавшие пейзаж особой серой дымкой, уступили место солнечному свету, и Эмили заметила наступление дня, поначалу робко трепетавшего на верхушках гор, а потом уверенно вступившего в свои права, в то время как склоны и долина еще дремали в росистом тумане. Постепенно угрюмые серые облака на востоке начали розоветь, краснеть и, наконец, окрасились тысячью цветов, когда золотистый свет наполнил воздух, коснулся нижнего яруса гор и обратился к долине и реке длинными косыми лучами. Казалось, природа пробудилась от вечного сна и вернулась к жизни. Сен-Обер ощутил обновление. Сердце его наполнилось чувствами, он заплакал и обратился мыслями к великому Создателю.

Эмили хотелось пройтись по траве – такой зеленой и блестящей от росы; хотелось ощутить восторг свободы подобно горной серне, легко прыгавшей с камня на камень. Валанкур часто обращался к спутникам, привлекая их внимание к особенно красивым видам.

Сен-Оберу молодой человек очень понравился. «Вот истинное проявление непосредственности и душевного благородства. Этот парень никогда не был в Париже», – подумал он.

К сожалению, через некоторое время их дороги разошлись. Настала минута прощания, и сердце Сен-Обера с сожалением приняло необходимость расставания.

Остановившись возле экипажа, Валанкур долго разговаривал со спутниками. Несколько раз он собирался уйти, но тут же поспешно находил новую тему, чтобы протянуть время. Сен-Обер заметил, что, уходя, он задумчиво и грустно посмотрел на Эмили, когда та поклонилась новому знакомому с выражением дружелюбной скромности. Когда экипаж отъехал, Сен-Обер выглянул в окошко и увидел, что Валанкур продолжает стоять на краю дороги, обеими руками опершись на копье, и неотрывно смотрит им вслед. Сен-Обер помахал ему рукой. Словно очнувшись, Валанкур ответил на прощальный салют и пошел своим путем.

Пейзаж постепенно менялся: вскоре вокруг показались горы, сплошь покрытые темным сосновым лесом, кроме редких гранитных скал с теряющимися в облаках снежными вершинами. Речушка, по берегу которой шла дорога, превратилась в полноводную реку и теперь текла важно и неспешно, отражая черноту нависающих гор.

Порой над лесом и парящим туманом гордо поднимала голову скала или из реки вздымался каменный остров, на котором раскинула гигантские ветви старинная лиственница, местами раненная молниями, местами покрытая буйной растительностью.

Путь по-прежнему пролегал по дикой и пустынной местности. Лишь время от времени вдалеке, в долине, проходил одинокий пастух с собакой да в ветвях сосен шелестел ветер, а высоко в небе вскрикивали орлы и другие хищные птицы.

Экипаж медленно двигался по ухабистой дороге. Сен-Обер то и дело выходил из экипажа, чтобы рассмотреть удивительные растения на обочине, а Эмили углублялась в лес и в полной тишине прислушивалась к голосам обитателей и шуму деревьев.

На протяжении многих миль не встречалось ни сел, ни деревушек. О присутствии человека напоминали лишь приютившиеся среди скал хижины пастухов и охотничьи избушки.

Путники пообедали на свежем воздухе, под сенью кедров, и отправились дальше.

Теперь дорога пошла под уклон и, миновав сосновый лес, начала пробираться между каменистыми ущельями. Солнце уже клонилось к закату, и путники не знали, далеко ли еще до Божё. Сен-Обер предполагал, что расстояние не может быть очень большим, и утешал себя мыслью, что после этого города, где он надеялся найти ночлег, дорога станет более оживленной.

В сумраке неясно виднелись смешанные леса и поросшие вереском горные склоны, однако вскоре и эти неясные картины утонули во тьме.

Мишель двигался осторожно, с трудом различая дорогу. К счастью, мулы видели в темноте лучше и потому ступали уверенно.

Внезапно за поворотом появился яркий свет, озаривший и горы, и горизонт. Сен-Обер предположил, что это костер, разведенный скрывавшимися в Пиренеях бандитами, и забеспокоился, не пролегает ли путь мимо их стоянки. Конечно, пистолет мог защитить от нападения, хотя сопротивляться отчаянным грабителям было почти невозможно. Пока он раздумывал, позади экипажа прозвучал приказ погонщику остановиться. Сен-Обер в свою очередь потребовал ехать как можно быстрее, однако то ли Мишель, то ли мулы отличались редким упрямством и продолжали неторопливое движение. Вскоре послышался стук лошадиных копыт. К экипажу подъехал всадник и повторил приказ. Теперь Сен-Обер уже не усомнился в намерениях чужака и поспешно выхватил пистолет. В этот момент бандит схватился за дверь кареты. Сен-Обер выстрелил, и всадник, застонав, закачался в седле. К своему ужасу, Сен-Обер узнал слабый голос Валанкура и приказал погонщику остановиться, затем окликнул раненого по имени и, получив не оставивший сомнений ответ, бросился на помощь. Валанкур по-прежнему держался в седле, однако истекал кровью и страдал от боли, хотя и пытался заверить, что ранен легко, всего лишь в руку. Вместе с погонщиком Сен-Обер помог ему спешиться, усадил на обочине и попытался перевязать рану, но руки дрожали, и ничего не получалось. Мишель бросился догонять убежавшую лошадь, а потому пришлось призвать на помощь Эмили. Дочь не отзывалась, и, подойдя к экипажу и заглянув внутрь, Сен-Обер обнаружил ее лежащей в глубоком обмороке. Растерявшись и не зная, кому помогать в первую очередь, он попытался поднять Эмили и крикнул Мишелю, чтобы тот принес воды из реки, но погонщик был слишком далеко. Валанкур же, услышав крик и неоднократно повторенное «Эмили», сразу понял, в чем дело, и, забыв о собственных страданиях, бросился на помощь. Когда он подошел, девушка уже начала приходить в себя. Поняв, что причиной обморока стало беспокойство за него, Валанкур дрожащим (но не от боли) голосом заверил ее, что ранение несерьезное. Сен-Обер повернулся к нему и, увидев, что кровь по-прежнему обильно течет, принялся перевязывать рану носовыми платками. Наконец кровотечение прекратилось, но тревога за последствия ранения не отступила, и Сен-Обер уточнил, далеко ли еще до Божё. Валанкур ответил, что осталось две мили. Трудно было представить, как, ослабев, он вынесет поездку в тряском экипаже, но стоило Сен-Оберу заговорить на эту тему, как Валанкур попросил не беспокоиться за него, заверив, что прекрасно справится, а само происшествие не стоит внимания. Вернувшийся с лошадью погонщик помог ему сесть в экипаж. Эмили уже пришла в себя, и путешествие в Божё пусть и медленно, но продолжилось.

Придя в себя после ужаса, вызванного несчастным случаем, Сен-Обер выразил удивление по поводу внезапного появления Валанкура, и тот объяснил свой поступок следующим образом:

– Вы, месье, пробудили во мне интерес к обществу. Расставшись с вами, я ощутил одиночество. Поскольку ничто не ограничивало моей свободы передвижения, я решил поехать этой дорогой и насладиться романтичными видами. – На миг задумавшись, он добавил: – К тому же – почему бы не признаться? – я надеялся вас догнать.

– А я в свою очередь оказал неожиданный прием, – ответил Сен-Обер, все еще переживавший из-за собственной поспешности в действиях.

Валанкур, дабы не расстраивать спутников и избавить их от тревоги и чувства вины, боролся с болью и старался говорить весело. Эмили все время молчала, отвечая лишь на прямые вопросы, причем при каждом обращении к ней голос Валанкура по-прежнему красноречиво дрожал.

Они подъехали к костру уже так близко, что теперь различили движущихся вокруг него людей с дикими лицами, хорошо заметными в свете пламени. Это был один из многочисленных цыганских таборов, которые в то время кочевали по Пиренеям, часто промышляя разбоем и грабежом. Языки пламени придавали сцене романтический характер, отбрасывая красные отсветы на ближайшие скалы и деревья, но оставляя в глубокой тени окружающее пространство, куда боялся проникнуть осторожный взгляд.

Цыгане готовили еду. Над костром висел большой котел, рядом суетились несколько фигур. Неподалеку виднелось подобие шатра, возле которого играли дети и собаки. Сомнений в опасности не оставалось. Валанкур молча положил руку на один из пистолетов Сен-Обера, он сам достал другой и приказал Мишелю ехать как можно быстрее. К счастью, обошлось без неприятных последствий. Очевидно, цыгане не были готовы к стремительным действиям и больше интересовались ужином, чем припозднившимися путешественниками.

Проехав в темноте еще полторы мили, путники наконец прибыли в Божё и остановились возле единственной в городке гостиницы. Конечно, она выглядела лучше тех жилищ, что довелось встретить в горах, но все же не дотягивала до мало-мальски приличной для ночлега.

Немедленно послали за местным лекарем, если можно так назвать того, кто пользовал не только людей, но и лошадей, а так же брил и вправлял кости. Добрый человек осмотрел рану и, убедившись, что пуля прошла навылет, перевязал руку, предписав раненому соблюдать покой. Впрочем, подчиняться тот не собирался.

Воспрянув духом, Валанкур с готовностью завел беседу со спутниками, и те, обрадовавшись, что опасность миновала, весело поддержали разговор. Несмотря на поздний час, Сен-Обер отправился вместе с хозяином гостиницы купить к ужину мяса. Эмили некоторое время занималась обустройством в комнате, которая превзошла ее ожидания, но теперь вернулась, чтобы составить компанию Валанкуру. Они беседовали об удивительном крае, по которому пролегал их путь, о необыкновенных растениях, о поэзии и Сен-Обере: об отце Эмили всегда говорила и слушала с особым интересом и нескрываемым удовольствием.

Вечер прошел очень приятно, но, поскольку Сен-Обер утомился в дороге, а Валанкур страдал от боли, вскоре после ужина все разошлись по своим комнатам.

Утром выяснилось, что раненый провел беспокойную ночь: началась лихорадка, боль не отступала. Лекарь посоветовал не продолжать путь, а остаться в Божё: разумный совет, отвергать который не следовало, – но Сен-Обер не доверял местному эскулапу и хотел передать Валанкура в более надежные руки. К сожалению, оказалось, что на расстоянии нескольких миль не было ни одного города, где могли бы предоставить квалифицированную помощь, поэтому Сен-Обер изменил планы и решил дождаться выздоровления раненого. Впрочем, сам Валанкур пытался возражать, хотя и не вполне искренне, скорее из приличия.

По рекомендации лекаря в тот день Валанкур не покидал своей комнаты, в то время как Сен-Обер и Эмили отправились изучать окрестности. Городок приютился у подножия гор, поражавших воображение то глубиной ущелий, то высотой кедров, пихт и кипарисов, почти достигавших горных вершин. Среди темных хвойных лесов весело зеленели буки и рябины, а кое-где в вышине шумели бурные потоки.

Недомогание Валанкура на несколько дней задержало путешественников в Божё. Все это время Сен-Обер со свойственным ему философским интересом изучал характер спутника. Перед ним предстала натура искренняя, пылкая и щедрая, восприимчивая ко всему возвышенному и прекрасному, хоть и излишне страстная и романтическая. Валанкур плохо представлял реальную жизнь. Взгляды его отличалось ясностью, а чувства – благородством. Осуждение недостойного поступка или одобрение поступка великодушного он выражал с равной горячностью. Порой Сен-Обер улыбался откровенности молодого человека, но редко пытался ее обуздать, не раз повторив про себя: «Этот юноша никогда не бывал в Париже». Сен-Обер решил не оставлять спутника до тех пор, пока тот полностью не поправится. Вскоре Валанкур восстановил силы настолько, что мог отправиться дальше, хотя и не верхом. Поэтому Сен-Обер предложил ему место в своем экипаже – тем охотнее, что узнал о принадлежности молодого человека к весьма достойной семье Валанкур из Гаскони. Приглашение было с благодарностью принято, и по дикой, но необыкновенно живописной местности все отправились дальше, в Руссильон.

Ехали неспешно, останавливаясь при виде особенно впечатляющего пейзажа. Часто выходили из экипажа, поднимались на недоступные мулам возвышенности и смотрели вдаль, бродили по холмам, поросшим лавандой, тимьяном, можжевельником и тамариском, или под сенью деревьев, между которыми то тут, то там виднелось длинное горное ущелье дивной красоты.

Время от времени Сен-Обер занимался сбором редких растений, а Валанкур и Эмили медленно шли вперед. Молодой человек показывал то, что казалось ему особенно интересным, и наизусть читал строки любимых латинских и итальянских поэтов. Порой, в паузах, он украдкой смотрел на ее лицо, а когда заговаривал снова, в голосе его слышалась особая нежность, хотя он и пытался скрыть свои чувства. Постепенно молчание становилось все более продолжительным, и Эмили старалась возобновить беседу, снова и снова восхищаясь лесами, долинами и горами, лишь бы избежать опасности многозначительного безмолвия.

Дорога неуклонно поднималась. Вскоре показались суровые ледники и горные вершины, покрытые вечными снегами. Путешественники часто останавливались и, присев на скалу, где могли выжить только падубы и лиственницы, смотрели поверх хвойных лесов и бездонных ущелий вниз, в долину – такую глубокую, что едва слышался шум протекавшего по ее дну потока. Над этими утесами возвышались другие – непостижимой высоты и фантастической формы. Одни вытягивались конусами, другие нависали над своим основанием огромными гранитными глыбами, покрытыми снегом, который угрожал обрушиться при малейшем звуке и принести в долину несчастье.

Вокруг, на сколько хватает глаз, природа поражала величием: окрашенными в эфемерные голубые тона или белыми от снега длинными линиями горных вершин, ледяными долинами, мрачными хвойными лесами. Особое восхищение вызывала безмятежная прозрачность воздуха, возвышавшая дух и дарившая покой сознанию. Для выражения не испытанных прежде чувств не хватало слов. Душа Сен-Обера переполнилась торжественным благоговением. К глазам то и дело подступали слезы, и чтобы скрыть их от спутников, ему приходилось отходить в сторону. Валанкур время от времени обращал внимание Эмили на особенно выдающиеся картины; ее же особенно поражала обманчивая прозрачность воздуха: трудно было поверить, что кажущиеся близкими объекты на самом деле находятся очень далеко. Глубокая тишина нарушалась лишь криками сидевших на скалах грифов и паривших в вышине орлов. Изредка далеко внизу прокатывался глухой гром. В небесах царила не замутненная ни единым облачком голубизна, а под ногами собирался густой туман.

Проехав много миль по необыкновенному краю, путешественники начали спускаться к Руссильону. Пейзаж стал более привычным. Хотя уставший от величия природы глаз с радостью отдыхал при созерцании мирной реки и раскинувшихся на ее берегах рощ и пастбищ, они то и дело с сожалением оборачивались назад. Сердце радовалось при виде приютившихся под кедрами скромных хижин, весело игравших детей, притаившихся среди холмов цветочных полян.

Немного ниже показался один из ведущих в Испанию грандиозных перевалов. Его укрепления и башни сияли в лучах закатного солнца, желтые вершины лесов золотили склоны, а над головой по-прежнему возвышались розовеющие снежные вершины гор.

Сен-Обер начал осматриваться в поисках небольшого городка Монтиньи, который жители Божё рекомендовали для ночлега, однако пока никаких признаков жилья видно не было. Валанкур помочь не мог, так как никогда не бывал в этой части Альп, но других дорог не наблюдалось, ни одного перекрестка не встретилось, так что в правильности выбранного пути сомневаться не приходилось.

Солнце дарило последние скудные лучи, и Сен-Обер постоянно торопил погонщика. После долгого утомительного дня он испытывал слабость и мечтал об отдыхе. Вскоре их внимание привлек длинный караван, состоящий из лошадей и тяжело нагруженных мулов. Он спускался по противоположному склону, то пропадая за лесом, то снова появляясь, так что судить о его численности было невозможно. Порой в лучах солнца блестело оружие; сидевшие в повозках люди были в военных мундирах, как и некоторые из тех, кто следовал в авангарде. Когда процессия скрылась в долине, из леса донесся стук копыт, и показался вооруженный отряд. Сен-Обер успокоился, поняв, что это перехваченные регулярным войском контрабандисты, переправлявшие через Пиренеи запрещенные товары.

Восхищаясь живописными горными пейзажами, путешественники потеряли так много времени, что теперь не знали, смогут ли приехать в Монтиньи до наступления темноты. Но неожиданно за поворотом показался грубый альпийский мост, переброшенный между двумя утесами, на котором стайка детей развлекалась тем, что бросала камешки в протекавшую внизу реку и наблюдала за фонтанами белых брызг в сопровождении гулкого, протяжного эха. Под мостом открывалась долина с ниспадающим с обрыва потоком и хижиной на скале, под соснами. Стало ясно, что городок уже близко. Сен-Обер остановил погонщика и обратился к детям с вопросом, далеко ли до Монтиньи. Однако шум воды заглушил его голос, а утесы выглядели настолько крутыми, что взобраться на любой из них, не имея опыта, казалось невозможным. Сен-Обер решил не тратить времени понапрасну и продолжил путешествие даже после того, как тьма окончательно скрыла дорогу – такую неровную, что идти пешком показалось предпочтительнее. Уже поднялась луна, но тусклый серебряный свет не смог помочь усталым путникам. К счастью, они услышали звон церковного колокола. Темнота не позволяла рассмотреть само здание, однако звуки долетали с лесистого склона с правой стороны. Валанкур предложил немедленно отправиться на поиски монастыря.

– Если монахи не смогут устроить нас на ночь, то во всяком случае подскажут, далеко ли до Монтиньи, и объяснят, как туда добраться.

Не дожидаясь ответа, молодой человек устремился в лес, но Сен-Обер его остановил.

– Я очень устал и хочу одного: как можно скорее прилечь. Пойдемте в монастырь все вместе. Монахи могут отказать вам, но, увидев нас с Эмили, наверняка сжалятся.

С этими словами он взял дочь за руку, приказал Мишелю сторожить экипаж и начал подниматься вверх по склону. Заметив нетвердую походку спутника, Валанкур великодушно предложил ему свою здоровую руку, чтобы опереться. Луна поднялась уже достаточно высоко, освещая тропинку и какие-то башни над вершинами деревьев. Следуя призыву колокола, путники вошли в лес. Теперь лунный свет скользил среди листвы и отбрасывал на крутую извилистую тропу лишь дрожащие отблески. Мрак, тишина, нарушаемая лишь колокольным звоном, и дикая местность повергли бы Эмили в ужас, если бы не спасал мягкий, но уверенный голос Валанкура.

Через некоторое время Сен-Обер пожаловался на усталость. Для отдыха выбрали маленькую зеленую полянку, где деревья расступились, впуская лунный свет. Сен-Обер сел на траву между Эмили и Валанкуром. Колокол умолк, и уже ничто не нарушало глубокую тишину, а глухое бормотание далекого потока скорее подчеркивало молчание природы. Внизу простиралась долина, по которой они только что ехали. Посеребренные луной камни и деревья слева представляли контраст с противоположными скалами, едва тронутыми светом. Сама же долина терялась в туманной дымке. Путники долго сидели, погрузившись в умиротворенный покой.

– Такие картины, – наконец заговорил Валанкур, – смягчают сердце, подобно нежной мелодии, и вселяют в душу восхитительную меланхолию. Кто хоть раз испытал это чувство, никогда не променяет его на самые веселые развлечения. Пейзажи пробуждают лучшие – высокие и чистые – чувства, располагают к великодушию, сопереживанию и дружбе. В такой час, как этот, я всегда еще больше люблю тех, кого люблю.

Голос его задрожал, и речь прервалась.

Сен-Обер молчал. Эмили ощутила на своей руке, которую сжимал отец, теплую слезу и поняла, о ком он думает. Она тоже часто вспоминала матушку.

Он с усилием поднялся и, подавив печальный вздох, проговорил:

– Да, воспоминания о любимых, об ушедших счастливых временах в такой час трогают ум, как далекая музыка в ночной тишине; они такие же нежные и гармоничные, как дремлющий в мягком серебряном свете пейзаж. – Помолчав мгновение, Сен-Обер добавил: – Мне всегда казалось, что в подобные минуты думается яснее, и только бесчувственные сердца не смягчаются под влиянием трогательных мыслей. И все же таких сердец немало.

Валанкур вздохнул.

– Неужели такое возможно? – удивилась Эмили.

– Пройдет несколько лет, дорогая дочка, и ты улыбнешься, вспомнив свой вопрос, – если, конечно, не заплачешь. Но, кажется, я немного отдохнул. Пришла пора продолжить путь.

Вскоре лес закончился, и на зеленой возвышенности показался монастырь, окруженный высокой стеной. Путники постучали в старинные ворота, и появившийся на стук монах проводил гостей в небольшую комнату, попросив подождать, пока сообщит настоятелю.

Наконец монах вернулся и проводил путников в кабинет, где за столом перед большой раскрытой книгой сидел сам настоятель. Он принял посетителей любезно, хоть и не поднялся с кресла, задал несколько вопросов и позволил им провести ночь в монастыре.

После короткой беседы путников проводили в трапезную, а один из молодых братьев вызвался помочь Валанкуру найти Мишеля и мулов. Впрочем, не успели они спуститься и до половины склона, как услышали голос погонщика. Тот по очереди звал то Сен-Обера, то Валанкура. Шевалье заверил его, что бояться нечего, устроил на ночлег в хижине у подножия холма и вернулся к друзьям, чтобы разделить скромный ужин, предложенный монахами.

Сен-Обер ослаб настолько, что не мог есть. Беспокоясь об отце, Эмили совсем забыла о себе, а молчаливый, задумчивый Валанкур наблюдал за обоими с глубоким вниманием и при малейшей возможности старался помочь больному. Сен-Обер, в свою очередь, замечал, с какой нежностью молодой человек смотрел на Эмили, когда та пыталась накормить отца или поправить подушку у него за спиной. Особенно важным ему показалось то обстоятельство, что дочь благосклонно принимала это восхищенное внимание.

После ужина все разошлись по своим комнатам. Эмили постаралась как можно скорее проститься с провожавшей ее монахиней, так как из-за переживаний с трудом могла поддерживать разговор. Она ясно видела, что отец слабеет день ото дня, и объясняла нынешнюю усталость не трудностями путешествия, а болезненным состоянием. Черные мысли заполонили ум, долго не давая уснуть.

Едва беспокойный сон все-таки пришел, его прервал звон колокола, и галерея, куда выходила дверь ее комнаты, тут же наполнилась звуком торопливых шагов. Эмили так плохо знала монастырские обычаи, что сразу встревожилась. Решив, что отцу стало совсем плохо, она поспешила на помощь, но пока стояла в коридоре, пропуская монахов, мысли ее пришли в порядок, и она поняла, что колокол призывал на ночную молитву.

Наконец звон стих. Снова воцарилось спокойствие, и Эмили не захотела нарушать отдых отца. Спать уже не хотелось, да и луна, заглянувшая в окно, так манила открыть его полюбоваться сказочным пейзажем.

Стояла тихая прекрасная ночь. Ни единое облачко не тревожило небесный покой, ни единый лист не дрожал на деревьях. В ночном безмолвии из часовни на скале донесся стройный монашеский хор. Священный гимн поднимался к небесам, а вместе с ним возвышались и мысли.

От раздумий о величии его деяний сознание обратилась к поклонению Господу в его величии и милости. Чего бы ни коснулся взгляд – будь то спящая земля или недоступные постижению сияющие высоты, – повсюду проявлялось могущество и всевластие божественного присутствия.

Глаза Эмили наполнились слезами безмерной любви и бескрайнего восхищения. Она ощутила ту чистую, превосходящую все человеческие понятия преданность, которая возносит душу над миром и погружает в иные сферы. Преданность, которую можно испытать в те редкие мгновения, когда, освободившись от земных забот, сознание стремится воспринять его силу в безупречности его созданий, а его милость – в бесконечности его благословений.

Разве не настал тот час,

Священный час, когда в безоблачную высь

Небес восходит светлый шар луны

И в тишине торжественного мира

Знак посылает, что пора к божественному уху

Свой голос обратить? Ребенок малый

Знает это и из колыбели ручонки тянет,

Прося благословенья[4].

Вскоре монашеский хор стих, но, желая сохранить благоговейное состояние, Эмили еще долго смотрела на заходившую луну и тонувшую во мраке долину, а потом вернулась на узкую монастырскую кровать и погрузилась в спокойный сон.

Глава 5

Когда в долине, полной роз,

Любовь цвела, не ведая печали.

Томсон Дж. Времена года

В достаточной мере восстановив силы, утром Сен-Обер вместе с дочерью и Валанкуром выехал в надежде попасть в Руссильон до захода солнца. Край, по которому проходил путь, оставался таким же диким и романтичным, как прежде, хотя время от времени пейзаж смягчался. Все чаще среди гор появлялись небольшие рощи, украшенные яркой листвой и цветами, или в тени скал открывалась взору пасторальная долина, где на берегах мирной речки паслись стада овец и коров.

Сен-Обер не жалел о том, что выбрал этот трудный маршрут, хотя и сегодня ему приходилось то и дело покидать экипаж, шагать по краю пропасти или взбираться на крутые каменистые склоны. Сложности и испытания щедро вознаграждались разнообразием живописных пейзажей. Восторженный энтузиазм молодых спутников пробуждал в нем воспоминания о своей юности, когда душа познавала волшебство природы. Валанкур оказался приятным собеседником: Сен-Обера привлекала меткость его наблюдений и глубина рассуждений, а также простота и искренность манер. Сен-Обер с одобрением замечал в его чувствах правдивость и достоинство возвышенного ума, еще не испорченного высшим светом.

Взгляды Валанкура казались не навязанными извне, а сформированными скорее в результате раздумий, чем обучения. Об обществе он не знал ровным счетом ничего, поскольку, основываясь на примере собственного сердца, искренне верил в доброту людей.

Время от времени останавливаясь, чтобы изучить дикие растения, Сен-Обер с радостью наблюдал за молодыми людьми. Валанкур вдохновенно указывал спутнице на очередной грандиозный вид, а Эмили слушала и смотрела с нежной серьезностью, говорившей о возвышенности ее ума. Со стороны они казались влюбленной парой, никогда не покидавшей пределов этих диких гор и свободной от суетности внешнего мира, мыслящей столь же простыми и чистыми, как окружающий ландшафт, понятиями, не знающей иного счастья, кроме союза верных сердец. Сен-Обер улыбался, лицезрея эту романтическую картину счастья, а потом вздыхал, думая о том, как мало знакомы миру природа и простота, если их радости считаются романтическими.

«Мир, – заключил он, следуя собственным мыслям, – смеется над страстью, которую редко испытывает. Его образы и интересы расстраивают ум, убивают вкус, развращают душу. Любовь не может жить в сердце, утратившем кроткое достоинство невинности. Как же можно искать любовь в больших городах, где место нежности, простоты и правды занимают эгоизм, распутство и неискренность?»

Около полудня путешественники достигли особо крутого участка дороги, и дальше отправились пешком, но вместо того чтобы следовать за экипажем, вступили под своды лесного шатра. Воздух дышал росистой прохладой, а ярко-зеленая трава в тени деревьев, богатый аромат тимьяна и лаванды, величие сосен, буков и каштанов превращали этот уголок в восхитительный приют отдохновения. Время от времени густая листва полностью закрывала обзор, а порой снисходительно приоткрывала далекие пейзажи, позволявшие воображению рисовать картины более интересные и впечатляющие, чем те, что открывались взгляду. Путники часто останавливались, чтобы дать волю фантазии.

Сегодня разговор Валанкура и Эмили чаще обычного прерывался продолжительным молчанием. Валанкур то и дело внезапно переходил от оживления к глубокой задумчивости, а улыбка его не могла скрыть меланхолии, которую Эмили пыталась разгадать.

Отдохнув в тени, Сен-Обер ощутил прилив сил, и путники пошли лесом, стараясь держаться как можно ближе к дороге, пока не поняли, что заблудились. Завороженные красотой пейзажа, они шли по краю ущелья, в то время как дорога поднималась над скалами. Валанкур принялся громко звать Мишеля, но ответом ему служило лишь гулкое эхо. Столь же безуспешными оказались попытки разыскать дорогу. Неожиданно вдалеке между деревьями мелькнула пастушья хижина, и Валанкур бросился туда за помощью, однако обнаружил лишь двух игравших на пороге маленьких мальчиков. Он заглянул в хижину, но там никого не было, а старший из детей объяснил, что отец пасет стадо, а мама ушла в долину и скоро вернется. Пока шевалье размышлял, что делать дальше, сверху, со скал, донесся крик Мишеля, многократно усиленный эхом. Валанкур сразу ответил и начал поспешно подниматься на голос. С трудом пробравшись сквозь колючие заросли ежевики, он наконец увидел Мишеля. Оказалось, что дорога пролегала в значительном отдалении от того места, где остались Сен-Обер и Эмили. Спуститься к опушке леса экипаж не мог, точно так же как Сен-Обер не мог осилить долгий и крутой подъем к экипажу, поэтому Валанкур отправился искать более легкий путь по тому склону, который только что преодолел сам.

Тем временем Сен-Обер и Эмили подошли к хижине и присели на грубую скамью между двумя соснами дожидаться возвращения спутника.

Старший из братьев прервал игру и принялся с интересом рассматривать незнакомцев, в то время как младший продолжал прыгать. Некоторое время Сен-Обер с удовольствием наблюдал милую картину, но вскоре вспомнил своих сыновей, которых потерял примерно в таком же возрасте, их безутешную мать и впал в печальную задумчивость. Эмили заметила настроение отца и запела одну из его любимых простых и трогательных песен, которые исполняла с неподражаемым искусством. Сен-Обер улыбнулся сквозь слезы, нежно сжал руку дочери и постарался отвлечься от печальных мыслей.

Пока Эмили пела, вернулся Валанкур и, не желая ее прерывать, остановился неподалеку. Как только песня закончилась, он подошел к своим спутникам и рассказал, что нашел Мишеля, а также обнаружил путь, по которому они могут дойти до того места, где стоит экипаж. Валанкур указал вверх, на крутой подъем, и Сен-Обер взглянул в ту сторону с опасением. Он уже изрядно устал, и новое испытание казалось ему непреодолимым. И все же прямой путь наверх представлялся менее изнурительным, чем долгая неровная дорога, так что он отважился рискнуть. Однако Эмили решила, что перед трудным подъемом отцу необходимо отдохнуть и пообедать, и Валанкур снова отправился к экипажу за едой.

Вернувшись, он предложил перейти чуть выше: туда, откуда открывался обширный вид, но не успели путники удалиться, как увидели, что к хижине подошла молодая женщина и принялась со слезами обнимать и ласкать детей.

Наблюдая за ней, путешественники помедлили. Та заметила их внимание, поспешно вытерла слезы и, взяв младшего сына на руки, скрылась в хижине. Сен-Обер вошел следом, спросил о причине ее горя и услышал в ответ, что муж, который все лето пас по найму стадо в горах, прошлой ночью потерял все, что имел. Пришедшие в округу цыгане украли несколько хозяйских овец.

– Жак скопил немного денег и купил овец, а теперь их нужно вернуть хозяину взамен украденных, – пояснила бедная женщина. – Но хуже всего то, что, когда господин узнает о случившемся, сразу уволит Жака и больше никогда не доверит ему стадо. Что же будет с нашими детьми?

Искреннее лицо молодой матери убедило Сен-Обера в правдивости ее слов. Валанкур же спросил, сколько стоят овцы, но, услышав цену, разочарованно отвернулся. Сен-Обер вложил в руку женщины немного денег, Эмили тоже что-то достала из своего маленького кошелька, и оба вышли из хижины. Валанкур, однако, задержался, чтобы поговорить с женой пастуха, которая теперь плакала уже от благодарности и удивления. Он спросил, сколько не хватает, чтобы заплатить за похищенных овец, и с огорчением услышал, что нужна сумма чуть меньше той, которой он располагал.

«Эти деньги вернут в семью счастье, – подумал Валанкур. – И я могу это сделать! Но что же тогда будет со мной? Как вернуться домой на оставшиеся жалкие средства?»

Пока он стоял в растерянности, появился сам пастух, и дети бросились ему навстречу. Младшего он взял на руки, а старшего прижал к себе. Несчастный, обреченный вид главы семейства мгновенно разрешил сомнения Валанкура: он положил на стол почти все деньги, оставив себе лишь несколько луидоров, и бросился догонять своих спутников, которые медленно поднимались в гору. Валанкур редко чувствовал себя таким счастливым, как в этот миг: сердце его танцевало от радости, все вокруг казалось лучше и красивее, чем прежде. Такое необычайное оживление не ускользнуло от внимания Сен-Обера, и он поинтересовался:

– Что вас так развеселило, друг мой?

– Ах, что за чудесный день! Как ярко светит солнце! – восторженно воскликнул молодой человек. – Какой чистый воздух! До чего прекрасен пейзаж!

– Пейзаж действительно прекрасен, – подтвердил Сен-Обер, поняв природу его чувств. – Но как жаль, что богачи, способные создать себе такое удовольствие, проводят жизнь во мраке, в холодной тени эгоизма! Пусть же вам, мой юный спутник, солнце всегда светит так же ярко, как сегодня! Пусть ваши поступки неизменно дарят свет великодушия и разума!

Безмерно польщенный тонким комплиментом, Валанкур благодарно улыбнулся в ответ.

Продолжая идти по лесу, среди поросших травой невысоких холмов, все трое не смогли сдержать восхищенных восклицаний, когда достигли тенистой вершины. Позади того места, где они стояли, вздымалась высокая перпендикулярная скала с нависшими наверху огромными камнями. Серый фон эффектно подчеркивал яркость растущих в расщелинах цветов, особенно заметных под сенью сосен и кедров. Склоны, по которым взгляд скользил в долину, радовали зарослями альпийских кустарников, а еще ниже зеленели пышные кроны скрывавших подножие горы каштанов. Среди них проглядывала только что оставленная путниками хижина, откуда сейчас поднимался голубой дымок очага. Вокруг громоздились грандиозные вершины Пиренеев, на некоторых сияли поминутно менявшие цвет мраморные глыбы, а другие, самые высокие, гордо поднимали снежные головы над спускавшимися по склону могучими соснами, лиственницами и дубами. Так восхищенным взорам предстала одна из узких долин, что вела в провинцию Руссильон. Зеленые пастбища и возделанные рукой человека поля словно мерялись своей красотой с окружающим романтическим величием. Чуть дальше, в легкой дымке, появились омытые водами Средиземного моря низины Руссильона, где на мысу, привлекая птиц, стоял одинокий маяк. Время от времени сияли на солнце паруса, движение которых было заметно лишь относительно маяка, а порой мелькал парус – настолько далекий, что казалось, будто он отмечает границу между небом и волнами.

С другой стороны долины, напротив того места, где отдыхали путники, открывался каменистый перевал в провинцию Гасконь. Здесь следов человеческой деятельности заметно не было. Скрывавшие ущелье гранитные скалы упрямо поднимались и тянули голые вершины к облакам, не уступая лесам и не допуская в свое одиночество даже охотничью хижину. Лишь иногда гигантская лиственница простирала над пропастью мощные ветви да на краю обрыва мрачно возвышался каменный крест, напоминая дерзкому путешественнику об ожидавшей его участи. Эта картина заставила вспомнить о разбойниках, облюбовавших это место для укрытия, и Эмили живо представила, как из какой-нибудь пещеры в поисках легкой добычи выбираются вооруженные люди. Вскоре ее поразила картина не менее ужасная: возле входа на перевал, непосредственно над одним из крестов, возвышалась виселица. Простые и страшные символы рассказывали понятную, но оттого не менее печальную историю. Эмили не стала привлекать внимание отца, однако заметно погрустнела и заторопилась дальше, чтобы попасть в Руссильон до наступления темноты. Но Сен-Оберу непременно требовалось подкрепиться, поэтому путники устроились на короткой сухой траве и открыли корзинку с провизией, в то время как

Прохладным ветром освеженный,

Высокий кедр раскинул пышно ветки,

И пальмы стройные дарили щедро тень.

Дыша живым сосновым духом

И ароматом солнечных долин,

Прислушивались к гулу водопада[5].

Отдых и прозрачный горный воздух взбодрили Сен-Обера, а Валанкур настолько проникся очарованием природы и увлекся приятной беседой, что, казалось, совсем забыл о необходимости продолжить путь. Завершив скромную трапезу, все трое бросили последний взгляд на волшебный пейзаж и отправились дальше.

Сен-Обер с радостью встретил экипаж, и Эмили села вместе с отцом. Однако Валанкур захотел получше рассмотреть новую местность, а потому отвязал собак и вслед за ними зашагал по краю дороги. Он то и дело отклонялся от маршрута ради более широкого обзора, а потом без труда догонял медленно тянувшихся мулов. Заметив особенно впечатляющий пейзаж, он с восторгом сообщал об этом Сен-Оберу, а тот, хотя и не имел сил выйти сам, останавливал экипаж, чтобы Эмили могла подняться на скалу и полюбоваться видом.

К вечеру они спустились к основанию Альп, окружавших Руссильон плотным кольцом и открывавших единственный выход на восток, к Средиземному морю. Здесь ландшафт вновь напомнил о присутствии человека: низина сияла самыми яркими красками, рожденными союзом благодатного климата и неустанного труда. В воздухе витал живительный аромат апельсиновых и лимонных рощ, а сквозь плотную листву светились оранжевые и ярко-желтые плоды. Склоны украшали пышные виноградники. Дальше, в сторону расцвеченного парусами моря, простирались леса и пастбища, виднелись города и деревни. Вечер мягко окутывал пейзаж лиловой дымкой. В соседстве с суровыми Альпами эта картина поражала единством красоты и величия.

Спустившись в долину, путешественники отправились в Арль, где планировали остановиться на ночлег, и действительно нашли простую, но уютную гостиницу и после трудной, хотя и прекрасной дороги провели приятный вечер, омраченный лишь близостью расставания. Сен-Обер собирался уже утром отправиться на побережье Средиземного моря и продолжить путь в Лангедок. Валанкур же, окончательно выздоровев и утратив повод для продолжения совместного путешествия, решил проститься с ними. Составив самое благоприятное впечатление о новом друге, Сен-Обер предложил ему и дальше ехать вместе, однако не настаивал, а потому Валанкур не поддался искушению, чтобы не показаться навязчивым. Таким образом, утром предстояла разлука: Сен-Обер с дочерью должен был направиться в Лангедок, а Валанкуру не оставалось ничего иного, как на обратном пути домой искать в горах новые великолепные пейзажи. В последний вечер молодой человек то и дело умолкал и глубоко задумывался. Сен-Обер обращался с ним по-дружески, но серьезно, а Эмили заметно грустила, хотя и пыталась казаться жизнерадостной. Наконец, после самого печального совместного вечера, все разошлись по своим комнатам.

Глава 6

Не страшно мне, Судьба,

Что ты меня накажешь.

Лишить не сможешь

Широты небес.

Ты солнцу скрыться

Властно не прикажешь

И не закроешь путь

В прибрежный лес.

Красу природы, силу мирозданья

Отнять не сможешь даже в смертный час.

Воображенье – сила созиданья

Оставит след вокруг и после нас.

Томсон Дж. Замок праздности

Утром Сен-Обер встретился с Валанкуром и Эмили за завтраком. Молодые люди выглядели расстроенными и, судя по всему, оба дурно провели ночь. Эмили беспокоилась за отца, чья болезнь казалась ей все более заметной, и, с тревогой наблюдая за симптомами, делала неутешительные выводы.

Еще в самом начале знакомства Валанкур назвал свою фамилию, и оказалось, что Сен-Обер знает его семью. Менее чем в двадцати милях от Ла-Валле располагались фамильные угодья, принадлежавшие ныне старшему брату Валанкура, с которым Сен-Обер часто встречался, приезжая в город. Давнее знакомство помогло Сен-Оберу легче принять молодого спутника. Хоть он и вполне доверял собственному впечатлению, вряд ли доверил бы случайному встречному свободное общение с дочерью.

Завтрак прошел в таком же унылом молчании, как и вчерашний ужин, но грустить было некогда: экипаж уже стоял наготове. Валанкур быстро встал, посмотрел в окно и, убедившись, что расставание неминуемо, молча вернулся на место. Настала минута прощания. Сен-Обер выразил надежду, что, оказавшись в Ла-Валле, молодой человек непременно его навестит, и Валанкур с благодарностью заверил, что воспользуется приглашением. Говоря это, он не сводил с Эмили робкого взгляда, так что ей пришлось спрятать свои невеселые думы за улыбкой. Несколько минут прошли в оживленном разговоре, потом Сен-Обер первым направился к экипажу, Эмили и Валанкур молча последовали за ним. Когда путники заняли места, молодой человек все еще стоял у дверцы экипажа, и никому не хватало мужества первым произнести слова прощания. Наконец Сен-Обер взял грустную миссию на себя. Валанкур с натянутой улыбкой отошел в сторону, и экипаж тронулся.

Путешественники пребывали в состоянии спокойной задумчивости, которую трудно назвать неприятной, пока Сен-Обер не заметил:

– Весьма многообещающий молодой человек. Давно никто не производил на меня столь благоприятного впечатления после краткого знакомства. Валанкур заставил меня вспомнить дни молодости, когда все казалось новым и восхитительным!

Он вздохнул и снова погрузился в задумчивость, а Эмили оглянулась и у двери гостиницы увидела Валанкура, который все еще смотрел им вслед. Он помахал ей рукой, и Эмили принялась махать ему в ответ, а через несколько секунд Валанкур скрылся из вида.

– Помню себя в его возрасте, – продолжил Сен-Обер. – Я думал и чувствовал точно так же, как он. Тогда весь мир открывался передо мной, а теперь закрывается.

– Мой дорогой отец, не допускайте таких мрачных мыслей, – дрожащим голосом взмолилась Эмили. – Я надеюсь, что вы проживете еще много-много лет – ради меня и ради себя самого!

– Ах, милая Эмили! Ради тебя! Что же, хочется в это верить!

Он вытер предательскую слезу, заставил себя улыбнуться и бодро проговорил:

– В искренности и пылкости юности есть что-то особенно приятное для сознания старика, если его чувства не окончательно испорчены миром. Черты эти оживляют и придают силы, действуя так же, как весна действует на больного человека. Сознание наполняется весенним духом, а глаза отражают яркий свет солнца. Валанкур для меня – та же весна.

Эмили благодарно сжала руку отца. Никогда еще она не слушала его похвалы с таким удовольствием – даже если он хвалил ее.

Дорога шла среди виноградников, лесов и пастбищ. Романтический пейзаж с одной стороны ограничивали величественные Пиренеи, а с другой – бескрайний морской простор. Вскоре после полудня показался расположенный на берегу городок Кольюр. Здесь путешественники пообедали, скоротали знойные дневные часы и по чудесному побережью поехали дальше, в Лангедок.

Эмили не сводила восторженного взгляда с постоянно менявшего цвет моря. Вода отражала свет и тени, а поросший лесом берег уже окрашивался в оттенки ранней осени.

Сен-Обер спешил попасть в Перпиньян, где предполагал получить письма от месье Кеснеля. Именно ожидание этих писем заставило его покинуть Кольюр, хотя он был слаб и нуждался в продолжительном отдыхе.

После нескольких миль пути Сен-Обер заснул, и Эмили обратилась к книгам, взятым из дома. Она хотела найти среди них одну – ту, что накануне читал Валанкур, в надежде увидеть ту самую страницу, на которой останавливались глаза милого друга, прочитать вызвавшие его восхищение строки и вспомнить его голос – одним словом, создать иллюзию его присутствия. Нужную книгу она так и не нашла, зато обнаружила небольшой том сонетов Петрарки с начертанным на титульном листе именем «Валанкур». Именно из этой книги он часто читал ей гениальные, полные чувств строки.

Эмили не сразу поняла то, что сразу стало бы ясно особе более искушенной: молодой человек намеренно оставил эту книгу вместо утерянной, и поступить так ему подсказала любовь. С радостным нетерпением она перевернула страницы, увидела отмеченные карандашом прочитанные вслух строки, равно как и те более откровенные признания, которые Валанкур не осмелился произнести, и только после этого поняла его намерение.

Несколько мгновений Эмили осознавала только то, что любима, потом вспомнила его голос и то, с каким выражением он читал эти строки об отражении чистой очарованной души, и от наплыва чувств заплакала.

В Перпиньян прибыли вскоре после заката. Как и предполагал Сен-Обер, письма от месье Кеснеля пришли, но их содержание до такой степени его расстроило, что Эмили встревожилась и в меру своей деликатности потребовала от отца открыть причину его огорчения. Однако Сен-Обер ответил лишь слезами и немедленно заговорил на другие темы.

Эмили не стала упорствовать, но встревожилась и провела ночь без сна.

Утром они поехали по побережью дальше, в Лёкат – город, расположенный на границе провинций Лангедок и Руссильон.

По дороге Эмили снова упомянула о письмах, причем с такой настойчивостью, что Сен-Обер не выдержал ее напора и нарушил молчание.

– Не хотелось омрачать тебе удовольствие от этих пейзажей, поэтому я решил на время скрыть некоторые обстоятельства, хотя рано или поздно тебе все равно придется с ними столкнуться. Однако твоя тревога изменила планы: возможно, сейчас ты страдаешь ничуть не меньше, чем будешь страдать, услышав то, что я должен рассказать. Во время своего приезда месье Кеснель сообщил ужасные новости. Должно быть, ты слышала, как мы упоминали имя некоего месье Моттевиля из Парижа, но не знала, что в его руках сосредоточена значительная часть моего состояния. Я глубоко ему доверял и даже сейчас хочу надеяться, что он не полностью нарушил это доверие. Неблагоприятные обстоятельства разорили его, а следовательно, и меня тоже.

Сен-Обер умолк, чтобы овладеть чувствами, а потом, стараясь говорить спокойно, продолжил:

– Полученные от месье Кеснеля письма содержали сообщение Моттевиля с подтверждением моих худших опасений.

– Значит, нам придется покинуть Ла-Валле? – после долгого раздумья уточнила Эмили.

– Пока неизвестно. Это зависит от того, удастся ли Моттевилю заключить компромисс с кредиторами. Тебе известно, что мой доход никогда не был большим, а теперь сократится до ничтожного! Больше всего я печалюсь о тебе, дитя мое, – ответил Сен-Обер, и голос его дрогнул.

Эмили улыбнулась сквозь слезы и, преодолев волнение, проговорила:

– Дорогой отец, не горюйте ни обо мне, ни о себе. Мы все равно сможем быть счастливы. А если останемся в Ла-Валле, то просто обязаны быть счастливы. Ограничимся одной служанкой, и вы не заметите сокращения доходов. Не переживайте: мы не нуждаемся в роскоши, которую так ценят другие, потому что никогда к ней не стремились, – а бедность не лишит нас многих утешений: не украдет любви друг к другу, не отнимет взаимного уважения и уважения тех людей, чьим мнением мы дорожим.

Закрыв лицо платком, Сен-Обер молчал, однако Эмили продолжала перечислять те истины, которые он сам когда-то ей внушил.

– К тому же, дорогой отец, бедность не сможет лишить нас духовных радостей. Не запретит вам доказывать свою стойкость и великодушие, а мне – утешать любимого отца. Не отнимет у нас вкуса к возвышенному и прекрасному, ведь красоты природы – удивительные зрелища, превосходящие любую искусственную роскошь, – в равной степени доступны как богатым, так и бедным. На что же тогда жаловаться, если все необходимое останется с нами? Мы сохраним высшее наслаждение природы, а утратим только фальшивые радости жизни.

Сен-Обер не нашелся ответом и молча обнял дочь; оба заплакали, но это не были слезы печали. После беседы на языке сердца все другие речи показались бы слабыми. Некоторое время отец и дочь молчали, а потом Сен-Обер стал разговаривать о других предметах; хотя его дух, может быть, и не обрел своей прежней безмятежности, но по крайней мере с виду он стал спокойнее.

В романтичный городок Лёкат приехали в разгар дня, однако Сен-Обер устал и было решено остаться здесь на ночь. Вечером, когда стало прохладнее, он нашел в себе силы отправиться вместе с дочерью на прогулку и осмотреть живописные окрестности: озеро Лёкат, Средиземноморское побережье, часть Руссильона с Пиренеями и обширное пространство провинции Лангедок, особенно красивой в пору созревания и сбора винограда. Отец с дочерью наблюдали за группами работающих крестьян, слушали их веселые песни и с удовольствием представляли завтрашнее путешествие по этому благодатному краю. Сен-Обер решил ехать вдоль берега моря. В глубине души он стремился как можно быстрее вернуться домой, но в то же время хотел доставить удовольствие дочери и ощутить благотворное воздействие морского воздуха, поэтому на следующий день путешественники отправились дальше по провинции Лангедок, следуя линии побережья.

Пиренеи по-прежнему составляли величественный фон: справа плескалось море, а слева уходили к горизонту бескрайние равнины. Сен-Обер выглядел довольным и много разговаривал, и все же его жизнерадостность была несколько искусственной: время от времени тень грусти падала на его лицо и выдавала истинное душевное состояние. Эмили старалась радовать отца улыбкой, чтобы облегчить страдания его души и тела.

Вечером они приехали в небольшую деревню Верхний Лангедок, где хотели переночевать, но не нашли комнат, потому что во время сбора винограда здесь собралось много народу. Пришлось продолжить путь. Сен-Обер устал, ему требовался отдых, тем более что темнота сгущалась. Однако остановиться было негде, и он приказал Мишелю двигаться дальше.

Украшенные роскошью спелого винограда и весельем праздника пышные равнины Лангедока уже не радовали Сен-Обера, а его состояние составляло печальный контраст с окружающим буйством красок и разгула молодости. Созерцая яркие проявления жизни, он с грустью осознавал, что прощается с миром.

«Далекие величественные горы, – думал он, глядя на протянувшуюся на западе цепь вершин, – роскошные равнины, синий купол неба, яркий свет дня – все это скоро навсегда исчезнет с моих глаз, так же как перестанут звучать веселые песни».

Проницательный взгляд Эмили быстро прочитал мысли отца, и лицо ее отразило столь глубокое горе, что Сен-Обер забыл сожаление о мире и сосредоточился на мысли, что оставит дочь без поддержки и защиты. Он глубоко вздыхал, но не произносил ни слова. Эмили, понимая значение этих вздохов, нежно сжала руку отца и отвернулась к окну, чтобы скрыть слезы. Солнце окрасило морские волны последними желтыми отсветами. Равнину укрыла сумеречная дымка, и только на западе, на линии горизонта, сохранился меланхолический луч, отмечая то место, где только что скрылось осеннее солнце. С моря подул свежий бриз, и Эмили опустила стекло. Однако приятный для здорового человека воздух оказался слишком холодным для больного, и Сен-Обер попросил закрыть окно. Самочувствие его ухудшилось, хотелось отдохнуть, и он спросил погонщика, сколько осталось ехать до следующей остановки.

– Девять миль, – ответил Мишель.

– Я больше не могу, – признался Сен-Обер. – Смотри, не появится ли дом, готовый приютить нас на ночь.

Он откинулся на спинку сиденья, а Мишель щелкнул хлыстом и погнал мулов галопом, пока Сен-Обер, едва не теряя сознание от тряски, его не остановил. Взволнованная Эмили посмотрела в окно и увидела крестьянина, который шел по дороге. Путешественники дождались, пока тот подойдет, и спросили, нет ли поблизости хижины, где можно переночевать.

Крестьянин ответил, что не знает такого места, и добавил:

– Справа, в лесу, стоит замок, но думаю, что туда никого не пускают, и я не могу показать дорогу, потому что сам нездешний.

Сен-Обер хотел расспросить насчет замка поподробнее, однако крестьянин пошел дальше. После недолгих сомнений он приказал Мишелю медленно ехать по лесу. Сумерки с каждой минутой сгущались, и дорога терялась. Вскоре показался еще один крестьянин.

– Как проехать к лесному замку? – окликнул его Мишель.

– К лесному замку? – удивился тот. – Вы имеете в виду вон ту башню?

– Насчет башни не знаю, – ответил Мишель. – Я говорю о белом строении, которое виднеется за деревьями.

– Да, это и есть башня. Но кто вы такие, если направляетесь туда? – озадаченно уточнил крестьянин.

Услышав странный вопрос и особенно странный тон, которым он был задан, Сен-Обер выглянул в окно и вступил в разговор:

– Мы путешественники и ищем приют, где можно переночевать. Не знаете, есть ли поблизости подходящее место?

– Нет, месье, если не попытаете счастья вон там, – и крестьянин показал на лес. – Но я бы вам не советовал.

– Кому принадлежит замок?

– Сам не знаю, месье.

– Значит, он пустует?

– Нет, не пустует. Кажется, там живут дворецкий и экономка.

Услышав это, Сен-Обер решил все-таки ехать к замку и рискнуть получить отказ в гостеприимстве, а потому попросил крестьянина показать дорогу и пообещал вознаграждение. Незнакомец, на миг задумавшись, ответил, что спешит по своим делам, однако объяснил, что если поехать по аллее направо, то заблудиться невозможно, а затем пожелал доброй ночи и ушел.

Экипаж свернул к указанной аллее. Мишель спешился, открыл ворота и повел мулов под плотным шатром из крон дубов и каштанов. Аллея выглядела настолько пустынной, мрачной и зловеще молчаливой, что Эмили вздрогнула и вспомнила, как отзывался о замке крестьянин. Теперь его слова приобрели новый, таинственный смысл. Но она постаралась подавить дурные предчувствия, сочтя их следствием меланхолического воображения, болезненно отзывавшегося на каждое новое впечатление.

Экипаж двигался медленно: темнота, неровная дороги и торчавшие из земли корни старых деревьев требовали осторожности. Внезапно Мишель остановил мулов. Сен-Обер выглянул, чтобы спросить, что случилось, и увидел вдалеке движущуюся фигуру. Темнота не позволила различить, кто или что именно это было, и все же он приказал ехать дальше.

– Место совсем дикое, – ответил погонщик. – Поблизости нет ни одного дома. Не думаете ли вы, что лучше повернуть обратно?

– Давай проедем еще немного, а если так и не увидим никакого строения, то вернемся на дорогу, – решил Сен-Обер.

Мишель неохотно продолжил путь. Раздраженный медленным движением, Сен-Обер снова выглянул, чтобы его поторопить, опять увидел ту же фигуру и почему-то испугался. Возможно, уединенность места усилила его состояние тревоги, но он все-таки остановил погонщика и велел окликнуть идущего по аллее человека.

– Пожалуйста, не надо, – взмолился Мишель. – Он может оказаться грабителем.

– Не хотелось бы, – согласился Сен-Обер. – Поэтому лучше вернуться на дорогу: все равно вряд ли мы найдем здесь то, что ищем.

Мишель с готовностью развернул животных и быстро погнал в обратном направлении, когда слева из-за деревьев раздался чей-то голос. Это был не приказ остановиться или горестный возглас, а глухой, низкий, почти нечеловеческий стон. Погонщик хлестнул мулов, и животные помчались со всех ног, вопреки темноте, плохой дороге и безопасности седоков, ни разу не остановившись до самых ворот, и только потом перешли на спокойный шаг.

– Мне очень плохо, – пожаловался Сен-Обер, взяв дочь за руку.

– Да, вам и правда стало хуже. Намного хуже! – испуганно воскликнула Эмили. – А помощи здесь нет! Боже милостивый! Что же делать?

Отец склонил голову ей на плечо. Поддерживая его рукой, Эмили приказала погонщику остановиться. Когда стук колес стих, издалека донеслась музыка, показавшаяся голосом надежды.

– Ах, где-то неподалеку есть люди! – воскликнула она. – А значит, удастся получить помощь.

Прислушавшись, Эмили различила, что звуки доносятся из глубины леса, расположенного вдоль дороги, а вглядевшись, в слабом лунном свете увидела нечто вроде замка. И все же добраться до него было непросто. Сен-Обер слишком ослаб, чтобы вынести тряску экипажа. Мишель не мог оставить мулов, а Эмили боялась покинуть отца и опасалась в одиночку отправиться неизвестно куда и к кому. Но решение требовалось принять немедленно, и Сен-Обер распорядился медленно ехать в ту сторону, откуда доносилась музыка. Однако вскоре он потерял сознание, так что пришлось снова остановиться.

– Милый, дорогой отец! – в отчаянии закричала Эмили, испугавшись, что тот умирает. – Умоляю, скажите хотя бы слово, чтобы я могла услышать звук вашего голоса!

Ответа не последовало. В ужасе Эмили велела Мишелю принести в шляпе воды из ручья и протерла смертельно бледное в лунном свете лицо отца. Эгоистичный страх уступил место более сильному чувству – дочерней любви. Оставив Сен-Обера на попечение отказавшегося бросить мулов погонщика, Эмили вышла из экипажа и отправилась на поиски того самого замка, который заметила сквозь деревья. Стояла тихая лунная ночь, а по-прежнему звучавшая музыка направила ее с дороги на ведущую в лес тропу. Некоторое время сознание было до такой степени охвачено страхом за отца, что за себя она не боялась, пока лесная чаща не напомнила об опасности. Музыка внезапно смолкла, и теперь оставалось полагаться лишь на удачу. На миг паника заставила ее остановиться, но мысль об отце снова придала силы. Тропа резко оборвалась; вокруг не было заметно ни замка, ни людей, и не слышалось ни единого звука. И все-таки Эмили продолжила путь в неизвестность, пока наконец при свете луны не заметила некое подобие аллеи. Пока Эмили стояла в растерянности, не зная, идти ли дальше, послышались громкие веселые голоса, а затем со стороны дороги раздался голос Мишеля. Возникло острое желание поспешить обратно, однако остановила мысль, что лишь чрезвычайное обстоятельство могло заставить погонщика оставить животных. Испугавшись, что отец находится на грани жизни и смерти, Эмили бросилась вперед в слабой надежде найти у незнакомых людей поддержку и помощь.

Чем ближе она подходила к тому месту, откуда доносились голоса, тем чаще и напряженнее билось полное страха сердце. Пугал даже шелест потревоженных шагами опавших листьев. Звуки привели ее к залитой лунным светом широкой поляне, на которой собралась группа людей. Подойдя ближе, Эмили по одежде узнала крестьян и заметила расположенные по краю леса хижины. Пока она наблюдала, пытаясь преодолеть страх, из одного из домов вышли несколько девушек. Сразу заиграла веселая музыка сборщиков винограда – та самая, что слышалась издалека, – и началась пляска. Полное тревоги сердце остро ощущало контраст между этой веселой сценой и собственными печальными обстоятельствами. Эмили торопливо подошла к сидевшим возле дома пожилым обитателям деревни, объяснила, что случилось, и попросила о помощи. Несколько человек с готовностью поднялись и быстро пошли к дороге вслед за стремительно мчавшейся Эмили.

Подойдя к экипажу, она увидела, что отец пришел в себя. Выяснилось, что, узнав, куда отправилась дочь, он тут же забыл о себе и, охваченный тревогой, послал Мишеля на поиски. Сен-Обер по-прежнему был слаб, ехать дальше не мог, а потому снова стал расспрашивать о гостинице и замке в лесу.

– Переночевать в замке не удастся, сэр, – ответил пришедший с Эмили почтенный крестьянин. – Там никто не живет. Однако если вы соизволите почтить своим присутствием мой скромный дом, то найдете там удобную кровать.

Сен-Обер ничуть не удивился такому проявлению французской любезности. А плохое самочувствие заставило его особенно высоко оценить предложение, высказанное в столь изящной форме. Сен-Обер обладал достаточной деликатностью, чтобы воздержаться от благодарности или проявить сомнение в готовности принять гостеприимство, а согласился сразу и с той же искренностью, с какой прозвучало приглашение.

Экипаж снова медленно тронулся. Мишель последовал за крестьянами по той самой тропинке, по которой только что вернулась Эмили, и спустя некоторое время показалась поляна. Вежливость крестьянина и предвкушение отдыха настолько воодушевили Сен-Обера, что он с удовольствием созерцал немудреные пляски крестьян и вслушивался в звуки гитары и тамбурина. На глаза его навернулись слезы, но это не были слезы скорбного сожаления.

При виде неведомого в этом глухом лесу экипажа пляска сразу прекратилась, а крестьяне с любопытством окружили диковинное сооружение. Узнав о приезде больного путешественника, девушки побежали в ближайшие дома и вскоре вернулись с вином и корзинками винограда, причем каждая настойчиво предлагала свой дар.

Наконец экипаж остановился возле опрятного дома. Почтенный хозяин помог Сен-Оберу выйти и проводил гостей в маленькую комнату, освещенную лишь проникавшим через открытое окно мерцанием луны. Радуясь возможности отдохнуть, Сен-Обер опустился в кресло и с наслаждением вдохнул напоенный ароматом жимолости свежий воздух. Хозяин по имени Лавуазен вышел из комнаты, но скоро вернулся с фруктами, свежими сливками и прочей сельской роскошью. С приветливой улыбкой он поставил угощение на стол и отошел в сторону. Однако Сен-Обер настоял, чтобы тот разделил с ними трапезу, а как только сочные фрукты немного восстановили силы, завел неспешную беседу. Хозяин поведал некоторые подробности жизни своей семьи, особенно интересные оттого, что шли они от сердца и отражали добродушие и его самого, и близких. Эмили сидела рядом с отцом, держала его за руку и слушала рассказ старика. Разделяя искренне выраженное Сен-Обером сочувствие, она горестно думала, что смерть, возможно, вскоре лишит ее самого ценного сокровища. Мягкий свет осеннего вечера и далекая, теперь уже грустная музыка углубляли меланхолическое настроение. Хозяин продолжал рассказ о семье, а Сен-Обер молча слушал.

– У меня осталась только одна дочь, – поведал старик. – Но она счастливо вышла замуж, и после смерти жены я переехал к ней. У Агнес несколько детей: все они сейчас весело прыгают на поляне, словно кузнечики. Дай Бог, чтобы и дальше так продолжалось! Я мечтаю умереть среди них, месье. Теперь я уже стар и не могу рассчитывать, что проживу долго, но смерть в окружении детей кажется не такой страшной.

– Мой добрый друг, – произнес Сен-Обер дрогнувшим голосом, – надеюсь, что вы еще долго проживете в окружении любимых детей.

– Ах, месье! В моем возрасте уже нельзя на это надеяться, – ответил Лавуазен. – Я даже не очень этого хочу. Верю, что после смерти я попаду на небеса и встречусь со своей дорогой женой. Порой тихой лунной ночью я почти вижу, как она идет по любимой тропе. Верите ли вы, месье, что, покинув тело, наши души могут вернуться на землю?

Эмили больше не могла скрывать сердечную боль: слезы обожгли руку отца, которую она по-прежнему сжимала. Сделав над собой усилие, Сен-Обер тихо проговорил:

– Надеюсь, что нам будет позволено взглянуть на тех, кто остался здесь, но только надеюсь. Будущее надежно скрыто, так что нам остаются только вера и надежда. Нам не запрещено думать, что души умерших наблюдают за покинутыми родственниками, но в то же время мы можем невинно надеяться на это. Я никогда не откажусь от этой надежды, – продолжил он, вытирая мокрые глаза дочери. – Она скрасит горький миг смерти!

По щекам Сен-Обера медленно текли слезы. Лавуазен тоже плакал. Некоторое время все молчали; первым заговорил хозяин:

– Верите ли вы, месье, что в лучшем мире мы встретим тех, кого любили при жизни? Я должен в это верить.

– Значит, верьте, – ответил Сен-Обер. – Боль расставания оказалась бы нестерпимой, если бы была вечной. Не грусти, милая Эмили. Мы обязательно встретимся снова!

Он посмотрел вверх, и лунный свет озарил его умиротворенное лицо.

Лавуазен понял, что несколько затянул обсуждение печальной темы, и, словно что-то вспомнив, встал:

– Что же мы сидим в темноте? Пойду принесу свечу.

– Не надо, – возразил Сен-Обер. – Я люблю луну. Сядьте, добрый друг. Эмили, любовь моя, сейчас я чувствую себя гораздо лучше, чем днем: ночной воздух освежает. Я наслаждаюсь спокойствием и далекой музыкой. Так порадуй же и ты меня своей улыбкой. Кто так искусно играет на гитаре? Там два инструмента, или это вторит эхо?

– Думаю, эхо, месье. Эта гитара часто звучит по ночам, но нам неведомо, кто играет. А порой звучит такой красивый и грустный голос, что можно подумать, будто по лесу бродит привидение.

– Да, там наверняка кто-то бродит, – с улыбкой согласился Сен-Обер. – Но только скорее не привидение, а смертный.

– Иногда в полночь, когда сон не шел, я слышал эту музыку, – не обратив внимания на последнее замечание, продолжил Лавуазен. – И звучала она где-то совсем рядом. Сразу вспоминалась покойная жена, и к глазам подступали слезы. Иногда я вставал и подходил к окну, чтобы посмотреть, кто играет и поет, но как только открывал раму, звуки стихали, и наступала тишина. Вокруг никого не было, но я слушал и слушал – до тех пор, пока не начинал пугаться даже шороха листьев на ветру. Говорят, что эта музыка предупреждает человека о близкой смерти, но я слышу ее вот уже много лет и продолжаю жить.

Эмили улыбнулась причудливому суеверию, однако в нынешнем тревожном состоянии все-таки подверглась его влиянию.

– Но ответьте, добрый друг, – обратился к хозяину Сен-Обер, – разве не нашлось смельчаков, готовых выяснить природу этих звуков?

– Наши парни пробовали преследовать неизвестного музыканта, но звуки постоянно удалялись в лесную чащу и казались такими же далекими, как и прежде. В итоге люди пугались и возвращались домой. Я редко слышал эту музыку таким ранним вечером. Как правило, она звучит около полуночи, когда та яркая планета, которая сейчас хорошо видна над башней, прячется за лесом слева.

– Над какой башней? – поспешно уточнил Сен-Обер. – Я ничего не вижу.

– Прошу прощения, месье, но отсюда ее отлично видно, так как луна светит прямо на нее. Вдалеке, прямо по аллее. А сам замок скрыт деревьями.

– Да, мой дорогой отец, – подтвердила Эмили. – Видите блеск над темным лесом? Наверное, это флюгер, освещенный луной.

– Да-да, теперь вижу. А кому принадлежит замок?

– Им владел маркиз де Виллеруа, – многозначительно ответил Лавуазен.

– Ах! – с глубоким вздохом воскликнул Сен-Обер и чрезвычайно оживился. – Значит, мы совсем близко от Ле-Блана?

– Когда-то замок был любимой резиденцией маркиза, – пояснил Лавуазен. – Но потом он изменил свое отношение и много лет туда не приезжал. А недавно мы услышали, что он скончался и замок перешел в другие руки.

Последние слова вывели Сен-Обера из глубокой задумчивости, и он воскликнул:

– Скончался! Боже мой! Но когда же?

– Говорят, пять недель назад, – ответил Лавуазен. – А вы знали маркиза, месье?

– Невероятно! – проговорил Сен-Обер, не отвечая на вопрос.

– Почему же, дорогой отец? – с робким любопытством спросила Эмили.

Он не ответил, снова погрузившись в раздумья, а спустя несколько мгновений, придя в себя, осведомился, кто унаследовал замок.

– Я забыл титул нового хозяина, месье, – ответил Лавуазен. – Но знаю, что господин живет в Париже и сюда не приезжает.

– Значит, замок стоит запертым?

– Все не так плохо, месье. За ним следят старая экономка и ее муж-дворецкий, но они живут в коттедже неподалеку.

– Должно быть, замок слишком большой, и жить там вдвоем неуютно, – заметила Эмили.

– Крайне неуютно, – согласился Лавуазен. – Я не стал бы там ночевать даже за целое состояние.

– Что вы сказали? – снова очнувшись от задумчивости, переспросил Сен-Обер. Едва хозяин повторил последние слова, из груди Сен-Обера вырвался стон, но чтобы скрыть болезненную реакцию, он поспешно спросил хозяина, давно ли тот живет в этих краях.

– Почти с детства, – ответил Лавуазен.

– Значит, вы помните покойную маркизу? – уточнил гость изменившимся голосом.

– Ах, месье! Прекрасно помню. Да и многие ее помнят.

– Я – один из них, – подтвердил Сен-Обер.

– Увы, месье! Мы говорим о самой красивой и самой добродетельной даме. Видит Бог, она заслуживала лучшей судьбы.

В глазах Сен-Обера снова заблестели слезы.

– Достаточно, – остановил он собеседника, не в силах справиться с чувствами. – Достаточно об этом, друг мой.

Крайне удивленная необычным поведением отца, Эмили воздержалась от вопросов и замечаний.

Лавуазен начал извиняться, однако Сен-Обер его остановил:

– Не стоит извинений. Давайте лучше сменим тему. Вы говорили о музыке, которая только что звучала.

– Да, месье. Но тише! Вот она звучит снова. Послушайте этот голос!

Все замолчали.

Возвышенный и нежный звук

Наполнил воздух, словно свежий ветер,

И тишину смутил. Молчанье захотело

Речь обрести, найти слова,

Чтобы ответить музыке[6].

Спустя несколько мгновений голос растворился в воздухе, а инструмент заиграл тихо, но полнозвучно.

Сен-Обер заметил, что он звучит мелодичнее обычной гитары, а меланхолией и мягкостью превосходит лютню.

Вскоре музыка стихла.

– Странно! – проговорил Сен-Обер, нарушая молчание.

– Очень странно! – подтвердила Эмили.

– Действительно, странно, – согласился Лавуазен, и снова воцарилась тишина.

После долгого молчания хозяин заговорил первым:

– Впервые я услышал эту музыку восемнадцать лет назад. Помню, стояла чудесная летняя ночь – совсем как сейчас, и я в одиночестве шел по лесу. Настроение было ужасным, потому что один из сыновей тяжело заболел, и мы боялись его потерять. Вечером я дежурил возле его кровати, пока жена спала после бессонной ночи, а потом вышел подышать свежим воздухом. Шагая под деревьями, я внезапно услышал мелодию и решил, что это Клод играет на флейте, как он часто делал, сидя у двери хижины. Но когда вышел на поляну – никогда не забуду! – и остановился, глядя на осветившее небесный свод северное сияние, вдруг услышал такие звуки… Невозможно описать. Словно играли ангелы. И я снова посмотрел на небо, ожидая увидеть крылатые создания. Вернувшись домой, я рассказал о том, что пережил, но мне никто не поверил. Все засмеялись и стали утверждать, что это пастухи играли на своих дудках. Переубедить я никого не смог. Но спустя несколько ночей то же самое услышала жена и удивилась не меньше меня. Однако патер Дени страшно ее напугал, сказав, что эта музыка предрекает смерть ребенка: мол, ее часто слышат те, в чей дом приходит смерть.

Услышав это, Эмили похолодела от неведомого прежде суеверного страха и не смогла скрыть своих чувств от отца.

– Но, несмотря на пророчество патера Дени, наш мальчик выжил, месье.

– Патер Дени! – повторил Сен-Обер, с терпеливым вниманием слушавший повествование о далеких днях. – Значит, мы недалеко от монастыря?

– Да, месье. Монастырь Сен-Клер стоит поблизости, на морском берегу.

– Ах! – внезапно что-то вспомнив, воскликнул Сен-Обер. – Монастырь Сен-Клер!

Эмили заметила на лице отца отпечаток горя, смешанного с ужасом. Он застыл в неподвижности и сейчас, в серебряном свете луны, напоминал склонившуюся над могилой мраморную статую.

Тот тусклый свет,

Что бледная луна

Нам дарит сквозь открытое окно[7].

– Но, дорогой отец, уже поздно, – обратилась к нему Эмили, спеша развеять печальные мысли. – Вы забываете, что вам необходим отдых. Если позволит наш добрый хозяин, я приготовлю вам постель, так как знаю ваши привычки.

Сен-Обер опомнился и с улыбкой попросил дочь не беспокоиться, а чересчур увлекшийся воспоминаниями Лавуазен поднялся и, извинившись за то, что до сих пор не позвал дочь, вышел из комнаты.

Спустя несколько минут он вернулся вместе с дочерью – приятной молодой женщиной, от которой Эмили узнала, что ради удобства гостей кому-то из членов семьи придется отказаться от своих кроватей, и выразила сожаление. Однако милая Агнес, любезностью и готовностью помочь не уступавшая отцу, поспешила ее успокоить. Таким образом, было решено, что кое-кто из детей и Мишель переночуют в соседнем доме.

– Если завтра я почувствую себя лучше, дорогая, – заметил Сен-Обер, – выедем рано и отправимся домой. В нынешнем состоянии здоровья и настроения я не склонен к дальнему путешествию и очень хочу поскорее вернуться в Ла-Валле.

Эмили тоже соскучилась по дому, но решение отца ее расстроило, так как доказывало, что он чувствует себя намного хуже, чем желал признать.

Сен-Обер удалился, чтобы отдохнуть, и Эмили отправилась в отведенную ей маленькую спальню, но не легла в постель, а вспомнила недавний разговор о душах усопших. Тема живо ее волновала, так как оставалось все меньше сомнений, что дорогой отец вскоре пополнит их число. В задумчивости облокотившись на подоконник, она устремила взгляд в усыпанное звездами небо – приют лишенных телесной оболочки душ. Бесцельно созерцая бескрайний синий купол, она, как прежде, обратилась мыслями к величию Господа и к постижению будущего. Ни единый отзвук земного мира не нарушал покоя. Веселые пляски стихли, крестьяне разошлись по домам. Ночной воздух застыл в неподвижности, и лишь изредка тишину прорезал звон овечьего колокольчика или стук закрываемой оконной рамы. Вскоре смолкли даже эти редкие напоминания о близком присутствии людей. Охваченная возвышенным, благоговейным поклонением, Эмили оставалась у открытого окна до тех пор, пока не наступила полночь, а луна не скрылась за лесом, вновь и вновь обращаясь мыслями к бурной реакции отца на сообщение о смерти маркиза де Виллеруа и печальной судьбе маркизы. Причина его острых переживаний глубоко ее заинтересовала, тем более что отец ни разу не упоминал Виллеруа.

Наконец она вспомнила, что завтра ей рано вставать, и легла в постель.

Глава 7

Пусть те склоняются в печали,

Кто все надежды здесь похоронил.

Высокая душа увидит жизни дали

За серым камнем горестных могил.

Весна придет в холодный край ненастья,

А солнце снова выйдет из-за туч.

Напомнит нам, что есть на свете счастье,

И душу озарит надежды новой луч!

Битти Дж. Жизнь и бессмертие

Проснувшись рано утром, Эмили не чувствовала, что отдохнула: дурные видения преследовали ее всю ночь, лишая спокойного сна – последнего благословения всех несчастных. Однако стоило открыть окно, посмотреть на озаренный утренним солнцем лес и вдохнуть свежего воздуха, как сознание прояснилось. Все вокруг было наполнено жизнерадостной свежестью. Издалека доносились колоритные звуки, если подобный эпитет позволительно применить: зовущий к заутрене колокол монастыря, слабое бормотание морских волн, птичьи трели, мычание пасущихся между деревьями коров. Восхищенная красотой просыпающегося мира, Эмили впитывала его задумчивое спокойствие, и пока ожидала к завтраку отца, мысли ее воплотились в поэтические строчки:

Первый час утра

Приятно заглянуть в лесную глушь

В тот ранний час, когда с долин востока

На спящий мир зари нисходит луч

И утра свет течет живым потоком.

Покрытые серебряной росой,

Цветы свои головки поднимают.

Лес озаряют нежною красой

И первый аромат весне вверяют.

Как чудно свежих ветров дуновенье,

Как сладко мирное жужжанье пчел!

Птиц голоса рождают вдохновенье,

Стихи приходят в скромный мой предел.

В дали туманной сквозь листву белеют

Вершины снежные великих гор.

Морская гладь в сиянье голубеет,

Даруя парусникам волн простор.

Увы, лесная сень, дыханье мая,

Природы голоса и свет зари

Не радуют, если недугов стая

Накинулась и ждет своей поры.

Час дивный! Если бы ты щедро даровал

Отцу здоровье, чтоб жил, но не страдал!

Вскоре внизу послышалось движение, а потом раздался громкий голос Мишеля: погонщик выводил из хлева мулов. Выйдя из комнаты, Эмили сразу встретила отца. Вместе они спустились в маленькую гостиную, где вчера ужинали, и обнаружили на столе накрытый завтрак. Хозяин с дочерью ждали гостей, чтобы пожелать им доброго утра.

– Я завидую вашему дому, друзья мои, – признался Сен-Обер. – Здесь так приятно, так спокойно и так опрятно. А воздух! Если что-то и способно восстановить здоровье, то, несомненно, только этот воздух!

Лавуазен благодарно поклонился и с французской галантностью ответил:

– Нашему дому можно позавидовать, месье, потому что вы и мадемуазель почтили его своим присутствием.

Сен-Обер дружески улыбнулся и сел за стол, где его ждали сливки, фрукты, молодой сыр, масло и кофе. Внимательно наблюдая за отцом, Эмили поняла, что он очень плохо себя чувствует, и попыталась убедить отложить путешествие на вторую половину дня. Однако Сен-Обер стремился как можно скорее попасть домой и выражал свое желание с несвойственной ему настойчивостью. В ответ на предложение дочери он заявил, что чувствует себя ничуть не хуже, чем в последние дни, а ехать в прохладные утренние часы легче, чем в любое другое время. Но в тот момент, когда благодарил почтенного хозяина за гостеприимство, лицо его изменилось, и, прежде чем Эмили успела его поддержать отец, без чувств откинулся на спинку кресла. Спустя несколько мгновений внезапный обморок отступил, однако о том, чтобы двинуться в путь, пришлось забыть. Сен-Обер попросил, чтобы ему помогли подняться в спальню и лечь в постель. С трудом владея собой, Эмили постаралась скрыть свои чувства от отца и подала дрожащую руку, чтобы проводить его наверх.

Устроившись в постели, Сен-Обер позвал дочь, которая плакала в своей комнате, а когда Эмили вошла, знаком велел всем остальным удалиться. Едва они остались вдвоем, он протянул ей руку и посмотрел с такой глубокой нежностью и печалью, что Эмили не выдержала и бурно разрыдалась. Сен-Обер старался собраться с силами, но говорить все равно не мог, а лишь сжимал ладонь дочери и сдерживал стоявшие в глазах слезы. Наконец он все-таки обрел голос и со слабой улыбкой проговорил:

– Мое дорогое дитя, милая Эмили!

Снова наступило молчание. Больной поднял глаза, словно в молитве, а потом более твердым голосом, в котором отцовская нежность сочеталась с религиозной торжественностью святого, продолжил:

– Дорогое дитя, я хотел бы смягчить болезненную правду, которую должен тебе открыть, но не чувствую необходимых сил. Увы! Обманывать тебя было бы слишком жестоко. Скоро нам предстоит расстаться, так что давай поговорим, чтобы мысли и молитвы помогли нам вынести разлуку.

Голос его дрогнул, а плачущая Эмили прижала руку отца к груди, но не смогла поднять на него глаза.

– Не буду тратить время понапрасну, – совладав с чувствами, продолжил Сен-Обер, – ведь сказать нужно многое. Существует одно важное обстоятельство, которое я должен объяснить, но перед этим ты должна мне дать торжественное обещание. Только после этого я почувствую облегчение. Ты уже заметила, дорогая, как я спешу домой, но пока не понимаешь почему. Выслушай же мой рассказ и дай обещание умирающему отцу!

Пораженная его последними словами, Эмили подняла голову, словно впервые осознав грозящую отцу опасность. Слезы высохли. Несколько мгновений она смотрела на Сен-Обера с выражением непередаваемой боли, а потом вздрогнула и потеряла сознание. На крики Сен-Обера прибежали Лавуазен с дочерью и начали приводить ее в чувство, однако сделать это удалось не скоро. Когда же Эмили пришла в себя, потрясенный Сен-Обер не сразу смог заговорить. Вновь оставшись с дочерью наедине и подкрепившись целительным напитком, он попытался ее утешить и, насколько позволяла ситуация, успокоить. Эмили обняла отца, не желая слушать никаких увещеваний, так что тому не оставалось ничего иного, как молча заплакать вместе с ней. Наконец, вспомнив о долге и решив избавить больного от собственного жалкого вида, она вытерла слезы и приготовилась слушать.

– Дорогая Эмили, – произнес Сен-Обер, – дорогая дочь, мы должны со смиренной надеждой взирать на Создателя. Он защищает и поддерживает нас в каждом испытании, наблюдает за каждым нашим шагом, каждой мыслью. Бог не покинет нас в эту минуту. Я чувствую в своем сердце его утешение. Я оставляю тебя, дитя мое, на его попечение. Не плачь, милая Эмили. В смерти нет ничего нового или удивительного, ведь все мы знаем, что родились, чтобы умереть. И нет ничего ужасного для тех, кто верит во всемогущего Создателя. Даже если бы сейчас я остался жив, спустя несколько лет нам в любом случае пришлось бы проститься. Уделом моим стала бы старость со всеми болезнями, лишениями и горестями, а потом все равно пришла бы смерть и заставила бы тебя проливать горькие слезы. Так что, дитя мое, возрадуйся тому, что я избавлен от страданий и могу умереть в здравом уме, сознавая утешительную силу веры и смирения.

Утомленный речью, Сен-Обер умолк. Вновь собравшись с силами, Эмили заверила, что его слова непременно будут услышаны.

Немного отдохнув, Сен-Обер заговорил снова:

– Позволь перейти к близкой моему сердцу теме. Я уже говорил, что должен взять с тебя торжественное обещание. Так позволь же услышать его сейчас, прежде чем я объясню главное обстоятельств, которого оно касается. Есть и другие, но ради спокойствия тебе их лучше не знать. Обещай, что поступишь именно так, как я скажу.

Потрясенная торжественной серьезностью этих слов, Эмили осушила непрошеные слезы, посмотрела на отца с особым, подчеркнутым вниманием и поклялась в точности исполнить его завет.

Сен-Обер продолжил:

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в то, что ты нарушишь обещание, тем более данное так торжественно. Выслушай внимательно все, что я скажу. В маленькой комнатке, смежной с моей комнатой в Ла-Валле, оборудован тайник: одна из досок в полу поднимается. Ты узнаешь ее по особому узору на дереве, это вторая доска от стены напротив двери. На расстоянии примерно в ярд от дальнего конца помещения, возле окна, ты увидишь поперечную линию, как будто прибита дополнительная планка. Открывать тайник нужно так: надавить ногой на линию, чтобы конец доски опустился. Тогда можно будет без труда задвинуть доску под соседнюю половицу и увидеть скрытое пространство.

Сен-Обер помолчал, переводя дыхание. Эмили сидела неподвижно, застыв в напряженном внимании.

– Все ясно, дорогая? – уточнил отец.

Едва находя слова, она заверила, что поняла и запомнила порядок действий.

– Значит, когда вернешься домой… – с глубоким вздохом продолжил Сен-Обер.

При упоминании о том, что ей придется возвращаться одной, Эмили неудержимо разрыдалась. Да и сам Сен-Обер утратил с трудом обретенную выдержку и заплакал. Однако вскоре взял себя в руки и продолжил:

– Дорогое дитя, умоляю: успокойся. Когда я уйду, ты не останешься без защиты. Я вверяю тебя заботам Провидения, которое никогда не покидало меня. Не мучь себя бурным излиянием горя, лучше покажи пример сдержанности.

Сен-Обер снова замолчал, а Эмили попыталась совладать со своими чувствами, но безуспешно.

Не скрывая боли, отец вернулся к теме разговора:

– Когда вернешься домой, зайди в маленькую комнатку. В тайнике под той половицей, которую я описал, ты обнаружишь сверток бумаг. Сейчас послушай внимательно, так как данное тобой обещание непосредственно касается следующего указания. Эти бумаги необходимо сжечь, причем – особенно подчеркиваю – не читая.

На миг удивление пересилило горе, и Эмили отважилась спросить, почему условия так строги.

Сен-Обер ответил, что если бы мог объяснить причину, то данное ей обещание оказалось бы бессмысленным.

– Тебе достаточно осознавать важность точного выполнения моих указаний. Под этой же доской ты найдешь двести луидоров в шелковом кошельке. В те времена, когда провинцию наводнили разбойники всех мастей, тайник был устроен как раз для того, чтобы хранить там имевшиеся в замке деньги. Я должен взять с тебя еще одно обещание: что ты никогда, даже при самых тяжелых обстоятельствах, не продашь замок Ла-Валле.

Далее Сен-Обер потребовал, чтобы, выходя замуж, дочь оговорила в брачном контракте, что замок всегда будет принадлежать ей, а затем подробно изложил нынешнюю финансовую ситуацию:

– Двести луидоров и те деньги, которые сейчас при мне, – это все наличные средства, которые я тебе оставляю. О последствиях банкротства месье Моттевиля ты уже слышала. Ах, дитя мое! Я оставляю тебя в бедности, но не в нищете, – добавил он после долгого молчания.

Не в силах ответить, Эмили опустилась на колени возле кровати и оросила слезами руки отца.

После беседы душа Сен-Обера заметно успокоилась, и, утомленный долгой речью, он погрузился в сон, а Эмили продолжала смотреть на отца и плакать – до тех пор, пока не услышала осторожный стук в дверь.

Пришел Лавуазен и сообщил, что исповедник из соседнего монастыря ждет внизу и готов причастить больного. Эмили не захотела тревожить отца, но попросила передать, чтобы священник не уходил.

Сен-Обер проснулся в помутненном сознании и не сразу узнал сидевшую возле постели дочь, а узнав, беззвучно пошевелил губами и протянул к ней руку. Эмили сжала безвольную ладонь, пораженная печатью смерти на дорогом лице. Через несколько мгновений, когда взгляд отца стал более осмысленным, она спросила, не желает ли он побеседовать с исповедником. Он ответил, что готов к встрече. Как только священник явился, Эмили вышла из комнаты. Исповедь продолжалась около получаса. Вернувшись, Эмили нашла отца крайне взволнованным и осуждающе посмотрела на патера, который не сказал ни слова – лишь поднял на нее печальный взгляд и отвернулся. Дрожащим голосом Сен-Обер пригласил дочь помолиться вместе с ним и спросил, не желает ли Лавуазен присоединиться к молитве. Старик пришел вместе с Агнес. Все опустились на колени возле кровати, а святой отец прочитал заупокойную молитву. Сен-Обер лежал с умиротворенным лицом, внимая обряду. Из-под опущенных век то и дело текли слезы, а Эмили и вовсе рыдала, прерывая священника.

Закончив молитву и совершив последнее помазание, святой отец удалился, а Сен-Обер знаком попросил хозяина подойти ближе, взял его за руку и, немного помолчав, слабым голосом произнес:

– Дорогой друг, наше знакомство оказалось коротким и в то же время достаточно долгим, чтобы дать вам возможность проявить великодушное внимание. Не сомневаюсь, что ваша доброта распространится на мою дочь и поддержит ее. На те несколько дней, что она проведет здесь, я доверяю Эмили вашим заботам. Говорить что-то еще нет необходимости: отцовские чувства вам известны. Мои же чувства оказались бы еще более горькими, если бы не надежда на вас.

Он умолк, и Лавуазен со слезами на глазах заверил, что сделает все возможное для облегчения горя Эмили и даже, если нужно, проводит ее в Гасконь. Предложение настолько утешило Сен-Обера, что он с трудом нашел слова, чтобы поблагодарить хозяина за участие и сказать, что с радостью принимает помощь. Глубоко тронутый, Лавуазен вышел из комнаты, и Эмили осталась наедине с быстро слабевшим отцом. Пока ни чувства, ни голос его не покинули, и время от времени он давал дочери советы относительно будущей самостоятельной жизни. Возможно, никогда еще Сен-Обер не мыслил так здраво и не выражался настолько ясно, как сейчас, в последние минуты земного бытия.

– Прежде всего, дорогая Эмили, не допускай излишней впечатлительности – романтической ошибки многих тонких умов. Те, кто обладает глубокой восприимчивостью, должны с раннего возраста понимать опасность этого чувства, ибо оно преувеличивает как горе, так и восторг. Поскольку в нашем мире болезненные события происходят куда чаще, чем приятные, а наша восприимчивость ко злу острее восприимчивости к добру, не умея владеть своими чувствами, мы становимся их жертвами. Я знаю, Эмили, ты скажешь, что скорее согласна лишний раз пострадать, чем отказаться от минут счастья. Но если душа твоя устанет от превратностей судьбы, ты согласишься отдохнуть и освободишься от этого заблуждения. Ты поймешь, что призрак счастья сменился реальностью, так как счастье возникает в состоянии покоя, а не смятения. Оно обладает умеренной и постоянной природой и так же не способно родиться в раздраженном мелочами сердце, как и в сердце, лишенном чувств. Как видишь, дорогая, я хоть и пытаюсь оградить тебя от опасностей излишней чувствительности, но вовсе не призываю к апатии и равнодушию. В твоем возрасте я считал этот порок страшнее сентиментальности и сохранил это мнение до сих пор. Да, я называю равнодушие пороком, поскольку оно ведет к прямому злу. Впрочем, причиняет не больше вреда, чем необузданная сентиментальность, которую, следовательно, также можно назвать пороком. Однако первый порок чреват более опасными последствиями… Все, я устал, – слабым голосом закончил Сен-Обер. – Но все сказанное настолько важно для твоего будущего, что я хочу быть правильно понят.

Эмили заверила, что навсегда запомнит его драгоценный совет и всегда будет ему следовать. Отец нежно и печально улыбнулся:

– Повторяю, если бы я мог, никогда не стал бы учить тебя безразличию, лишь указал бы на опасности излишней впечатлительности и посоветовал, как их избежать. Помни, любовь моя: я заклинаю тебя от того самообмана, который уничтожил душевный покой многих людей. Опасайся гордиться своей чувствительностью. Если ты поддашься этому тщеславию, то навсегда утратишь счастье. Не забывай и то, что единственный милосердный поступок, единственное по-настоящему полезное действие достойно всех абстрактных чувств в мире. Чувство не украшение, а позор, если не привело к хорошим поступкам. Скряга, считающий себя уважаемым человеком лишь потому, что владеет богатством и тем самым путает средства для осуществления добра с настоящим добром, ничуть не хуже чувствительного, но лишенного добродетели человека. Встречаются люди, столь склонные к ложной, исключающей практическое добро чувствительности, что отворачиваются от несчастных, чтобы не видеть их страданий, и даже не пытаются им помочь. До чего презренна та гуманность, которая ограничивается жалостью там, где способна помочь!

После короткого отдыха Сен-Обер заговорил о своей сестре мадам Шерон:

– Позволь поведать тебе о важном обстоятельстве, непосредственно влияющем на твое благосостояние. Тебе известно, что в последнее время мы с сестрой мало общались, но поскольку она твоя единственная родственница, в завещании я вверил тебя ее попечению вплоть до совершеннолетия и попросил заботиться в будущем. Конечно, мадам Шерон не совсем та особа, которой я с готовностью поручил бы свою Эмили, однако выбора нет: в целом она неплохая женщина. Не стану советовать тебе попытаться завоевать ее расположение: ты сделаешь это ради меня.

Эмили заверила, что в точности исполнит все заветы отца, и добавила с тяжелым вздохом:

– Увы! Скоро у меня не останется ничего, кроме заветов, и я буду искать утешения в исполнении ваших желаний.

Сен-Обер посмотрел в лицо дочери, как будто хотел что-то сказать, но не смог: силы его оставили, веки отяжелели. Этот взгляд проник Эмили в самое сердце.

– Дорогой отец! – воскликнула она, но тут же умолкла, сжала безвольную руку и закрыла лицо платком, чтобы спрятать слезы.

Сен-Обер все же услышал ее рыдания и, вернувшись к действительности, проговорил слабым голосом:

– Ах, дитя мое! Пусть мое утешение станет твоим. Я умираю в покое, зная, что возвращаюсь к груди Отца, который останется им и после смерти. Всегда верь в него, любовь моя, и он поддержит тебя в эти минуты так же, как поддерживает меня.

Эмили могла только слушать и плакать, однако сдержанность отца, его вера и надежда немного смягчили боль, хотя всякий раз, вглядываясь в изнуренное страданием лицо, замечая смертные морщины, ввалившиеся глаза с тяжелыми, полуопущенными веками, она испытывала невыразимые муки, вытерпеть которые могла лишь дочерняя преданность.

Сен-Обер захотел снова ее благословить и спросил, протягивая руки:

– Где ты, дорогая?

Эмили отвернулась к окну, чтобы скрыть от него свое горе, и поняла, что отец лишился зрения.

Благословив дочь и совершив последнее усилие уходящей жизни, Сен-Обер снова откинулся на подушку. Эмили поцеловала покрытый смертной испариной лоб и, забыв о выдержке, оросила лицо отца слезами. Сен-Обер открыл глаза. На миг в них мелькнуло сознание, но тут же пропало. Больше он не произнес ни слова.

Постепенно погружаясь в небытие, Сен-Обер протянул до трех часов дня и тихо ушел из жизни.

Глава 8

Над тем, кого оплакиваешь ты,

Склоняет ангел светлое чело,

Залитое печальными слезами.

Уильям К. Ода даме

Вечером пришел причащавший Сен-Обера священник: выразил Эмили соболезнование и передал приглашение аббатисы посетить монастырь. Эмили с благодарностью отказалась. Беседа со священником, который своими мягкими учтивыми манерами напоминал ей отца, немного сгладила остроту горя и открыла сердце тому, кто, проникая сквозь сущность и вечность, смотрит на события этого тесного мирка как на тени мгновений, видя одновременно душу вошедшего в ворота смерти и ту, что по-прежнему живет в теле.

– В глазах Бога, – заметила Эмили, – мой дорогой отец существует так же истинно, как еще вчера существовал рядом со мной. Он умер только для меня, а для Господа и себя самого по-прежнему жив!

Прежде чем удалиться в свою маленькую спальню, она отважилась навестить тело отца, чтобы молча, без слез постоять рядом. Спокойное, умиротворенное лицо поведало ей о последних мыслях и ощущениях покойного. На миг Эмили отвернулась, испугавшись столь нехарактерной для отца неподвижности, а затем взглянула с сомнением и полным ужаса изумлением. Рассудок не смог преодолеть невольного и безотчетного желания вновь увидеть дорогое лицо живым. Упорно продолжая смотреть на отца, она сжала его холодную руку и заговорила с ним, но ответа не получила и залилась горестными слезами. Услышав ее рыдания, Лавуазен вошел в комнату с намерением увести безутешную дочь, однако Эмили ничего не слышала и просила только одного: чтобы ее оставили в покое.

Когда в комнату проник вечерний сумрак, почти скрыв объект ее горя, она все еще стояла над телом, пока, наконец, не обессилела и не успокоилась. Лавуазен снова постучал в дверь и попросил ее спуститься в гостиную. Прежде чем покинуть отца, Эмили поцеловала его в губы, как делала всякий раз, желая спокойной ночи, а потом поцеловала еще раз. Сердце ее разрывалось, глаза наполнились обжигающими слезами. Она обратила взор к небу, потом взглянула на покойного и вышла из комнаты.

Уединившись в своей комнате, Эмили долго не могла думать ни о чем ином, кроме покинувшего ее отца. Даже в сонном забытьи образ его тревожил сознание. Она видела, как он подходит к ней со спокойным лицом, печально улыбается и показывает на небо. Губы его шевелятся, но вместо слов доносится мелодия, а черты лица освещаются мягким восторгом высшего существа. Звуки становятся все громче и громче… и Эмили проснулась. Видение исчезло, однако мелодия продолжала звучать подобно дыханию ангелов. Не поверив собственным впечатлениям, Эмили прислушалась, села в постели и замерла. Да, мелодия звучала на самом деле, а не в ее воспаленном воображении: сначала торжественная, потом печально-задумчивая, – и, наконец, смолкла в волшебной, возвышающей душу каденции[8]. Сразу вспомнилась вчерашняя удивительная музыка, рассказ Лавуазена и последующий разговор о душах усопших.

Слова покойного, сказанные накануне вечером, живо отозвались в ее сердце. Как все изменилось за несколько часов! Тот, кто еще недавно не мог постичь высший порядок, сейчас познал истину, покинув этот мир! Эмили похолодела от суеверного страха. Слезы остановились. Она встала с постели и подошла к окну. Мир погрузился во тьму, черная масса леса закрывала горизонт, и лишь слева Эмили увидела едва заметный ободок луны. Вспомнив рассказ старика Лавуазена, сопоставив его слова с наполнившими воздух звуками, она открыла окно и прислушалась, пытаясь определить, откуда они исходят. Темнота мешала рассмотреть что-нибудь на поляне, а музыка между тем становилась все тише и тише, пока не смолкла окончательно. Луна затрепетала между верхушками деревьев, а в следующий миг исчезла за лесом. Охваченная благоговейным, меланхоличным страхом, Эмили вернулась в постель и, на время забыв о своем горе, наконец-то погрузилась в сон.

Следующим утром из монастыря пришла монахиня, чтобы повторить приглашение аббатисы. Эмили очень не хотела покидать дом, где все еще оставалось тело отца, но все же согласилась вечером засвидетельствовать настоятельнице свое почтение.

Примерно за час до заката Лавуазен проводил ее через лес в монастырь, приютившийся в маленьком морском заливе и увенчанный зеленым амфитеатром. В другое время Эмили непременно восхитилась бы открывавшимся с холма морским видом, но поскольку сейчас мысли ее были скованы горем, природа казалась бесцветной и лишенной формы. Когда Эмили входила в древние монастырские ворота, зазвонил колокол, призывая к вечерней молитве, и ей показалось, что это погребальный звон по ее отцу. С трудом поборов приступ головокружения, Эмили предстала перед аббатисой, которая приняла ее с материнской нежностью и искренним сочувствием, вызвавшим слезы благодарности и желание ответить полными признательности словами. Аббатиса усадила гостью, села рядом сама и взяла ее за руку. Эмили вытерла слезы и попыталась заговорить, но аббатиса успокоила:

– Не спеши, дочь моя. Я знаю все, что ты скажешь. Тебе надо обрести душевный покой. Мы собираемся на молитву. Не хочешь принять участие в вечерней службе? В тяжкую минуту, дитя мое, полезно обратиться к Отцу Небесному, который видит нас, жалеет и наказывает в своей милости.

Эмили снова расплакалась, однако теперь слезы смешались с тысячью приятных чувств. Аббатиса не мешала ей плакать, а лишь молча наблюдала с кротким выражением лица. Успокоившись, Эмили объяснила, почему не хотела покидать дом, где лежит тело отца. Аббатиса похвалила ее за дочернюю верность и выразила надежду, что перед возвращением в Ла-Валле она несколько дней погостит в монастыре.

– Прежде чем столкнуться со вторым потрясением, дочь моя, тебе необходимо немного восстановить силы после первого. Не стану скрывать: тяжело тебе будет вернуться в опустевший дом, – а у нас ты получишь все, что могут дать сочувствие, покой и религия. Ну пойдем, – добавила настоятельница, заметив, что глаза Эмили опять наполняются слезами, – нам пора в часовню.

Она привела гостью в комнату, представила собравшимся монахиням:

– Это дочь, которую я глубоко ценю. Прошу, станьте ей сестрами.

Затем все прошли в часовню, где торжественное спокойствие вечерней мессы возвысило дух Эмили, подарив умиротворение и утешение веры.

Добрая аббатиса отпустила гостью лишь в глубоких сумерках. Эмили покинула монастырь в просветленной задумчивости, и Лавуазен опять повел ее через лес, меланхолический покой которого отвечал ее настроению. В молчании она следовала за своим проводником по узкой дикой тропе, но внезапно тот остановился, оглянулся и свернул в высокую траву, сказав, что потерял дорогу.

Лавуазен шел так быстро, что Эмили с трудом успевала за ним, а на все ее просьбы подождать никак не реагировал. Выбившись из сил, она наконец спросила:

– Если вы не уверены, что идете правильно, не лучше ли обратиться за помощью в тот замок, что виднеется за деревьями?

– Нет, – буркнул Лавуазен. – Незачем. Как только дойдем до того ручья – видите вон там, за лесом, отраженный в воде свет, – скоро окажемся дома. Я редко бываю здесь после захода солнца, вот и перепутал тропинки.

– Место уединенное, – отозвалась Эмили. – А разбойников здесь нет?

– Нет, мадемуазель, никого здесь нет.

– Чего же тогда вы боитесь, добрый друг? Разве вы суеверны?

– Нет, не суеверен, но, сказать по правде, приятного мало проходить мимо замка в темноте.

– Кто же там живет, что все так боятся? – спросила Эмили.

– Сейчас уже никто, мадемуазель. Маркиз – наш господин и хозяин этих прекрасных лесов – умер, да он давно здесь и не бывал, а присматривающие за замком люди живут в коттедже неподалеку.

Эмили поняла, что замок принадлежал тому самому маркизу де Виллеруа, упоминание о котором так подействовало на отца.

– Да, теперь замок пустует, а когда-то был таким великолепным! – вздохнул Лавуазен.

Эмили спросила, чем вызваны столь печальные перемены, но старик не ответил. Обеспокоенная внезапным страхом спутника и особенно воспоминанием о реакции отца, она повторила вопрос и добавила:

– Но если вы не боитесь обитателей замка и не суеверны, то почему же так опасаетесь даже пройти мимо?

– Наверное, все-таки я немного суеверен, мадемуазель, но если бы вы знали то, что знаю я, думаю, тоже испугались бы. Здесь происходили странные события. Ваш покойный батюшка, судя по всему, был знаком с хозяевами.

– Прошу, поведайте, что здесь случилось, – с чувством обратилась к нему Эмили.

– Увы, мадемуазель! Лучше не спрашивайте. Не в моей власти раскрывать чужие семейные секреты.

Удивленная словами спутника и его тоном, Эмили не осмелилась настаивать. Теперь ее мыслями завладели воспоминания об отце, а вместе с ними в сознании всплыла звучавшая ночью музыка, о которой она упомянула.

– Не только вы ее слышали, – подтвердил Лавуазен. – Я тоже ее слышал. Но музыка звучит так часто, что уже не удивляет.

– Вы, несомненно, уверены, что эта музыка и замок как-то связаны, оттого и боитесь? – уточнила Эмили.

– Возможно, мадемуазель, но с замком связаны и другие весьма странные обстоятельства!

Лавуазен тяжело вздохнул, но деликатность не позволила Эмили уступить любопытству и продолжить расспросы.

Вернувшись в коттедж, она снова начала переживать свою утрату. Оказалось, что отвлечься от тяжких страданий удавалось лишь вдали от дорогого тела. Эмили сразу прошла в комнату, где лежал отец, и поддалась горю.

Наконец Лавуазен настоял на том, чтобы она вернулась в свою спальню. Изнуренная страданиями, Эмили легла в постель и сразу уснула, а утром почувствовала себя намного лучше.

Наконец настал ужасный час погребения. Эмили снова пришла к отцу, чтобы в последний раз заглянуть в дорогое лицо. Проявляя уважение к ее горю и не желая мешать проявлению скорби, Лавуазен терпеливо ждал внизу до тех пор, пока его не охватило дурное предчувствие. Тогда хозяин, преодолев деликатность, осторожно постучался в дверь, но ответа не дождался и внимательно прислушался. Из комнаты не доносилось ни звука: ни всхлипа, ни горестного восклицания. Встревоженный, Лавуазен открыл дверь и обнаружил Эмили лежащей без чувств поперек кровати, рядом с которой стоял гроб.

На его крик подоспела помощь; безутешную девушку перенесли в спальню и привели в сознание. Тем временем хозяин распорядился закрыть гроб и убедил Эмили больше не подходить к усопшему, да она и сама поняла, что необходимо поберечь силы для предстоящей траурной церемонии.

Сен-Обер оставил особое распоряжение, чтобы его похоронили в церкви монастыря Сен-Клер, в северном приделе, рядом с древней гробницей герцогов Виллеруа, и точно указал место, где желает упокоиться.

Настоятель согласился исполнить его просьбу, и печальная процессия направилась в монастырь, где у ворот ее встретил священник в сопровождении братии.

Каждый, кто слышал торжественные звуки заупокойного гимна и мощный аккорд органа при внесении тела в церковь, видел неуверенную поступь и напускное спокойствие Эмили, не смог сдержать рыданий. Сама же она, не проронив ни слезинки, с прикрытым тонкой темной вуалью лицом медленно шла во главе траурной процессии вслед за аббатисой. За ней тянулась вереница монахинь, чьи печальные голоса смягчали суровую гармонию заупокойной мессы.

Как только процессия приблизилась к могиле, музыка стихла. Эмили полностью опустила вуаль. В коротких паузах между песнопениями отчетливо слышались ее рыдания.

Святой отец начал читать молитву. Эмили сдерживала чувства до тех пор, пока гроб не опустили в могилу и не послышался стук земли о крышку. В этот миг она вздрогнула, со стоном покачнулась и едва не упала. Стоявшая рядом монахиня подхватила ее под руку. Впрочем, вскоре Эмили услышала возвышенные и трогательные слова: «Тело его погребено с миром, а душа возвращается к тому, кто ее дал», – горе смягчилось светлыми слезами.

Из церкви аббатиса отвела Эмили в свои покои и там подарила все утешение, которое способны дать религия и искреннее сочувствие. Эмили упорно сопротивлялась горю, но аббатиса, внимательно на нее посмотрев, приказала приготовить для нее постель и отправила отдыхать, не забыв взять обещание погостить несколько дней в монастыре. Возвращаться в коттедж, где все напоминало об утрате, было выше ее сил. К тому же теперь, когда заботиться стало не о ком, Эмили почувствовала, что не способна вообще куда-нибудь идти.

Тем временем аббатиса и монахини с их добротой и заботливым вниманием старались всячески ее утешить и поддержать, хотя организм оказался слишком ослаблен, чтобы быстро вернуться в норму. Несколько недель Эмили провела в монастыре во власти вялотекущей лихорадки, не находя сил вернуться домой. Ей не хотелось покидать место захоронения отца, и даже возникала мысль, что было бы хорошо умереть здесь и упокоиться рядом с ним.

Эмили отправила письма мадам Шерон и старой экономке Терезе, где сообщила о печальном событии и описала собственную ситуацию. Тетушка прислала ответ, полный скорее банального выражения сочувствия, чем проявления истинного горя. Мадам Шерон пообещала отправить в Лангедок служанку, чтобы на обратном пути в Ла-Валле та составила Эмили компанию. Сама она не могла совершить столь долгое путешествие, так как была занята приемом гостей.

Хоть Эмили и предпочитала родной дом Тулузе, бессердечие тетушки, отсылавшей ее туда, где не осталось ни одной родной души, способной утешить и защитить, ощутила остро. Такое поведение казалось тем более предосудительным, что в завещании Сен-Обер поручил мадам Шерон опеку над осиротевшей дочерью.

Появление служанки мадам Шерон освободило доброго Лавуазена от необходимости сопровождать Эмили. Сама же она, испытывая глубокую благодарность за внимание к отцу и к себе, обрадовалась возможности избавить доброго друга от продолжительного и трудного в его возрасте испытания.

Во время жизни в монастыре умиротворение и святость этого места, царившая за его стенами красота, доброта аббатисы и дружеское внимание монахинь не раз побуждали ее покинуть опустевший после утраты близких мир и посвятить себя служению Богу. Свойственная Эмили сентиментальная задумчивость окрасила монашеское уединение в романтические тона, почти скрыв от ее внимания эгоистичность такого спокойствия, но по мере того как креп ее дух, уступая место лишь на время исчезнувшему образу, привлекательность монастырской жизни начала меркнуть, возвращались надежда, душевный покой и сердечная привязанность. Вдали слабо мерцали картины счастья. Понимая их призрачность, Эмили тем не менее не находила решимости раз и навсегда отвернуться от них. Именно воспоминание о Валанкуре – его вкусе, таланте, красоте – побудило Эмили вернуться в мир. Возвышенное величие пейзажей, сопровождавших их знакомство, пробуждало ее фантазию и незаметно придавало шевалье новый интерес, наделяя его романтическими чертами. Сыграли свою роль и многочисленные восторженные отзывы отца. Но хоть взгляды и манеры молодого человека красноречиво выражали его восхищение, он ни разу даже не намекнул на свои чувства. А надежда увидеть Валанкура оставалась настолько далекой и нереальной, что Эмили едва ее сознавала.

Здоровье Эмили окончательно поправилось лишь через несколько дней после приезда служанки. Теперь можно было отправляться в Ла-Валле. Вечером накануне отъезда Эмили пошла попрощаться с Лавуазеном и его семьей и поблагодарить за доброту и заботу. Старик сидел на скамейке возле двери между дочерью и зятем, который, только что вернувшись с работы, играл на инструменте, по звуку напоминавшем гобой. Возле старика стояла фляга с вином, а на небольшом столе перед ним лежали фрукты и хлеб. Стол окружали внуки – красивые розовощекие дети, с аппетитом поглощавшие нехитрую снедь. На краю небольшой лужайки, под деревьями, отдыхали коровы и овцы. Теплые лучи закатного солнца пробивались сквозь лес, золотили пейзаж и освещали далекие башни замка. Прежде чем выйти из тени, Эмили помедлила, желая запечатлеть в памяти картину семейного счастья: здоровье и довольство Лавуазена; материнскую нежность во взгляде и манерах Агнес; спокойную уверенность ее мужа; отраженное в улыбках детей невинное удовольствие. Эмили снова посмотрела на почтенного старика, вспомнила отца и, испугавшись бурного наплыва чувств, поспешно вышла из укрытия. Прощание прошло горячо: казалось, старик полюбил ее как родную дочь и не сдерживал слез. Эмили тоже расплакалась. Зайти в дом она не захотела, опасаясь тяжелых воспоминаний.

И все же самое болезненное переживание было впереди: перед отъездом она решила навестить могилу отца, а чтобы не привлекать к себе внимания, дождалась, пока все обитательницы монастыря – кроме одной, которая пообещала принести ключ от церкви, – лягут спать. Когда монастырский колокол пробил полночь, в комнату Эмили пришла монахиня с ключом от внутреннего хода, и по узкой винтовой лестнице они вместе спустились в церковь.

Сестра предложила проводить ее до могилы, заметив:

– Тоскливо идти туда одной в поздний час.

Эмили не захотела, чтобы кто-то был свидетелем ее горя, и, поблагодарив за предложение, отказалась. Тогда сестра отперла дверь и передала ей лампу, предупредив:

– Не забудьте, что в том приделе, по которому вам предстоит пройти, только что выкопали могилу. Держите лампу как можно ниже, чтобы не споткнуться.

Взяв лампу, Эмили еще раз ее поблагодарила и вошла в церковь, но, охваченная внезапным страхом, остановилась и вернулась к подножию лестницы. Сверху доносились шаги монахини, над спиральными перилами еще развевалась ее черная накидка, и Эмили собралась было окликнуть ее, попросить вернуться, но пока собиралась с мыслями, монахиня исчезла. Тогда, устыдившись страха, Эмили вернулась в церковь. В приделе оказалось очень холодно. В другое время глубокая тишина и едва освещенные луной высокие готические своды вызвали бы суеверный ужас, но сейчас все ее внимание сосредоточилось на скорби. Эмили не слышала слабых отзвуков собственных шагов, а свежую могилу заметила, лишь оказавшись на самом ее краю. Накануне вечером здесь похоронили одного из братьев: сидя в сумерках в своей комнате, Эмили слышала вдалеке заупокойные песнопения. В памяти возникли обстоятельства смерти отца, а когда голоса зазвучали громче и соединились c жалобными звуками органа, вернулись тяжкие видения и заставили поспешить к могиле, но внезапно в дальней части придела промелькнула чья-то тень. Эмили остановилась и прислушалась. В церкви стояла полная тишина, она решила, что поддалась обманчивой игре воображения, и пошла дальше. Сен-Обер был похоронен у подножия величественного памятника Виллеруа, под простой мраморной плитой, где было выбито его имя, а также указаны даты рождения и смерти. Эмили оставалась возле могилы до тех пор, пока призывавший к заутрене колокол не вывел ее из глубокой задумчивости и не напомнил о необходимости вернуться. Только тогда, уронив прощальную слезу, она удалилась.

Вернувшись в комнату, Эмили легла в постель и сразу уснула глубоким живительным сном, которого давно не знала, а проснувшись, впервые после кончины отца почувствовала себя спокойной и собранной.

Скорбь вернулась, едва настал момент отъезда из монастыря, Память об усопшем и доброта живых привязали ее к этому месту, а священная могила родного человека вызывала нежность, которую мы обычно испытываем к родному дому. На прощание аббатиса заверила Эмили в искренней симпатии и пригласила возвратиться в любой момент, если обстоятельства вдруг сложатся неблагоприятно. Многие монахини также выразили искреннее сожаление по поводу ее отъезда и пожелали счастья, и Эмили не смогла сдержать слез.

Только через несколько миль дороги окружающий пейзаж на миг пробудил ее от глубокой меланхолии, но лишь для того, чтобы напомнить, что совсем недавно она любовалась красотами природы вместе с отцом. Так, в грусти и унынии, прошел день. Ночь Эмили провела в городке на окраине Лангедока, а следующим утром оказалась в Гаскони.

К вечеру показались долины Ла-Валле. Взору открылись хорошо знакомые картины, а вместе с ними вернулись и воспоминания, пробудившие нежную печаль. Глядя сквозь слезы на подчеркнутое закатным светом дикое величие Пиренеев, Эмили вспоминала, как отец разделял с ней восторг созерцания. Внезапно открылся вид, который Сен-Обер встречал с особым восхищением, и вновь нахлынуло отчаяние. «Вот те же самые утесы, те же самые сосновые леса, которые совсем недавно так радовали его благородную душу! А вон там, у подножия горы, среди кедров, приютилась хижина, которую отец попросил запомнить и зарисовать! Ах, разве можно поверить, что больше я никогда его не увижу?»

По мере приближения к дому грустные воспоминания возникали все чаще. Наконец среди великолепного, близкого сердцу Сен-Обера ландшафта показался родной замок. Эмили вытерла слезы и приготовилась спокойно встретить минуту возвращения домой, где ее некому было встретить.

«Да, – подумала она, – самое время вспомнить все, чему учил отец. Как часто он призывал сопротивляться даже истинному горю! Как часто мы вместе восхищались величием ума, способного одновременно страдать и рассуждать! Ах, отец! Если вы смотрите с небес на свою дочь, то порадуетесь, увидев, что она старается следовать вашим мудрым советам».

За поворотом дороги замок предстал во всей красе: с позолоченными солнечным светом трубами и башнями, возвышавшимися из-за высоких дубов, густая листва которых скрывала нижнюю часть здания. Эмили печально вздохнула и подумала, любуясь длинными вечерними тенями. «Этот час он особенно любил! Какой глубокий покой! Какой прелестный вид! Прелестный и безмятежный, как в былые времена!»

Она снова справилась с острым приступом горя, но лишь до того момента, когда услышала веселую мелодию пляски, часто звучавшую во время их с отцом счастливых прогулок по берегу Гаронны. Силы ее оставили, и она проплакала до тех пор, пока экипаж не остановился возле ворот, ведущих на территорию замка. Из дома вышла старая экономка. Опередив ее, навстречу любимой хозяйке с радостным лаем бросился Маншон.

– Дорогая мадемуазель! – проговорила Тереза и замолчала с таким видом, словно хотела утешить плачущую Эмили.

Некоторое время пес продолжал прыгать вокруг, а потом с коротким тявканьем побежал к экипажу.

– Ах, мадемуазель! Мой бедный господин! – продолжила Тереза, которой были неведомы понятия о деликатности. – Маншон побежал его искать.

Эмили разрыдалась и посмотрела в сторону экипажа. Пес запрыгнул внутрь, но тут же вернулся и, опустив нос к земле, принялся бегать вокруг лошадей.

– Не плачьте, мадемуазель, – взмолилась Тереза. – У меня сердце разрывается.

Маншон подбежал к хозяйке, потом бросился к экипажу и снова вернулся, теперь уже жалобно скуля.

– Бедняга! – сочувственно обратилась к нему Тереза. – Потерял господина и плачешь! – Она посмотрела на Эмили: – Пойдемте, дорогая мадемуазель. Постарайтесь успокоиться. Чем мне вас угостить?

Эмили взяла старую служанку за руку и попыталась совладать с горем, расспрашивая ее о здоровье. Она не спешила ступить на ведущую к дому аллею: никто не ждал ее, чтобы встретить нежным поцелуем. Сердце уже не трепетало в радостном нетерпении, а, напротив, в страхе готовилось увидеть хорошо знакомые, напоминавшие о прежнем счастье вещи. Эмили медленно подошла к двери, остановилась, шагнула вперед и помедлила в нерешительности. Каким молчаливым, каким одиноким, каким заброшенным показался замок! Со страхом и трепетом она заставила себя войти в холл, торопливо, не глядя по сторонам, пересекла пространство и открыла дверь в комнату, которую привыкла считать своей. В вечернем полумраке все здесь выглядело торжественным: не только кресла и столы, но и каждая знакомая со счастливых времен мелочь обращалась к сердцу. Сама того не замечая, Эмили присела у выходившего в сад западного окна, где отец так любил сидеть вместе с ней, глядя, как солнце покидает небесный простор и прячется за рощу.

Дав волю слезам, она постаралась упокоиться и даже нашла в себе силы поговорить с пришедшей экономкой.

– Я приготовила вам новую постель, мадемуазель, – сообщила Тереза, поставив на стол поднос с кофе. – Подумала, что она понравится вам больше, чем прежняя. Но разве могла я представить, что вы вернетесь одна? Эта новость разбила мне сердце. Кто бы мог подумать, что бедный господин уехал навсегда?

Эмили закрыла лицо платком и махнула рукой.

– Попробуйте кофе, – предложила Тереза. – Успокойтесь, дорогая мадемуазель. Все мы умрем, а дорогой господин отправился на небеса.

Эмили отняла платок от лица и, подняв на экономку полные слез глаза, дрожащим, но спокойным голосом принялась расспрашивать о пенсионерах покойного отца.

– Да уж! – отозвалась Тереза, наливая кофе и подавая госпоже чашку. – Все, кто мог, каждый день приходили и спрашивали о вас и месье. – Она поведала, что некоторые крестьяне, которых путешественники оставили в добром здравии, умерли, а те, кто болел, выздоровели.

– Смотрите, мадемуазель, – указала за окно экономка, – вон по саду идет старая Мари. Последние три года она выглядит так, как будто со дня на день умрет, а все еще жива. Увидела экипаж и поняла, что вы приехали.

Эмили не нашла сил для разговора с бедной женщиной и попросила Терезу передать той, что слишком плохо себя чувствует и не может выйти.

Некоторое время Эмили сидела, погрузившись в печаль. Каждый предмет вызывал горестные воспоминания: любимые растения, за которыми отец учил ее ухаживать; созданные по его вкусу и совету небольшие рисунки и акварели, украшавшие комнату; выбранные им книги, которые они читали вместе; ее музыкальные инструменты, которые отец любил слушать, – все вокруг говорило о нем и обостряло боль утраты. Наконец Эмили очнулась от меланхолических размышлений и, собравшись с силами, заставила себя пройти по пустующим комнатам. Она знала, что чем дольше будет это откладывать, тем труднее ей будет справиться со страхом.

Пройдя через оранжерею, она боязливо открыла дверь в библиотеку. Вечерний сумрак и тень густых деревьев за окнами придали особую торжественность комнате, где все напоминало об отце. Вот кресло, где он так любил сидеть. Эмили вздрогнула, зримо представив его присутствие, но тут же обуздала разыгравшееся воображение, хотя и не смогла подавить благоговейный страх, медленно подошла к креслу и присела. Рядом, на столе, лежала оставленная Сен-Обером открытая книга. Сразу вспомнилось, что вечером накануне отъезда отец читал вслух отрывки из произведения любимого автора. Эмили посмотрела на раскрытые страницы и заплакала. Книга представлялась ей священной и бесценной; ни за какие сокровища она не передвинула бы ее и не перевернула открытую страницу. Она продолжала сидеть в кресле, не решаясь встать и уйти, хотя сгущающийся мрак и глубокая тишина усиливали болезненный трепет. Мысли обратились к душам усопших; вспомнился знаменательный разговор отца с Лавуазеном в поздний час накануне смерти.

Погрузившись в размышления, Эмили внезапно увидела, как дверь медленно приоткрылась, и тут же услышала в дальнем конце комнаты странный шелест. Показалось, что в темноте что-то промелькнуло. При теперешнем тревожном состоянии духа, когда воображение отзывалось на малейшее впечатление, ее обуял суеверный страх. Некоторое время Эмили сидела в холодном оцепенении, пока разум не возобладал, а вместе с ним возник вопрос: «Чего я боюсь? Если души дорогих людей вернутся, то только с любовью».

Воцарившаяся тишина заставила ее устыдиться недавних страхов. Эмили решила, что стала жертвой собственного воображения или испугалась одного из тех необъяснимых звуков, которые часто раздаются в старых домах. Однако шорох повторился, а потом что-то двинулось к ней и в следующий миг оказалось совсем близко, в кресле. Эмили вскрикнула, но тут же поняла, что это милый Маншон сидит рядом и ласково лижет ее руку.

Поняв, что сегодня она вряд ли в состоянии осмотреть остальные комнаты, Эмили вышла в сад, а оттуда направилась к террасе, обращенной на реку. Солнце уже скрылось, но на западе, из-за склоненных ветвей миндаля, на темном пространстве неба сохранилось шафранное сияние. Бесшумно промчалась летучая мышь; издалека донеслась неуверенная соловьиная трель.

Эмили вспомнились стихотворные строки, которые отец однажды прочитал на этом самом месте, и сейчас она повторила их с грустным наслаждением:

Бесшумен, полон тайн летучей мыши круг,

Что, словно ветер, в воздухе парит.

В лесу, в пещере трепетно царит

И путника пугает вздохом вдруг.

Послушный Меланхолии совету,

Он думает, что слышит камня глас.

Иль верит, что судьбы печальный час

Ждет от него прощального привета.

Летит ночной зверек; густой туман

В молчанье погружает все вокруг.

Скрип, шорох иль случайный стук —

Лишь мысли необузданной обман.

Так горе тонет в волнах сожаленья,

Теряют остроту печальные виденья.

Эмили пошла дальше и остановилась возле любимого платана отца, под которым они с матушкой часто сидели и беседовали о будущем. Сен-Обер не раз говорил, что с радостью думает о встрече с супругой в ином, лучшем мире. Охваченная воспоминаниями, Эмили вернулась на террасу, в задумчивости облокотилась на балюстраду и заметила пляшущих на берегу реки крестьян. В вечернем свете Гаронна невозмутимо несла свои благодатные воды. Как разительно отличалась их жизнь от одинокого, унылого существования Эмили! Эти люди оставались такими же жизнерадостными и беспечными, как в то время, когда сама она тоже была счастливой, когда отец с удовольствием слушал их удалую музыку. С минуту посмотрев на беззаботную компанию и не в силах вынести воспоминаний, Эмили отвернулась. Но увы! Куда посмотреть, чтобы не найти новых поводов для горя?

Подходя к дому, она встретила Терезу.

– Дорогая мадемуазель, – взволнованно заговорила экономка, – вот уже полчаса я повсюду вас ищу. Даже испугалась, не случилось ли чего дурного. Зачем бродить так поздно? Скорее идите домой. Только подумайте, что сказал бы мой бедный господин, если бы увидел, как вы одна бродите в темноте? После смерти госпожи он горевал так же глубоко, и все-таки редко можно было застать его в слезах.

– Пожалуйста, Тереза, прекрати, – попросила Эмили, пытаясь положить конец этим добродушным, но крайне неуместным рассуждениям.

Однако красноречие экономки не поддавалось увещеванию:

– А когда вы горевали, он объяснял, что это неправильно, потому что госпожа счастлива на небесах. А раз счастлива она, значит, счастлив и он тоже. Не зря говорят, что молитвы бедных возносятся к небесам.

Эмили молча вошла в дом, и Тереза проводила молодую госпожу в гостиную, где уже накрыла ужин на одну персону. Эмили не сразу поняла, что оказалась не в своей комнате, однако подавила желание уйти и спокойно села к столу. На противоположной стене висела шляпа отца. При взгляде на нее Эмили едва не стало плохо. Тереза, заметив ее реакцию, хотела было убрать шляпу, но Эмили покачал головой:

– Нет, пусть останется. Я пойду к себе.

– Но, мадемуазель, ужин готов.

– Я не могу ничего есть. Лучше поднимусь в свою комнату и лягу спать. Завтра почувствую себя лучше.

– Так нельзя! – воскликнула экономка. – Дорогая госпожа, непременно надо поужинать. Я приготовила прекрасного фазана. Старый месье Барро прислал птицу сегодня утром. Вчера я его встретила и сказала, что вы возвращаетесь. Никого печальная новость не огорчила так, как его!

– Правда? – переспросила Эмили, ощутив, как сочувствие постороннего человека наполняет сердце теплом.

Наконец, немного успокоившись, она ушла к себе.

Глава 9

Ни голос музыки, ни дивные цветы,

Ни живописи яркое виденье

Не смогут подарить восторги красоты,

Что ветра свежего приносит дуновенье.

Спокойный дождь, таинственный туман

Холмам даруют влажную усладу,

А с запада последний отсвет дан,

Прохладный вечер нам сулит отраду.

Мейсон У. О меланхолии. К другу

Вскоре после возвращения в Ла-Валле Эмили получила письмо от мадам Шерон. После банальных выражений сочувствия, утешений и советов та приглашала племянницу в Тулузу и добавляла, что, поскольку покойный брат поручил ей воспитание дочери, она считает себя обязанной следить за ее поведением. Сама же Эмили хотела одного: оставаться дома, в родных стенах, напоминавших о прежнем счастье в окружении ушедших родителей, там, где ничто не мешало сколько угодно плакать и каждую минуту представлять милые образы, – но ничуть не меньше стремилась избежать недовольства мадам Шерон.

Хотя преданность отцу не допускала сомнений в правоте Сен-Обера поручить судьбу дочери заботам сестры как единственной родственницы, Эмили прекрасно понимала, что этот шаг поставил ее счастье в зависимость от прихотей тетушки. В ответном письме она просила позволения на некоторое время остаться дома, в Ла-Валле, и ссылалась на крайний упадок сил, душевное истощение, потребность в тишине и покое. Она знала, что в доме тетушки не найдет ни того ни другого, поскольку благодаря унаследованному от мужа крупному состоянию мадам Шерон вела чрезвычайно рассеянную жизнь. Отправив письмо, Эмили немного успокоилась.

В первые же дни после возвращения ее навестил месье Барро – бывший друг отца, теперь искренне его оплакивавший.

– Моему горю нет предела, – сказал он, – так как не найти на свете человека, хоть в чем-то равного Сен-Оберу! Если бы я увидел ему подобного в так называемом светском обществе, то никогда бы не уехал в глушь.

Восхищение месье Барро вызвало глубокую благодарность Эмили. Она впервые почувствовала облегчение, беседуя о родителях с человеком, которого глубоко почитала как за доброту сердца, так и за деликатность.

Несколько недель прошло в тихом уединении, и постепенно острота горя стала притупляться, сменяясь привычной меланхолией. Эмили уже могла обращаться к книгам, которые прежде читала с отцом; сидеть в его кресле в библиотеке; любоваться посаженными им цветами; прикасаться к струнам того инструмента, на котором играл он, а порой даже исполнять его любимые произведения.

Эмили поняла, что праздность растлевает ум, и постаралась ни часа не проводить без работы. Именно сейчас она в полной мере осознала ценность данного отцом воспитания: развивая творческие способности дочери, Сен-Обер обеспечил ей спасение от безделья и скуки без обращения к легкомысленным развлечениям и предоставил богатый выбор занятий в стороне от светского общества. Положительные стороны воспитания не ограничивались эгоистичными преимуществами: сердце Эмили постоянно обращалось ко всему, что происходило вокруг, стараясь если не избавить людей от несчастий, то по крайней мере облегчить их участь сочувствием, поддержкой и благожелательностью.

Мадам Шерон не ответила на письмо племянницы, и Эмили начала надеяться, что ей позволят на некоторое время остаться дома, в уединении. Ум и нервы уже настолько укрепились, что она не боялась возвращаться туда, где когда-то испытала особенное счастье. Главным среди подобных мест оставалась рыбацкая хижина. Чтобы полнее погрузиться в нежные и грустные воспоминания, Эмили взяла лютню с намерением исполнить те произведения, которые особенно любили слушать родители, и отправилась туда одна, тихим вечером – в час, особенно располагающий к печали и фантазиям.

В последний раз Эмили приходила сюда вместе с месье и мадам Сен-Обер за несколько дней до фатальной болезни матушки. Теперь же, едва войдя в лес, она так живо вспомнила счастливое время, что решимость на миг отступила: Эмили прислонилась к дереву и несколько минут проплакала. Ведущая к дому неширокая тропинка заросла травой, а заботливо посеянные Сен-Обером цветы почти утонули в сорняках: чертополох, наперстянка и крапива заняли все пространство. Эмили то и дело останавливалась, чтобы посмотреть на милый сердцу пейзаж – сейчас молчаливый и одинокий, – а подойдя к хижине, дрожащей рукой открыла дверь и вздохнула:

– Ах, все осталось таким, каким было в последний раз, когда я ушла отсюда с теми, кто больше не вернется!

Она подошла к выходившему на речку окну и, облокотившись на подоконник, погрузилась в меланхоличные раздумья. Забытая лютня без дела лежала рядом: печальные вздохи ветра в кронах сосен, мягкий шепот в ветвях склонившихся над водой ив сейчас говорили ее сердцу больше, чем музыка. Увлеченная размышлениями, Эмили не заметила, как сгустился мрак, а последний луч солнца дрогнул в вершинах деревьев. Наверное, она не скоро вернулась бы к действительности, если бы внезапно не услышала шаги и не осознала, что совсем не защищена. В следующий момент дверь открылась, и на пороге показался человек, а увидев Эмили, принялся извиняться за вторжение. Его голос показался ей знакомым, и страх сразу уступил место иному чувству: не различая в темноте черт его лица, Эмили сразу узнала молодого человека.

Тот повторил извинения, а услышав ответ, быстро подошел к ней и воскликнул:

– Боже милостивый! Неужели? Нет, я не ошибаюсь. Мадемуазель Сен-Обер, это вы?

– Я, – просто ответила Эмили, увидев воодушевленное больше обычного лицо Валанкура. Сразу нахлынули болезненные воспоминания, а попытка совладать со своими чувствами лишь усилила волнение.

Валанкур осведомился о ее здоровье и выразил надежду, что путешествие принесло пользу месье Сен-Оберу, но, увидев поток безудержных слез, понял печальную правду. Он усадил Эмили, сам сел рядом, бережно взял ее за руку и не отпускал до тех пор, пока она рыдала от горя и жалости к себе.

– Я чувствую, насколько ничтожны все попытки утешения, – наконец проговорил Валанкур. – Могу только разделить ваши страданья, так как источник ваших слез не вызывает сомнений. Ах, если бы я мог ошибиться!

Спустя некоторое время Эмили поднялась и предложила покинуть это грустное место. Видя, как она слаба, Валанкур все-таки не осмелился ее удерживать, а подал руку и вывел из хижины. Они в молчании прошли через лес: Валанкур хотел узнать подробности смерти месье Сен-Обера, но боялся спросить, а Эмили не находила сил для беседы. Прошло немало времени, прежде чем она смогла заговорить об отце и кратко рассказала о его последних часах. Валанкур слушал с глубоким вниманием, а узнав, что Сен-Обер скончался в дороге и Эмили осталась среди чужих людей, импульсивно сжал ее руку и воскликнул:

– Ах, почему же меня там не было!

Почувствовав, что воспоминания утомили спутницу, Валанкур незаметно сменил тему и заговорил о себе. Так, Эмили узнала, что после расставания он некоторое время путешествовал по побережью Средиземного моря, а потом через Лангедок вернулся в родную Гасконь, где обычно жил.

Закончив свой небольшой рассказ, Валанкур погрузился в молчание, и спутница не спешила его нарушить. Так они дошли до ворот замка. Валанкур остановился, сказал, что на следующий день собирается вернуться в Эстувьер, и попросил разрешения зайти утром, чтобы проститься. Понимая, что невозможно отказать ему в обычной вежливости, Эмили ответила, что будет дома.

Вечер прошел в грустных размышлениях обо всем, что произошло после того, как их с Валанкуром пути разошлись, а смерть отца предстала так живо и ярко, как будто случилась только вчера. Вспомнилась его настойчивая просьба уничтожить хранящиеся в тайнике бумаги. Очнувшись от летаргии горя, Эмили осознала, что до сих пор не выполнила поручение, и твердо решила завтра же исправить оплошность.

Глава 10

Возможно ли, что странные заветы

Развеются бесследно, словно облака,

Не породив сомнений и вопросов?

Шекспир У. Макбет

Следующим утром Эмили распорядилась затопить камин в комнате отца и сразу после завтрака отправилась туда с намерением сжечь таинственные бумаги. Заперев дверь, она вошла в маленькую смежную комнатку и в страхе остановилась, трепеща и не решаясь отодвинуть половицу. В углу стоял стол, а рядом с ним кресло, в котором отец сидел накануне отъезда, с глубоким чувством просматривая те самые бумаги, которые ей предстояло уничтожить.

Уединенная жизнь последнего времени отразилась на ее восприятии окружающего мира, а горестные воспоминания и раздумья породили болезненную игру воображения. Жаль, что обычно здравый рассудок сейчас, пусть на миг, уступил место суеверию, а точнее, взрывам обостренной фантазии, опасно напоминавшим временное безумие. После возвращения Эмили домой помутнение рассудка у нее случалось нередко, особенно когда она в сумерках бродила по замку и вздрагивала от каждого шороха или тени, на которые не обратила бы внимания в прежние радостные дни. Именно тревожным состоянием нервов и рассудка можно объяснить то, что, снова взглянув в темный угол, Эмили увидела сидящего в кресле отца.

Несколько секунд она стояла, не в силах пошевелиться, затем поспешно вышла из комнаты, но вскоре опомнилась и, осудив себя за трусость в столь важном деле, опять открыла дверь в смежную комнату. Следуя подробным указаниям отца, она действительно нашла возле окна нужную половицу, нажала на линию, и доска опустилась. Под ней оказалась связка бумаг, а также несколько разрозненных листов и упомянутый кошелек с луидорами. Дрожащими руками Эмили достала содержимое тайника, вернула половицу на место и хотела уже подняться, но тут снова увидела фигуру отца уже за столом. Эта иллюзия (еще один пример разрушительного воздействия одиночества и горя на сознание) лишила ее самообладания. Эмили бросилась прочь, а в своей комнате почти без чувств упала в кресло.

К счастью, вскоре рассудок преодолел болезненный приступ воображения, и она принялась рассеянно листать бумаги, совсем забыв, что отец категорически запретил ей читать документы, а вспомнила об этом, лишь наткнувшись на фразу пугающего смысла. Эмили поспешно отодвинула бумаги, но не смогла стереть из памяти слова, вызвавшие одновременно любопытство и ужас. Эти слова произвели на нее такое сильное впечатление, что Эмили не спешила уничтожать документы, и чем дольше обдумывала это обстоятельство, тем живее разыгрывалось ее воображение. Испытывая острое любопытство и неудержимую потребность проникнуть в жуткую тайну, упоминание о которой она только что прочитала, Эмили начала сожалеть о данном отцу слове. На миг возникло сомнение, правильно ли будет исполнить обещание вопреки острому желанию получить объяснение, но Эмили сразу его отвергла.

«Я дала зарок в точности выполнить все указания, – сказала она себе. – Значит, должна не спорить, а повиноваться. Пока я полна решимости, необходимо немедленно уничтожить искушение, способное лишить меня добродетели и навсегда отравить мне жизнь осознанием неисправимой вины».

Вдохновленная чувством долга, Эмили победила самое сильное искушение в своей жизни и предала бумаги огню. Ее взгляд неотрывно следил за медленно разгоравшимся пламенем, а в сознании неумолимо звучала только что прочитанная фраза, единственная возможность объяснить которую в эти минуты исчезала навсегда.

О кошельке Эмили вспомнила не сразу и решила убрать его в шкаф, как вдруг обнаружила, что там находится что-то еще помимо денег. «Его рука сложила их сюда, – думала она, рассматривая содержимое кошелька. – Рука, теперь превратившаяся в прах». На дне кошелька оказался маленький предмет, завернутый в несколько слоев тонкой бумаги. Развернув его, Эмили обнаружила медальон из слоновой кости с миниатюрным портретом… молодой дамы, тем самым, над которым плакал отец! Вглядевшись в изображение, она увидела незнакомую особу необыкновенной красоты с кротким, печальным и покорным выражением лица.

Сен-Обер не распорядился относительно портрета и даже не упомянул о нем, поэтому Эмили решила его сохранить. Не раз вспоминая тон, которым отец говорил о маркизе Виллеруа, Эмили решила, что это ее изображение. Но что заставило отца хранить эту миниатюру и, более того, плакать над ней так безутешно, как плакал он накануне путешествия?

Эмили долго рассматривала прекрасные черты незнакомки, но так и не смогла открыть секрет ее очарования, не только вызывавшего глубокое восхищение, но и рождавшего чувство жалости. Темно-каштановые волосы свободно обрамляли высокий чистый лоб; нос слегка напоминал орлиный; на губах застыла грустная улыбка; голубые глаза с невероятной кротостью обращались к небесам, в то время как мягкие брови свидетельствовали о нежном и чувственном нраве.

Стук садовой калитки вывел Эмили из задумчивости. Она посмотрела в окно и увидела направлявшегося к дому Валанкура, но, взволнованная находкой, не сразу вернулась к действительности и на некоторое время задержалась в комнате.

Встретив шевалье в гостиной, она поразилась изменениям, произошедшим в его внешности и выражении лица со времени расставания в Руссильоне. Накануне, в сумерках, она этого не заметила, но уныние и вялость его на миг утонули в радостной улыбке, едва Валанкур увидел Эмили.

– Видите, я воспользовался вашим позволением проститься, хотя только вчера имел счастье вас встретить.

Эмили слабо улыбнулась и, ощущая необходимость что-то сказать, спросила, давно ли он в Гаскони.

– Всего несколько дней, – слегка покраснев, ответил Валанкур. – Простившись с новыми друзьями, благодаря которым путешествие через Пиренеи превратилось в удовольствие, я отправился в долгий путь.

При этих словах глаза Эмили вновь наполнились слезами. Валанкур заметил оплошность и, чтобы ее отвлечь, заговорил о скромной красоте замка Ла-Валле.

Не зная, как поддержать беседу, Эмили обрадовалась возможности сменить тему. Они вышли на террасу, и Валанкур принялся восхищаться очарованием речного пейзажа и видами противоположного берега Гаронны. Облокотившись на парапет, он посмотрел на быстрое течение и задумчиво произнес:

– Несколько недель назад я побывал у истока этой благородной реки. Тогда еще я не имел счастья вас знать, иначе пожалел бы о вашем отсутствии: эта картина полностью соответствовала вашему изысканному вкусу. Гаронна берет начало высоко в горах, в местах еще более диких и грандиозных, чем те, которые окружали нас по пути в Руссильон.

Он подробно описал, как поток мчится среди скал и ущелий, собирая по пути речки и ручьи со снежных вершин, и по долине Аран продолжает путь на северо-запад до тех пор, пока не выходит в долины Лангедока. Затем, омыв стены Тулузы и снова повернув на северо-запад, уже спокойнее несет свои воды в Бискайский залив, по пути даря живительную влагу садам и пастбищам провинций Гасконь и Гиень.

Разговор зашел о пейзажах Альп, и в голосе Валанкура послышалась трепетная нежность. Порой он рассуждал о них с истинным пылом гения, едва не теряя нить повествования, но продолжая говорить. Эмили, в свою очередь, постоянно думала об отце, вспоминая его наблюдения и видя перед собой его одухотворенное лицо. Долгое молчание собеседницы напомнило Валанкуру, что его рассказы косвенно касаются источника ее горя, и выбрал для разговора другой предмет – правда, не менее тяжелый для собеседницы. Слушая, как он восхищается склонившимся над террасой грандиозным платаном, в тени которого они сидели, Эмили вспомнила, как отдыхала здесь вместе с отцом, также не устававшим выражать восторг, и отозвалась:

– Это дерево дорогой отец особенно любил. Летними вечерами он с удовольствием проводил время под его кроной, в окружении семьи.

Валанкур понял ее чувства и умолк. Если бы Эмили подняла взгляд, то увидела бы в его глазах слезы. Он встал и облокотился на балюстраду, но уже через несколько мгновений вернулся к скамье и снова сел, а потом опять поднялся в очевидном волнении. Эмили же до такой степени расстроилась, что так и не смогла возобновить разговор. Наконец, заметно дрожа, Валанкур занял прежнее место рядом, а после долгой паузы нетвердым голосом произнес:

– И вот это чудесное место я собираюсь покинуть! Покинуть вас – возможно, навсегда! Эти мгновения никогда не вернутся! Позвольте, однако, не оскорбляя глубины вашего горя, выразить восхищение вашей неизменной добротой. О! Да будет мне позволено когда-нибудь назвать мое чувство любовью!

Эмили не смогла ответить. Валанкур поднял глаза, заметил, как изменилось ее лицо, и, решив, что она лишилась чувств, захотел ее поддержать. Это невольное движение вернуло Эмили к реальности. Валанкур, казалось, не заметил растерянности собеседницы, но когда заговорил снова, его голос наполнился нежной любовью.

– Я не стану сейчас навязывать вашему вниманию эту столь важную для меня тему. Лишь упомяну, что наше прощание утратило бы свою горечь, если бы я смог надеяться, что мое признание не помешает мне видеться с вами впредь.

Эмили попыталась преодолеть смятение и заговорить. После столь краткого знакомства она боялась довериться своему сердцу и дать Валанкуру надежду. Хотя во время путешествия молодой человек не раз вызывал ее восхищение благородством и вкусом – качествами, высоко оцененными отцом, этого было недостаточно, чтобы принять важное для будущего счастья решение. И все же мысль о расставании с Валанкуром доставляла ей острую боль, и понимание этого обстоятельства вынуждало ее опасаться пристрастности своего суждения и еще больше сомневаться в возможности довериться голосу сердца. Отец давно знал семью Валанкуров и считал ее безупречной. А о своем материальном положении шевалье тонко намекнул сам, сказав, что в настоящее время может предложить лишь полное обожания сердце. Он молил об отдаленной надежде, и Эмили не решалась ни отказать ему, ни вселить в него уверенность. Наконец она нашла мужество сказать, что польщена добрым отношением каждого, кого высоко ценил ее отец.

– Значит, я удостоился высокой оценки месье Сен-Обера? – дрожащим от волнения голосом спросил Валанкур, но тут же одумался и добавил: – Прошу прощения, я сам не знаю, что говорю. Если бы мог я надеяться, что вы не считаете меня навязчивым, и время от времени справляться о вашем здоровье, то я сейчас удалился бы в относительном спокойствии.

После короткого молчания Эмили ответила:

– Буду с вами откровенна, так как знаю, что вы поймете мою ситуацию и, больше того, сочтете мою искренность доказательством расположения. Хоть я и живу в доме отца, живу я здесь одна. Увы! Рядом больше нет родного человека, чье присутствие оправдало бы ваши визиты. Думаю, нет необходимости напоминать вам о том, насколько мне неприлично принимать у себя гостя.

– Не стану притворяться, что не понимаю этого, – признался Валанкур и печально добавил: – Но что же утешит меня в разочаровании? Я знаю, что огорчаю вас, и немедленно оставил бы тему, если бы мог унести с собой надежду когда-нибудь предстать перед вашей семьей.

Эмили снова смутилась и не нашлась, что ответить, остро ощущая свое полное одиночество. У нее не было ни родственника, ни близкого друга, к кому она могла бы обратиться за поддержкой в нынешней затруднительной ситуации. Единственная способная помочь родственница – мадам Шерон – то ли погрузилась в собственные заботы, то ли так обиделась на нежелание племянницы покинуть Ла-Валле, что даже не ответила на ее письма.

– Ах, понимаю! – воскликнул Валанкур после долгой паузы, во время которой Эмили начинала то одну, то другую фразу, но оставляла их незавершенными. – Я вижу, что надеяться не на что: страхи мои оказались ненапрасными: вы не считаете меня достойным благосклонного внимания. Роковое путешествие! Дни, которые я считал самыми счастливыми в жизни, омрачили все мое дальнейшее существование! Как часто я вспоминал о них с опасением и надеждой, и все же до этого момента ни разу не сожалел об их волшебных последствиях!

Голос его сорвался. Валанкур быстро встал и принялся ходить по террасе. Охватившее его отчаяние не оставило Эмили равнодушной. Симпатия одержала верх над робостью, и когда молодой человек вернулся к скамейке, она ответила с плохо скрываемой нежностью:

– Говоря, что я считаю вас недостойным благосклонности, вы обижаете и меня, и себя. Должна признаться, что благосклонность давно живет в моей душе, и…

Валанкур с нетерпением ждал завершения фразы, но слова замерли на ее губах, а истинные чувства отразились во взгляде, и молодому человеку хватило мига, чтобы перейти от отчаяния к радости и нежности.

– Ах, Эмили! – воскликнул он пылко. – Моя дорогая Эмили! Научите навсегда сохранить этот миг, запечатлеть его как самый священный в жизни!

Он прижал ее руку, холодную и слегка дрожащую, к губам, а подняв глаза, увидел, как возлюбленная бледна. На помощь Эмили пришли слезы, и Валанкур смотрел на нее в тревожном молчании. Спустя несколько мгновений она взяла себя в руки и, грустно улыбнувшись, спросила:

– Сможете ли вы простить мне эту минутную слабость? Боюсь, я еще не окончательно оправилась после недавно перенесенного потрясения.

– Я не готов простить себя, – ответил Валанкур. – Но постараюсь больше не затрагивать волнующей вас темы. – Затем, забыв о своем недавнем решении, снова заговорил о себе: – Вы не представляете, сколько тревожных часов я провел вблизи от вас, когда вы думали, что я далеко, если вообще вспоминали обо мне. Я бродил вокруг замка в ночной тиши, когда никто не мог меня заметить. Было так восхитительно представлять, что вы рядом, и особенно приятно думать, что я охраняю ваш сон. Эти земли знакомы мне. Однажды я проник за ограду и провел один из счастливейших и в то же время самых меланхоличных часов в моей жизни, пока бродил под вашими окнами.

Эмили поинтересовалась, как давно Валанкур появился в этих местах.

– Несколько дней назад. Я хотел воспользоваться приглашением месье Сен-Обера. Не знаю, как это объяснить, но несмотря на то что искренне желал нанести вам визит, я почему-то постоянно откладывал этот момент. Я жил в деревне поблизости и бродил с собаками по прекрасному краю в постоянной надежде встретить вас, но не осмеливаясь явиться в замок.

Увлеченный беседой, Валанкур совсем не замечал течения времени, но наконец спохватился и грустно заключил:

– Мне пора. Но я удаляюсь с надеждой на новую встречу и на разрешение предстать перед вашими родственниками.

– Мои родственники будут рады познакомиться с другом дорогого отца, – дипломатично заверила Эмили.

Валанкур поцеловал ее руку на прощание, но не нашел сил уйти. Эмили сидела молча, опустив глаза, и, глядя на нее, он подумал, что еще не скоро сможет увидеть ее прекрасные черты. В этот миг за платаном послышались торопливые шаги. Обернувшись, Эмили увидела мадам Шерон. Покраснев и задрожав от внезапного наплыва чувств, она немедленно поднялась навстречу тетушке.

– Итак, племянница! – начала та, бросив на Валанкура удивленный вопросительный взгляд. – Как поживаешь? Впрочем, незачем спрашивать. Твой облик красноречиво свидетельствует, что боль утраты давно прошла.

– Значит, мой облик обманчив, мадам, ибо боль утраты никогда не притупится.

– Да-да! Не стану спорить. Я знаю, что ты унаследовала характер отца, но позволь заметить, что с другим характером жизнь бедняги прошла бы более счастливо.

Эмили слушала бестактные рассуждения мадам Шерон со сдержанным неудовольствием. Она не ответила на обвинения, но представила тетушке Валанкура, который с трудом скрыл негодование и вежливо поклонился. Мадам Шерон ответила легким реверансом и высокомерным, оценивающим взглядом. Спустя несколько мгновений молодой человек удалился, хотя и не желал оставлять Эмили в обществе этой особы.

– Кто этот юноша? – осведомилась тетушка тоном, в котором смешались любопытство, недоверие и осуждение. – Полагаю, какой-нибудь праздный поклонник? А я верила, что чувство приличия не позволит тебе принимать молодых людей в нынешнем одиноком положении. Позволь напомнить, что общество замечает подобное поведение и подвергает его строгому осуждению, причем незамедлительно.

Обиженная грубой речью, Эмили хотела возразить, однако мадам Шерон продолжала с напором, явно наслаждаясь новой властью, говорить:

– Необходимо, чтобы за тобой следил кто-то взрослый и разумный. У меня, конечно, много других забот, но поскольку твой бедный отец перед смертью попросил о тебе позаботиться, придется найти время и силы на твое воспитание. Только позволь заметить, что, если ты не будешь безропотно слушаться, я больше не стану беспокоиться о твоем благополучии.

И опять Эмили не решилась перебить мадам Шерон. Горе и уязвленная гордость невинности заставляли ее молчать.

– Я приехала, чтобы забрать тебя с собой в Тулузу. Мне жаль, что твой бедный отец скончался при столь удручающих обстоятельствах, и все же я возьму тебя к себе. Ах, несчастный! Он всегда проявлял больше щедрости, чем предусмотрительности, иначе не оставил бы дочь на милость родственников!

– Надеюсь, он и не сделал этого, – спокойно ответила Эмили. – Да и денежные затруднения возникли не от той благородной щедрости, которая всегда его отличала. Полагаю, дела месье Моттевиля могут уладиться без особого ущерба для клиентов, а я пока с удовольствием осталась бы в Ла-Валле.

– Не сомневаюсь, – с ироничной улыбкой подтвердила мадам Шерон. – И даже соглашусь на это, поскольку вижу, насколько спокойствие и уединение необходимы для восстановления твоего душевного равновесия. А я и не представляла, племянница, что ты способна так искусно лицемерить. Прочитав в письме ваши доводы, чтобы оставаться здесь, я наивно поверила в их искренность и даже не подумала о присутствии такого приятного утешителя, как этот месье Ла-Вал… забыла, как его зовут.

Эмили не выдержала грубых нападок:

– Доводы были вполне искренними, мадам. И теперь больше, чем прежде, я ценю уединение, о котором просила. Если цель вашего визита – оскорблять меня, то я вполне могла бы обойтись без вашего внимания.

– Я вижу, что взяла на себя очень неприятную и неблагодарную миссию, – покраснев, заявила мадам Шерон.

– Уверена, тетушка, – пытаясь сдержать слезы, ответила Эмили, – что дорогой отец не мыслил опеку такой. Я имею счастье думать, что своим поведением неизменно вызывала его одобрение. Тем печальнее сопротивляться распоряжениям сестры такого прекрасного человека. Если вы действительно считаете вашу задачу неприятной, то мне жаль, что она досталась именно вам.

– Что ж, племянница, от красивых слов мало толку. Из уважения к бедному брату я намерена не обращать внимания на твое неприличное поведение.

Эмили попросила объяснить, какое неприличное поведение она имеет в виду.

– Какое! – возмущенно воскликнула мадам Шерон, не думая о том, что ее нескромные подозрения выглядят гораздо неприличнее. – Разумеется, речь идет о встречах с кавалером, незнакомым твоей семье.

Щеки Эмили покрылись слабым румянцем; гордость и тревога боролись в ее душе. Думая, что такая реакция до некоторой степени подтверждает обвинения тетушки, она не могла унизиться еще больше, оправдывая свое совершенно невинное и непреднамеренное поведение. Она просто упомянула об обстоятельствах знакомства Валанкура с отцом, о ранении и о последующем совместном путешествии, а также о случайной встрече вчера вечером. А в заключение добавила, что молодой человек признался в расположении к ней и попросил позволения познакомиться с родственниками.

– И кто же этот искатель приключений? – осведомилась мадам Шерон. – Каковы его притязания?

– Это он должен объяснить сам, однако отец знал его семью и считал ее репутацию безупречной, – ответила Эмили и сообщила кое-какие известные ей сведения.

– Ах, в таком случае, кажется, это младший из братьев! – воскликнула мадам Шерон. – Разумеется, нищий. Замечательно! И что же, всего за несколько дней знакомства мой дорогой брат проникся дружескими чувствами к этому бродяге? До чего же на него похоже! В молодые годы он постоянно поддавался безотчетной симпатии и антипатии, когда никто вокруг не видел повода для проявления таких чувств. Больше того, мне всегда казалось, что люди, которых он не одобрял, на самом деле были намного симпатичнее тех странных личностей, которыми восхищался. Но о вкусах не спорят. На него всегда так влияла внешность нового знакомого! Я же совсем не обращаю внимания на черты лица: по-моему, это просто нелепая восторженность. Разве внешность имеет какое-то отношение к характеру? А что, если достойному человеку досталось несимпатичное лицо?

Последнюю фразу мадам Шерон произнесла с торжествующим видом, словно только что сделала великое открытие, и посчитала этот вопрос раз и навсегда решенным.

Спеша завершить пустой разговор, Эмили поинтересовалась, не желает ли тетушка подкрепиться. Мадам Шерон с готовностью направилась в замок, однако не оставила тему, которую обсуждала с самодовольством и строгостью к племяннице.

– Я с сожалением замечаю, – проговорила она в ответ на какое-то замечание Эмили относительно физиономики, – что ты унаследовала многие предрассудки отца, в том числе и расположение к людям исключительно из-за их внешней привлекательности. Полагаю, после столь краткого знакомства ты считаешь, что пылко влюблена в этого молодого человека. Тем более что ваше знакомство случилось при таких романтических обстоятельствах!

С трудом сдержав слезы, Эмили возразила:

– Когда мое поведение будет заслуживать строгого осуждения, у вас появится возможность высказаться. А до тех пор из чувства справедливости, не говоря уже о семейной привязанности, прошу вас воздержаться. Я никогда намеренно вас не оскорбляла, и теперь, после смерти родителей, только от вас могу ждать доброты, так не заставляйте же меня еще больше сожалеть об утрате отца и матери.

С трудом произнеся последние слова, Эмили бурно разрыдалась. Вспомнились деликатность и мягкость родителей, проведенные дома счастливые дни, по сравнению с которыми грубость и бесчувствие мадам Шерон показались особенно горькими и довели едва ли не до отчаяния.

Больше оскорбленная прозвучавшим в словах Эмили упреком, чем тронутая ее горем, мадам Шерон не произнесла ни слова, чтобы облегчить печаль. Несмотря на очевидное нежелание принять племянницу, она все-таки стремилась к ее обществу. Главной ее страстью неизменно оставалась власть. Она знала, что лишь выиграет, поселив в своем доме осиротевшую беззащитную родственницу, на которой можно безнаказанно вымещать любые прихоти и капризы.

Войдя в замок, тетушка распорядилась, чтобы Эмили собрала вещи для поездки в Тулузу, поскольку захотела немедленно отправиться в путь, но племянница принялась ее уговаривать подождать хотя бы до следующего дня и, наконец, тетушка согласилась.

День прошел в мелких придирках со стороны мадам Шерон и грустном ожидании безрадостного будущего. Вечером, как только тетушка удалилась в отведенную ей спальню, она обошла весь дом, чтобы проститься с каждой дорогой сердцу мелочью, зная, что надолго покидает его ради чуждого, неведомого мира. То и дело возникало предчувствие, что в Ла-Валле она больше никогда не вернется. Эмили надолго задержалась в кабинете отца: выбирала его любимые книги, чтобы увезти с собой, со слезами смахивала с обложек пыль и, сидя в его любимом кресле, предавалась размышлениям до тех пор, пока Тереза не открыла дверь, по привычке перед сном обходя комнаты и проверяя, все ли в порядке. Увидев молодую госпожу, она испуганно вздрогнула, но та пригласила ее войти и попросила содержать замок в полной готовности к ее возвращению.

– Как жаль, что вы уезжаете, мадемуазель! – воскликнула экономка. – Уверена, что здесь вам было бы лучше, чем там, куда вы направляетесь.

На это замечание Эмили не ответила. Тереза, тем временем, продолжала искренне выражать свою печалью. Утешение доставляла лишь глубокая привязанность старой служанки.

Отправив Терезу отдыхать, Эмили продолжила прощальную прогулку по комнатам замка. В спальне отца задержалась, но испытала грустные, а вовсе не тяжелые чувства, и, наконец, вернулась к себе. Посмотрев в окно, она увидела слабо освещенный луной сад и испытала такое острое желание проститься с любимыми уголками, что решила выйти на улицу. Накинув легкую шаль, в которой обычно гуляла, она бесшумно вышла из дома и поспешила к дальней роще, чтобы напоследок в одиночестве вдохнуть воздух свободы. Глубокий покой, наполнившие воздух ароматы, величие далекого горизонта и чистого синего купола постепенно утешили и возвысили душу до утонченного умиротворения, способного показать, насколько мелочны и несущественны неприятности, еще недавно ее огорчавшие. Эмили совсем забыла о мадам Шерон с ее мерзким поведением и обратилась мыслями к наполнявшим небесную глубину бесчисленным мирам, которые скрыты от человеческих глаз и недоступны полету человеческой фантазии. Ее воображение проникло в бесконечное пространство и подступило к Великой Первопричине всего сущего, но при этом всюду и постоянно присутствовал образ отца. Эта мысль принесла утешение, поскольку в абсолютной уверенности чистой и святой веры Эмили знала, что поручила его Богу. Она прошла через рощу к террасе, по пути не раз останавливаясь, когда знакомые картины пробуждали боль утраты или рассудок напоминал о предстоящем изгнании.

Луна уже высоко поднялась над деревьями, тронула кроны серебряными лучами и пронизала светом густую листву, в то время как внизу быстрые воды Гаронны подернулись легкой дымкой. Эмили долго любовалась игрой света и прислушивалась к мирному бормотанию реки и шепоту ветра.

«Как свежо дыхание этих рощ! – подумала она. – Как прекрасен пейзаж! Часто, очень часто я буду вспоминать его вдали от дома! Увы! Сколько всего случится, прежде чем я снова увижу родной край? О, мирные, счастливые картины детских восторгов и навсегда утраченной родительской нежности! Почему я должна вас покинуть? В вашей тиши я обрела бы спокойствие и душевное равновесие. Счастливые часы детства! Я вынуждена оставить даже последние напоминания о вас! Не остается ничего, что могло бы воскресить мои детские впечатления!»

Вытерев слезы и посмотрев в небо, Эмили вернулась мыслями к возвышенной теме: душой овладела прежняя божественная благодать, вселила надежду, уверенность и преданность воле Господа, чьи деяния наполнили разум восторгом.

Эмили долго любовалась старинным платаном, а потом присела на ту самую скамейку, где так часто проводила время с родителями и где всего лишь несколько часов назад беседовала с Валанкуром. При воспоминании о нем в душе родились нежность и волнение. Эмили вспомнила, как молодой человек признался, что по ночам часто бродил вокруг ее дома, а порой даже осмеливался проникнуть в сад. Может быть, он и сейчас где-то неподалеку? Страх встретить шевалье, особенно после его признания, и навлечь на себя гнев тетушки, если та узнает о позднем свидании, заставил немедленно встать и направиться к замку. В тревоге Эмили то и дело останавливалась, всматриваясь в темноту. К счастью, ей удалось дойти до дома, никого не встретив. Под миндальными деревьями она помедлила, чтобы бросить на сад прощальный взгляд. Внезапно ей показалось, что из рощи вышел человек и медленно направился по освещенной луной аллее. Расстояние и неверный свет не позволили с уверенностью определить, была ли это реальность или плод ее фантазии. Некоторое время она продолжала смотреть в ту сторону, пока в полной тишине не услышала чьи-то шаги поблизости. Не тратя ни секунды на раздумья, она поспешила в замок и бегом поднялась в свою комнату, но прежде чем закрыть окно, посмотрела в сад: там кто-то был – теперь уже под миндальными деревьями, откуда она только что ушла. В волнении Эмили легла в постель и, вопреки обстоятельствам, сразу крепко уснула.

Глава 11

Прости навек, край детства золотой,

Где я не знал забот, не ведал грусти долгой.

Где лица веселы, беседы ход свободной

Мысль пробуждал, даруя слог простой.

Все искренне, все безыскусно было!

Песнь менестреля

Рано утром ко входу в замок подъехал экипаж, чтобы отвезти мадам Шерон и Эмили в Тулузу. Когда племянница вошла в столовую, тетушка уже завтракала. Эмили не скрывала грусти и разочарования, а мадам, чье самолюбие страдало при виде дурного настроения племянницы, осуждала ее, что вовсе не способствовало радости и веселью. С огромной неохотой мадам Шерон позволила Эмили взять с собой Маншона – любимого спаниеля Сен-Обера. Спеша уехать, тетушка приказала подать экипаж и направилась к входной двери, Эмили в последний раз заглянула в библиотеку, окинула взглядом сад и пошла следом за тетушкой.

– Да поможет вам Господь, мадемуазель! – напутствовала любимую госпожу старая Тереза.

В ответ Эмили пожала ей руку и натянуто улыбнулась.

У ворот собрались несколько подопечных отца: каждый хотел попрощаться. Отдав им почти все деньги, Эмили села в карету, откинулась на спинку сиденья и дала волю грусти. Поговорить с крестьянами не удалось, так как мадам Шерон не позволила кучеру остановиться. Через некоторое время на повороте дороги, среди высоких деревьев опять показался замок: Гаронна вилась среди зеленых склонов и густых рощ, то теряясь в виноградниках, то снова появляясь на далеких пастбищах. Громоздящиеся на юге вершины Пиренеев дарили богатые воспоминания о недавнем путешествии, но вместо восхищения рождали в душе лишь грусть и сожаление. Вид замка и его живописных окрестностей переполнил сознание печальными размышлениями. Эмили не могла поддерживать разговор с мадам Шерон на какие-то банальные темы, так что поездка продолжалась в глубоком молчании.

Тем временем Валанкур вернулся в Эстувьер, ни на миг не оставляя мыслей об Эмили: порой он мечтал о будущем счастье, но чаще с ужасом представлял, какой активный отпор получит от родственников возлюбленной. Валанкур был младшим сыном старинной гасконской семьи. Родители умерли, когда он был еще маленьким, так что заботы об обучении мальчика и охране небольшой доли его наследства легли на плечи брата – графа Дюварне, который был старше его почти на двадцать лет. Валанкур получил самое достойное образование, проявив пылкость духа и величие ума – качества, позволившие ему достичь особых успехов в сферах, в те времена почитавшихся героическими. Из-за неизбежных расходов на обучение и без того небольшое состояние сократилась, однако месье Валанкур-старший не сомневался, что таланты и знания брата успешно восполнят скудость наследства. Он лелеял надежду на успешную военную карьеру – в то время едва ли не единственную стезю, на которую джентльмен мог ступить, не опасаясь запятнать доброе имя. Так Валанкур оказался в армии. Брат плохо понимал высокие качества его ума и характер одаренности. Уже в детские годы мальчик проявлял страсть ко всему великому и доброму как в духовной, так и в материальной сфере. Так же пылко он выражал нетерпимость к низким, подлым деяниям, чем порой навлекал гнев учителя, считавшего, что так проявляется несдержанность нрава. Разглагольствуя о добродетелях умеренности и мягкости, наставник забывал о том действенном сострадании, которое ученик проявлял по отношению к страждущим.

Взяв отпуск в полку, Валанкур отправился в путешествие по Пиренеям, где встретил Эмили и ее отца, но после смерти Сен-Обера ему предстояло заново знакомиться с родственниками возлюбленной, от которых трудно было ожидать одобрения: даже с учетом денег Эмили его состояние хоть и могло бы обеспечить достойную жизнь, но все равно не удовлетворило бы ни их тщеславие, ни честолюбие. Валанкур и сам обладал значительной долей честолюбия: видел блестящие перспективы военной карьеры и верил, что, женившись на Эмили, на первых порах сможет довольствоваться скромным достатком. Сейчас мысли молодого человека полностью сосредоточились на знакомстве с ее семьей, о которой ему ничего не было известно; он даже не знал, что возлюбленная поспешно покинула Ла-Валле, оставив его в полной неизвестности.

Между тем путешественницы продолжали путь в Тулузу. Эмили пыталась казаться веселой, однако снова и снова погружалась в грустное молчание. Мадам Шерон относила ее меланхолию исключительно на счет расставания с поклонником, а горе от потери отца считала наигранным и даже позволяла себе насмехаться над тем, что столь глубокое переживание продолжается после общепринятого срока траура.

Наконец прибытие в Тулузу прервало поток ее упреков. Эмили не была здесь много лет и плохо помнила дом тетушки, а потому немало удивилась показной роскоши убранства, – тем более что она резко контрастировала со скромной элегантностью родного гнезда. Вслед за мадам Шерон она прошла по просторному холлу, где хозяйку встретили лакеи в богатых ливреях, и оказалась в гостиной, обставленной скорее роскошно, чем со вкусом. Пожаловавшись на усталость, тетушка приказала немедленно подать ужин и заявила, расположившись на просторной оттоманке:

– Как я рада вернуться домой и увидеть вокруг собственных слуг! Ненавижу путешествия, хотя и надо бы их любить, ведь чем дольше отсутствие, тем приятнее возвращение. Почему ты молчишь, дитя? Что беспокоит тебя сейчас?

Эмили думала о родном доме и болезненно воспринимала высокомерие и тщеславие тетушки, но сдержала слезы и скрыла сердечную боль за улыбкой.

«Неужели это родная сестра отца?» – подумала она в недоумении, но тут же постаралась смягчить неприятное впечатление и по возможности умилостивить тетушку. Старания не прошли даром: Эмили внимательно выслушала рассказ мадам Шерон о ее великолепном замке, о многочисленных гостях и веселых праздниках; также тетушка поведала о том, чего ожидает от племянницы, чья скромность ею воспринималась как гордость и невежество – качества, достойные порицания. Тетушка не понимала людей, которые боятся довериться собственным силам и, обладая здравым умом, верят, что любой другой человек судит еще более критично, поэтому боятся осуждения и ищут убежища во мраке молчания. Эмили часто краснела, когда видела в обществе восхищение наглыми манерами и слышала аплодисменты в адрес блестящего ничтожества: это вовсе не поощряло ее к подражанию, а, напротив, склоняло к сдержанности и осторожности.

Мадам Шерон воспринимала скромность племянницы едва ли не с презрением и пыталась сломать ее многочисленными упреками.

Ужин прервал как самодовольные рассуждения хозяйки, так и болезненные впечатления гостьи. Трапеза состояла из множества блюд и сопровождалась большим количеством слуг. Затем мадам Шерон удалилась в свои покои, а одна из горничных проводила Эмили в отведенную ей комнату. Поднявшись по парадной лестнице и пройдя по нескольким галереям, они оказались на черной лестнице, ведущей в короткий коридор в дальней части замка. Здесь служанка открыла одну из дверей и показала мадемуазель ее спальню. Наконец-то оставшись в одиночестве, Эмили вновь дала волю слезам.

Те, кто по собственному опыту знает, как привязывается сердце даже к неодушевленным предметам, как неохотно с ними расстается, как радостно, словно добрых друзей, встречает их после разлуки, поймут печальное одиночество Эмили, вырванной из родного дома и брошенной в обстановку, чуждую не только своей новизной. Единственным родным существом и другом оказался верный Маншон: пес устроился рядом и принялся лизать ей руку.

– Ах, милый Маншон! – сквозь слезы воскликнула Эмили. – Только ты один меня любишь!

Через некоторое время мысли ее обратились к отцовским напутствиям. Вспомнилось, как часто он осуждал то, что называл бесполезным горем, как часто подчеркивал необходимость выдержки и терпения, убеждая, что сила духа укрепляется стараниями побороть горе до тех пор, пока окончательно не победит скорбь. Эти воспоминания осушили ее слезы, постепенно успокоили и внушили твердое намерение следовать мудрым советам отца.

Глава 12

Дух нам дает копье и щит,

Чтобы изгнать безумство

И отвергнуть страсти!

Коллинз У.

Замок мадам Шерон стоял неподалеку от Тулузы, в окружении большого сада, куда, проснувшись рано утром, Эмили еще до завтрака отправилась на прогулку. С расположенной на возвышенности террасы открывался вид на просторы Лангедока. Далеко на юге в дымке возвышались дикие скалы Пиренеев, и воображение сразу нарисовало расположенные у подножия зеленые пастбища Гаскони. Сердце было обращено в сторону родного дома: туда, где остался Валанкур, где когда-то жил отец; Эмили представляла знакомые картины во всей их романтической красоте и мысленно рисовала пейзажи, которые оставались вне поля зрения, если не считать цепи горных вершин. Не замечая ничего вокруг, не ощущая течения времени, Эмили стояла на самом краю террасы и смотрела вдаль, пока служанка не пригласила ее к завтраку. Мысли вернулись к реальности: прямым дорожкам, квадратным клумбам и искусно устроенным фонтанам, совершенно непохожим на небрежную прелесть и естественную красоту парка в Ла-Валле, куда так рвалась душа.

– Где ты бродила так рано? – строго осведомилась мадам Шерон, едва племянница вошла в столовую. – Я не одобряю эти уединенные прогулки.

Эмили ответила, что не нарушила пределов сада, и с удивлением услышала, что подобная вольность запрещена.

– Я не позволяю тебе выходить в ранний час одной, – заявила тетушка. – Мой сад настолько обширен, что молодая особа, способная в Ла-Валле назначать свидания при луне, не заслуживает доверия.

Чрезвычайно удивленная и обиженная недоверием, Эмили едва нашла мужество, чтобы попросить объяснений, однако тетушка категорически отказалась продолжить разговор, хотя суровым видом и отрывистыми замечаниями дала понять, что знает кое-какие предосудительные подробности поведения племянницы. Вопреки абсолютной невиновности, Эмили залилась краской, задрожала и смущенно сникла под грозным взглядом мадам Шерон. Та тоже покраснела, только вовсе не от стыда или гнева, а от осознания собственного торжества. Полагая, что тетушка узнала о ее прощальной прогулке по саду накануне отъезда из Ла-Валле, Эмили попыталась объясниться, но мадам Шерон лишь презрительно улыбнулась, не принимая никаких оправданий, и вскоре закрыла тему, заключив:

– Я никогда не верю словам, а о людях сужу только по их поступкам. Так что посмотрим на твое поведение в будущем.

Эмили была удивлена, но не столько сдержанностью и таинственным молчанием тетушки, сколько выдвинутым обвинением, и пришла к выводу, что ночью по саду ходил Валанкур и мадам Шерон его заметила. Оставив одну болезненную тему, тетушка переключилась на другую, не менее тяжелую, и заговорила о судьбе находившегося в руках месье Моттевиля состояния Сен-Обера. С показной жалостью подчеркивая выпавшие на долю Эмили несчастья, она попыталась не только внушить племяннице чувство благодарной покорности, но и жестоко унизить зависимостью как перед госпожой и хозяйкой, так и перед слугами.

Затем тетушка сообщила, что вечером ждет к обеду большое число гостей, и повторила наставления относительно поведения в обществе, а также напомнила о необходимости неуклонно следовать ее советам. Осмотрев гардероб Эмили, она потребовала, чтобы племянница оделась к обеду мило и со вкусом, после чего снисходительно показала замок, обращая особое внимание на красоту и элегантность залов и покоев. Утомившись, мадам Шерон удалилась в свою уборную, а Эмили вернулась к себе, чтобы распаковать книги и в оставшиеся до обеда часы отвлечься чтением.

Когда пришло время, Эмили спустилась в гостиную, так и не сумев преодолеть робость. Напротив, ей стало еще страшнее от осознания, что тетушка строго наблюдает за каждым ее шагом и каждым поворотом головы. Траурное платье, бледность прекрасного лица, скромность элегантных манер вызвали особый интерес многих гостей, в том числе уже знакомых по вечеру в доме месье Кеснеля синьоров Монтони и Кавиньи, которые беседовали с хозяйкой дома на правах давних знакомых, а та принимала их с особым предпочтением.

Синьор Монтони держался высокомерно, осознавая силу своего характера и талантов, которым окружающие невольно подчинялись. Живость восприятия всего происходящего поразительным образом отражалась на его лице, выражение которого постоянно менялось. Этим вечером на нем не раз можно было прочитать триумф искусного лицемерия над искренними устремлениями. Несмотря на длинное узкое лицо, Монтони считался красивым – очевидно, благодаря внутренней силе и энергии, отражавшейся в его чертах. Эмили ощутила восхищение, но не то, которое ведет к пиетету: ее восхищение граничило с необъяснимым страхом.

Кавиньи держался так же весело и развязно, как в прошлый раз. Постоянно находясь возле мадам Шерон, он тем не менее неоднократно пользовался возможностью побеседовать с Эмили, начав с банальных любезностей и постепенно перейдя к нежным намекам, которые она тут же с неприязнью заметила. Хоть и отвечала Эмили кратко и сдержанно, очарование ее манер поощряло Кавиньи к продолжению беседы. К счастью, вскоре синьора отвлекла одна из разговорчивых молодых дам. Эта обладавшая типично французским кокетством особа считала, что разбирается буквально во всех вопросах, поскольку, никогда не выходя за границы собственного невежества, была уверена, что ей уже нечему учиться. Неизменно привлекая всеобщее внимание, одних она развлекала, у других вызывала неприязнь, но вскоре все о ней легко забывали.

День прошел без заметных событий. Слегка отвлекшись на новые знакомства, Эмили с радостью вернулась к ставшим привычными и необходимыми воспоминаниям.

Две недели миновало в бесконечных приемах и компаниях. Сопровождая мадам Шерон во всех визитах, Эмили иногда испытывала интерес, но чаще скучала. Порой ее поражали таланты и знания, проявленные некоторыми людьми в беседах, но вскоре оказывалось, что эти таланты главным образом не больше, чем притворство, а знания ограничены необходимостью поддерживать созданный образ. Однако больше всего вводила ее в заблуждение видимость всеобщего веселья и добродушия. Сначала Эмили думала, что это настроение происходит от постоянного довольства и благополучия, но наблюдая за наименее искусными из притворщиков, поняла, что царившее в обществе неумеренное, лихорадочное возбуждение основано частично на безразличии к страданиям других, а частично на желании продемонстрировать собственную успешность.

Самые приятные часы Эмили проводила в беседке на террасе, куда уходила всякий раз, когда удавалось избежать наблюдения тетушки. Любуясь далекими горами, мечтая о Валанкуре и любимых пейзажах Гаскони, она играла на лютне знакомые с детства мелодичные песни родной провинции.

Однажды вечером, избежав обязанности сопровождать тетушку на очередной светский прием, Эмили удалилась в беседку с книгой и лютней. После знойного дня свежесть и прохлада особенно радовали, а из выходивших на запад окон открывался великолепный вид заходящего солнца. Последние лучи золотили вершины Пиренеев и придавали скалам розовый оттенок, еще долго сохранявшийся после того, как пейзаж погружался в сумеречную мглу. С сердечной грустью Эмили тронула струны. Задумчивая атмосфера вечернего часа, окружающая красота, Гаронна, несущая свои воды в Ла-Валле, на которую она часто смотрела, думая о доме, – все вокруг располагало к трепетному восторгу. Мысли Эмили обратились к Валанкуру, о котором после приезда в Тулузу она ничего не слышала. Только сейчас, оказавшись вдали и в полной неизвестности, она поняла, насколько глубоко образ шевалье проник в ее сердце. До знакомства с Валанкуром Эмили ни разу не встречала человека, столь близкого ей по уму и вкусам. Хотя мадам Шерон часто и подолгу рассуждала об искусстве лицемерия и о том, что привлекавшие племянницу изящество и оригинальность мысли лишь хитрая уловка, Эмили не сомневалась в их истинности. И все же в душу закралась тень сомнения и тревоги: она поняла, что нет ничего более болезненного, чем неуверенность в достоинствах любимого человека, – неуверенность, которой она не испытала бы, если бы не сомневалась в правоте собственных суждений.

Из задумчивости Эмили вывел стук копыт, и на дороге, проходившей под окнами беседки, показался всадник, поразительно похожий на Валанкура. Опасаясь быть замеченной, Эмили отошла в сторону, но всадник проехал, не поворачивая головы. Вернувшись к окну, Эмили в сумерках различила, что он направляется в сторону Тулузы. Это событие настолько ее взволновало, что она утратила интерес к красотам природы и вернулась в замок.

Мадам Шерон – то ли потерпев поражение от более удачливой соперницы, то ли проиграв в карты, то ли посетив прием более пышный, чем устраивала сама, – приехала из гостей еще более раздраженной, чем обычно, и Эмили обрадовалась, когда ей было позволено уединиться в своей комнате.

Следующим утром мадам Шерон призвала племянницу к себе и с нескрываемым возмущением протянула ей письмо.

– Тебе знаком этот почерк? – осведомилась она сурово и взглянула так, словно стремилась проникнуть в самое сердце.

Эмили ответила, что видит почерк впервые.

– Не пытайся меня обмануть! – воскликнула тетушка. – Немедленно скажи правду. Я настаиваю!

Эмили молча направилась к двери, однако мадам Шерон не позволила ей уйти.

– Значит, ты виновна, – заключила она. – И этот почерк тебе знаком!

– Если прежде вы в этом сомневались, – спокойно ответила Эмили, – то зачем обвиняли меня во лжи?

Мадам Шерон даже не смутилась, зато племянница, спустя миг услышав имя Валанкур, залилась краской, но вовсе не от осознания собственной вины: даже если когда-то она и видела почерк молодого человека, сейчас все равно не узнала.

– Отрицать бесполезно, – продолжала мадам Шерон. – Я вижу, что письмо тебе не чуждо, и уверена, что оно далеко не первое, полученное в моем доме, но без моего ведома.

Потрясенная безрассудством этого обвинения, Эмили сразу забыла, что гордость предписывает молчание, и попыталась оправдаться, однако мадам Шерон не захотела ничего слушать и понимать.

– Не могу поверить, что молодой человек осмелился бы мне написать, если бы ты его не подучила, и сейчас я должна…

– Позвольте напомнить вам, – робко заметила Эмили, – некоторые подробности нашей беседы в Ла-Валле. Тогда я честно сказала, что не запретила месье Валанкуру обращаться к моим родственникам.

– Не смей меня перебивать! – потребовала тетушка. – Я хотела сказать, что… что… я не помню, что хотела сказать. Но почему же ты не запретила ему?

Эмили молчала.

– Почему разрешила написать это письмо? Никому не известный юноша, совершенно чужой в этих краях, какой-то бродяга и авантюрист в поисках состояния! Вот только в последнем он ошибся.

– Его семья была знакома отцу, – скромно возразила Эмили, словно не услышав последнюю фразу.

– О, это вовсе не рекомендация! – ответила тетушка. – Брат так странно относился к людям. Всегда судил о характере по внешности и постоянно ошибался.

– Но только что вы обвинили меня именно таким образом, – возразила Эмили, обидевшись на неуважительное замечание об отце.

– Я позвала тебя, – покраснев, продолжила тетушка, – чтобы сказать, что не потерплю в доме ни писем, ни визитов твоих поклонников. Этот месье Ла Валантен – кажется, его так зовут – позволяет себе просить разрешения засвидетельствовать свое почтение! Что ж, я отправлю ему достойный ответ. А тебе говорю первый и последний раз: если не желаешь подчиниться моим требованиям и моему образу жизни, я откажусь от опеки, сниму с себя ответственность и отправлю тебя в монастырь.

– Дорогая мадам, – оскорбленная грубым подозрением, со слезами возразила Эмили, – чем я заслужила эти жестокие упреки?

Больше она не смогла ничего произнести и так испугалась поступить неправильно, что в этот момент тетушка могла бы добиться от нее обещания навсегда отвергнуть Валанкура. Ослабленная страхом, Эмили уже не могла воспринимать молодого человека так же, как прежде. Она боялась собственных неверных суждений, а не злобной предвзятости мадам Шерон, и даже опасалась, что во время встречи с Валанкуром в Ла-Валле держалась без должной скромности. Эмили знала, что не заслуживает столь грубых нападок, но ее душевное спокойствие нарушали тысячи неведомых тетушке сомнений. Стремясь избежать любых ошибок и подчиниться любым требованиям, Эмили выразила готовность к послушанию. Правда, мадам Шерон не поверила в искренность обещания: сочла его следствием страха или притворства, – и потребовала:

– Дай слово, что без моего разрешения не станешь ни встречаться с этим юношей, ни писать ему.

– Дорогая тетушка, неужели вы полагаете, что я сделаю нечто подобное без вашего ведома?

– Я не знаю, что полагать. Поведение молодых дам непредсказуемо. Им невозможно доверять, так как они редко проявляют достаточную осмотрительность, чтобы стремиться к уважению общества.

– Тетушка, моя главная цель – заслужить собственное уважение. Отец учил меня ценить его, потому что был уверен: если я смогу уважать себя, то уважение общества не заставит себя ждать.

– Мой брат был хорошим человеком, – заметила мадам Шерон, – только вот жизнь знал плохо. Лично я всегда испытывала уважение к себе, и все же…

Она не договорила, хотя могла бы добавить, что общество далеко не всегда проявляло к ней должное уважение.

– Итак! – сменила она тему. – Ты до сих пор не дала обещания, которого я жду.

Эмили с готовностью покорилась и, получив позволение уйти, отправилась в сад. Прогулявшись по дорожкам и немного успокоившись, она пришла в любимую беседку и села возле одного из окон, выходивших на балкон. Тишина и уединение позволили собраться с мыслями и оценить, правильно ли она поступала в прошлом. Она постаралась вспомнить подробности разговора с Валанкуром и, не обнаружив ничего способного встревожить ее уязвимую гордость, утвердилась в самоуважении, столь необходимом для ее душевного мира. Душа наконец-то обрела покой: Валанкур предстал таким же умным, добрым и обходительным, как прежде, в то время как мадам Шерон не проявила ни одного из этих качеств. В то же время воспоминание о возлюбленном вызвало множество болезненных переживаний: Эмили не могла примириться с мыслью о разлуке с ним. Мадам Шерон открыто заявила о том, что не допустит никакого общения, и все же, вопреки всем трудностям и препятствиям, восторг и надежда не покинули ее душу. Эмили решила, что никакие соображения впредь не ввергнут ее в искушение тайной переписки, а если ей доведется встретиться с Валанкуром снова, вступит с ним в скромную, сдержанную беседу. Повторив слова «если доведется встретиться снова», она вздрогнула так, как будто никогда прежде не рассматривала такую возможность. Глаза тут же наполнились слезами, но она быстро осушила их, так как совсем рядом послышались чьи-то шаги, а в следующую минуту дверь беседки открылась, и, обернувшись, Эмили увидела Валанкура.

Радость, изумление и дурное предчувствие нахлынули на нее мгновенно и едва не лишили чувств. Румянец сменился бледностью, но тут же вернулся, еще ярче прежнего. Пару мгновений Эмили не могла ни говорить, ни даже подняться со стула. Радость на лице Валанкура мгновенно пропала, стоило ему подойти ближе и увидеть ее испуг. Взволнованным голосом он осведомился о ее здоровье. Когда первый шок от удивления прошел, Эмили ответила со сдержанной улыбкой, хотя буря чувств все еще бушевала в ее сердце: радость от встречи с Валанкуром боролась с ужасом перед недовольством тетушки – неизбежным, если та узнает о встрече. После короткого смущенного разговора Эмили вывела возлюбленного в сад и спросила, видел ли он мадам Шерон.

– Нет, – ответил Валанкур, – еще не видел: мне сказали, что она занята. Узнав, что вы в саду, я сразу отправился сюда. – Он на миг умолк, а потом, справившись с волнением, добавил: – Могу ли я отважиться сообщить вам о цели своего визита, не вызвав вашего неудовольствия?

Эмили не знала, что ответить, но вскоре растерянность ее сменилась страхом: подняв глаза, она увидела мадам Шерон, которая шла по аллее. Постепенно осознание собственной невиновности одержало верх и даже позволило казаться спокойной. Вместо того чтобы свернуть на боковую тропинку, Эмили отважно пошла навстречу грозной силе. Мадам Шерон окинула молодых людей подозрительным взглядом, полным высокомерия и раздражения, явно считая встречу шевалье с племянницей неслучайной. Представив Валанкура, Эмили разволновалась настолько, что не смогла остаться и ушла в замок, где со страхом ожидала окончания беседы. Она не знала, как объяснить появление Валанкура раньше, чем он получил ответ на свое письмо с просьбой о визите, поскольку не имела понятия об одном пустяковом обстоятельстве, сделавшем это обращение бесполезным даже в случае положительного ответа. В нетерпеливом порыве Валанкур забыл указать в письме свой адрес, что сделало ответ мадам Шерон невозможным, а когда вспомнил об этой оплошности, то не столько расстроился, сколько обрадовался возможности явиться прежде, чем получит отказ.

Мадам Шерон долго беседовала с шевалье, а в замок вернулась хмурой и недовольной, хотя и не до такой степени, как ожидала Эмили.

– Наконец-то я избавилась от этого молодого человека, – заявила тетушка. – Надеюсь, он больше никогда не посетит мой дом с подобными визитами. Он уверял, что ваша встреча не была назначена заранее.

– Дорогая мадам, надеюсь, вы не задали ему этот вопрос? – в чрезвычайном возбуждении воскликнула Эмили.

– Разумеется, задала. Неужели ты считаешь меня настолько неразумной, чтобы не выяснить столь значительную подробность?

– Боже милостивый! – вздохнула Эмили. – Что же он обо мне подумает, если вы высказали подозрение в моем предосудительном поведении!

– Совершенно неважно, что он подумает, так как я положила конец вашему роману, – высокомерно заявила тетушка. – Наверняка мое благоразумное поведение и деликатность произвели на него должное впечатление. Я дала ему понять, что шутить не намерена, а также обладаю достаточными возможностями, чтобы не допустить в своем доме тайных встреч и переписки.

Эмили часто слышала в устах тетушки слово «деликатность», но всегда недоумевала, – а сейчас больше обычного – о какой деликатности может идти речь, если мадам вела себя совершенно беспардонно.

– Брат крайне неосмотрительно поручил мне опеку над тобой, – продолжала мадам Шерон. – Я намерена устроить твое будущее, но если еще хоть раз увижу этого настойчивого месье Валанкура, то немедленно отправлю тебя в монастырь. Так что не забывай о последствиях. Этот юноша настолько дерзок, что сообщил мне – да-да, не постеснялся! – что обладает весьма незначительным состоянием, а потому полностью зависит от старшего брата и выбранной профессии. Если он желал произвести благоприятное впечатление, то мог хотя бы скрыть свою нищету. Неужели он считает возможным, что я выдам племянницу замуж за такого, как он?

Эмили вытерла слезы. Конечно, честное признание Валанкура омрачило ее надежды, но зато искренность доставила радость, заглушившую все остальные чувства. В свои юные годы Эмили уже поняла, что здравый смысл и благородная прямота не всегда побеждают в борьбе с безрассудством и мелочной хитростью, поэтому даже в этот сложный момент ее чистое сердце позволило с гордостью принять поражение добродетели.

Тем временем мадам Шерон старалась закрепить триумф:

– Он также имел наглость заявить, что не примет отказа ни от кого, кроме тебя самой. Впрочем, в этом отношении я не оставила сомнений: пусть знает, что вполне достаточно моего мнения. И хочу еще раз повторить: если ты попытаешься каким-то образом встретиться с ним без моего ведома и позволения, то немедленно покинешь мой дом.

– Как плохо вы меня знаете, тетушка, если считаете необходимым напоминать об этом! – воскликнула Эмили, с трудом сдерживаясь.

Мадам Шерон отправилась к себе, чтобы переодеться к вечернему выезду. Эмили с радостью осталась бы дома, но побоялась просить об этом, чтобы не навлечь подозрения в неблаговидном мотиве. Поднявшись в свою комнату, она сразу утратила те немногие силы, которые поддерживали ее в противостоянии с тетушкой. Сейчас казалось важным лишь одно: Валанкуру, чье достоинство проявлялось так ярко и убедительно, навсегда запрещено не только появляться в замке, но и присылать письма. Все отведенное для туалета время Эмили горько проплакала, но потом быстро оделась и спустилась в гостиную. Жаль только, что покрасневшие глаза выдали ее и навлекли новые упреки мадам Шерон.

Усилия казаться веселой оправдались в доме мадам Клэрваль – пожилой вдовы, недавно поселившейся в Тулузе в поместье покойного мужа. Много лет она прожила в Париже, где, обладая беспечным нравом, вращалась в блестящем обществе, а переехав в Тулузу, сразу прославилась самыми пышными приемами в округе.

Великолепие соперницы вызвало у мадам Шерон не только зависть, но и мелочное тщеславие: не в силах сравниться с ней в богатстве, она стремилась попасть в круг ее близких друзей. Ради этого тетушка оказывала мадам Клэрваль чрезмерное внимание, с подчеркнутой готовностью принимала все ее приглашения и всячески создавала впечатление тесной дружбы.

В развлечения сегодняшнего вечера входили ужин и бал-маскарад. Гости танцевали в большом саду, элегантно освещавшемся многочисленными фонарями. Вычурные наряды дам (многие из гостей сидели на траве, беседовали, наблюдали за котильонами, угощались закусками и время от времени небрежно перебирая струны гитар); галантные манеры джентльменов; изящные танцы; расположившиеся вокруг старинного вяза музыканты с лютней, гобоем и тамбурином; лесной пейзаж вокруг – все это создавало неповторимую, характерную атмосферу французского праздника. Эмили наблюдала за весельем с меланхолическим удовольствием. Каково же было ее изумление, когда в одной из групп гостей она неожиданно увидела Валанкура, танцевавшего с молодой красивой особой. Эмили поспешила отвернуться и попыталась увлечь тетушку в сторону, однако та любезничала с синьором Кавиньи и не желала отвлекаться. Внезапно ослабев, Эмили опустилась на траву под деревом, где уже сидели несколько человек. Один из них заметил ее необычную бледность, спросил, не больна ли она, и предложил принести стакан воды. Поблагодарив, Эмили отказалась. Опасение, что Валанкур догадается о ее чувствах, заставило взять себя в руки, и вскоре она уже выглядела вполне спокойной. Мадам Шерон по-прежнему беседовала с синьором Кавиньи, в то время как граф Бовилер обратился к Эмили с каким-то замечанием относительно окружающего пейзажа. Она что-то буркнула в ответ, так как все мысли ее были об оказавшемся в опасной близости Валанкуре. И все же какое-то замечание графа относительно танца вынудило ее посмотреть в сторону той пары, и в этот же миг ее взгляд натолкнулся на взгляд шевалье. Эмили так побледнела, что едва не упала в обморок, но успела заметить, как изменилось выражение лица молодого человека. Хотелось немедленно уйти, и лишь осознание, что столь импульсивное поведение выдаст ее глубокий интерес, остановило. Эмили постаралась вникнуть в слова графа Бовилера и постепенно успокоилась. Спустя некоторое время граф заговорил о даме Валанкура, и если бы не смотрел на танцующих, непременно заметил бы особый интерес своей собеседницы.

– Особа, что танцует с этим молодым кавалером, считается одной из первых красавиц Тулузы. При этом она еще и очень богата. Надеюсь, для жизни она выберет партнера получше, чем выбрала для танца. Бедняга только и делает, что ошибается и путает фигуры. Странно, что с такой внешностью и статью он до сих пор не научился танцевать.

Эмили, с трепетом ловившая каждое слово, попыталась сменить тему и спросила, как зовут незнакомку; но, прежде чем граф успел ответить, музыка смолкла. Заметив, что Валанкур направляется к ней, Эмили подошла к тетушке и шепотом попросила:

– Пожалуйста, давайте уйдем: здесь шевалье Валанкур.

Тетушка сразу повернулась, чтобы перейти в другое место, однако молодой человек успел приблизиться, почтительно поклонился мадам Шерон и с особым вниманием приветствовал Эмили, которая, вопреки попыткам казаться равнодушной, выглядела излишне сдержанной. Присутствие тетушки не позволило шевалье остаться, так что с подчеркнуто печальным видом он пошел дальше. Из задумчивости Эмили вывел все тот же граф Бовилер:

– Прошу прощения, мадемуазель, за непреднамеренную бестактность. Столь свободно критикуя неопытность шевалье в танцах, я не предполагал, что вы с ним знакомы.

Эмили покраснела и улыбнулась, а мадам Шерон избавила ее от необходимости ответа, заметив:

– Если вы имеете в виду того молодого человека, который только что прошел мимо, то ни я, ни мадемуазель Сен-Обер с ним не знакомы.

– О, так это же шевалье Валанкур, – небрежно вставил Кавиньи.

– Вы его знаете? – уточнила мадам Шерон.

– Знаю, но лично не знаком, – ответил синьор.

– А значит, не сможете угадать, почему я называю его дерзким: он осмелился восхищаться моей племянницей!

– Если каждый, кто восхищен красотой и обаянием мадемуазель Сен-Обер, заслуживает обвинения в дерзости, то боюсь, что здесь слишком много дерзких джентльменов, причем охотно признаюсь, что тоже отношусь к их числу.

– Ах, синьор! – с жеманной улыбкой воскликнула мадам Шерон. – Во Франции вы научились искусству изящных комплиментов, но льстить детям жестоко, ведь они принимают ложь за правду.

Кавиньи на миг отвернулся, а затем с серьезным видом произнес:

– Кому же в таком случае говорить комплименты, мадам? Было бы абсурдно льстить проницательной даме, поскольку она выше всяких похвал.

Закончив сентенцию, он лукаво взглянул на Эмили и улыбнулся одними глазами. Она прекрасно поняла смысл сказанного и ощутила неудобство за тетушку, но мадам Шерон невозмутимо ответила:

– Вы абсолютно правы, синьор: ни одна благоразумная дама не в состоянии выдержать комплимент.

– Я слышал, как синьор Монтони однажды признался, что знает лишь одну достойную всяческих похвал особу.

– Право! – воскликнула мадам Шерон с довольным смехом. – И кто же это?

– О, здесь ошибиться невозможно, ибо в мире есть только одна дама, которая настолько умна, что отвергает комплименты. Большинство леди не выдерживают проверки.

Он снова взглянул на Эмили, и та, покраснев еще гуще, недовольно отвернулась.

– Право, синьор! – воскликнула мадам Шерон. – Вы истинный француз: никогда не слышала, чтобы иностранец был настолько галантен!

– Действительно, мадам, – с поклоном вставил молчавший до этого граф Бовилер, – но галантность комплимента пропала бы, если бы не утонченная элегантность, с которой он был воспринят.

Мадам Шерон не уловила иронии в замечании, а потому не почувствовала обиды, которую за нее испытала племянница.

– Ах, а вот и сам синьор Монтони, – объявила тетушка. – Я немедленно передам ему все приятные слова, которые услышала от вас.

К ее неудовольствию, в этот момент синьор свернул на другую аллею, и мадам Шерон разочарованно проговорила:

– Кто-то уже завладел вниманием вашего друга. Сегодня мне еще ни разу не удалось с ним увидеться.

– Его задержал очень важный разговор с маркизом Ла Ривьером, – успокоил ее Кавиньи. – Иначе он уже давно засвидетельствовал бы вам свое почтение. Он просил меня передать вам извинения, да я забыл. Даже не знаю, как это получилось. Должно быть, диалог с вами настолько увлекает, что лишает памяти.

– Из уст самого синьора извинения прозвучали бы более убедительно, – возразила мадам Шерон, больше обиженная пренебрежением Монтони, чем удовлетворенная лестью Кавиньи.

Ее поведение и очевидная попытка собеседника загладить неловкость пробудили подозрения Эмили, прежде казавшиеся абсурдными. Ей представлялось, что Монтони всерьез ухаживает за тетушкой, а та не только принимает внимание, но и ревниво замечает любой его промах. Желание мадам Шерон, в ее возрасте, снова выйти замуж выглядело нелепым, хотя, принимая во внимание ее тщеславие, не так уж и невозможным. Но вот то, что Монтони со свойственной ему проницательностью, внешностью и претензиями мог выбрать мадам Шерон, представлялось поистине удивительным. Впрочем, Эмили думала об этом недолго. Мысли попеременно обращались к более насущным темам: Валанкуру, отвергнутому тетушкой, и Валанкуру, танцевавшему с молодой красивой особой. Гуляя по саду, она робко смотрела по сторонам, то ли опасаясь, то ли надеясь, что он мелькнет в веселой толпе, а не встретив его, испытала разочарование, свидетельствовавшее, что надежда ее оказалась сильнее страха.

Вскоре Монтони присоединился к компании и произнес короткую оправдательную речь. Выслушав его извинения с видом кокетливой девушки, мадам Шерон продолжила беседу, обращаясь исключительно к Кавиньи, а тот хитро поглядывал на друга, словно хотел сказать: «Я не стану злоупотреблять триумфом и постараюсь скромно принять оказанные мне почести, однако, синьор, не зевайте, не то я воспользуюсь возможностью и убегу с вашим призом».

Ужин ожидал гостей как в многочисленных павильонах в саду, так и в просторной столовой замка, причем отличался скорее изяществом сервировки, чем великолепием или даже изобилием. Мадам Шерон ужинала в столовой вместе с хозяйкой праздника. Эмили с трудом скрывала смущение, увидев Валанкура за своим столом. Взглянув на него с нескрываемым недовольством, тетушка обратилась к соседу с вопросом:

– Вы не знаете, кто этот молодой человек?

Ответ не заставил себя ждать:

– Это шевалье Валанкур.

– Да, имя мне известно. Но на каком основании шевалье Валанкур занимает место за этим столом?

Ответить собеседник не успел: его отвлекли.

Стол, за которым они оказались, был очень длинным. Валанкур со своей дамой сидел в самом конце, в то время как Эмили пригласили занять почетное место неподалеку от хозяйки. Расстояние оказалось настолько значительным, что он не сразу ее заметил. Эмили старалась как можно реже смотреть в противоположный конец, но когда бы ни обратила туда взгляд, неизменно видела его увлеченно беседующим с прекрасной спутницей. Это наблюдение нарушало ее душевный покой не меньше, чем замечания о богатстве и достоинствах молодой особы.

Мадам Шерон, которой, собственно, и предназначались эти замечания, не оставляла попыток всячески унизить Валанкура, к которому испытывала мелочное презрение.

– Я восхищена красотой мадемуазель, – заявила она, – но не могу принять столь экстравагантный выбор кавалера.

– О, шевалье Валанкур – один из самых утонченных молодых людей нашего общества, – возразила ее собеседница. – Поговаривают, что мадемуазель де Эмери достанется ему вместе с огромным состоянием.

– Невероятно! – возмущенно воскликнула мадам Шерон. – Неужели молодая особа обладает столь дурным вкусом? Месье Валанкур так мало похож на благородного джентльмена, что, если бы я не увидела его за столом мадам Клэрваль, ни за что не заподозрила бы в достойном происхождении. К тому же у меня есть особые причины считать эти слухи ложными.

– А я не сомневаюсь в их справедливости, – строго возразила собеседница, недовольная резким неприятием ее мнения относительно заслуг Валанкура.

– Возможно, вы окончательно перестанете сомневаться, – продолжила мадам Шерон, – когда услышите, что лишь сегодня утром я отвергла его ухаживания.

Последняя реплика вовсе не имела намерения придать ее словам буквальный смысл: просто мадам Шерон привычно считала себя ключевой фигурой любого действия в отношении племянницы, тем более что действительно именно она отвергла обращение молодого человека.

– Ваш довод, разумеется, не вызывает сомнений, – с иронической улыбкой отозвалась собеседница.

– Так же как и вкус шевалье Валанкура, – добавил синьор Кавиньи, все это время стоявший возле мадам Шерон и слышавший, как она приписала себе внимание, обращенное к племяннице.

– Вкус шевалье Валанкура еще нуждается в проверке, синьор, – заметила мадам Шерон, которая услышала в словах Кавиньи восхваление Эмили.

– Увы! – с наигранным восторгом воскликнул синьор Кавиньи. – Как тщетно это утверждение, когда и лицо, и фигура, и манеры – все в его облике говорит об обратном! Несчастный Валанкур! Для него его тонкий вкус оказался губительным!

Эмили выглядела смущенной и удивленной; соседка мадам Шерон за столом казалась изумленной, а сама мадам Шерон, так и не поняв смысла речи синьора Кавиньи, сочла ее за комплимент в свой адрес и с улыбкой проговорила:

– Ах, синьор, вы так галантны. Но всякий, кто услышит, как вы защищаете выбор шевалье Валанкура, может предположить, что объектом его ухаживаний стала я.

– Несомненно, – с низким поклоном подтвердил Кавиньи.

– Но не станет ли это чересчур унизительным, синьор?

– Непременно станет.

– Эта мысль невыносима, – вздохнула мадам Шерон.

– Поистине невыносима, – согласился Кавиньи.

– Но что же сделать, чтобы предотвратить такую унизительную ошибку? – не унималась мадам.

– Увы, я ничем не могу вам помочь, – с задумчивым видом ответил Кавиньи. – Единственная возможность отвести от себя клевету – это настаивать на первом своем утверждении. Если люди узнают о недостаточном вкусе шевалье, то никто не подумает, что он осмеливался огорчать вас своим поклонением. Правда, тогда все заметят ваше скромное отношение к собственным достоинствам, и, несмотря на ваше осуждение, вкус Валанкура ни у кого не вызовет сомнений. Иными словами, все вокруг решат, что шевалье обладает достаточным вкусом, чтобы восхищаться красивой женщиной.

– Все это крайне неприятно! – вздохнула мадам Шерон.

– Можно уточнить, что именно вас так расстраивает? – спросила мадам Клэрваль, глубоко пораженная печальным выражением лица и унылым голосом своей гостьи.

– Это деликатная и очень унизительная для меня тема, – ответила мадам Шерон.

– С сожалением это слышу, – заметила хозяйка. – Надеюсь, сегодня вечером в моем доме не случилось ничего такого, что особенно вас огорчило?

– Увы, случилось, причем в последние полчаса. Гордость моя глубоко оскорблена, но уверяю вас: этот слух абсолютно лишен оснований.

– Боже милостивый! – воскликнула мадам Клэрваль. – Но что же делать? Есть ли способ помочь или утешить вас?

– Единственный способ – как можно чаще опровергать этот слух.

– Но умоляю, подскажите, что именно необходимо опровергать.

– Это звучит настолько унизительно, что даже не знаю, как выразить словами, – продолжила мадам Шерон. – Но вы сумеете принять достойное решение. Видите молодого человека в дальнем конце стола, который беседует с мадемуазель де Эмери?

– Да.

– А замечаете, как мало он похож на человека высокого положения? Минуту назад я заявила, что если бы не увидела его за этим столом, то не сочла бы аристократом.

– Но объясните причину вашего огорчения, – повторила мадам Клэрваль.

– Ах, причина моего огорчения! – воскликнула мадам Шерон. – Этот никому не известный дерзкий юноша, осмелившийся ухаживать за моей племянницей, дал основания считать себя моим поклонником. Вы только подумайте, насколько унизительно подобное подозрение! Я знаю, что вы меня поймете. Женщина моего положения! Насколько оскорбителен для меня даже слух о подобном союзе!

– Действительно оскорбителен, моя бедная подруга, – согласилась мадам Клэрваль. – Но можете поверить: я готова опровергать этот слух при каждой возможности. – С этими словами хозяйка отвернулась посмотреть, как чувствуют себя другие гости.

Кавиньи, вплоть до этой минуты наблюдавший за этой сценой, не смог сдержать душившего его смеха и поспешил уйти.

– Полагаю, вы не знаете, что джентльмен, о котором вы только что говорили, доводится мадам Клэрваль племянником, – заметила сидевшая рядом с мадам Шерон дама.

– Не может быть! – изумленно воскликнула та и, поняв, что полностью ошибалась в своем мнении о Валанкуре, принялась хвалить его столь же неумеренно и подобострастно, как только что ругала.

Во время беседы Эмили сидела, погрузившись в собственные мысли, и не следила за крутыми поворотами сюжета, а потому особенно удивилась, услышав, как истово тетушка превозносит Валанкура, так как не знала о его родстве с мадам Клэрваль. И, конечно, она не огорчилась, когда пытавшаяся казаться спокойной, но в действительности крайне смущенная мадам Шерон сразу после ужина собралась домой.

Монтони проводил ее к экипажу, а Кавиньи с лукавой торжественностью последовал об руку с племянницей. Пожелав кавалерам доброй ночи и подняв стекло, Эмили заметила в толпе у ворот Валанкура, но тот исчез прежде, чем экипаж тронулся. Мадам Шерон ни словом о нем не упомянула, а едва приехав в замок, удалилась к себе.

Наутро, когда тетушка и племянница сидели за завтраком, Эмили подали письмо, и она приняла его с трепетом, так как сразу узнала почерк. Мадам Шерон поспешно спросила, от кого оно. Сломав печать, Эмили увидела подпись Валанкура и, не читая, передала тетушке. Та нетерпеливо приняла листок и быстро пробежала глазами по строчкам, в то время как Эмили пыталась по выражению ее лица угадать его содержание. Наконец мадам вернула письмо и, заметив в глазах племянницы вопрос, менее сурово, чем та ожидала, произнесла:

– Прочитай, дитя мое.

Наверное, никогда еще Эмили не подчинялась тетушке так охотно.

В письме Валанкур коротко упомянул о событиях вчерашнего дня, а в заключение решительно подчеркнул, что примет отказ только от самой Эмили, и попросил разрешения навестить ее этим вечером. Читая столь смелые строки, мадемуазель Сен-Обер удивлялась сдержанности тетушки, а закончив, печально спросила:

– Что я должна ответить, мадам?

– Полагаю, надо принять молодого человека и выслушать, что он готов сказать о себе. Напиши, что он может прийти.

Эмили едва поверила собственным ушам.

– Нет, подожди, – добавила мадам. – Лучше я сама напишу.

Она потребовала перо и чернила, а Эмили с трудом справилась с наплывом чувств. Изумление ее не было бы таким откровенным, если бы вчера вечером она услышала то, о чем узнала тетушка: Валанкур доводился племянником мадам Клэрваль.

Что именно написала мадам Шерон, Эмили так и не узнала.

Вечером явился Валанкур. Тетушка приняла его, и они долго беседовали наедине, после чего была приглашена Эмили. Войдя в гостиную, она обратила внимание на благодушный вид мадам и воодушевленный – Валанкура. Молодой человек тут же поднялся, окрыленный надеждой.

– Мы обсуждали семейные связи, – пояснила мадам Шерон. – Шевалье сообщил, что покойный месье Клэрваль доводился братом его матушке, графине Дюварне. Сожалею, что прежде он не упомянул о родстве с мадам Клэрваль: это обстоятельство послужило бы достаточной рекомендацией для знакомства.

Валанкур поклонился и хотел обратиться к Эмили, но тетушка его опередила:

– Поэтому я дала согласие на его визиты. И хоть я не связываю себя обещанием считать вас своим родственником, позволяю вам продолжать общение с моей племянницей. А если со временем шевалье в достаточной степени поднимется по службе или обретет благосостояние каким-то иным способом, то сможет рассчитывать и на создание семьи. А вплоть до этого времени я решительно запрещаю и месье Валанкуру, и тебе, Эмили, даже думать о свадьбе.

Во время этой бестактной речи выражение лица Эмили то и дело менялось, а под конец она испытала такое разочарование, что едва не покинула комнату. Не менее смущенный Валанкур не осмеливался даже смотреть в ее сторону, но как только мадам Шерон умолкла, заметил:

– Ваше одобрение, мадам, весьма лестно и почетно, но все же внушает столько опасений, что надежда кажется почти эфемерной.

– Прошу вас, месье, объяснитесь, – попросила мадам Шерон, чем еще больше смутила молодого человека, хотя при других обстоятельствах он бы только посмеялся.

– Пока я не получу согласия мадемуазель Сен-Обер, – проговорил он дрожащим голосом, – пока она не даст мне надежду…

– О, и это все? – перебила его мадам Шерон. – Что ж, я отвечу за нее, но прежде позвольте заметить, что я, как ее опекунша, считаю свою волю ее волей.

С этими словами мадам Шерон удалилась, оставив молодых людей в глубоком смущении. Победив страх, Валанкур заговорил со свойственной ему пылкой искренностью, но прошло немало времени, прежде чем Эмили настолько собралась с мыслями, чтобы осознать смысл его признаний и просьб.

Поведение мадам Шерон в данной ситуации объяснялось исключительно соображениями эгоистичного тщеславия. Во время первой беседы Валанкур честно изложил ей свое истинное положение и не скрыл планов. В результате, руководствуясь скорее осторожностью, чем гуманностью, она решительно и бесповоротно отвергла его. Мадам Шерон желала выдать племянницу за богатого и знатного человека, но вовсе не для того, чтобы видеть ее безмятежно счастливой, а чтобы разделить притягательную значимость этого союза. Однако узнав, что Валанкур доводится племянником столь знатной особе, она тут же изменила мнение, понимая, что перспектива знатности Эмили сулит ей самой желанное возвышение. Расчеты на материальное благополучие брака основывались исключительно на желаниях самой мадам, а вовсе не на намеках молодого человека или какой-то иной возможности. Надеясь на богатство мадам Клэрваль, мадам Шерон совсем забыла, что у той есть дочь. Валанкур, однако, ясно осознавал семейные связи, а потому настолько мало рассчитывал на благосостояние тетушки, что во время первой беседы даже не упомянул об их близком родстве. И все же каким бы ни оказалось будущее состояние Эмили, выгоды нынешнего блестящего положения не вызывали сомнений, ибо богатство и великолепие образа жизни мадам Клэрваль вызывали зависть и подражание всей округи. Поэтому сейчас мадам Шерон настолько же охотно позволила племяннице вступить в отношения с неясным исходом, насколько решительно отвергла первое обращение соискателя. Счастье Эмили вовсе ее не интересовало, и хотя сама она обладала достаточным средствами, чтобы сделать этот брак не только определенным, но и благоразумным, в настоящее время совсем об этом не думала.

Начиная с этого дня Валанкур часто являлся в дом мадам Шерон, а Эмили проводила в его обществе самые счастливые часы, выпавшие на ее долю после смерти отца. Оба они наслаждались настоящим и не задумывались о будущем. Оба любили и чувствовали себя любимыми, не подозревая, что привязанность, составлявшая счастье настоящего, в будущем могла принести страдания. Тем временем общение мадам Шерон с мадам Клэрваль стало более частым, чем прежде, а тщеславие ее торжествовало от возможности повсюду упоминать об отношениях их племянников.

Монтони также приезжал в замок едва ли не каждый день, и Эмили заметила серьезность его намерений по отношению к тетушке. Та же в свою очередь благосклонно принимала ухаживания.

Таким образом, зимние месяцы Валанкур и Эмили провели не только спокойно, но и счастливо. Полк Валанкура стоял неподалеку от Тулузы, так что частым встречам ничто не мешало. Любимым местом их общения стала беседка на террасе. Там тетушка и племянница занимались рукоделием, а Валанкур читал вслух любимые произведения, выслушивал тонкие замечания Эмили, высказывал собственные суждения и не уставал замечать, что они созданы для счастливого союза: общие вкусы, общие благородные и возвышенные чувства, общие интересы.

Глава 13

Так на Гебридских островах пастух

Среди пустынных ветреных холмов

(То ли фантазии тревожат слух,

То ли воздушные создания порой

Снисходят к чувствам одиноких пастухов)

В долине дикой созерцает хоровод,

И вдруг теряется виденье хладных вод.

Томсон Дж. Замок праздности

В конце концов, скупость мадам Шерон уступила место тщеславию. Пышные празднества мадам Клэрваль и всеобщая лесть побудили тетушку одобрить союз, способный возвысить ее как в собственном мнении, так и во мнении света. Она предложила не затягивать со свадьбой и даже расщедрилась на приданое для Эмили – правда, при условии, что мадам Клэрваль обеспечит приданым племянника. Потенциальная родственница выслушала предложение и, учитывая, что Эмили является единственной наследницей тетушки, согласилась. Племянница оставалась в неведении до тех пор, пока тетушка не распорядилась начать подготовку к назначенной на ближайшее время свадьбе. Изумленная таким неожиданным решением, о котором Валанкур не просил (ибо понятия не имел о сговоре старших дам и не смел мечтать о подобном счастье), Эмили решительно отказалась. По-прежнему нетерпимая к возражениям мадам Шерон принялась так же энергично настаивать на свадьбе, как еще недавно противилась всему, что даже отдаленно могло навести на мысль о бракосочетании. Сомнения Эмили окончательно развеялись после того, как Валанкур узнал о предстоящем счастье и явился, чтобы лично убедиться в согласии невесты.

Во время подготовки к свадебным торжествам Монтони занял положение признанного поклонника мадам Шерон. Предстоящий альянс вызвал острое раздражение мадам Клэрваль и даже желание отменить свадьбу Валанкура и Эмили, но совесть подсказала, что нельзя играть с чувствами молодых людей. Надо заметить, что мадам Клэрваль хоть и была особой светской, в отличие от подруги руководствовалась не соображениями популярности, а голосом здравого смысла.

Эмили с тревогой наблюдала за укреплением власти Монтони над тетушкой, так же как и за стремительно возраставшей частотой его визитов. Ее личное отношение к итальянцу подкреплялось мнением Валанкура, который не скрывал своего неодобрения. Одним прекрасным весенним утром, сидя в беседке за рукоделием и слушая чтение друга (впрочем, тот часто отвлекался от книги для беседы), она получила приказание немедленно явиться к мадам. Войдя в уборную, мадемуазель Сен-Обер сразу заметила подавленное настроение тетушки, никак не соответствующее ее праздничному наряду.

– Итак, племянница! – заявила мадам Шерон, и Эмили в растерянности остановилась. – Я послала за тобой, потому что хотела сообщить важную новость: с этой минуты считай синьора Монтони своим дядюшкой – утром мы обвенчались.

Изумленная не столько самой свадьбой, сколько секретностью события и волнением, с которым о нем было сообщено, Эмили, в конце концов, решила, что таково было желание Монтони, а не тетушки, но та, видимо, хотела создать иное впечатление, а потому добавила:

– Видишь ли, я хотела избежать шума, но теперь, когда церемония состоялась, скрывать нечего. Я собираюсь объявить слугам, что отныне синьор Монтони – их господин.

Эмили сделала слабую попытку поздравить тетушку с очевидно неразумным браком.

– Я собираюсь пышно отпраздновать столь знаменательное событие, – продолжила мадам Монтони. – А чтобы сэкономить время, воспользуюсь подготовкой к твоей свадьбе, которую теперь придется отложить. Чтобы подчеркнуть торжественность момента, ты наденешь свой венчальный наряд. Хочу также, чтобы ты оповестила месье Валанкура о том, что я сменила имя; а он пусть сообщит мадам Клэрваль. Через несколько дней я устрою пышный праздник, на который намерена пригласить обоих.

Изумленная и растерянная, Эмили не нашлась с ответом и вернулась к Валанкуру, чтобы сообщить важную новость. Услышав о поспешной свадьбе, шевалье не столько удивился, сколько расстроился и рассердился: особенно когда узнал, что в результате его собственная свадьба откладывается на неопределенное время, а уже готовые украшения замка теперь пригодятся по другому случаю. Он не стал скрывать свои мысли и чувства, а все попытки Эмили отвлечь возлюбленного и обратить его опасения в шутку оказались напрасными. В этот вечер Валанкур простился с особенной, подчеркнутой нежностью, а когда исчез в конце террасы, сама не зная почему, Эмили даже всплакнула.

С легкостью человека, давно готового властвовать и командовать, Монтони вступил во владение замком и управление всеми его обитателями. Его друг Кавиньи, так удачно осыпавший мадам Шерон комплиментами и двусмысленной лестью, но часто вызывавший недовольство Монтони, теперь получил в замке собственные апартаменты и право командовать слугами наряду с хозяином.

Через несколько дней мадам Монтони устроила обещанный праздник, на котором присутствовал Валанкур, но без мадам Клэрваль: высокомерная особа передала поздравления, но приехать отказалась. Валанкур, разумеется, не отходил от Эмили. Глядя на пышные украшения, он не мог не помнить, что они предназначались для другого торжества, но успокаивал себя надеждой, что вскоре будут использованы по прямому назначению. Весь вечер мадам Монтони без устали танцевала, смеялась и болтала, в то время как сам Монтони – молчаливый, сдержанный, высокомерный – выглядел уставшим и от торжества, и от легкомысленного общества.

Это было первое и последнее празднование их свадьбы. Несмотря на то что суровость нрава и мрачная гордость не позволяли Монтони получать удовольствие от подобных развлечений, он очень хотел продолжить череду торжеств. Дело в том, что лишь изредка в компании появлялся человек, который был способен соперничать с ним в ловкости обращения и тем более в глубине суждений, поэтому перевес всегда оставался за Монтони и он неизменно радовался возможности помериться силами и талантами лицемерия с любым другим претендентом на славу. Однако супруга его, обладавшая не только тщеславием, но и здравым смыслом, понимала, что уступает другим дамам в красоте и привлекательности, а потому, руководствуясь естественной ревностью, не считала нужным испытывать судьбу и упорно сопротивлялась его стремлению к обществу – тем более что видела успех синьора Монтони у светских дам Тулузы.

Всего через несколько недель после свадьбы мадам Монтони сообщила племяннице, что синьор намерен вернуться в Италию сразу, как только закончатся приготовления к дальнему путешествию, и уточнила:

– Мы поедем в Венецию, где синьор владеет прекрасным дворцом, а оттуда в поместье в Тоскане. Но почему ты так печальна, дитя мое? С твоей любовью к романтическим пейзажам дорога, несомненно, доставит тебе удовольствие.

– Значит, мне тоже предстоит ехать, мадам? – с крайним изумлением спросила Эмили.

– Непременно, – ответила тетушка. – Неужели считаешь, что мы готовы оставить тебя здесь? Но я вижу, что ты думаешь о шевалье. Полагаю, он еще не знает о предстоящем путешествии, но скоро узнает. Синьор Монтони отправился с визитом к мадам Клэрваль, чтобы сообщить о наших планах и о том, что предполагаемое объединение наших семей отменяется.

Жестокий тон, с которым мадам Монтони оповестила племянницу о неизбежной разлуке с Валанкуром, лишь обострил боль разочарования. С трудом обретя дар речи, Эмили спросила, что стало причиной этой неожиданной перемены в отношении Валанкура, а в ответ услышала, что синьор запретил этот союз, считая его недостойным племянницы.

– Я всецело подчиняюсь решению синьора, – добавила тетушка, – но должна заметить, что никогда особенно не благоволила к шевалье и с крайней неохотой дала согласие на ваш брак. Я проявила слабость – порой бываю так глупа! – к вашим переживаниям и уступила голосу сердца. Спасибо, синьор должным образом указал на неразумность моего решения. А вот ты должна подчиниться воле тех, кто лучше знает, что хорошо и что плохо. Поверь, я сделаю все, чтобы твоя жизнь сложилась благополучно.

Если бы Эмили не испытала столь глубокого потрясения и услышала хотя бы слово из обращенного к ней красноречивого монолога, то с трудом справилась бы с изумлением. Какими бы ни были слабости мадам Монтони, она не могла обвинить себя в сострадании к чувствам других, а особенно к чувствам подопечной. То же самое тщеславие, которое недавно заставило ее одобрить союз с семьей мадам Клэрваль, теперь, когда брак с Монтони повысил ее самооценку, а вместе с ней и виды на будущее племянницы, послужило причиной отмены свадьбы.

В этот момент Эмили чувствовала себя слишком расстроенной и растерянной, чтобы возразить тетушке или обратиться с мольбой. Наплыв чувств не позволял произнести ни слова, а потому она удалилась в свою комнату, чтобы обдумать внезапные изменения в своей судьбе. Возникло даже подозрение, что Монтони желает возвыситься за ее счет, а его непосредственный интерес сосредоточен на друге Кавиньи. Перспектива путешествия в Италию пугала еще больше, ведь в то время страну раздирали кровавые междоусобные войны. Каждое крошечное государство воевало с соседями, и даже каждый замок находился в постоянной опасности быть завоеванным и разрушенным. Эмили представила человека, чьим непосредственным заботам ее поручат вдали от Валанкура: при одной лишь мысли о возлюбленном все остальные образы померкли, а печаль снова стала невыносимой.

Несколько часов миновало в состоянии душевного смятения. Когда же пришел час обеда, Эмили попросила разрешения остаться в своей комнате, однако этим вечером мадам Монтони сидела за столом в одиночестве и потому ответила отказом. Обед прошел в молчании: Эмили глубоко страдала, а тетушка переживала из-за неожиданного отсутствия супруга. Ее тщеславие было уязвлено таким пренебрежительным отношением, а ревность обострилась подозрениями, что у супруга тайное свидание. Когда слуги убрали со стола и удалились, Эмили снова заговорила о Валанкуре, однако тетушка не снизошла до жалости, а даже, наоборот, разгневалась оттого, что осмеливаются противоречить ее воле и ставят под сомнение авторитет Монтони. Долгий мучительный разговор оказался напрасным, и Эмили ушла к себе в слезах.

Проходя по холлу, она заметила, как в парадную дверь кто-то вошел. Решив, что это Монтони, Эмили ускорила шаг, но тут услышала хорошо знакомый голос:

– Эмили! Дорогая!

Обернувшись, мадемуазель Сен-Обер увидела Валанкура, явно пребывавшего в отчаянии.

– Вы плачете! Мне необходимо поговорить с вами, но желательно там, где нам никто не помешает. Как вы дрожите! Уж не заболели ли вы?

Увидев открытую дверь одной из комнат, он торопливо взял любимую за руку и повел ее туда, но Эмили попыталась высвободиться и со слабой улыбкой проговорила:

– Нет-нет, все в порядке. Если вы желаете видеть тетушку, то она в столовой.

– Но нам нужно немедленно поговорить! – продолжал настаивать Валанкур. – Боже мой! Неужели все так плохо? Неужели вы действительно готовы меня отвергнуть? Умоляю хотя бы о нескольких минутах внимания, только не здесь: нас обязательно услышат.

– Да, но лишь после того, месье, как вы встретитесь с тетушкой, – ответила Эмили.

– Я и так несчастен! – воскликнул Валанкур. – Так не усугубляйте же мое горе жестокостью холодного отказа!

Отчаяние любимого казалось невыносимым, и все же Эмили продолжала настаивать на немедленной встрече с мадам Монтони.

– В таком случае где ее муж? Где сам Монтони? – спросил Валанкур совсем иным тоном. – Если я и должен с кем-то поговорить, то только с ним.

Испуганная его откровенным негодованием, Эмили с трепетом заверила, что синьора Монтони нет дома, и попыталась уговорить возлюбленного умерить гнев. При звуке ее дрожащего голоса ярость в глазах Валанкура уступила место нежности, и он проговорил:

– Вы больны, Эмили. Они уничтожат нас обоих! Простите за то, что осмелился усомниться в вашей любви!

Она не могла больше сопротивляться и покорно пошла за ним в ближайшую комнату. Тон, которым Валанкур упомянул о синьоре Монтони, настолько ее напугал, что она постаралась предотвратить последствия справедливого негодования возлюбленного. Шевалье внимательно выслушал ее увещевания и ответил лишь полным любви и отчаяния взглядом, пытаясь, насколько возможно, скрыть ненависть к синьору и тем самым унять ее тревогу, только его притворное спокойствие встревожило Эмили еще больше, так что она потребовала отказаться от встречи с Монтони и от любых поступков, которые могут сделать их разлуку непоправимой. Валанкур уступил ее уговорам и даже пообещал, что, если Монтони продолжит настаивать на разрыве, не попытается оказать сопротивление с применением силы.

– Только подумайте, как я буду страдать, и откажитесь от яростных намерений! – попросила Эмили.

– Ради вас, любимая, – ответил Валанкур, сдерживая слезы нежности и горя. – Да-да, ради вас я сумею побороть гнев. И все же, хоть я и дал слово, не ждите, что я покорно смирюсь перед властью Монтони. Если бы мог, я непременно нарушил слово. И все же, надолго ли он намерен обречь нас на разлуку? Когда вы вернетесь во Францию?

Эмили постаралась успокоить его заверениями в своей неизменной любви и напомнила, что через год с небольшим достигнет совершеннолетия и освободится от безрассудной опеки тетушки. Эти доводы мало утешили Валанкура: ведь все это время любимая проведет в Италии, а власть ее опекунов не иссякнет даже тогда, когда они утратят свои права, – но, чтобы ее не расстраивать, он скрыл истинные чувства. Успокоенная полученным обещанием и внешней сдержанностью друга, Эмили хотела уйти, но в эту минуту в комнату вошла тетушка. Бросив осуждающий взгляд на племянницу, которая тут же удалилась, она обратилась к шевалье со словами высокомерного неудовольствия:

– Я не ожидала от вас такого поведения, месье: не предполагала, что увижу в своем доме после того, как вас оповестили о нежелательности визитов, и уж тем более не думала, что вы назначите моей племяннице тайное свидание и она согласится.

Считая необходимым встать на защиту Эмили, Валанкур заявил, что пришел с намерением встретиться с Монтони, и обратился к мадам с вежливостью, обусловленной скорее ее полом, чем уважением, но увещевания его получили суровый отпор. Мадам опять посетовала, что поддалась состраданию, и добавила, что глубоко переживает из-за своего необдуманного поведения. Отныне она всецело передает ситуацию в руки синьора Монтони.

И все же пылкое красноречие молодого человека в некоторой степени заставило ее осознать свою вину. Мадам устыдилась, но не раскаялась, а напротив, возненавидела Валанкура, вызвавшего столь чуждое ей ощущение, причем тем сильнее, чем явственнее становилось недовольство собой.

В конце концов, негодование хозяйки достигло такого накала, что Валанкур поспешно удалился, дабы удержаться от непоправимо резкого ответа. Теперь он не сомневался, что надеяться на снисхождение мадам Монтони невозможно, ибо какую справедливость или жалость способен ощутить человек, испытывающий чувство вины без угрызений совести и раскаяния?

Разговора с синьором Монтони молодой человек ждал с таким же отчаянием. Он не сомневался, что идея разлучить влюбленных исходила именно от него, так что вряд ли он намерен уступить доводам, которые предвидел и которые был готов оспорить. И все же, не забывая о данном Эмили обещании, Валанкур постарался не совершать поступков, способных вызвать раздражение синьора. Он отправил ему письмо с просьбой о встрече и стал терпеливо ждать ответа.

Мадам Клэрваль держалась в стороне от этих событий. Соглашаясь на брак племянника, она надеялась, что Эмили станет наследницей состояния мадам Шерон. Брак тетушки разрушил ее ожидания, и хоть совесть не позволила выступить против союза Эмили и Валанкура, в ней было слишком мало великодушия, чтобы помочь племяннику в осуществлении его планов. Больше того: в глубине души мадам Клэрваль радовалась расторжению помолвки, так как считала Эмили недостойной Валанкура с точки зрения материальной, точно так же как Монтони считал этот брак недостойным красоты и утонченности Эмили. В результате, хоть гордость мадам Клэрваль и пострадала, свое негодование она выражала исключительно молчанием.

На письмо Валанкура Монтони ответил, что, поскольку личная встреча не устранит возражений с одной стороны и желаний – с другой, а вызовет только лишнее препирательство, он считает разумным отказать в просьбе.

Помня о мольбах Эмили и данном ей обещании, Валанкур подавил острое желание немедленно отправиться к Монтони и в категоричной форме потребовать того, в чем получил отказ. Взамен он написал еще одно письмо с просьбой о встрече, на сей раз подробно изложив свои доводы. Таким образом, несколько дней миновало в увещеваниях с одной стороны и упорных отказах – с другой. Трудно сказать, что именно заставляло Монтони сторониться человека, которого он глубоко обидел, – страх, стыд или ненависть как следствие того и другого. Он никак не хотел встречаться, не уступая сквозившей в письмах боли и не поддаваясь голосу разбуженного доводами раскаяния. Вскоре письма Валанкура стали возвращаться нераспечатанными. В порыве страстного отчаяния молодой человек забыл обо всех обещаниях, кроме главного: не применять силу, – и поспешил в замок Монтони, чтобы любым способом с ним встретиться. Слуги ответили, что господина нет дома, а на просьбу встретиться с мадам Монтони или мадемуазель Сен-Обер получил решительный отказ. Не желая унижаться до пререканий с прислугой, Валанкур вернулся домой в состоянии, близком к сумасшествию, и написал Эмили письмо, в котором, не сдерживаясь, описал свою сердечную агонию и, не имея другой надежды ее увидеть, попросил о тайном свидании. Отправив письмо и немного успокоившись, он одумался и понял, как ошибся, еще больше расстроив Эмили несдержанным выражением собственных страданий. Теперь он был готов отдать полмира, чтобы вернуть письмо, поскольку не знал, что Эмили была избавлена от переживаний хитрой политикой мадам Монтони: та приказала, чтобы все адресованные племяннице письма первым делом приносили ней. Прочитав откровенное послание и вслух выразив бурное негодование, она предала письмо огню.

Тем временем Монтони с каждым днем все больше спешил покинуть Францию: в нетерпении он раздавал указания слугам, занятым сборами, и встречался с людьми, с которыми вел какие-то особые дела. Он упорно хранил молчание в ответ на письма Валанкура, хотя молодой человек уже оставил надежду на лучшее, обуздал страсти и теперь просил лишь одного – позволения проститься с Эмили. Забыть о благоразумии его заставило известие, что отъезд назначен на ближайшие дни и увидеть любимую ему больше не суждено. Пылкий поклонник осмелился обратиться к мадемуазель Сен-Обер со вторым письмом, в котором предложил тайный брак. Это послание также попало в руки мадам Монтони, и последний день Эмили в Тулузе не принес Валанкуру ни строчки в утешение страданий, ни надежды на прощание.

В этот мучительный для шевалье период Эмили пребывала в состоянии ступора, который случается в результате неожиданного и непоправимого горем. Преданно любя Валанкура, видя в нем друга и спутника жизни, она не представляла иного счастья. Как же она страдала, неожиданно узнав о разлуке – возможно, навсегда! И все это по воле чужого человека (ибо таким оставался Монтони) и родственницы, которая еще недавно торопилась со свадьбой! Напрасно Эмили старалась справиться с горем и смириться с неизбежностью судьбы. Молчание Валанкура не столько удивляло, сколько расстраивало, и когда наступил последний день ее пребывания в Тулузе, а надежды на прощание с любимым по-прежнему не было, она пришла в отчаяние и спросила тетушку, неужели ей отказано даже в таком малом утешении. Мадам ответила, что отказ в свидании с Валанкуром не подлежит обсуждению, и добавила, что после дерзости шевалье во время их последней беседы, а также грубых писем к синьору, все просьбы бесполезны.

– Если месье надеялся на нашу милость, то должен был вести себя совсем в иной манере: терпеливо ждать, когда мы сочтем возможным даровать согласие, а не упрекать меня за то, что я не желаю вручить ему племянницу, и настойчиво обвинять синьора в нежелании обсуждать детские проблемы. Валанкур все время вел себя чрезвычайно неуважительно и высокомерно. Впредь я не желаю слышать этого имени. И хочу, чтобы ты забыла о глупых причудах и выглядела как все нормальные люди, а не бродила словно тень со слезами на глазах. Молчание не в состоянии скрыть твое горе: даже сейчас, когда я говорю, ты едва сдерживаешь рыдания. Да, даже сейчас, вопреки моим указаниям!

Эмили отвернулась, чтобы скрыть слезы, и поспешила выйти.

День прошел в страданиях, каких она, пожалуй, еще не знала. Поднявшись в свою комнату, Эмили опустилась в кресло и застыла в забытьи до позднего часа, когда все в доме уже легли спать, не в силах освободиться от горькой мысли, что больше никогда не увидит Валанкура. Эта уверенность возникла не только из очевидных обстоятельств: длительность путешествия, неопределенный срок возвращения, а также полученный запрет, – но главную роль сыграло предчувствие, что она уезжает от Валанкура навсегда. Воображение представило ужасные препятствия: непреодолимые Альпы встанут стеной, и целые страны протянутся, разделяя их. Жизнь в соседней провинции, даже в одной стране, пусть без возможности встреч, по сравнению с огромным расстоянием казалась почти счастливой.

Устав от размышлений о вечной разлуке, Эмили ощутила внезапную слабость и отворила окно. Свежий воздух немного восстановил силы, а освещавшая верхушки старинных вязов растущая луна успокоила и вызвала желание выйти на улицу, чтобы унять головную боль. В замке царила тишина. Спустившись по парадной лестнице в холл, Эмили неслышно, как ей показалось, отперла дверь, вышла в сад и зашагала по аллее, то и дело представляя спрятавшихся среди деревьев шпионов мадам Монтони. Ей владело единственное желание: в последний раз навестить беседку, где она провела столько счастливых часов с Валанкуром. Забыв об осторожности, Эмили направилась к террасе, которая тянулась вдоль верхней части сада и соединялась с ней мраморной лестницей в конце аллеи.

Дойдя до ступеней, она остановилась и огляделась: отдаленность от замка рождала страх, который тишина и темнота позднего часа лишь усиливали. Не заметив ничего подозрительного, она поднялась на террасу, где лунный свет открывал взгляду широкую дорожку, ведущую к беседке. Эмили вновь остановилась и прислушалась. Ночную тишину нарушала лишь жалобная песня соловья в сопровождении легкого шелеста листьев. Немного успокоившись, Эмили подошла к беседке и в полной темноте испытала те же чувства, что испытывала при дневном свете. Открытые полукруглые окна служили подобием рамы для залитых серебристым светом мягких пейзажей: рощ и долин, далеких гор, мерцающей на переднем плане реки.

Подойдя к одному из окон, Эмили восхитилась красотой и, сразу представив Валанкура, проговорила с тяжелым вздохом:

– Ах, как часто мы сидели здесь вдвоем и любовались пейзажем при солнечном свете! Никогда, никогда больше не доведется нам увидеть друг друга!

Слезы внезапно высохли от ужаса: совсем близко послышался чей-то голос. Эмили вскрикнула, но голос прозвучал снова и теперь она узнала дорогие сердцу интонации Валанкура. Да, это был он: шевалье подошел к ней и нежно обнял. Несколько мгновений оба молчали.

– Эмили, – наконец проговорил молодой человек, крепко сжимая ее руку, и снова умолк. – О, моя Эмили! – повторил он после долгой паузы. – Все-таки мы встретились, и я слышу ваш голос! Каждую ночь я пробирался в этот сад в слабой, очень слабой надежде увидеть вас. Остался последний шанс. Слава богу, вы пришли, и больше я не приговорен к абсолютному отчаянию!

Стараясь умерить его волнение, Эмили произнесла несколько слов о своей неизменной любви, однако Валанкур некоторое время продолжал бессвязно что-то восклицать. Наконец, немного успокоившись, он произнес:

– Я пришел сюда вскоре после заката и все это время бродил по саду, иногда заглядывая в беседку. Хоть я и потерял последнюю надежду на встречу с вами, я не смог покинуть ваше любимое место и скорее всего остался бы здесь до рассвета. О, как мучительно медленно тянулись мгновения! И как все вокруг менялось, едва казалось, что я слышу ваши шаги! А потом снова наступала мертвая тишина! Когда же вы открыли дверь беседки, темнота помешала определить, вы ли это, сердце мое забилось в надежде и страхе с такой силой, что я не смог произнести ни слова. Ваш жалобный голос развеял сомнения, но не страх – до тех пор пока вы не обратились ко мне. Тогда, забыв об опасности испугать вас, я больше не смог молчать. Ах, Эмили! Радость и печаль так непримиримо сражаются за превосходство, что душа не выдерживает этой борьбы!

Сердцем Эмили чувствовала истину этого пылкого признания, но радость от встречи вскоре утонула в печали: воображение живо представило картины будущего без любимого. Она пыталась восстановить спокойное достоинство, столь необходимое в прощальной беседе, Валанкур же, напротив, не мог совладать с чувствами. Его безудержная радость внезапно перешла в отчаяние: он принялся жаловаться на мучения и страстно изливать горе перед предстоящей вечной разлукой. Эмили слушала его со слезами, а потом, чтобы как-то успокоить, постаралась перечислить все обстоятельства, дававшие им надежду, но Валанкур сразу определил невинную обманчивость этих иллюзий.

– Утром вы уедете в далекую страну. О, такую далекую! К новым знакомым, новым друзьям, новым поклонникам! Вы уедете с людьми, которые сделают все, чтобы вы меня забыли! Как, зная это, я могу надеяться, что вы вернетесь ко мне и станете моей?

Голос его дрогнул и утонул в глубоком вздохе.

– Значит, вы думаете, что мои страдания вызваны лишь банальным, временным интересом к вам, – возразила Эмили. – Вы думаете, что…

– Страдания! – перебил ее Валанкур. – Страдания из-за меня! Ах, до чего сладкие и одновременно горькие слова! Они несут утешение и боль! Я не должен сомневаться в ваших чувствах, и все же противоречие истинной любви заключается в том, что она не устает сомневаться, даже безосновательно, и постоянно требует все новых и новых доказательств. Вот так и получается, что всякий раз, когда я слышу ваше признание, я оживаю, а потом опять впадаю в сомнение, а часто и в отчаяние.

Спустя миг, словно одумавшись, Валанкур воскликнул:

– Но как я смею терзать вас, да еще в момент прощания! Я, который должен поддерживать и успокаивать!

Эта мысль наполнила сердце молодого человека нежностью, но вскоре он опять поддался печали и принялся жаловаться на жестокость разлуки, причем настолько страстно, что Эмили больше не находила сил успокаивать его и скрывать собственное горе. Окончательно отдавшись на волю любви и жалости, Валанкур утратил способность и желание скрывать волнение. В промежутках между конвульсивными рыданиями он осушал слезы Эмили поцелуями и тут же жестоко заявлял, что она не должна его оплакивать, потом попытался говорить спокойнее, но мог лишь восклицать:

– Ах, Эмили, сердце мое разобьется! Сейчас я смотрю в ваше прекрасное лицо, держу вас в объятиях, а совсем скоро все это останется лишь в мечтах! Скажите, почему мы должны отдать счастье всей нашей жизни людям, которые не имеют права ни отнимать его, ни даровать иным способом, кроме как отдав вас мне? Ах, Эмили! Осмельтесь довериться своему сердцу, осмельтесь навсегда стать моей!

Голос его задрожал и осекся. Эмили продолжала молча плакать, а Валанкур принялся убеждать ее в необходимости тайного брака: завтра, в день отъезда, на заре в церкви августинцев их будет ждать монах, готовый обвенчать.

Эмили молча выслушала внушенное любовью и отчаянием предложение и была не в силах возражать в ту минуту, когда сердце утонуло в печали вечной разлуки, а разум погрузился в мрачные иллюзии. Это позволило Валанкуру надеяться на ее согласие.

– Ответьте же, моя Эмили! – воскликнул он. – Позвольте услышать ваш голос, позвольте узнать свою судьбу.

Она продолжала молчать. Щеки ее побледнели; чувства, казалось, покинули ее. В воспаленном воображении Валанкура Эмили предстала умирающей. Он принялся звать любимую по имени, потом хотел бежать в замок за помощью, но побоялся оставить ее хотя бы минуту.

Спустя некоторое время Эмили глубоко вздохнула и вернулась к жизни. Расстроенное переживаниями сознание не выдержало глубокого конфликта между любовью и долгом перед сестрой отца. Тайный брак невыразимо ее пугал и отталкивал последствиями, способными вовлечь любимого в раскаяние и несчастье, и, несмотря на жестокую борьбу, долг и здравый смысл все-таки одержали верх над чувствами и мрачными ожиданиями. Больше всего Эмили боялась навлечь на Валанкура лишения и напрасные сожаления, которые считала неизбежным следствием тайного брака. Наверное, поэтому она проявила неженскую силу, решив стерпеть свое нынешнее несчастье, чтобы не навлечь несчастья в будущем.

С искренней прямотой Эмили изложила доводы против тайного брака. Соображения относительно собственного благополучия Валанкур немедленно и решительно отверг, но они пробудили беспокойство о возлюбленной, еще недавно подавленное страстью и отчаянием. То же самое чувство, которое несколько минут назад побудило его говорить о немедленном тайном браке, сейчас заставило отказаться от такого опрометчивого шага. Однако переворот в сознании оказался чрезмерен для души. Ради спокойствия Эмили Валанкур попытался сдержать печаль, но был не в силах подавить растущую боль.

– Ах, Эмили! – воскликнул он. – Я должен вас покинуть и знаю, что навсегда!

Его слова снова утонули в конвульсивных рыданиях. Влюбленные долго плакали вместе. Наконец Эмили вспомнила об опасной непристойности долгого свидания и собралась с силами, чтобы проститься.

– Подождите! – остановил ее Валанкур. – Умоляю, подождите! Я должен многое вам рассказать. Печаль разлуки и волнение заставили меня говорить только о главном. Я так и не упомянул об одном важном сомнении: отчасти потому, что не хотел пугать вас прежде, чем сделаю предложение.

Глубоко заинтригованная, Эмили осталась, однако из осторожности вывела друга из беседки. Прогуливаясь рядом с ней по террасе, Валанкур продолжил:

– Этот Монтони… мне довелось слышать о нем странные слухи. Вы уверены, что он действительно принадлежит к семье мадам Кеснель, а его состояние таково, каким кажется?

– Я не имею причин для сомнений, – с тревогой в голосе ответила Эмили. – Первое утверждение, несомненно, соответствует действительности, но судить о втором я не могу, а потому прошу сообщить все, что вы знаете.

– Непременно. Но должен предупредить, что сведения эти крайне ненадежны: просто я услышал разговор одного итальянца с другим лицом об этом Монтони. Они говорили о его женитьбе, и итальянец заметил, что если синьор именно тот, которого он знает, то мадам Шерон не найдет с ним счастья. Далее он продолжил неодобрительно о нем отзываться и даже сделал несколько намеков, вызвавших у меня столь острое любопытство, что я отважился задать несколько вопросов. Поначалу итальянец отвечал сдержанно, но потом разговорился и признался, что за границей Монтони имеет сомнительную финансовую репутацию. Этот итальянец упомянул о принадлежащем Монтони замке в Апеннинах и о странных обстоятельствах прошлой жизни синьора. Я умолял поведать подробности, но, видно, проявил излишний интерес и испугал собеседника, так что тот отказался рассказать что-нибудь еще. Я возразил, что, если Монтони владеет замком в горах, значит, относится к благородному семейству и вряд ли следует считать его человеком несостоятельным, но итальянец только многозначительно покачал головой и ничего не ответил.

Надежда узнать что-нибудь более конкретное удерживала меня в обществе этого человека довольно долго, причем я не раз возобновлял расспросы. Но итальянец замкнулся, заявив, что это лишь слухи, а слухи часто основаны на личной неприязни и далеки от правды. Поскольку он явно испугался, что сболтнул лишнего, я не стал продолжать разговор и остался в неизвестности. Представьте, Эмили, с какими чувствами я отпускаю вас в чужую страну в обществе и во власти такого человека, как Монтони! Но я не хочу пугать вас: возможно, как сказал итальянец, это не тот Монтони, которого он знает. И все же, любимая, доверяйтесь ему с осторожностью.

Валанкур, явно взволнованный, принялся мерить террасу быстрыми шагами, а Эмили стояла, облокотившись на балюстраду и погрузившись в размышления. Все услышанное взволновало ее больше, чем следовало. Монтони никогда не внушал ей симпатии: его горячий взор, гордое высокомерие и мрачная наблюдательность демонстрировали темную сторону его души, а выражение лица неизменно вызывало страх. Личные наблюдения подсказывали Эмили, что неизвестный итальянец говорил именно об этом Монтони. Мысль о поездке в чуждую страну, где ничто не мешало ему проявить свою власть, вызывала у нее ужас. И все же не только ужас заставил Эмили задуматься о немедленном браке с Валанкуром. Нежная и пылкая любовь уже заявила свои права, но не смогла пересилить чувство долга, заботу о благополучии друга и скрытое отвращение к тайному союзу.

Однако рядом оставался распаленный страстью Валанкур, чьи опасения за Эмили усиливались лишь от одного упоминания о разлуке и с каждым мигом становились все острее. Он полагал, что ясно видит грозящую возлюбленной опасность: путешествие с чужими, враждебными ей людьми навлечет на нее несчастье, поэтому шевалье твердо решил противостоять судьбе и убедить Эмили возложить на него титул законного защитника.

– Эмили! – обратился он к ней с торжественной серьезностью. – Сейчас не время для мелочных рассуждений, не время взвешивать сомнительные обстоятельства, способные повлиять на наше будущее благополучие. Сейчас еще отчетливее, чем прежде, я вижу опасности, грозящие вам рядом с Монтони. Мрачные намеки итальянца, конечно, говорят многое, но не больше тех выводов, которые я сделал, наблюдая за этим человеком. Кажется, я вижу в его лице все, что о нем слышал. Такой опекун вызывает у меня страх, а потому прошу ради вашего и моего спокойствия: остерегайтесь опасностей, которые я с ужасом предвижу! Ах, Эмили! Позвольте моей заботе, моим объятиям укрыть вас от зла. Дайте мне право стать вашим ангелом-хранителем!

В ответ Эмили лишь вздохнула, а Валанкур продолжил убеждать и умолять ее со всей энергией любви. В то время как его воспаленное воображение преувеличивало возможное зло, туман в ее сознании начал рассеиваться и позволил увидеть картины чрезмерных опасностей, владевшие умом любимого. Эмили подумала, что, возможно, это не тот Монтони, о котором говорил чужестранец. А если даже и так, то о его дурном характере и низменном нраве итальянец говорил с чужих слов. Хоть внешность синьора в некоторой степени и подтверждала эти слухи, она не могла полностью в них поверить. Попытка Эмили как можно осторожнее убедить возлюбленного, что тот ошибается, повергла его в новое отчаяние.

– Эмили! – воскликнул Валанкур. – Этот момент – самый горький в моей жизни. Вы не любите меня, не можете любить! Если бы вы любили, то не рассуждали бы так спокойно и холодно. А я сгораю от боли перед нашей разлукой и перед грозящей вам опасностью. Я готов встретить любые испытания, лишь бы защитить вас. Нет, Эмили, нет! Вы не можете меня любить!

– Нельзя тратить время на сетованья и увещевания, – стараясь скрыть свои чувства, ответила Эмили. – Если вы до сих пор не поняли, насколько мне дороги, никакие заверения вас не убедят.

Последние слова дались ей с трудом, сквозь слезы, и с новой силой доказали Валанкуру ее любовь. Он заплакал и прижал ее руку к губам. Спустя несколько мгновений Эмили пересилила печаль и проговорила:

– Я должна вас покинуть. Уже поздно, и мое долгое отсутствие могут заметить. Думайте обо мне во время разлуки и любите: вера в вашу преданность утешит и придаст мне силы!

– Думать о вас! Любить вас! – воскликнул Валанкур.

– И старайтесь сдерживать порывы чувств, – добавила Эмили. – Ради меня.

– Ради вас!

– Да, ради моего спокойствия, – дрожащим голосом подтвердила девушка. – Я не могу оставить вас таким.

– Так не оставляйте! – тут же подхватил Валанкур. – Почему разлука должна продолжиться дольше, чем до завтрашнего дня?

– Право, я не знаю ответа, – призналась Эмили. – Сердце мое разбито, но никогда, никогда я не смогу согласиться на ваше дерзкое, поспешное предложение!

– Если бы времени оказалось больше, оно не было бы таким поспешным, но приходится мириться с обстоятельствами.

– Действительно приходится! Я уже открыла вам свое сердце. Сил не осталось. Вы согласились со мной, пока ваша нежность не породила смутные страхи, которые принесли нам ненужную боль. Так пощадите же! Не принуждайте повторять уже прозвучавшие доводы.

– Пощадить вас! – воскликнул Валанкур. – Значит, я негодяй, самый настоящий негодяй, который думает только о себе! Вместо того чтобы проявить мужество и поддержать вас, я обострил ваши страдания своим наивным поведением! Простите, Эмили. Подумайте о том, как ослаб мой ум от предстоящей потери всего, что дорого, и простите! Когда вы уедете, я стану с горьким раскаянием вспоминать, что заставил вас пережить, и напрасно мечтать хотя бы о краткой встрече, чтобы вас утешить.

Снова слова утонули в слезах, и Эмили заплакала вместе с ним.

– И все же я докажу, что достоин вашей любви, – наконец пообещал Валанкур. – Я не стану затягивать мучительное прощание. Не забывайте меня, милая! Один Бог знает, когда мы встретимся снова! Я вверяю вас его заботам. О Господи, о Господи! Благослови ее и защити!

Он прижал ладонь Эмили к сердцу, а она молча, без слез и почти без чувств упала к нему на грудь. Справившись с душевной бурей, Валанкур пытался успокоить любимую, но та как будто не слышала слов; только слабые вздохи время от времени доказывали, что в ее теле теплится жизнь.

Продолжая плакать и что-то говорить, Валанкур медленно повел Эмили к замку. Она отвечала лишь вздохами, и только у самой калитки, за которой начиналась аллея, пришла в себя, огляделась и поняла, как близок дом.

– Пора расстаться, – проговорила Эмили, застыв на месте. – Научите меня силе духа, которую я потеряла.

Валанкур, с трудом сохраняя спокойствие, проговорил с торжественной нежностью:

– Прощайте, любовь моя! Поверьте, нам суждено встретиться вновь, чтобы больше никогда не расставаться! – Голос его дрогнул, но он справился с чувствами и продолжил увереннее: – Вы не представляете, с каким нетерпением я буду ждать от вас весточки. Ради вашего спокойствия я постараюсь мужественно вынести разлуку. О, как мало мужества я проявил сегодня!

– Прощайте! – тихо ответила Эмили. – Когда вы уйдете, я вспомню многое, о чем должна была вам сказать.

– И я тоже, – кивнул Валанкур. – Всякий раз, расставшись с вами, я сразу вспоминал какой-нибудь важный вопрос или признание, на которые не хватило времени. Ах, Эмили! Спустя мгновение ваше прекрасное лицо исчезнет, и никакое воображение не сможет вернуть его во всей прелести. Как отличается нынешний миг от следующего! Сейчас я вижу вас, беседую с вами, держу вас за руку; тогда же наступит пустота, а я стану бродягой, изгнанным из родного дома!

Валанкур снова прижал любимую к груди и замер в молчании. Они в последний раз простились, помедлили еще миг и расстались. Валанкур быстро зашагал по аллее, а Эмили медленно пошла к замку, вслушиваясь в его удаляющиеся шаги. Звук становился все тише и тише, пока окончательно не исчез в меланхоличной неподвижности ночи. Тогда Эмили поспешила в свою комнату, чтобы уснуть, но – увы! – сон так и не утешил измученное страданиями сознание.

Глава 14

Куда б ни завела жестокая судьба,

К тебе летит души моей мольба.

Голдсмит О. Путешественник

В ранний утренний час экипажи уже стояли у ворот. Суета сновавших по коридорам слуг пробудила Эмили от тяжелой дремоты. Воображение всю ночь терзало встревоженный ум страшными картинами будущей жизни. Она попыталась прогнать пугающие видения, но взамен столкнулась с реальным злом. При воспоминании о прощании с Валанкуром – возможно, навсегда – сердце ослабело от горя, но Эмили постаралась прогнать дурные предчувствия и сдержать печаль. Моральные усилия придали обычно грустному лицу выражение сдержанной отстраненности: так тонкая вуаль придает прекрасным чертам особую, таинственную привлекательность, – но мадам Монтони ничего, кроме необычной бледности племянницы, вызвавшей ее недовольство, не заметила и потребовала, чтобы Эмили оставила глупые сожаления и перестала демонстрировать всем вокруг, что не в состоянии отказаться от своей глупой привязанности. Щеки Эмили из бледных стали пунцовыми, но то был румянец гордости, и ответа не последовало. Вскоре в столовую вошел Монтони, торопливо, в молчании выпил кофе и поспешил удалиться.

Окна столовой выходили в сад. Проходя мимо, Эмили увидела то самое место в конце аллеи, где ночью простилась с Валанкуром. Это воспоминание ранило душу, и она поспешила отвернуться.

Наконец багаж погрузили, и путешественники разместились в экипажах. Эмили покинула бы замок без единого вздоха, но здесь – совсем близко – оставался Валанкур.

С небольшой возвышенности она оглянулась на Тулузу, на далекие равнины Гаскони и вздымавшиеся на горизонте грозные вершины Пиренеев, освещенные утренним солнцем, и подумала с грустью: «Милые, милые горы! Еще не скоро смогу я вновь вас увидеть! Сколько всего может случиться за это время! О, если бы знать наверняка, что когда-нибудь я вернусь и встречусь с Валанкуром, то можно было бы уехать спокойно!»

Нависавшие над дорогой высокие деревья порой закрывали обзор, но голубоватые вершины просвечивали сквозь темную листву, и Эмили продолжала смотреть в окно кареты, пока ветви не закрыли вид окончательно.

Вскоре ее внимание привлекло знаменательное событие. По краю дороги шел человек в надвинутой на глаза военной шляпе с пером. Услышав за спиной стук колес, он обернулся и оказался не кем иным, как Валанкуром! Шевалье выбежал на дорогу, подал в открытое окно Эмили письмо и даже попытался улыбнуться, несмотря на отчаянное выражение лица. Воспоминание об этой улыбке Эмили сохранит навсегда. Выглянув из окна, она увидела, что возлюбленный стоит на холме, прислонившись спиной к высокому раскидистому дереву, и провожает экипаж неотрывным взором. Он помахал ей рукой, а она продолжала смотреть до тех пор, пока молодой человек не скрылся из виду.

По дороге путешественники забрали синьора Кавиньи и продолжили путь по долинам Лангедока; при этом Эмили пренебрежительно отсадили во второй экипаж вместе со служанкой мадам Монтони. Присутствие горничной мешало Эмили прочитать письмо: не хотелось демонстрировать постороннему человеку свои чувства, – и все же нетерпение оказалось настолько сильным, что дрожащая рука то и дело пыталась сломать печать.

Спустя некоторое время путники остановились в одной из деревень, но лишь для того, чтобы сменить лошадей. Прочитать письмо Эмили смогла только во время длительной остановки на обед. Хоть она никогда не сомневалась в искренности чувств Валанкура, новые заверения в любви ее воодушевили и поддержали. Немного поплакав, она спрятала письмо, чтобы обращаться к нежным строкам всякий раз в минуты грусти, и стала думать о друге уже без прежней боли. Среди других свидетельствующих о нежности обращений особенно утешительной ей показалась просьба всегда вспоминать о нем на закате солнца.

«Тогда мы мысленно встретимся, – писал Валанкур. – Я буду каждый день смотреть на закат в счастливой уверенности, что наши глаза и сердца обращены на один и тот же объект. Пока вы не знаете, какой глубокой радости я жду от этих мгновений, но, надеюсь, скоро поймете».

Нет необходимости говорить, с какими чувствами тем же вечером Эмили наблюдала долгий заход солнца над просторной долиной, тем более что небесное светило скрылось в той самой стороне, где остался Валанкур. Отныне сознание ее стало намного спокойнее, чем когда-либо после женитьбы Монтони на тетушке.

В течение нескольких дней дорога тянулась по долинам Лангедока, а затем привела в романтическую провинцию Дофине. Некоторое время ютясь среди гор, она начала резко подниматься в Альпы, так что путешественникам пришлось выйти из экипажей и пойти пешком. Здесь перед ними открылись пейзажи столь прекрасные, что ни один на свете язык не в силах передать их возвышенную силу. Новые восхитительные картины настолько глубоко захватили воображение Эмили, что порой вытесняли воспоминания о Валанкуре, хотя в другие минуты, напротив, рождали мысли о нем. Как часто они вместе любовались неповторимыми пейзажами Пиренеев, не представляя, что на свете есть что-то более величественное! Как часто ей хотелось поделиться новыми впечатлениями с сердечным другом! Иногда Эмили пыталась предугадать замечания Валанкура и почти ощущала его присутствие. Оставив внизу все мелочные мысли и чувства, она словно поднялась в иной, возвышенный мир, умом и сердцем познав его чистоту и безупречность. В ставший привычным час заката Эмили бродила среди гор, наблюдая, как скрывается за вершинами великолепное светило, как тает на снежных пиках последний луч, погружая местность во тьму. А простившись с солнцем, отворачивалась с меланхолическим сожалением, как будто рассталась с дорогим другом. Чувство одиночества усиливалось надвигающимся мраком и тихими звуками, слышными только в те моменты, когда темнота обостряет внимание и делает безмолвие более впечатляющим: шелест листьев, последнее дуновение легкого ветерка, бормотание далекого ручейка.

В первые дни дорога среди Альп представляла удивительный контраст между дикими, пустынными землями и возделанными территориями, заселенными людьми. На краю глубоких пропастей, у подножия скал, над которыми нередко плавали облака, теснились деревни, возвышались шпили церквей и монастырские колокольни. Зеленые пастбища и виноградники соседствовали с мраморными и гранитными глыбами, вершины которых, увенчанные альпийскими растениями или совершенно голые, поднимались все выше, пока не заканчивались снежными шапками, откуда в долину низвергались бурные потоки.

На перевале Мон-Сени, который пришлось преодолевать путешественникам, еще не растаял снег, но, глядя на прозрачное озеро и окруженную скалами широкую долину внизу, Эмили живо представила ее цветущую красоту в то время, когда снега сойдут, а на райские поля придут со своими стадами пастухи из Пьемонта.

На итальянской стороне перевала пропасти стали еще глубже, пейзажи величественнее, а цвета ярче и разнообразнее. Эмили с восторгом наблюдала, как меняются в течение дня снежные вершины: нежно-румяные утром, днем они сияли ярким светом, а вечером погружались в сумеречную мглу. О присутствии человека здесь напоминали лишь редкие хижины пастухов или охотников и грубые мосты, переброшенные через потоки, чтобы облегчить погоню за серной. Без этих следов обитания местность выглядела бы совсем дикой. Созерцая один из таких опасных мостов, под которым гремел и пенился водопад, Эмили сочинила следующие строки:

Усталый путник, что всю ночь

Скитался по альпийской крутизне,

Вперед стремился, страх гнал прочь,

Отвагу обретая в вышине,

Внезапно слышит крики петуха:

Убогое пристанище. И все же

Надежды голос в доме пастуха

Сулит покой, тепло, простое ложе.

Но пропасть черная зияет впереди;

Лишь дерева расщепленный остов

Мост заменяет. Ты храбрец? Иди!

Нет для тебя в горах других мостов!

Ступает он на ствол: неверный шаг —

И пропасть погружает в вечный мрак.

Эмили не впервые оказывалась среди облаков, но сейчас в молчаливом благоговении созерцала перекатывающиеся внизу волны. Иногда они полностью скрывали пейзаж и казались частью мира хаоса, а порой растягивались тонким слоем, приоткрывая отдельные картины: с оглушительным шумом срывающийся в пропасть поток, белые от снега огромные скалы, поднимающиеся по склонам темные сосновые леса. Но разве можно описать восторг, когда, выбравшись из влажного тумана, Эмили впервые увидела Италию? Остановившись на краю одной из бездонных пропастей, окружающих перевал Мон-Сени и охраняющих вход в волшебную страну, она взглянула вниз и, едва облака рассеялись, увидела под ногами зеленые долины Пьемонта, а дальше бескрайние равнины Ломбардии и едва заметные в смутной дымке башни Турина.

Одинокое величие окружающего мира – нависающие горы, глубокие пропасти, густые леса, то рассыпавшиеся хрустальными брызгами, то застывавшие в ледяной неподвижности бурные потоки – подчеркивали безмятежную красоту итальянского пейзажа, простиравшегося до горизонта и таявшего в голубой дымке.

Мадам Монтони с дрожью заглядывала в пропасти, по краю которых носильщики шли легко и уверенно, словно серны. Эмили тоже время от времени отворачивалась, но ее страх смешивался с восхищением, изумлением и преклонением перед величием природы.

Достигнув удобного места, носильщики расположились на отдых. Усевшись на вершине скалы, Монтони и Кавиньи продолжили спор относительно перехода Ганнибала через Альпы. Монтони доказывал, что полководец вошел в Италию через перевал Мон-Сени, а Кавиньи считал, что его путь пролегал через перевал Сен-Бернар. Слушая их разговор, Эмили живо представила выпавшие на долю солдат тяжкие лишения и суровые испытания. Она мысленно видела, как огромное войско тянется по узким тропам между скалами; как по ночам горы освещаются кострами и факелами, которые полководец приказал нести на всем протяжении опасного перехода; как тускло мерцают в темноте копья и шлемы; как развеваются в сумерках знамена. Время от времени ей чудился далекий призыв горна, ответом которому служил звон оружия. Эмили с ужасом воображала, как на самых высоких скалах прятались жители горных деревень и сбрасывали на войско камни; как часто солдаты и слоны срывались в бездонные пропасти, а вслед за ними летели куски разбитой тропы, по которой они только что шли. Наконец ужасы фантазии уступили место реальности, и Эмили вздрогнула, осознав, что находится на невероятной высоте, откуда ей предстояло спуститься в долину.

Тем временем, глядя на раскинувшуюся внизу Италию, мадам Монтони представляла роскошь венецианских дворцов и замков, владелицей и едва ли не принцессой которых себя ощущала. Освободившись от ревности, не позволявшей принимать у себя красавиц Тулузы, мадам Монтони решила устраивать домашние концерты, хотя ничего не понимала в музыке, и салонные собрания, хотя не владела искусством беседы. Главной ее целью было затмить всю венецианскую знать. Правда, блаженные мечты время от времени омрачались мыслями о синьоре. Не отрицая возможную выгоду подобных увеселений, он открыто презирал сопровождавший их фривольный дух. Впрочем, гордость его можно было ублажить демонстрацией в родном городе, среди друзей и знакомых, того богатства, которым он пренебрегал во Франции. Эта мысль помогала мадам Монтони возвращаться к счастливым иллюзиям.

Спускаясь с гор, путешественники постепенно покидали царство зимы и попадали в теплые объятия весны. Небо уже приобрело характерный для Италии безмятежный цвет; среди камней весело проглядывала молодая трава, зеленели кусты и пестрели цветы, отважно свисавшие с обрывов или прикрывавшие грубые склоны. Почки дубов и рябин уже раскрывались, выпуская листья. Еще ниже в каждом солнечном уголке стали появляться апельсиновые и миртовые деревья; среди темной блестящей листвы проглядывали желтые и оранжевые цветы, временами уступая место красным цветам граната и земляничного дерева. Еще ниже, на тучных пастбищах Пьемонта, стада отдавали дань свежей весенней траве.

Река Дория, срывавшаяся с вершин Мон-Сени и на протяжении многих миль бурно мчавшаяся по дну пропасти, спустившись в зеленые долины Пьемонта, успокоилась, хотя не утратила романтического характера. Путники прибыли в эти места с наступлением вечера, и Эмили вновь оказалась в окружении пасторального пейзажа: среди пасущихся овец и коров, среди склонов, щедро покрытых той же пышной растительностью, что и вершины Альп. Любуясь ранними луговыми цветами, особенно желтыми лютиками и душистыми анютиными глазками, Эмили захотела стать пьемонтской крестьянкой, чтобы жить в приютившемся под скалой аккуратном домике и беспечно проводить время в окружении живописных долин. О будущих часах, днях и месяцах рядом с Монтони она думала настороженно, а о прошлом вспоминала с печалью и сожалением.

В голове часто возникал образ Валанкура, то стоявшего на вершине и восхищенно созерцавшего красоту гор, то задумчиво шагавшего по долине, постоянно оглядываясь на покинутые склоны, то с горящим взором взбиравшегося на опасно нависший утес, но при мысли о разделявшем их пространстве и о том, что с каждым шагом это расстояние будет только увеличиваться, сердце обрывалось, а пейзаж терял очарование.

После долгого трудного пути, поздним вечером, путешественники прибыли в маленький старинный город Сузу, в давние времена надежно охранявший подступы к Пьемонту. После изобретения артиллерии крепостные стены превратились в бесполезное сооружение, но в лунном сиянии картина окруженного укреплениями уютного городка волновала воображение. На ночь остановились в скромной, не слишком удобной гостинице, но голод придал вкус грубо приготовленной пище, а усталость обеспечила крепкий сон. Здесь впервые Эмили услышала итальянскую музыку. Сидя после ужина у открытого окна, любуясь освещенными луной горами и вспоминая, как такой же чудесной ночью сидела на скале в Пиренеях рядом с отцом и Валанкуром, она внезапно услышала певучие звуки скрипки удивительной красоты и выразительности. Подошедший к окну Кавиньи улыбнулся ее удивлению и заметил:

– В этом нет ничего странного: нечто подобное вы услышите, пожалуй, в каждой гостинице. Не сомневаюсь, что играет кто-то из родственников хозяина.

Нежная жалобная мелодия погрузила ее в мечты, которые были грубо прерваны насмешками Кавиньи и голосом Монтони, приказывавшего слуге рано утром подать экипажи, поскольку обедать он намеревался в Турине.

Мадам Монтони чрезвычайно радовалась возможности оказаться на ровной земле и подробно описывала многочисленные ужасы, поджидавшие ее в горах, совершенно забыв, что рассказывает о них спутникам, разделявшим с ней эти опасности. В заключение она выразила надежду, что больше никогда, никогда не поднимется на эти страшные перевалы, и, жалуясь на усталость, вскоре отправилась отдыхать. От Аннет – горничной мадам – Эмили узнала, что Кавиньи не ошибся в предположении насчет искусного скрипача, ибо тот оказался сыном крестьянина из соседней долины.

– Парень собирается в Венецию на карнавал и надеется заработать своим мастерством кучу денег, – добавила Аннет. – Карнавал начнется на днях. Но как по мне, то лучше жить среди этих приятных холмов и лесов, чем в городе. Говорят, мадемуазель, что в Венеции нет ни деревьев, ни травы, так как город построен прямо в море.

Эмили согласилась с разговорчивой Аннет в том, что молодой человек сделал неправильный выбор, и мысленно пожалела, что придется покинуть невинную красоту природы и отправиться в сладострастный, развращенный город.

Оставшись одна, она не смогла уснуть: воображение тревожили воспоминания о родном доме, Валанкуре и обстоятельствах переезда к тетушке. Жизнь в единстве с природой представлялась ей счастливой, и тем печальнее выглядело расставание – быть может, навсегда. Вспомнился не умевший ценить истинное блаженство молодой пьемонтец. Чтобы хоть на время отвлечься от грядущих неприятностей, Эмили погрузилась в сочинение следующих поэтических строк:

Пьемонтец

Ах, славный парень! Громко пел

И голосом своим долину веселил.

Зачем покинул ты родной удел

Ради всего, что город посулил?

Венеция манит и блеском, и деньгами,

Златые горы ждут тебя вдали!

Но край родной богат души дарами:

Не ровня им дары чужой земли.

С вершин крутых взгляни в последний раз

На дальние луга, леса, селенья.

Друзей не пропусти печальный глас,

Ручья прозрачного послушай пенье.

Вздохнул пьемонтец, вспомнив дом родной.

Неужто не увидит он вовек

В краю чужом, где дух царит иной,

Все, что с рожденья любит человек?

Прощай, Венеция! Наш парень прочь спешит,

И радостная песнь несется над горами!

В долину грез на крыльях он летит,

Где жизнь богата щедрыми дарами.

Глава 15

Титания:

Если готов танцевать вместе со всеми

И веселиться при луне,

Пойдем с нами.

Шекспир У. Сон в летнюю ночь

Наутро, в ранний час, путешественники выехали в Турин. Обширная долина, простирающаяся от подножия Альп до великолепного города, в то время еще не была пересечена длинной, в девять миль, аллеей, но украшенные виноградниками плантации олив, шелковиц и финиковых пальм разнообразили пасторальный пейзаж, по которому, спустившись с гор, мирно текла быстрая река По, чтобы в Турине встретиться со скромной Дорией. Чем ближе путники подъезжали к городу, тем могущественнее выглядели возвышавшиеся вдали Альпы: одна горная цепь вздымалась над другой, то скрывая вершины в облаках, то возносясь пиками к небесам. Склоны то и дело меняли цвет, принимая синие и лиловые оттенки и открывая глазу все новые и новые картины. К востоку простирались долины Ломбардии, вдалеке виднелись башни Турина, а за ними, на горизонте, выплывали из тумана Апеннины.

Город поразил воображение Эмили. Она не только не встречала во Франции, но и не представляла таких больших площадей и отходящих от них широких улиц, украшенных богатыми церквями и дворцами.

Монтони часто бывал в Турине, да и вообще мало интересовался видами, а потому не согласился на предложение супруги осмотреть хотя бы самые прославленные из дворцов. По воле господина вся компания остановилась лишь на короткий отдых и поспешно отправилась дальше, в Венецию. Во время всего путешествия Монтони держался важно и даже высокомерно. К супруге он относился особенно сдержанно, однако такая манера заключала в себе не столько почтение, сколько гордость и недовольство. Эмили он почти не замечал, а с другом Кавиньи беседовал главным образом на военные и политические темы, особенно актуальные в неспокойное для страны время. Эмили заметила, что при упоминании любого отважного деяния взгляд Монтони мгновенно терял обычную угрюмость и вспыхивал огнем, и все же порой казалось, что этот огонь скорее питался мерцанием злобы и коварства, чем сиянием благородства. Впрочем, именно благородство могло бы прекрасно гармонировать с его импозантной, статной фигурой, в чем Кавиньи со своими галантными манерами и веселым нравом никак не мог соперничать с другом.

На подъезде к Милану джентльмены сменили французские шляпы на вышитые итальянские шапки из красного сукна, причем Монтони добавил военный плюмаж, в то время как Кавиньи ограничился характерным для этого головного убора пером. Эмили пришла к выводу, что это было сделано ради удобства, чтобы иметь возможность безопасно пересечь милитаризованную местность.

В прекрасных долинах этой провинции то и дело встречались следы разрушений: потоптанные поля, сброшенные с опор виноградные лозы, безжалостно срубленные шелковичные рощи, поверженные оливковые деревья, ветвями которых враги поджигали дома. Эмили со вздохом отвела взгляд от печальных свидетелей былого процветания и посмотрела на север, где возвышались Гризонские Альпы, словно предлагавшие укрытие обездоленному человеку.

Вдалеке нередко передвигались военные отряды; в маленьких придорожных гостиницах ощущалась нехватка продуктов и другие характерные для военного времени неудобства. Поскольку личной безопасности путешественников ничто не угрожало, они беспрепятственно доехали до Милана, но остановились только на ночлег, не осмотрев города и даже не бросив любопытного взгляда на строившийся тогда знаменитый собор.

За Миланом следы разрушений оказались еще более жестокими. Хоть вокруг царило спокойствие, этот покой скорее напоминал печать смерти на лице умирающего. После Милана войска показались лишь на восточной границе Миланской провинции. Поздним вечером, в последних лучах заходящего солнца, по далекой равнине двигалась целая армия. Когда колонна проходила по узкому участку между небольшими холмами, на возвышенности появились командиры верхом, руководившие маршем. Несколько офицеров ехали вдоль строя, исполняя приказы тех, кто стоял наверху. Другие же, отделившись от авангарда, двигались по долине справа от колонны.

Подъехав ближе, Монтони различил цвет знамен, плюмажей и мундиров, после чего сделал вывод, что этой небольшой армией командует знаменитый капитан Утальдо, с которым, как и с некоторыми другими высшими офицерами, он был лично знаком. Синьор распорядился, чтобы экипажи съехали на обочину дороги и пропустили колонну. Вскоре послышалась военная музыка. Эмили различила звуки труб и барабанов, а также ритмичный звон медных тарелок и бряцанье оружия.

Удостоверившись, что это действительно войска победоносного Утальдо, Монтони высунулся из окна кареты и энергично поприветствовал капитана, помахав шапкой. Капитан ответил на приветствие, высоко подняв и резко опустив копье. Ехавшие в отдалении офицеры приблизились к экипажу и поздоровались с Монтони как со старым знакомым. Вскоре подъехал и сам Утальдо. Войска остановились в ожидании. Из разговора полководца и Монтони Эмили поняла, что армия, одержав победу, возвращалась в родные края, а в многочисленных повозках везла награбленное добро, раненых и пленных, за которых после установления мира между соседними государствами можно было потребовать солидный выкуп. Уже на следующий день офицерам предстояло забрать положенную долю трофеев и вместе со своими отрядами разъехаться по замкам, поэтому сегодня вечером ожидалось торжество в честь победы и прощания с боевыми товарищами.

Пока офицеры беседовали с Монтони, Эмили с благоговейным восхищением рассматривала их воинственные фигуры, высокомерно-благородную внешность и особенно одежду: высокие плюмажи на шапках, кольчуги с геральдическими знаками, персидские кушаки и старинные испанские плащи. Утальдо сообщил, что его войска собираются остановиться на ночлег всего в нескольких милях отсюда, и предложил Монтони вернуться, чтобы разделить радость победы, но синьор с благодарностью отказался, объяснив, что собирается к ночи добраться до Вероны. Обсудив обстановку на дороге, приятели расстались.

Далее путешественники ехали без остановок, и все-таки в Верону попали через несколько часов после заката. Прекрасный город Эмили увидела только рано утром, направляясь в Падую, где им предстояло пересесть в лодку и по Бренте отправиться в Венецию. Здесь пейзаж изменился: уродливые следы войны полностью исчезли, вокруг царили мир и спокойствие. Цветущие берега Бренты представляли собой бесконечную картину оживленного веселья и великолепия. Эмили восхищенно любовалась виллами венецианской знати, прячущимися в тени величественных тополей и кипарисов и украшенными портиками и колоннадами. Воздух наполнял аромат цветущих апельсиновых деревьев, а к воде склонялись раскидистые ивы, в тени которых прятались от жары веселые компании. Время от времени ветер доносил звуки музыки. Казалось, что карнавал выплеснулся за пределы Венеции и распространился по берегам Бренты. Реку наполняли направляющиеся в город лодки, полные причудливо одетых людей, а ближе к вечеру среди деревьев замелькали пестрые группы танцующих.

Кавиньи не уставал называть имена знатных персон – владельцев вилл, и кратко, но ярко описывал их характеры – не столько для просвещения спутниц, сколько для развлечения и демонстрации собственного остроумия. Эмили эти рассказы развлекали, однако мадам Монтони слушала равнодушно и выглядела мрачной, а сам синьор сохранял обычную сдержанность.

Ничто не могло сравниться с восторгом Эмили при первом взгляде на Венецию с ее восхитительными островами, дворцами и поднимавшимися из морской глубины башнями. Закатное солнце окрашивало в шафранный цвет вознесшуюся над северным побережьем Адриатики гору Фриули, в то время как мраморные портики и колоннады площади Сан-Марко уже погружались в вечерний контраст света и тени. Величественный город неторопливо разворачивался перед глазами: его террасы, украшенные легкими и в то же время впечатляющими сооружениями, тронутые последними солнечными лучами, казались не созданными тяжелым трудом, а вызванными из моря по мановению волшебной палочки.

Вскоре солнце окончательно скрылось за горизонтом; вечерние тени постепенно распространились по воде, поднялись на склоны Фриули, прогнали с вершин последние отблески света и набросили меланхолическое пурпурное покрывало вечера. Все вокруг погрузилось в глубокое, безмятежное спокойствие. Природа уснула, бодрствовать остались лишь тончайшие движения души. Эмили подняла к небу полные восторженных слез глаза, услышала долетавшие издалека звуки музыки и застыла в завороженном молчании. Никто из спутников не нарушил очарование вопросом или замечанием. Звуки словно неслись по воздуху: лодка скользила по волнам так плавно, что движение ее оставалось незаметным, а волшебный город будто сам приближался к путешественникам. Вскоре раздался женский голос: в сопровождении нескольких инструментов он исполнял нежную грустную арию, то переходившую в страстную мольбу, а то срывавшуюся в глубины искреннего безнадежного отчаяния. «Ах! – подумала Эмили, вспомнив Валанкура. – Эти звуки идут прямо из души!»

Она с волнением осмотрелась. Опустившиеся на город и море сумерки затрудняли видимость, и все же вдалеке удалось различить гондолу. Прекрасная торжественная музыка становилась все яснее: казалось, что это хор ангелов, спустившихся на землю в ночной тьме. На миг пение стихло, и Эмили сразу представила, что хор вознесся на небеса, но вот вновь зазвучало, затрепетало и растворилось в воздухе. Эмили вспомнила поэтические строки отца и тихо произнесла:

Как часто слышу я

В ночной тиши

Небесные напевы

Божественной души!

Наступившая тишина подчеркивала выразительность только что отзвучавшей музыки. Она продолжалась несколько минут, пока дружный вздох не вывел путников из состояния забытья. Эмили долго сохраняла возвышенное состояние души, пока его не нарушила живая, веселая сценка на площади Сан-Марко. Восходящая луна тускло осветила террасу с ее портиками и аркадами и представила взору многочисленную пеструю компанию, чьи легкие шаги, мелодичные звуки гитар и сладкие голоса отдавались гулким эхом под колоннадой.

Гондола, с которой долетала музыка, проехала мимо лодки Монтони и смешалась с другими, которые сновали по залитому лунным светом морю, полные веселых людей. В большинстве гондол были собственные музыканты, а мелодии, наигранные ими, сливались с мерцанием волн и ритмичным плеском весел. Эмили смотрела и слушала не отрываясь, и даже тетушка выглядела довольной. Монтони торжественно поздравил себя с возвращением в Венецию, которую называл первым городом земли, а Кавиньи был весел и воодушевлен больше, чем обычно.

Лодка скользила по волнам Гранд-канала, на котором располагался дворец Монтони, и Эмили увидела не поддающиеся человеческому воображению дворцы, созданные Сансовино[9] и Палладио[10]. В воздухе витали волшебные звуки, долетавшие с берегов канала и с гондол, а на залитых лунным светом террасах танцевали сказочные фигуры в маскарадных костюмах и масках.

Лодка остановилась возле портика большого дома, откуда немедленно вышел слуга и помог путешественникам сойти на сушу. Из портика они попали в величественный холл, а оттуда, поднявшись по мраморной лестнице, – в поразивший великолепием салон. Стены и потолок украшали фрески с историческими и аллегорическими сюжетами. С потолка на серебряных цепях свисали серебряные лампы, а пол покрывали яркие индийские ковры. Обивка мебели и шторы были выполнены из светло-зеленого шелка и украшены золотым шитьем. Из открытого балкона, выходящего на Гранд-канал, долетал свежий ветер. Вспомнив мрачный нрав Монтони и разговоры о его бедственном материальном положении, Эмили с изумлением смотрела вокруг: «Ах! Если бы Валанкур увидел этот дворец, то сразу бы успокоился и понял, что слухи о Монтони совершенно безосновательны».

Тетушка сразу приосанилась и приняла облик княгини, однако сам Монтони выглядел встревоженным и неуверенным и даже не обратился к супруге с торжественным приветствием.

Вскоре после приезда он приказал подать гондолу и вместе с Кавиньи отправился на карнавал. Мадам сразу погрустнела и о чем-то глубоко задумалась. Очарованная Венецией, Эмили пыталась развеселить тетушку, но та отвечала так недовольно и сердито, что вскоре оставила напрасные старания и подошла к окну, чтобы насладиться новыми яркими впечатлениями.

Прежде всего ее внимание привлекла группа танцоров на террасе внизу. Две девушки – одна с гитарой, а другая с тамбурином в руках – двигались с такой грацией и веселой легкостью, что были способны развеять даже мрачное уныние богини скуки. Вслед за ними показались фантастические фигуры, одетые гондольерами, менестрелями и неведомыми существами. Каждый из артистов пел свою партию в сопровождении нескольких негромких инструментов. Неподалеку от портика исполнители остановились, и Эмили различила стихи Ариосто[11] – о войнах мавров против Карла Великого и горестях Орландо. Вскоре ритм изменился, и зазвучали мелодичные сонеты Петрарки. Магия поэтической печали сопровождалась итальянским темпераментом и волшебством венецианской ночи.

Эмили слушала долго, и постепенно ее душа наполнилась задумчивым вдохновением. На глазах выступили слезы, а воображение обратилось к Франции и Валанкуру. Эмили с сожалением увидела, что музыканты направились дальше, и попыталась поймать последние отзвуки волшебных песнопений. Когда же воцарилась тишина, она погрузилась в то задумчивое спокойствие, которое создают воспоминания о любимой музыке, прекрасном лунном пейзаже и утраченных навсегда дорогих людях. Только что отзвучавшая музыка оставила в душе такое же мягкое сожаление.

Вскоре ее внимание привлекла торжественная гармония звуков духовых инструментов, доносившаяся издалека. Заметив выстроившиеся вдоль края террас гондолы, Эмили накинула вуаль, вышла на балкон и увидела вдали нечто вроде процессии. По мере приближения хор духовых слился со звучанием других инструментов, а вскоре словно из глубин океана появились сам Нептун с воплощавшей его королеву Венецией, окруженные тритонами и морскими нимфами. Фантастическое великолепие этого представления в декорациях окружающих дворцов надолго сохранились в памяти Эмили.

Даже после ухода процессии она не избавилась от впечатления и так увлеклась размышлениями о жизни морских нимф, что едва не пожелала отвергнуть человеческий образ и, погрузившись в волны, разделить их судьбу. Как восхитительно жить вместе с сестрами среди коралловых рифов и хрустальных океанских пещер, слушая плеск воды и нежную музыку морских раковин! А после заката скользить по водной глади среди диких скал и вдоль уединенных берегов, куда приходит грустить одинокий путник!

Мечты прервало прозаическое приглашение к ужину, и Эмили улыбнулась как собственным фантазиям, так и резкому недовольству мадам Монтони, если бы она о них узнала.

После ужина тетушка долго сидела в ожидании мужа, Монтони все не возвращался, и, в конце концов, мадам удалилась отдыхать.

По пути в свою комнату Эмили с удивлением обнаружила анфиладу когда-то пышных, но теперь заброшенных пустых комнат, где, судя по всему, давным-давно никто не жил. В одних из них со стен свисали остатки выцветших обоев; в других сырость почти уничтожила фрески. Наконец она вошла в свою спальню – такую же просторную и пустынную, как и остальные, с высокими окнами, выходившими на Адриатическое море. Поначалу у Эмили сложилось впечатление унылой заброшенности, но вскоре вид Адриатики вселил иные, более радостные образы, в том числе и образ морской нимфы, которую Эмили недавно с удовольствием представляла. Желая избавиться от мрачных раздумий, она постаралась обуздать своевольные мысли и завершила день сочинением таких строк:

Морская нимфа

Свободно среди волн морских

Плещусь, ныряю и играю;

У основанья скал седых

В блаженстве тихом замираю.

Здесь, в глубине святых пещер

Я слышу рек могучий ход.

Нептун, хозяин дивных сфер,

Благословляет древний свод.

Потоки отправляет прочь,

В подарок нимфам вод земных:

Ручьев, озер, где дремлет ночь,

Кристальных родников лесных.

Там каждый вечер в тишине

Они танцуют средь цветов.

Мерцают звезды в вышине,

Луна спешит прийти на зов.

Люблю лежать среди кораллов

И слушать плеск далеких волн,

Где парус мчится вдоль каналов,

Соленых брызг и ветра полн.

Как часто в тихий час полночный,

Когда морская дремлет гладь,

Своею властью непорочной

Подруг влеку к воде играть.

Но если только сон глубокий

Сморил команду до утра

И лишь, тоскуя, одинокий

Моряк приветствует ветра,

Печаль и грусть его развею

В луны сиянье песней сольной.

Он слушает, вздохнуть не смея,

С восторгом страх деля невольно.

Порою нотой сладкой, нежной

Души тревогу усмиряю

Иль раковины безмятежной

Хорал забытый извлекаю.

Моряк скорей друзей зовет,

Те молча к борту приникают,

Но песни кончился полет,

И звуки в отдаленье тают.

В уютной бухте среди гор,

Где тот корабль на якорь встал,

В час сокровенный на простор

Я выхожу, как в бальный зал.

С подругами танцую там,

Пока рассвет не засияет.

Заря диктует волю нам,

В чертог Нептуна увлекает.

В хрустальных залах, средь зеркал,

Проводим в неге полдень скучный,

В тени пещер, в прохладе скал

Вьем цепи из цветов воздушных.

Мы напеваем песню вод,

Потока вторит бормотанье.

Чертогов царских пышный свод

Мерцает светом мирозданья.

Здесь жемчуг светлый и сапфиров синь,

Рубинов кровь и зелень изумрудов.

Под куполом блестит казны массив,

Колонны стройные стоят вокруг сосудов.

А если шторм пучину сотрясает

И гром пугает тихую округу,

Скалу высокую я выбираю,

Чтобы морской простор блюсти оттуда:

Вдали, среди высоких бурных волн,

Корабль отважный к берегу стремится.

Широкий парус рвется, ветра полн,

А мачта с треском гнется и кренится.

Тогда бросаюсь со скалы отвесной

В пучину вод и к кораблю плыву,

Чтоб моряков спасти от бурь небесных

И к берегу вернуть в ночную мглу.

Но если вдруг стихия наступает,

Бросает судно в вихрь свирепых вод,

Друзей своих, дельфинов, призываю,

Чтоб отнесли спасенных в тихий грот.

Печаль и страх умело прогоняю

Негромкой песней, что таит посланье,

А волю к жизни в души возвращаю

Волшебными словами заклинанья.

Звон струн моих летит к садам зеленым

На берегу высоком и крутом.

Там зреют фрукты на просторных склонах,

Деревья шелестят в лесу густом.

Лесные эльфы и подруги-феи

Под музыку танцуют и поют,

Ветра спокойные на суше веют —

Свободен и красив земной приют.

Так провожаю ночи мрак,

Сердца спасенных утешая.

Шторм отступает, и моряк

Заветный солнца луч встречает.

Жаль, что порой в капризе праздном

К скале Нептун приковывает властно.

Тогда призывы с кораблей напрасны,

И жертв не счесть в разгуле страстном.

Если тебе мила короткая баллада,

В час предвечерний, на закате дня

Приди на мирный пляж, где душ усладой

Звучит средь фей простая песнь моя.

Глава 16

Пристрастный наблюдатель, он смотрит

Лишь на дела людей: театр не любит

И музыки не слышит.

Улыбка – редкость на его лице,

А если улыбается, то так,

Как будто насмехается над всем вокруг

И над своей улыбкой тоже.

Подобные ему не знают мира,

Увидев личность ярче и сильней.

Шекспир У. Юлий Цезарь

Монтони и его спутники вернулись домой, когда над Адриатикой уже встало солнце. Танцевавшие на площади Сан-Марко веселые группы на рассвете исчезли подобно призракам. Монтони, однако, провел ночное время иначе: душа его не принимала легких удовольствий, он находил радость в энергии страстей. Трудности и жизненные бури, разрушавшие счастье других, ему придавали сил и дарили высшее наслаждение. Без острого интереса жизнь казалась ему сном, а когда таковых интересов не находилось, он заменял их искусственными увлечениями. К интересам подобного рода относились прежде всего азартные игры, поначалу служившие избавлением от скуки, но впоследствии перешедшие в нездоровую страсть. Именно за этим занятием он и провел ночь в обществе Кавиньи и других молодых людей, обладавших скорее деньгами, чем положением в обществе. Большинство из них Монтони презирал за бездарность и дурные наклонности, а общался лишь для того, чтобы использовать в своих целях. Впрочем, некоторые из этих приятелей были достаточно умны, а кое-кого Монтони даже включил в число своих друзей, но даже в общении с ними сохранял высокомерие, вселявшее покорность в слабые умы и рождавшее яростную ненависть в умах сильных. Конечно, у него было множество отчаянных врагов, но сила их ненависти доказывала силу его власти. А поскольку власть была главной его целью, ненависть он ценил выше уважения.

Среди немногих избранных числились синьоры Бертолини, Орсино и Верецци. Первый был человеком веселого нрава, сильных страстей, распутный и крайне экстравагантный, но в то же время щедрый, смелый и доверчивый. Сдержанный, надменный Орсино любил власть больше ее внешних проявлений и отличался жестоким, подозрительным характером. Он легко обижался и безжалостно мстил обидчикам, отличался хитростью и коварством замыслов, терпением и настойчивостью в их осуществлении, прекрасно владел собой и обладал лишь тремя страстями: гордостью, мстительностью и алчностью, – но в следовании им для него не существовало препятствий. Этот синьор пользовался особым предпочтением Монтони. Талантливый, наделенный пылким воображением Верецци постоянно становился жертвой разнообразных страстей. Веселый, сладострастный и дерзкий, он не обладал истинной настойчивостью и мужеством и часто проявлял мелкий эгоизм. Быстрый в принятии решений, он первым брался за осуществление как своих, так и чужих планов, однако вскоре с легкостью от них отказывался. Гордый и порывистый, он восставал против любого подчинения, но те, кто хорошо знал особенности его характера, могли руководить им как ребенком.

Этих друзей Монтони представил семье на следующий день после приезда в Венецию. В компанию входили также знатный венецианец граф Морано и синьора Ливона, которую Монтони представил жене как даму выдающихся достоинств и заслуг. Явившись с визитом, чтобы приветствовать мадам Монтони, она также была приглашена к обеденному столу.

Комплименты синьоров мадам приняла с плохо скрытым раздражением, поскольку им не доверяла, потому что они друзья мужа, и ненавидела их за то, что задержали синьора на всю ночь. Наконец она им завидовала, признавая, что их общество он ценит больше, чем ее собственное. Лишь знатность графа Морано ставила этого синьора в особое положение. Надменная угрюмость и манеры мадам Монтони, излишняя экстравагантность платья (поскольку она еще не успела усвоить уроки венецианской моды) резко контрастировали с красотой, скромностью, обаянием и свежей простотой юной Эмили, которая наблюдала за гостями скорее с любопытством, чем с удовольствием. Впрочем, обаяние и пленительные манеры синьоры Ливоны вызвали у нее искреннюю симпатию, а мягкость обращения и доброта пробудили давно дремавшие теплые чувства.

Прохладным вечером общество село в гондолу синьора Монтони и отправилось на прогулку. Красные отблески заката еще окрашивали волны, в то время как в синем небе стали появляться звезды. Эмили сидела, погрузившись в приятную задумчивость. Водная гладь, отражение звезд, темные силуэты башен и портиков, нарушаемая лишь плеском волн и далекими звуками музыки тишина рождали вдохновение. При звуках мерного движения весел и далеких мелодий в памяти возникли образы отца и Валанкура, и на глазах выступили слезы. Лунный свет погрузил затененное темной вуалью лицо в серебристое сияние и добавил чертам неповторимую мягкость. В эти минуты Эмили напоминала Мадонну, наделенную чувственностью Марии Магдалины, а поднятый к небесам задумчивый взор и блестящая на щеке слеза лишь подчеркивали сходство.

Гондола вышла на простор; далекие звуки музыки стихли, и компания решила устроить собственный концерт. Сидевший рядом с Эмили и молча за ней наблюдавший граф Морано взял лютню, тронул струны искусными пальцами и звучным мягким тенором запел рондо необыкновенной нежности и грустной красоты:

Тот светлый луч, что дремлет

На глади дивных вод;

Тот парусник, что внемлет,

Вверяя ветру ход;

Волны спокойной песня

Стихает вдалеке.

Воспоминаньям тесно,

Хоть жду их налегке.

Послушна, как луне волна,

Как парусник волне,

Душа мелодией полна,

Покорна песня мне.

К тебе летят слова любви,

Пусть грусть тревожит грудь.

Струн чистый звон ты сохрани

И песню не забудь.

Каденция, с которой исполнитель вернулся от последнего куплета к повторению первого; восхитительная модуляция голоса и патетическая энергия заключительных слов выдавали в нем образец изысканного вкуса. Закончив выступление, граф вздохнул и передал лютню Эмили. Чтобы избежать малейшего подозрения в манерности, она сразу начала петь, выбрав одну из популярных песен родной французской провинции. Вот только любимая мелодия так живо напомнила пейзажи и людей, среди которых она когда-то слышала эту песню, что от избытка чувств голос ее задрожал и сорвался, а пальцы утратили власть над струнами. Устыдившись слабости, Эмили неожиданно перешла к такой веселой и удалой песне, что не хватало лишь танца.

– Брависсимо! – дружно закричали восторженные слушатели, и песню пришлось повторить.

Среди последующих комплиментов голос графа звучал особенно настойчиво и не смолк даже после того, как Эмили передала инструмент синьоре Ливоне.

Затем граф, Эмили, Кавиньи и синьора Ливона исполнили несколько канцонетт в сопровождении двух лютней и нескольких других инструментов. Иногда инструменты внезапно стихали, и тогда голоса переходили от полного гармонии звука к едва слышному шепоту, но после глубокой паузы постепенно набирали силу, инструменты вступали один за другим, и, наконец, звучный хор вновь взмывал к небесам.

Тем временем уставший от музыки Монтони придумывал, как бы удалиться от компании в казино, и, воспользовавшись паузой, предложил вернуться на берег. Орсино бурно поддержал идею, но граф и другие господа столь же горячо выступили за продолжение прогулки.

Пока Монтони размышлял, как бы оправдаться перед графом, потому что только его считал достойным объяснения, мимо проплыла свободная гондола. Отбросив сомнения, Монтони использовал эту возможностью вернуться в Венецию и, поручив дам заботам спутников, вместе с Орсино уплыл. Эмили впервые провожала синьора с сожалением, так как видела в нем защиту, хотя и не знала, чего ей следует бояться.

Монтони вышел на берег на площади Сан-Марко и скрылся в казино.

Тем временем граф тайно отправил одного из слуг за собственной гондолой и музыкантами. Не зная, что он задумал, Эмили внезапно услышала бодрую песню приближавшихся гондольеров и увидела серебристое мерцание потревоженных веслами волн. Вскоре донеслись звуки инструментов, и воздух наполнился красочной гармонией. Гондолы встретились, гребцы обменялись радостными приветствиями. Граф объяснил свой замысел, и все общество перешло в его богато украшенную гондолу.

Пока гости подкреплялись фруктами и напитками, сидевшие в другой лодке музыканты заиграли восхитительную мелодию. Граф снова устроился возле Эмили и принялся оказывать ей знаки внимания, тихим, но страстным голосом осыпая двусмысленными комплиментами. Чтобы избавиться от назойливого кавалера, Эмили старалась беседовать с синьорой Ливоной, а графу отвечала с холодной сдержанностью – впрочем, слишком спокойной, чтобы остановить его ухаживания. Граф не замечал никого, кроме Эмили. Кавиньи время от времени бросал на него недовольные взгляды, а сама мадемуазель Сен-Обер испытывала неловкость и хотела одного: поскорее вернуться в Венецию, – но гондола причалила к площади Сан-Марко, где не прекращалось веселье, лишь в полночь. Шум разносился далеко по воде, и если бы яркий свет луны не заливал террасы и башни, случайно попавший сюда человек смог бы поверить, что это поднявшийся из вод Нептуна и его свита вершат свой пир.

Компания сошла на берег на площади Сан-Марко, где веселье и красота ночи вдохновили мадам Монтони принять настойчивое приглашение графа Морано присоединиться к празднику, а потом поужинать в его дворце. Если что-то и могло развеять неловкость Эмили, то только величие и красота окруженной творениями Палладио и заполненной карнавальной толпой площади.

Наконец общество удалилось в украшенный с изысканным вкусом дворец Морано, где уже ждал богатый ужин. Сдержанность Эмили подсказала графу, что необходимо заручиться расположением мадам Монтони, тем более что задача казалась не самой трудной, поэтому часть внимания он перенес на тетушку, а та даже не сочла нужным скрыть удовольствие. Таким образом, прежде чем компания рассталась, благоволение мадам было безоговорочно завоевано. При каждом обращении ее нелюбезное лицо расплывалось в улыбке, а каждое предложение с готовностью принималось. Эмили услышала, как граф пригласил тетушку и всю компанию следующим вечером посетить его ложу в оперном театре и выпить кофе. Мадам Монтони с радостью согласилась, а сама Эмили с тревогой попыталась придумать достойную отговорку.

Гондолу подали очень не скоро. Выходя из дворца, Эмили с удивлением увидела поднимавшееся из моря солнце, хотя на площади Сан-Марко по-прежнему шумела веселая толпа. Сон уже давно отяжелил веки, но свежий соленый ветер вселил бодрость и она покидала бы площадь с сожалением, если бы не присутствие графа, взявшего на себя обязанность проводить дам домой.

Во дворце выяснилось, что Монтони еще не вернулся. Рассерженная супруга удалилась в свои покои и наконец-то освободила племянницу от утомительного бодрствования.

Монтони явился поздним утром в крайне дурном настроении, проиграв крупную сумму, и, прежде чем отправиться отдыхать, что-то долго обсуждал с Кавиньи. Судя по настроению синьора, разговор удовольствия не доставил.

Мадам Монтони весь день угрюмо молчала, а вечер посвятила визитам венецианских дам, чьи прекрасные манеры очаровали Эмили. С незнакомыми людьми они общались так, как будто давным-давно и близко их знали, а беседы вели весело и непринужденно. Даже мадам, чья грубость и бесчувственность составляла резкий контраст их утонченным манерам, не смогла остаться равнодушной к обаянию венецианок.

Во время паузы одна из дам, по имени Герминия, взяла лютню и начала играть и петь с такой естественной свободой, как будто в комнате никого не было. Голос ее звучал богато и выразительно, хотя она вовсе не собиралась демонстрировать его силу и меньше всего старалась произвести впечатление на слушателей. Откинув вуаль, грациозно держа лютню, синьора Герминия сидела под украшавшими одно из высоких окон растениями в кадках и пела от полноты души. Эмили, отступив в сторону, сделала набросок ее выразительной фигуры, а потом нарисовала интересный портрет. Возможно, изображение не выдержало бы строгой профессиональной критики, однако в нем было достаточно и острой наблюдательности, и тонкого вкуса, чтобы пробудить фантазию и чувства. Закончив рисовать, Эмили подарила портрет прекрасной модели, а та с восторгом приняла его и заверила, что сохранит как свидетельство их дружбы.

Вечером Монтони сослался на занятость, а Кавиньи присоединился к дамам. Компания села в гондолу и отправилась на площадь Сан-Марко, где снова собралась веселая толпа. Прохладный легкий ветерок, спокойное море, мягкий плеск волн, сладкие звуки далекой музыки, массивные портики и аркады с гуляющими, нарядно одетыми людьми – эта восхитительная картина очаровала Эмили, тем более что сегодня она была свободна от навязчивых ухаживаний графа Морано. И все же, любуясь залитыми лунным светом волнами и слушая тихую песню ожидавшего пассажиров гондольера, она невольно вспомнила родной дом, близких людей и все, что было дорого ее сердцу.

Прогулявшись, дамы присели отдохнуть возле дверей казино. Кавиньи отправился за кофе и мороженым, и в это время появился граф Морано, сразу же обратившись к Эмили с выражением нетерпеливого восторга. Вспомнив его настойчивые ухаживания прошлым вечером, она постаралась общаться только с синьорой Герминией и другими дамами.

Около полуночи общество отправилось в оперу. Глядя на сцену и одновременно вспоминая только что оставленный пейзаж, Эмили осознала, насколько искусство проигрывает в соперничестве с природой. Сейчас сердце ее не прониклось восторгом, а глаза не наполнились светлыми слезами, как случалось, когда она созерцала бескрайнее пространство моря или величие небес, прислушивалась к перекатам волн, плеску весел и долетавшим издалека песням. В сравнении с естественной красотой театральное представление выглядело убогим подражанием.

Эмили мечтала, чтобы вечер поскорее закончился. Хотелось укрыться от ухаживаний графа Морано. Поскольку в сознании противоположности нередко притягиваются, глядя на итальянского аристократа, она то и дело с глубоким вздохом вспоминала Валанкура.

Несколько недель прошло в рутине визитов и развлечений, без заметных событий. Эмили с интересом наблюдала столь отличные от французских пейзажи и нравы, вот только граф Морано слишком часто нарушал ее покой. Его внешность, фигура и элегантность вызывали всеобщее восхищение. Возможно, если бы сердце Эмили не принадлежало Валанкуру и если бы граф не был столь навязчив, она тоже оценила бы его достоинства.

Вскоре после приезда в Венецию Монтони получил письмо от месье Кеснеля, в котором тот сообщал, что на вилле, расположенной на берегу Бренты, скончался дядя его жены, и теперь ему предстоит срочно отправиться в Италию, чтобы вступить во владение поместьем и прочим наследством. Этот дядя приходился братом покойной матери мадам Кеснель, а Монтони связывало с ним родство по отцовской линии. Хоть он и не мог рассчитывать на какие-то дивиденды, вызванная письмом зависть оказалась слишком сильной, чтобы ее скрыть.

Эмили с тревогой замечала, что после отъезда из Франции Монтони даже не пытался изобразить доброе отношение к жене. Если поначалу он откровенно пренебрегал ее обществом, то сейчас проявлял недовольство и холодность. Она никогда не верила, что недостатки характера тетушки укроются от проницательности Монтони, а ум и внешность смогут заслужить его внимание и симпатию. Именно поэтому брак чрезвычайно ее удивил, но трудно было представить, что супруг проявит столь открытое презрение. Объяснение же заключалось в том, что привлеченный видимостью богатства Монтони вскоре жестоко разочаровался, поняв, что на самом деле жена обладает скромным достатком, а особенно обиделся и рассердился, узнав, что мадам Шерон обманывала его вплоть до тех пор, когда обман утратил смысл. Он чувствовал себя обманутым там, где сам собирался обмануть. Его победила хитрая неумная женщина, ради которой он пожертвовал гордостью и свободой, но так и не смог отвести нависшего над головой разорения. Мадам Монтони сумела сохранить за собой основную часть состояния; оставшуюся же часть, хотя та и не соответствовала его ожиданиям, он обратил в наличные и привез в Венецию, чтобы в течение некоторого времени поддерживать иллюзию собственной состоятельности и предпринять последнюю попытку вернуть утраченное богатство.

Достигшие слуха Валанкура намеки относительно личности и положения Монтони оказались вполне справедливыми, но лишь время и обстоятельства могли определить их истинность, а потому доверимся времени и обстоятельствам.

Мадам Монтони была не из тех, кто готов кротко терпеть обиды и достойно выносить оскорбления. Ее раздраженная гордость проявилась во всей ярости и злобе ограниченной и дурно воспитанной женщины. Она отказывалась признавать, что в какой-то мере спровоцировала презрение супруга собственным двуличием, и малодушно настаивала на том, что лишь она достойна жалости, а Монтони не заслужил ничего, кроме осуждения. Поскольку сознание ее не было отягощено понятием морального долга, она редко признавала силу нравственных обязательств помимо тех случаев, когда эти обязательства нарушались по отношению к ней самой. Ее тщеславие потерпело серьезный удар со стороны откровенного презрения мужа, и новый удар принесло разоблачение его материальных обстоятельств. Дворец в Венеции своей обстановкой открывал часть правды непредвзятому наблюдателю, но ничего не говорил тому, кто верил в то, во что хотел верить. Мадам Монтони все еще мнила себя принцессой, владеющей дворцом в Венеции и замком в Апеннинах. Время от времени Монтони упоминал, что намеревается отправиться в Удольфо и провести там несколько недель, чтобы проверить состояние замка и собрать налоги, так как не был там два года, полностью полагаясь на старого слугу, которого называл дворецким.

Эмили с радостью слушала разговоры о поездке, ожидая не только новых впечатлений, но и освобождения от навязчивого внимания графа Морано. На лоне природы ничто не мешало ей думать о Валанкуре и предаваться меланхолии, вызванной как его образом, так и воспоминаниями о Ла-Валле и родителях. Воспоминания радовали душу и сердце куда больше, чем окружающее веселье, и казались талисманом, надежно оберегавшим от отравы временного зла и поддерживавшим надежду на счастливые дни.

Однако граф Морано недолго ограничивался молчаливым ухаживанием. Вскоре он открыл свою страсть Эмили и сделал соответствующее предложение Монтони. Несмотря на решительный отказ племянницы, тот дал согласие. Считая Монтони своим другом и обладая избытком тщеславия, граф сохранил надежду на успех. Эмили была неприятно удивлена настойчивостью поклонника, особенно после того, как откровенно объяснила свои чувства, не оставив никаких сомнений.

Отныне граф Морано проводил значительную часть своего времени в доме Монтони: несмотря на неизменную холодность Эмили, он почти ежедневно обедал там и повсюду сопровождал дам. Тетушка желала этого брака не меньше мужа и не пропускала ни одного вечера, где предполагалось присутствие графа.

Хоть Эмили с нетерпением ждала предстоящей поездки, Монтони молчал. Больше того: дома он оставался лишь в те дни, когда приходил граф или синьор Орсино. Несмотря на то что Кавиньи продолжал жить во дворце, между друзьями возникла заметная холодность. Нередко Монтони проводил наедине с Орсино по несколько часов кряду. Неизвестно, что именно они обсуждали, но дело явно представляло особую важность, так как ради него Монтони даже забывал о страсти к игре и на всю ночь оставался дома. Визиты Орсини отличались чрезвычайной скрытностью, чего раньше не было. Это обстоятельство вызвало у Эмили не только удивление, но и тревогу: сама того не желая, она подмечала те стороны характера синьора, которые тот особенно старался скрыть. После его визитов Монтони погружался в несвойственную ему задумчивость: порой мысли полностью отвлекали его от действительности и бросали на лицо мрачную, пугающую тень. Иногда же глаза его горели огнем, и вся энергия души нацеливалась на какое-то одно великое деяние. Эмили наблюдала за синьором не только с интересом, но и с благоговейным ужасом, ведь она всецело находилась во власти Монтони, и все же в разговорах с тетушкой она ни словом не упоминала ни о своих наблюдениях, ни о страхах. А та не замечала в муже ничего, кроме обычной суровости.

Месье Кеснель прислал второе письмо, в котором сообщал о скором приезде вместе с женой на виллу Миаренти, рассказывал о благоприятных обстоятельствах своего дела и приглашал синьора Монтони, его жену и племянницу в гости на новую виллу.

Примерно в то же время Эмили получила более интересное письмо, которое на время успокоило ее сердечное волнение. Надеясь, что любимая по-прежнему остается в Венеции, Валанкур доверил свое послание обычной почте. В письме он сообщал, что в течение некоторого времени после отъезда Эмили оставался в Тулузе, желая ощутить меланхолическое удовольствие от посещения тех мест, где привык с ней встречаться, а потом отправился в замок старшего брата неподалеку от Ла-Валле.

«Если военная служба не потребует немедленного отъезда, то не знаю, когда отважусь покинуть места, где все напоминает о вас. Лишь близость Ла-Валле удерживает меня в Эстувьере: я часто езжу туда верхом ранним утром, чтобы весь день провести в тех местах, где вы жили, где я видел вас и слышал ваш голос. Я возобновил знакомство с доброй старой Терезой: она рада меня видеть и говорить о вас. Стоит ли упоминать, насколько приятны мне эти разговоры, с какой радостью я слушаю ее рассуждения на любимую тему? Вы, конечно, уже догадалась, что заставило меня подружиться с Терезой: исключительно желание получить доступ в дом и сад, где еще недавно обитала моя Эмили. Там я повсюду встречаю ваш образ, но чаще всего сижу под раскидистой кроной вашего любимого платана, где впервые отважился признаться в своих чувствах. Ах, Эмили! Воспоминания переполняют мою душу. Я теряюсь в мыслях, пытаясь сквозь слезы представить ваш божественный, невинный образ и услышать волшебный голос, наполнявший сердце нежностью и надеждой. Я стою на террасе, облокотившись на балюстраду, откуда мы вместе смотрели на быстрое течение Гаронны: говоря вам, откуда она берет начало, я думал только о вас. Ах, Эмили! Неужели эти счастливые минуты исчезли навсегда? Неужели они больше никогда не вернутся?»

В другой части послания Валанкур объяснял:

«Вы, конечно, заметили, что в письме несколько дат. Если посмотрите на первую, то поймете, что я начал писать вскоре после вашего отъезда из Франции. Писать вам – единственное занятие, способное прогнать печаль и сделать разлуку терпимой. Разговаривая с вами, делясь воспоминаниями, я почти забываю, что вас нет рядом. Порой продолжение письма служило мне единственным утешением; я постоянно откладывал его отправку, хотя понимал, что слова бессмысленны, пока вы их не прочтете. Всякий раз, глубже, чем обычно, впадая в тоску, я доверял чувства бумаге и всегда получал утешение. А когда случалось что-нибудь интересное и приятное, я спешил поделиться радостью с вами и оттого радовался вдвойне. Так что это письмо отражает мою жизнь и мысли за целый месяц. И пусть всем остальным оно покажется банальным и скучным, мне оно кажется увлекательным и, надеюсь, не оставит вас равнодушной. Так всегда случается, когда пытаешься описать тонкие движения души. Их слишком сложно понять, можно только ощутить, а потому сторонний наблюдатель проходит мимо, в то время как наблюдатель заинтересованный считает все описания несовершенными и нужными лишь для того, чтобы доказать искренность автора и успокоить его страдания. Надеюсь, вы простите мне эгоизм влюбленного».

«Только что я узнал новость, которая до основания разрушила волшебный рай моего идеального восторга и которая способна примирить меня с необходимостью вернуться в полк: я больше не могу бродить по любимым аллеям, где так привык мысленно с вами встречаться, потому что замок Ла-Валле сдан в аренду. Полагаю, это сделано без вашего ведома, а потому сообщаю со слов Терезы. Сегодня утром она со слезами рассказала, что вынуждена оставить службу своей дорогой госпоже и покинуть замок, где провела много счастливых лет. „Все это случилось так внезапно, – добавила она горестно, – без единой строчки от мадемуазель, чтобы хоть немного смягчить удар. Я вижу коварные проделки месье Кеснеля и уверена, что госпожа ничего не знает“.

Тереза сказала, что получила письмо от Кеснеля, в котором тот сообщил, что замок сдан в аренду, а в ее услугах больше не нуждаются. Ей необходимо освободить замок в течение недели, до приезда арендатора».

В заключение длинного послания, помеченного неделей спустя, Валанкур писал:

«Я получил вызов из полка и без сожаления его принял, так как полностью отрезан от милых сердцу мест. Утром я отправился верхом в Ла-Валле и узнал, что арендатор прибыл, а Тереза уехала. Я не стал бы так подробно останавливаться на этой теме, если бы не был уверен, что вы ничего не знаете о судьбе родного дома. Я попытался что-нибудь выяснить относительно личности и положения арендатора, но безуспешно. Говорят, он аристократ, а больше ничего не известно. Обойдя вокруг сада, я нашел местность одинокой и печальной. Хотел попасть внутрь, чтобы проститься с вашим любимым платаном и в последний раз представить вас сидящей в его благодатной тени, но не осмелился нарушить границы, опасаясь вызвать подозрение новых жильцов. К счастью, рыбацкая хижина в лесу осталась доступной, поэтому я отправился туда и провел там час, который не могу вспоминать без волнения. О, моя дорогая Эмили! Я уверен, что мы разлучены не навсегда, что мы обязательно найдем друг друга!»

Эмили прочитала письмо со слезами нежности и радости: Валанкур здоров, а время и разлука не стерли из его сердца образ любимой. Некоторые места его послания особенно ее тронули: например, рассказ о посещении Ла-Валле и разбуженных воспоминаниями чувств. Ей не скоро удалось отвлечься от мыслей о милом друге и осознать значение новости о судьбе замка. Поступок месье Кеснеля потряс Эмили и доказал абсолютную власть самозванца над всеми ее делами. Перед отъездом из Франции он предлагал ей сдать особняк на время отсутствия, и трудно было возразить против экономической целесообразности этой меры, но Эмили никак не могла согласиться с тем, что отцовский дом будет отдан на произвол чужих людей, лишив ее крыши над головой и возможности вернуться в случае необходимости, а потому категорически отказалась. Отказалась с тем большей уверенностью, что в свой последний час Сен-Обер получил от дочери торжественное обещание никогда не продавать Ла-Валле, а сдача в аренду в определенной степени нарушила бы данное слово. Сейчас стало ясно, как мало значения Кеснель придал возражениям хозяйки, руководствуясь исключительно меркантильными соображениями. Больше того, он даже не счел нужным поставить в известность синьора Монтони, иначе тот непременно сообщил бы новость Эмили. Это обстоятельство также вызвало удивление и раздражение. И все же главной причиной гнева стала временная передача Ла-Валле в чужие руки и увольнение любимой и верной служанки отца. «Бедная Тереза, – подумала Эмили. – Ты так мало скопила за долгое время службы: всегда помогала бедным и верила, что умрешь в семье, где провела свои лучшие годы, – и на старости лет тебе придется скитаться в поисках крыши над головой и куска хлеба!»

От горьких мыслей Эмили расплакалась и решила найти способ позаботиться об экономке, а для этого твердо поговорить с месье Кеснелем. Вот только захочет ли холодное сердце что-нибудь понять? Она также собралась выяснить, упомянул ли тот о своем деянии в письме к Монтони, и вскоре получила удобную возможность: синьор попросил ее зайти к нему в кабинет. Эмили не сомневалась, что речь пойдет об аренде Ла-Валле, и немедленно исполнила просьбу.

Монтони сидел за столом.

– Я пишу месье Кеснелю в ответ на его послание, – начал он, едва Эмили появилась. – И хочу поговорить с вами о деле, упомянутом в его письме.

– Я тоже хотела обсудить с вами эту тему, – ответила Эмили.

– Вопрос, несомненно, представляет для вас интерес, – продолжил Монтони. – Думаю, вы должны видеть его в том же свете, что и я. Никакой другой подход невозможен. Я уверен, что вы согласитесь: любое возражение, основанное на чувствах, как принято говорить, должно уступить соображениям материальной выгоды.

– Учитывая это, – скромно произнесла Эмили, – необходимо принимать во внимание судьбы людей. Вот только боюсь, что уже слишком поздно говорить об этом деле, и сожалею, что не в моей власти его изменить.

– Действительно слишком поздно, – подтвердил Монтони. – Но раз так, я рад отметить, что вы без лишних жалоб смиряетесь перед необходимостью. И тем более приветствую такое поведение, что оно доказывает зрелость вашего ума, несвойственную вашему полу. Когда вы станете старше, то с благодарностью вспомните друзей, которые помогли вам избавиться от романтических иллюзий, и поймете, что это не больше чем детское увлечение. Я еще не запечатал письмо, так что вы можете добавить несколько строчек и сообщить дяде о своем согласии. Скоро вы с ним встретитесь, так как через несколько дней я собираюсь отвезти мадам Монтони и вас на виллу Миаренти. Тогда и обсудите все в личной беседе.

На обратной стороне листка Эмили написала:

«Понимаю, сэр, что бесполезно возражать против обстоятельств, о которых, как сообщил синьор Монтони, он вам уже писал. Сожалею, однако, что решение было принято слишком поспешно, так что я не имела возможности подавить некоторые предрассудки, как назвал их синьор. В любом случае я подчиняюсь. С точки зрения благоразумия возражать трудно. И все же при личной встрече мне есть что вам сказать. А пока умоляю позаботиться о Терезе ради вашей преданной племянницы.

Эмили Сен-Обер».

Монтони прочитал написанное, иронично улыбнулся, но возражать не стал.

Эмили ушла в свою комнату и принялась за письмо Валанкуру: ей не терпелось рассказать о путешествии, о впечатлении от Венеции; описать поразительные альпийские пейзажи и свои чувства от первой встречи с Италией; передать характеры и повадки местных жителей, а также некоторые особенности поведения Монтони. Ни о графе Морано, ни тем более о его признании она ни словом не упомянула, так как понимала, насколько подвержена страхам истинная любовь, насколько подозрительна ко всему, что способно повредить ее интересам. Больше того, она постаралась избежать даже малейшего намека на присутствие соперника.

На следующий день граф Морано снова обедал в доме Монтони. Он пребывал в приподнятом настроении, и Эмили показалось, что в обращении с ней появилось нечто новое, чего не было прежде. Она попыталась сдержать напор большей, чем обычно, холодностью, однако ее сдержанное поведение скорее поощряло, чем угнетало пыл графа. Он искал возможности поговорить с ней наедине, но всякий раз Эмили отвечала, что не готова слушать ничего такого, чего нельзя сказать во всеуслышание.

Вечером компания мадам Монтони отправилась к морю. Сопровождая Эмили к своей гондоле, граф поднес к губам ее руку и поблагодарил за проявленное снисхождение. Удивленная и раздраженная, Эмили отдернула ладонь и решила, что тот говорит иронично, но, подойдя к ступеням террасы, по ливреям гребцов поняла, что внизу ждет гондола графа, в то время как все остальные уже разместились в других лодках и отчалили от берега. Чтобы не оставаться с ним наедине, она пожелала графу доброго вечера и быстро вернулась к портику. Морано последовал за ней с увещеваниями и мольбами, но тут из дома вышел Монтони и решил проблему по-своему: без единого слова он крепко взял племянницу за руку и отвел в лодку. Эмили, конечно, не молчала, а негромко убеждала Монтони подумать, как неприлично ей ехать с графом вдвоем, и умоляла избавить ее от унижения, но все было напрасно.

– Ваши капризы нестерпимы, – заявил синьор. – И я не собираюсь им потакать.

В этот момент неприязнь Эмили к графу Морано переросла в ненависть. Немного успокоило лишь то обстоятельство, что Монтони сел в лодку третьим, разместившись слева от Эмили, в то время как граф устроился справа. Пока гондольеры готовили весла, возникла пауза, и Эмили с трепетом ждала начала разговора. Наконец она решилась сама нарушить молчание в надежде предотвратить комплименты Морано и упреки Монтони. На какое-то банальное ее замечание Монтони ответил резко и недовольно, однако Морано, тут же вступивший в разговор, сделал ей изящный комплимент. И хотя Эмили даже не улыбнулась в ответ, ничуть не расстроился.

– Я хочу выразить вам признательность за доброту, а также поблагодарить и синьора Монтони за предоставленную возможность.

Эмили посмотрела на графа с изумлением и недовольством.

– Почему, – продолжил он, – вы стараетесь испортить радость момента столь суровым, даже жестоким обращением? Почему стремитесь снова погрузить меня в мучительную неизвестность, противореча доброте своего последнего заявления? У вас нет повода для сомнений в глубине моей страсти, а потому нет необходимости, дражайшая Эмили, скрывать свои чувства.

– Если бы я их скрывала, – ответила Эмили, с трудом восстановив душевное равновесие, – то теперь действительно незачем было бы это делать. Я надеялась, что вы избавите меня от необходимости их проявлять, но поскольку вы этого не сделали, то позвольте прямо и откровенно, причем в последний раз, заявить, что ваша бесцеремонность и настойчивость лишили вас последней надежды на уважение.

– Поразительно! – воскликнул Монтони. – Ваше заявление превосходит даже мои ожидания, хотя я всегда отдавал должное женским капризам! Однако не забывайте, мадемуазель Эмили, что, в отличие от графа, я не ваш поклонник, а потому не позволю над собой насмехаться. Вам предлагают союз, почетный для любого семейства, а тем более столь незначительного, как ваше. Вы упорно отвергали мои увещевания, но сейчас речь идет о моей чести, и я не позволю с ней играть. Вам придется исполнить обещание, данное через меня графу.

– Должна возразить, синьор, – ответила Эмили, – что мой ответ по данному вопросу всегда был один и тот же, так что недостойно обвинять меня в капризах. Если вы взяли на себя обязанности поверенного, то об этой чести я не просила. Я постоянно заявляла как самому графу Морано, так и вам, синьор, что не готова принять его предложения, и в очередной раз повторяю свой решительный отказ.

Граф удивленно посмотрел на Монтони, на лице которого удивление смешалось с негодованием.

– Вы отказываетесь от собственных слов, мадемуазель? – заметил синьор.

– Подобный вопрос недостоин ответа, – заявила Эмили, краснея. – Как только вы опомнитесь, то немедленно пожалеете о том, что его задали.

– Говорите по существу! – нетерпеливо и настойчиво потребовал Монтони. – Вы отказываетесь от своих слов? Вы отрицаете, что всего лишь несколько часов назад заявили, что слишком поздно отказываться от обязательств, а потому принимаете предложение графа?

– Да, отрицаю, так как никогда не говорила ничего подобного.

– Поразительно! Вы отрицаете, что написали об этом своему дяде, месье Кеснелю? – продолжил Монтони, заметив ее смущение. – Но ваш почерк подтвердит истину. Что скажете теперь?

– Скажу, синьор, что вы глубоко заблуждаетесь и что сама я тоже ошибалась.

– Прошу, отбросьте лицемерие и, насколько это возможно, говорите правдиво и искренне.

– Я всегда говорила только так, и не вижу в этом особой заслуги, потому что мне нечего скрывать.

– Что все это значит, синьор? – оскорбленно воскликнул граф Морано.

– Сдержите возмущение, граф, – ответил Монтони. – Хитрости женского сердца непостижимы. Итак, мадемуазель, ваше объяснение.

– Простите, синьор, но я отложу объяснение до того момента, пока вы не согласитесь выслушать меня с доверием. Иначе любое мое утверждение приведет к оскорблению с вашей стороны.

– Умоляю, объяснитесь! – воскликнул граф Морано.

– Да-да, – подхватил Монтони. – Я готов поверить вам. Давайте же услышим ваше объяснение.

– В таком случае позвольте задать вам один вопрос.

– Сколько угодно, – презрительно согласился Монтони.

– О чем вы писали месье Кеснелю?

– Разумеется, о том же, о чем писали и вы. Хорошо, что, прежде чем задать этот вопрос, вы потребовали от меня полного доверия.

– Попрошу большей точности, синьор. О чем именно вы писали?

– О чем же еще, если не о благородном предложении графа Морано? – пожал плечами Монтони.

– В таком случае, синьор, мы совершенно неправильно поняли друг друга, – заметила Эмили.

– Полагаю, как и в предшествовавшем вашей приписке разговоре? – уточнил Монтони. – Должен отдать вам должное, вы чрезвычайно тонко постигли искусство всех запутывать.

Сдержав подступившие к глазам слезы, Эмили ответила с надлежащей твердостью:

– Позвольте, синьор, объясниться полностью или не объясняться вовсе.

– Теперь объяснение уже ни к чему. Не трудно догадаться, что вы хотели сказать. Если граф Морано по-прежнему желает понять, что произошло, то я готов предложить убедительную версию: после нашего разговора вы изменили свое мнение. А если ему хватит терпения и смирения подождать до завтра, то, возможно, ваше мнение вновь изменится. Но поскольку я не обладаю ни терпением, ни смирением влюбленного, то предупреждаю о последствиях своего недовольства!

– Монтони, вы чересчур поспешны в выводах, – заметил граф, слушавший разговор с нескрываемой тревогой. – Синьора, я жду вашего объяснения.

– Синьор Монтони справедливо заявил, что объяснение излишне, – ответила Эмили. – После того, что произошло, я не смогу заставить себя оправдываться. Для меня, да и для вас, граф, будет вполне достаточно, если я повторю свое недавнее заявление. Я никогда не смогу принять ваше предложение.

– Прекрасная Эмили! – страстно воскликнул граф Морано. – Не позволяйте возмущению лишать вас справедливости. Не делайте меня жертвой оскорблений Монтони. Заберите обратно…

– Оскорблений! – перебил его Монтони. – Граф, ваши речи смешны, а покорность наивна. Держитесь как мужчина, а не как раб мелочного тирана.

– Не мешайте, синьор. Позвольте мне самому решать свои дела. Вы уже доказали свою несостоятельность.

– Граф, все разговоры на эту тему бесполезны, – ответила Эмили, – так как не доставляют нам обоим ничего, кроме боли. Если вы хотите получить мою признательность, то не продолжайте.

– Невозможно, мадемуазель, с легкостью отказаться от страсти, которая составляет и восторг, и муку моего существования. Я не могу перестать любить вас и преследовать пылкими ухаживаниями. Когда вы убедитесь в силе и постоянстве моего чувства, ваше сердце смягчится.

– Это, по-вашему, благородно, синьор? Мужественно? Достойно ли почитания преследование, от которого мне некуда спрятаться?

В лунном свете было видно, как на лице Морано отражаются все движения его души, в то время как черты Монтони были искажены мрачным презрением.

– Пресвятая дева, это уж слишком! – неожиданно воскликнул граф. – Синьор Монтони, вы дурно со мной обращаетесь. Я требую от вас объяснений!

– И получите, граф, если ваш рассудок настолько ослеплен страстью, что объяснение кажется вам необходимым. А вам, мадемуазель, следует знать, что благородным человеком нельзя играть, хотя, возможно, вы привыкли безнаказанно жонглировать чувствами мальчишки.

Сарказм ранил гордость Морано. Обида на равнодушие Эмили утонула в негодовании перед оскорблениями Монтони, и он решил унизить обидчика, защитив прекрасную даму.

– Это также не останется незамеченным, – ответил граф на его последние слова. – Не забывайте, синьор, что перед вами враг намного сильнее женщины. Я защищу мадемуазель Сен-Обер от ваших угроз. Вы ввели меня в заблуждение, а теперь пытаетесь выместить зло на невинном создании.

– Ввел в заблуждение! – поспешно повторил Монтони. – Неужели мое поведение… мои слова… – Он умолк, пытаясь совладать с пылавшим в глазах негодованием, а потом тихо продолжил: – Граф Морано, я не привык к таким речам. Вы ведете себя как пылкий юноша, а я с презрением отношусь к такому поведению.

– С презрением, синьор?

– Чувство самоуважения требует более подробного разговора по некоторым вопросам, – заметил Монтони. – Давайте вернемся в Венецию, и там я снизойду до объяснения вашей ошибки.

– Снизойдете, синьор! Но я не снизойду до подобного тона!

Монтони презрительно улыбнулся.

Испуганная последствиями ссоры, Эмили больше не могла молчать и подробно объяснила, что утром приняла вопрос Монтони исключительно на счет аренды замка Ла-Валле, а закончила горячей просьбой немедленно написать месье Кеснелю и исправить ошибку.

Однако Монтони по-прежнему ей не верил, а граф Морано продолжал оставаться в недоумении. И все же, пока Эмили говорила, внимание слушателей было отвлечено от непосредственного повода ссоры, а страсти постепенно улеглись. Монтони попросил графа, чтобы тот приказал слугам грести обратно в Венецию. Синьор хотел поговорить с Морано с глазу на глаз, и немного успокоенный граф согласился.

На обратном пути Эмили старалась предотвратить новую ссору между теми, кто только что ее оскорблял и обвинял.

Настоящее душевное спокойствие наступило лишь тогда, когда с Гранд-канала донеслись песни и смех и показались великолепные площади Венеции. Гондола остановилась у дворца Монтони, и граф поспешно проводил Эмили в холл. Здесь хозяин что-то тихо сказал ему на ухо, после чего граф, несмотря на сопротивление, поцеловал руку Эмили, с многозначительным взглядом пожелал ей доброго вечера и вместе с Монтони вернулся в лодку.

Оказавшись в своей комнате, Эмили с тревогой задумалась о несправедливом и враждебном поведении Монтони, о бесцеремонной настойчивости Морано и собственной беззащитности в чужой стране. Ждать помощи от Валанкура не приходилось: служба не позволяла ему свободно путешествовать, – и все же ей было радостно думать, что есть на свете человек, не только способный понять и разделить страдания, но всей душой стремившийся доставить облегчение. После долгих сомнений Эмили решила не огорчать возлюбленного, сообщая о том, что его предупреждения относительно Монтони были не напрасны. И все же даже сейчас она не жалела о том, что отвергла предложение тайного брака. О встрече с дядей Эмили думала с надеждой, поскольку собиралась посвятить его в сложность своей ситуации и попросить разрешения вернуться во Францию вместе с ним и мадам Кеснель. Однако внезапно она вспомнила, что Ла-Валле – любимый и единственный дом – передан чужим людям, и разрыдалась, осознав, что напрасно ждать сочувствия от человека, способного так поступить. И все же, хотя дома во Франции больше не было, да и близких людей почти не осталось, Эмили твердо решила при первой же возможности вернуться на родину, чтобы избавиться от власти Монтони, чье жестокое поведение по отношению к ней и непредсказуемая холодность в обращении со всеми вокруг вызывали страх. Жить в доме дяди не хотелось: с покойным отцом он держался так, что ничего хорошего ждать не приходилось. Обратившись к нему, Эмили получила бы лишь новые унижения. Точно так же она не собиралась соглашаться на предложение Валанкура немедленно вступить в брак, хотя этот шаг обеспечил бы законную и надежную защиту. Существовавшие прежде основные причины отказа сохранились, а те, что могли бы оправдать свадьбу, исчезли. Главное же заключалось в том, что Эмили слишком ценила интересы и грядущую славу любимого, чтобы согласиться на столь ранний союз, который мог погубить и его и ее. И все же во Франции существовал один благородный приют, готовый принять ее в любой момент. Эмили знала, что всегда сможет поселиться в монастыре Сен-Клер, где когда-то встретила искреннее сочувствие и где покоились останки дорогого отца. Ничто не помешает оставаться там в покое и безопасности до тех пор, когда истечет срок аренды Ла-Валле, а финансовые дела месье Моттевиля поправятся настолько, что остатки состояния позволят ей вернуться в родной дом.

Что касается поведения Монтони в истории с письмами месье Кеснелю, то оно вызывало серьезные сомнения. Если поначалу он действительно мог заблуждаться, то в дальнейшем скорее всего намеренно настаивал на ошибке, чтобы шантажом заставить Эмили принять столь выгодное для него предложение графа Морано. Так или иначе, она мечтала лично объясниться с месье Кеснелем, а потому с нетерпением, надеждой и страхом ждала предстоящей поездки на виллу Миаренти.

На следующий день, оставшись наедине с племянницей, мадам Монтони завела разговор о графе Морано, выразив удивление, что вечером Эмили не присоединилась к компании, а поспешно вернулась домой. В ответ та подробно рассказала обо всем, что произошло, выразила озабоченность возникшим между ней и синьором Монтони непониманием, и попросила тетушку убедить мужа положить конец ухаживаниям графа, но скоро стало ясно, что, начиная нынешний разговор, мадам уже знала всю историю.

– Не жди от меня поддержки в своем упрямстве, – заявила она. – Я уже высказала свое мнение и считаю, что синьор Монтони прав, любым способом добиваясь твоего согласия. Если молодые особы слепо не замечают своего счастья и дерзко от него отказываются, то главные их помощники и спасители – способные противостоять безрассудству родственники. Сделай одолжение, объясни: чем тебе не угоден предлагаемый брак?

– Не только этот, но и другие, мадам, – ответила Эмили. – А потому позвольте остаться при своем скромном мнении.

– Нет, племянница, невозможно отрицать твою гордыню. Мой бедный брат и твой отец также обладал изрядной долей гордости, хотя, позволь добавить, вовсе не имел к этому материальных оснований.

Разгневанная недоброжелательным упоминанием об отце, Эмили некоторое время молчала, чтобы не высказаться слишком резко, и ее замешательство чрезвычайно порадовало тетушку. Наконец она проговорила:

– Гордость моего отца, мадам, обладала благородной целью – уверенностью в счастье, который берет начало в добродетели, знании и милосердии. Поскольку гордость никогда не заключалась в материальном превосходстве над людьми, то и не страдала от относительной бедности по сравнению с другими. Отец никогда не отвергал тех, кого постигли несчастья, а вот тех, кто, обладая многими счастливыми возможностями, разрушил их тщеславием, невежеством и жестокостью, презирал. Я считаю достижение такой гордости высшей заслугой.

– Не стану притворяться, племянница, что понимаю эти возвышенные чувства, так что оставь заслугу при себе. Я всего лишь хочу преподать тебе немного здравого смысла и научить не презирать собственное счастье.

– Это стало бы не мудростью, а безрассудством, – возразила Эмили, – ибо мудрость не знает высшего достижения, чем счастье. Однако допустите, мадам, что наши понятия о счастье способны различаться. Не хочу сомневаться, что вы желаете мне счастья, только, боюсь, вы ошибаетесь в средствах его достижения.

– Не могу похвастаться тем глубоким образованием, которое счел необходимым дать вам отец, а потому не стану делать вид, что понимаю отвлеченные рассуждения о счастье. Ограничусь одним лишь здравым смыслом. И если бы здравый смысл входил в образование, вы с отцом стали бы намного счастливее.

Эмили слишком глубоко восприняла столь неуважительные отзывы об отце, чтобы парировать их с должным презрением.

Мадам Монтони собиралась продолжить отповедь, однако племянница покинула гостиную и поднялась в свою комнату, где то немногое мужество, которое удалось собрать, растворилось в обиде, печали и слезах. Положение не внушало ничего, кроме безысходности. К недавнему открытию подлости Монтони пришлось добавить не менее болезненное открытие жестокой жажды выгоды, ради которой тетушка была готова принести в жертву племянницу; наглости и хитрости, когда, хвастаясь родственными чувствами, замышляла жертву; ядовитой зависти, не стеснявшейся оскорблять память отца и готовой в любую минуту уязвить саму Эмили.

В течение нескольких дней до отъезда на виллу Миаренти Монтони ни разу не обратился к Эмили. Выражение его лица и взгляд явственно демонстрировали презрение, однако, к ее удивлению, он воздерживался от новых обсуждений. Странным казалось и то, что вот уже три дня граф Морано не появлялся в доме, а имя его не упоминалось. У Эмили возникло несколько версий. Порой казалось, что ссора между мужчинами возобновилась и закончилась для графа печально. Иногда возникала надежда, что вызванная упорным отказом усталость переросла в глубокую обиду и побудила отступиться. А время от времени возникало подозрение, что граф изменил тактику: отказался от визитов и убедил Монтони не упоминать свое имя в расчете на то, что благодарность за великодушие обеспечит согласие, которого не удалось добиться комплиментами и выражением любви.

Время проходило в пустых предположениях, надеждах и страхах. И вот наконец настал день отъезда на виллу Миаренти. Граф по-прежнему не появлялся и не давал о себе знать.

Чтобы избежать жары и в полной мере использовать вечернюю прохладу, за час до заката Монтони вместе с семьей сел в лодку и направился к устью Бренты. Эмили в одиночестве сидела на корме и смотрела, как медленно скрывается из виду веселый яркий город. Дворцы тонули в волнах, а освещенные заходящим солнцем высокие башни и купола маячили на горизонте подобно облакам, в северных странах занимавшим западный край неба и отражавшим последние вечерние лучи. Скоро даже эти яркие пятна потемнели и скрылись из виду, а Эмили все продолжала смотреть на обширное безоблачное небо и столь же бескрайнюю воду, с благоговением прислушиваться к тихому плеску волн и представлять незаметное глазу побережье Греции. В сознании родились многочисленные античные образы, возникло то состояние задумчивой роскоши, которое появляется у всякого, кто видит свидетельства античной истории и сравнивает их нынешнее безмолвие и пустынность с былым величием и оживленностью. Живое воображение нарисовало яркие сцены из «Илиады»: некогда в этих местах жили и любили герои, а теперь они стояли заброшенные и в руинах, но все еще сияли, по словам поэта, во всем своем юношеском великолепии. Представляя в вечернем свете меланхоличные, пустынные равнины Трои, Эмили возродила пейзаж в небольшой истории в стиле великого Гомера:

Стансы

В долинах Илиона, где воин погибал,

Где образ сей бессмертного поэта вдохновил,

В долинах Илиона усталый путник гнал

Свой караван. Приют искал он, но не находил.

Простор пустой земли конца не знал,

На светлом западе алел закат беспечный.

В молчанье сумерек великий край дремал.

Путь на восток держал погонщик вечный.

Там, где вдали сгустился мрак перед зарей,

Колонны Трои одиноко возвышались.

Лишь пастухи порою собирались

В тех стенах, где кипела жизнь царей.

В сень портика вошел купец устало,

С верблюдов снял тяжелый груз покупок.

Вкусил свой ужин скудный запоздало,

С молитвой к Богу обратился скупо.

Из дальних стран домой держал он путь.

Животные несли его богатство.

Желание одно теснило грудь:

Скорее в край родной, к семье добраться.

Любимая жена и маленькие дети

Отца и мужа ждали с нетерпеньем.

Что может быть приятнее на свете,

Чем встреч домашних радость и волненье?

Молчанье смертное царило там,

Где песнь героев оглашала стены.

Лишь гул небес порой тревожил храм,

Земле твердя, что все на свете тленно.

Безжалостное Время сотрясало

Сей древний храм, грозя бедой.

Величественным стенам отвечало

Молчание – глас Вечности седой.

Хамет уснул. Верблюды задремали.

Далек был путь, и сладкий сон глубок.

Товары здесь же, рядом с ним, лежали,

И кошелек пустой, и флейта – друг дорог.

Бездушный вор на спящего напал.

Давно за ним в пустыне он следил.

Кто алчность дикую однажды обуздал?

Кто к жалости воззвал и победил?

Отравленный кинжал на поясе дремал,

Кривая сабля в ножнах притаилась.

Смертельный лук бандит в руке держал,

В колчане за спиной стрела хранилась.

Холодный свет луны колонн коснулся,

К несчастной жертве вор прокрался лихо.

Но чу! Верблюд услышал звук, проснулся,

И колокольчик робкий звякнул тихо.

Хамет вскочил! Сверкнул кинжал жестокий,

Но он сумел удара избежать.

И в этот миг стрелы полет далекий

Бандита поразил: ему не встать.

Он пал и умер! А спустя мгновенье

Пастух испуганный пробрался в храм.

Бандита он заметил появленье,

Хамета спас и спасся сам,

Жизнь незнакомца сохранил отважно.

Хамет спасителя к груди прижал,

Но тут же поспешил собрать поклажу

И вместе с пастухом прочь убежал.

Пришла пора Авроре сон свой сладкий

Прервать и небо на востоке озарить.

А вскоре солнца луч взглянул украдкой,

Чтоб день веселый миру подарить.

Пусть робок свет; восход несмелый

Долинам Илиона утро обещает.

Далекий Геллеспонт красой сияет,

Скамандер древний царствует умело.

Веселой поступью верблюды вдаль идут,

Хамет упорно на восток шагает.

Жену, детей и милый свой приют

Увидеть поскорей в пути мечтает.

Приближаясь к берегам Италии, Эмили начала различать богатство и многоцветие пейзажа: пурпурные виноградные холмы, апельсиновые деревья, сосны и кипарисы, – поднимающиеся среди плантаций и садов прекрасные виллы и небольшие города. Показалась благородная Брента, что несет свои могучие воды в море. Достигнув устья, лодка остановилась, чтобы впрячь лошадей и дальше двигаться вверх по течению на конной тяге, а Эмили бросила прощальный взгляд на волшебное Адриатическое море, где редкий парус манит волшебной белизной.

Лодка медленно поплыла среди пышных речных склонов. В косых лучах вечернего солнца великолепие палладианских вилл представало особенно впечатляющим. Контраст света и тени подчеркивал строгую выразительность портиков и аркад, красоту оранжерей и парящих над зданиями сосновых и кипарисовых рощ. Воздух наполняли ароматы апельсиновых деревьев, цветущих миртов и других душистых растений, а тишину то и дело нарушали звуки музыки и таяли вдалеке.

Солнце опустилось за горизонт, пейзаж накрыла сумеречная пелена. В задумчивом молчании Эмили смотрела, как все вокруг погружается во тьму, вспоминала счастливое время, когда вместе с отцом сидела в саду родного дома и порой смахивала слезы грусти. Подступающий мрак, тихое бормотание волн за бортом, лишь изредка нарушаемая далекой музыкой неподвижность воздуха – все это навевало тоску. Иначе что заставило ее думать об отношениях с Валанкуром с тяжелым предчувствием? Ведь совсем недавно от него пришло письмо, на время упокоившее ее тревогу. В эту минуту казалось, что расставание продлится вечно, а разделявшее влюбленных расстояние никогда не удастся преодолеть. Граф Морано представлялся главным препятствием на пути к счастью, но независимо от него возникло необъяснимое и безосновательное убеждение, что Валанкура она больше никогда не увидит. Хоть ни ухаживания Морано, ни требования Монтони не имели законной силы и не могли заставить подчиниться, Эмили почти суеверно боялась, что, в конце концов, злая воля одержит верх.

Печальные размышления прервал оклик Монтони: вслед за ним Эмили направилась в каюту, где за столом с закусками в одиночестве сидела тетушка. Сердитое лицо выражало негодование после недавнего разговора с мужем, а тот смотрел на супругу с угрюмым презрением. Оба хранили высокомерное молчание. Монтони заговорил с Эмили о месье Кеснеле:

– Надеюсь, вы не станете упорно доказывать, будто не знали, о чем я ему писал.

– Я полагала, синьор, что мне больше незачем что-то доказывать. Ваше молчание убедило меня, что вы признали свою ошибку.

– В таком случае вы полагали напрасно, – возразил Монтони. – Я мог с тем же основанием ожидать от вас искренности и последовательности в поведении.

Эмили покраснела и промолчала. У нее не осталось сомнений в том, что поведение Монтони стало следствием не ошибки, а коварного замысла.

Дабы избежать тяжелого и унизительного разговора, Эмили вскоре вернулась на палубу и снова устроилась на корме, не опасаясь холода. Пар от воды не поднимался, а воздух оставался сухим и неподвижным. Постепенно милость природы вернула отнятое синьором Монтони спокойствие. Уже миновала полночь, но звезды создавали подобие сумерек и позволяли разглядеть темные линии берегов и серую поверхность воды, а потом из-за высокой пальмовой рощи поднялась луна и озарила пространство холодным светом. Лодка плавно скользила вверх по течению. Время от времени с берега доносились голоса понукавших лошадей погонщиков, а из дальней части лодки слышалась песня:

гребец под бледною луной

тревожил волн ночной покой.

Эмили попыталась представить, как ее встретят месье и мадам Кеснель, обдумала, что скажет по поводу аренды Ла-Валле, а потом, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, принялась рассматривать едва заметный в лунном свете пейзаж. Вдалеке, среди деревьев, показалось какое-то здание, а когда лодка приблизилась, стали отчетливо различимы портики богатой виллы.

Лодка причалила к ведущей наверх мраморной лестнице. За портиком, среди колонн, показался свет. Монтони отправил вперед слугу и вместе с семьей сошел на берег. Месье и мадам Кеснель в компании избранных друзей расположились в патио: наслаждались ночной прохладой и угощались фруктами и напитками. Неподалеку слуги исполняли незамысловатую серенаду. Эмили уже привыкла к образу жизни в этой теплой стране, а потому ничуть не удивилась, обнаружив мадам и месье Кеснель на открытом воздухе в два часа ночи.

После обычных приветствий гости устроились на диванах, а слуги принесли новые угощения. Эмили немного успокоилась и с восхищением отметила необыкновенную красоту зала, к которому примыкал внутренний дворик, сооруженный из белого мрамора. Такие же беломраморные колонны держали просторный купол крыши. С обеих сторон зала находились открытые галереи, выходящие в сад и на берег реки. В центре бил фонтан, струи которого не только освежали воздух и усиливали аромат оранжерей, но и создавали мелодичные успокаивающие звуки. Свисающие с колонн этрусские лампы заливали центральную часть зала ярким светом, оставляя галереи на волю луны.

В приватной беседе с Монтони месье Кеснель в свойственной ему тщеславной манере говорил о собственных делах и хвастался новыми приобретениями, а затем выразил сожаление по поводу денежных неудач, постигших гостя. Монтони в свою очередь с молчаливым презрением внимал высокомерным речам. Ему хватило ума, чтобы за притворным сочувствием уловить коварство собеседника. Так продолжалось до тех пор, пока месье Кеснель не произнес имя племянницы, после чего разговор продолжился в саду.

Сама же Эмили внимательно слушала мадам Кеснель, которая, только что вернувшись из Франции, делилась впечатлениями. Одно лишь название родной страны доставляло радость, но особенно приятно было услышать рассказ путешественницы. Мадам Кеснель, которая во Франции с восторгом рассуждала о прекрасной Италии, сейчас, оказавшись на родине, с равным восхищением отзывалась о Франции, явно стараясь вызвать зависть тех слушателей, кто еще не имел счастья там побывать. Яркие описания предназначались не только гостям, рассказчица и сама получала от них удовольствие: ей всегда казалось, что нынешнее счастье никогда не может сравниться с прошлым, а потому чудесный климат, благоухающие оранжереи и прочая окружающая роскошь оставались без внимания, в то время как фантазия ее блуждала среди красот северной страны. А главное, во Франции жил Валанкур, и Эмили надеялась, что она упомянет в разговоре дорогое имя, но, похоже, напрасно.

Мадам Монтони тут же заговорила о великолепии Венеции и о том удовольствии, которого ожидала от посещения замка ее мужа в Апеннинах. Очевидно, тетушка просто хвасталась: Эмили знала, что она не питает пристрастия к уединению, а особенно такому, которое обещал замок Удольфо. Таким образом, беседа продолжалась в вежливых истязаниях друг друга преувеличенным восторгом. Гости не замечали ни красот природы, ни очарования предметов искусства, способных настроить более возвышенные души на благодушие и тихое восхищение.

Вскоре на востоке затрепетала заря. Вступавшее в свои могучие права утро открыло взору склоны итальянских гор и раскинувшийся у подножия сияющий ландшафт. Из-за вершин выглянули лучи солнца и окрасили все вокруг тем шафранным цветом, который дарит покой всему, к чему прикасается. Направлявшиеся на венецианский базар лодки заполнили Бренту. Почти все были прикрыты от солнца яркими навесами. Пестрота тканей в сочетании с фруктами, цветами и нарядами крестьянских девушек придавала процессии праздничный вид. Быстрое скольжение лодок вниз по течению, ритмичное мелькание блестящих от воды весел, песни гребцов и простые мелодии деревенских инструментов в умелых руках крестьянок придавали картине неповторимое очарование.

Когда синьор Монтони и месье Кеснель присоединились к дамам, вся компания направилась в сад, где Эмили скоро забыла о своих печалях. Никогда еще ей не доводилось видеть столь безупречных, стройных кипарисов. Кедровые, лимонные и апельсиновые рощи, устремленные ввысь группы сосен и тополей, роскошные каштаны и раскидистые восточные платаны щедро дарили тень, в то время как аромат цветущих миртов и других пряных кустов смешивался с ароматом цветов, пестрота которых особенно радовала под темными кронами. Воздух освежали многочисленные ручьи, умелой рукой направленные по зеленым лужайкам.

Эмили часто отставала от спутников, чтобы полюбоваться отдаленными видами, замыкавшими перспективу. Тронутые розовыми отсветами горы с изломанными крутыми вершинами, но пологими склонами, открытая, не тронутая рукой человека долина, естественные рощи кипарисов, сосен и тополей – эти прекрасные картины порой соседствовали с развалинами вилл, особенно живописными на фоне полной жизни природы.

В других частях сада вид кардинально менялся: спокойствие естественного ландшафта уступало место ярким краскам плотно населенного пространства.

Солнце поднималось все выше, и вскоре общество покинуло сад и отправилось отдыхать.

Глава 17

И бедного Несчастья

Коснется плеть Порока.

Томсон Дж. Времена года

При первой же возможности Эмили заговорила с месье Кеснелем о Ла-Валле. Тот ответил лаконично, с видом человека, который сознает свою абсолютную власть, не терпит вопросов и тем более возражений. Заявив, что аренда дома необходима и что Эмили должна быть благодарна за небольшой доход, что ей обеспечили, он добавил:

– Ничего: как только этот венецианский граф… забыл, как его зовут… женится на тебе, нынешнее бедственное положение изменится к лучшему. Как родственник я не могу не радоваться столь удачному и, признаюсь, неожиданному для близких обстоятельству.

На несколько мгновений Эмили лишилась дара речи, а когда попыталась разубедить дядю относительно содержания вложенной в письмо Монтони записки, он не поверил ей и принялся отчитывать, обвиняя в капризах, а когда все-таки убедился в глубокой неприязни Эмили к Морано и в решительном отказе принять его предложение, не стал сдерживать бурное выражение гнева. Родство с итальянским аристократом (хоть он и сделал вид, что забыл его имя) чрезвычайно льстило месье Кеснелю, а чувства племянницы не только ничуть его не беспокоили, но и раздражали, поскольку мешали осуществлению амбициозных планов.

По поведению дяди Эмили не составило труда понять, какие трудности ее ожидают. И хотя никакая сила не могла заставить ее отказаться от Валанкура ради Морано, душа трепетала в ожидании столкновения с яростным нравом месье Кеснеля.

Шумному негодованию и безудержным обвинениям она смогла противопоставить лишь спокойное достоинство возвышенного ума, но ее сдержанная твердость лишь подлила масла в огонь ярости, заставив месье Кеснеля осознать собственное моральное ничтожество. На прощание он безжалостно заявил, что если племянница намерена упорствовать в своем отказе, то они с Монтони опозорят ее перед светом.

Едва Эмили осталась одна, спокойствие покинуло ее. Со слезами она призывала на помощь отца, чей предсмертный совет сейчас предстал во всей мудрой глубине.

«Увы! – проговорила она про себя. – Теперь я начинаю по-настоящему понимать, насколько сила духа ценнее дара чувствительности, и постараюсь исполнить данное обещание. Я не стану поддаваться бесполезным переживаниям, но стойко перенесу притеснения и нападки, которых невозможно избежать».

Немного успокоенная решением выполнить последнюю просьбу отца и вести себя так, как он советовал, Эмили вытерла слезы и к обеду вышла с обычным безмятежным видом.

В вечерней прохладе дамы сели в экипаж хозяйки и отправились на прогулку вдоль берега Бренты. Настроение Эмили было прямо противоположным веселью собравшихся в тени деревьев компаний. Одни танцевали, другие отдыхали на траве, наслаждаясь кофе и чудесным вечером в окружении роскошных пейзажей. Глядя на темневшие вдалеке вершины Апеннин, Эмили вспомнила о замке Монтони и испугалась, что он отвезет ее в горную глушь, чтобы заставить покориться, но мысль эта вскоре отступила: в Венеции она находилась в его власти в той же мере, что и в любом другом месте.

На виллу дамы вернулись уже при лунном свете. Ужин был подан в очаровавшем накануне просторном зале. Ожидая появления месье Кеснеля, Монтони и других джентльменов, дамы устроились в портике, и Эмили постаралась предаться спокойствию момента. Вскоре у ведущей в сад мраморной лестницы остановилась лодка. Послышались голоса Монтони, Кеснеля и еще один, принадлежавший не кому иному, как Морано, а вскоре граф явился собственной персоной. Эмили молча приняла его витиеватые комплименты. Холодная встреча поначалу расстроила графа, но вскоре он восстановил обычную легкость манер, хотя и было заметно, что назойливая любезность хозяев чрезвычайно его раздражает. Эмили не представляла, что месье Кеснель способен проявлять столько внимания, так как прежде видела его только в обществе людей, низших или равных ему по званию и положению.

Как только удалось уединиться в своей комнате, она почти невольно задумалась о том, возможно ли каким-нибудь способом убедить графа отказаться от своего предложения. На ум не приходило ничего более реального, как признаться в том, что она любит другого, и попытаться вызвать жалость, но гордость не позволила ей открыть душу столь бесчувственному человеку, поэтому Эмили с отвращением отказалась от своего плана, с содроганием подумав, как ей вообще такое могло прийти в голову. Она в самых решительных выражениях повторила отказ и даже сурово осудила настойчивость поклонника. Ее отповедь хоть и смутила графа, но вовсе не остановило: вплоть до появления мадам Кеснель он продолжал пылко выражать ей свое восхищение и преданность.

Таким образом, все очарование виллы исчезло из-за навязчивых приставаний графа и жестоких нападок Кеснеля и Монтони, которые сейчас настаивали на свадьбе еще тверже, чем в Венеции. Мадам Монтони полностью поддерживала мужа. Убедившись, что ни уговоры, ни угрозы не способны повлиять на решение племянницы, месье Кеснель ослабил давление, доверившись Монтони в надежде, что дело устроится в Венеции. Эмили тоже ждала возвращения в город: там Морано хотя бы не будет жить с ней в одном доме, а Монтони, как всегда, займется своими делами. Несмотря на собственные неприятности, Эмили не забывала о несчастной Терезе и настойчиво просила месье Кеснеля помочь верной служанке. В конце концов, дядюшка дал обещание, что не забудет об экономке.

В долгой беседе с хозяином виллы Монтони изложил надежный план в отношении Эмили, а в ответ месье Кеснель пообещал приехать в Венецию сразу, как только получит известие о точной дате свадьбы.

До сих пор мадемуазель Сен-Обер всегда расстраивалась, если кто-то уезжал или приходилось уезжать ей самой, но прощание с месье и мадам Кеснель стало первым приятным событием за все время пребывания в их доме.

Морано вернулся в Венецию на барже Монтони. Наблюдая приближение волшебного города, Эмили постоянно ощущала рядом присутствие человека, мешавшего ей испытать незамутненный восторг. Освободиться от графа удалось только в полночь, когда, сойдя на берег, он вместе с Монтони отправился в казино, а Эмили уединилась в своей комнате.

На следующий день Монтони заявил, что больше не намерен терпеть ее капризы. Брак с графом принесет такую огромную выгоду, что возражать способен лишь глупец, заявил синьор, поэтому свадьба состоится без промедления и, если нужно, без согласия невесты.

Поняв, что сопротивление бесполезно, Эмили прибегла к мольбам. Из-за душевных страданий она не осознавала, что с таким человеком, как Монтони, просьбы так же бесполезны, как возражения и разумные доводы. Не достигнув цели, она сгоряча спросила, по какому праву он позволяет себе распоряжаться ее судьбой. Такой вопрос она ни за что не задала бы в спокойном состоянии, поскольку это предоставило бы Монтони возможность в очередной раз показать свою власть над беспомощным существом.

– По какому праву! – воскликнул синьор со злобной улыбкой. – По праву собственной воли. В последний раз напоминаю, что вы находитесь в чужой стране и в ваших интересах дружить со мной, тем более что способ вам известен. А если намерены враждовать, то поверьте: наказание превзойдет все ваши ожидания. Запомните: со мной шутить опасно.

После ухода Монтони Эмили долго пребывала в отчаянии: в голове не осталось ни единой мысли, кроме осознания собственного несчастья. В этом положении и обнаружила племянницу мадам Монтони, когда вошла в комнату и несколько раз назвала ее по имени. Увидев выражение безысходности на заплаканном лице, тетушка заговорила мягче, чем обычно. Глубоко тронутая, Эмили снова заплакала, но потом собралась с духом и заговорила о своем несчастье, попытавшись заручиться поддержкой тетушки. Но поскольку цель мадам заключалась в совершенно ином, все усилия Эмили оказались столь же напрасны, как и с Монтони, и оставалось только одно: думать, страдать и плакать в одиночестве. Как часто она вспоминала прощание с Валанкуром и жалела, что тот не рассказал о Монтони более откровенно! Немного оправившись от потрясения, Эмили осознала, что, если на церемонии венчания откажется произнести слова брачной клятвы, никто не сможет насильно выдать ее за Морано. Лучше приготовиться к обещанной страшной мести Монтони, чем обречь себя на жизнь с человеком, чье нынешнее поведение заслуживало бы презрения, даже если бы она не любила Валанкура. И все же мысль о неизбежности наказания вызывала у нее трепет.

К счастью, вскоре произошло событие, отвлекшее внимание Монтони от Эмили. После возвращения в Венецию таинственные визиты Орсино не только возобновились, но и участились. Помимо него в ночных собраниях участвовали и другие синьоры, в том числе Кавиньи и Верецци. Монтони стал вести себя еще более сдержанно и сурово: если бы Эмили не была погружена в свои проблемы, то смогла бы заметить, что мысли синьора заняты чем-то необыкновенно серьезным.

Однажды ночью Орсини явился чрезвычайно взволнованным и сразу отправил доверенного слугу в казино, потребовав, чтобы Монтони немедленно вернулся домой, но запретив упоминать свое имя. Монтони подчинился и, встретившись с Орсино, узнал о причинах его тревоги. Один венецианский аристократ, недавно вызвавший ненависть Орсино, был схвачен и заколот наемными убийцами. Поскольку убитый обладал связями в высоких кругах, делом занялся сенат. Один из преступников был задержан и на допросе признался, что действовал по заказу Орсино. Узнав об опасности, тот в страхе прибежал к Монтони в надежде на помощь и спасение. Он знал, что полиция рыщет по всему городу, поэтому попытаться покинуть Венецию было бессмысленно. Монтони согласился спрятать Орсино на несколько дней, а потом, когда бдительность властей немного ослабнет, помочь ему уехать. Монтони понимал, что, оставляя в доме заказчика преступления, подвергает себя опасности, однако обязательства перед ним оказались столь значительными, что отказать в укрытии было бы неразумно.

Такой человек пользовался не только доверием Монтони, но и его дружбой – насколько характер синьора вообще допускал дружбу.

Пока Орсино прятался в особняке, Монтони не желал привлекать внимание свадебным торжеством, но уже через несколько дней опасный гость исчез и Эмили узнала, что свадьба состоится следующим утром. На все ее отказы Монтони отвечал зловещей улыбкой и советовал не испытывать судьбу, а в заключение заявил:

– Я проведу вечер вне дома, но помните, что завтра утром вложу вашу руку в руку графа Морано.

После продолжительных угроз и предупреждений Эмили уже не сомневалась, что рано или поздно кризис настанет, а потому справилась с потрясением и решила, что если в присутствии священника откажется от клятвы, то свадьба не состоится. И все же по мере приближения судного часа измученный дух в равной степени трепетал как от обещанной мести Монтони, так и от брака с графом. Эмили даже не была уверена в действенности ее сопротивления у алтаря и больше, чем прежде, боялась власти Монтони – столь же безмерной, как и его злая воля, поскольку видела, что для достижения собственной выгоды тот готов преступить любой закон.

Теряясь в грустных размышлениях, Эмили получила известие, что граф Морано просит разрешения с ней встретиться. Едва отправив слугу с извинениями, она тут же раскаялась и уже в следующий момент решила еще раз использовать уговоры и мольбу там, где отказы и холодность оказались бессильны. Вызвав слугу, она передала сообщение и приготовилась спуститься в гостиную.

Спокойное достоинство, невозмутимость и задумчивая сдержанность Эмили не смогли побудить графа отказаться от невесты, а лишь распалили его страсть. Он с благосклонным видом выслушал ее и даже притворился, что готов пойти навстречу, но решение свое не изменил и попытался завоевать успех, применив искусство обольщения, в котором считал себя мастером. Поняв, что надеяться на справедливость не приходится, Эмили торжественно повторила, что не принимает его предложение, и заверила, что во время церемонии на каждый вопрос ответит «нет». Гордость не позволила ей заплакать в присутствии графа, но стоило выйти из гостиной, как слезы полились рекой. Эмили то и дело повторяла имя покойного отца и с несказанной болью думала о предложении Валанкура.

К ужину она не спустилась, а осталась в своей комнате, то отдаваясь горю и страху, то готовясь противостоять проискам Морано и Монтони.

Поздним вечером мадам Монтони пришла к племяннице с подаренными графом свадебными украшениями. Весь день она намеренно держалась в стороне: возможно, сердце ее растаяло, и тетушка боялась встретиться с несчастной Эмили, возможно, в ней заговорил голос совести, упрекавший в неправедном отношении к ребенку, доверенному ей покойным братом.

Эмили не приняла подарки и совершила последнее, пусть и почти безнадежное усилие вызвать запоздалое сочувствие, но если тетушка и испытала хотя бы тень жалости и раскаяния, то умело скрыла чувства и в очередной раз отчитала племянницу за глупость.

– Я уверена, – заявила мадам Монтони, – что если бы была свободной и получила столь лестное предложение графа, то приняла бы его с радостью. А вы, бесприданница, просто обязаны чувствовать себя счастливой и каждую минуту демонстрировать графу признательность за снисхождение. Должна признаться, я часто удивляюсь его скромному поведению, несмотря на ваше высокомерие. Как ему хватает терпения! На месте графа я давно научила бы вас уму-разуму и заставила вести себя прилично. Уж я не стала бы льстить, ведь именно абсурдная лесть заставляет вас поверить в собственную важность и решить, что никто вас не достоин. Я часто говорю об этом графу: мне не хватает терпения слышать, как он расточает вам комплименты, а вы верите каждому слову!

– Ваше терпение, мадам, страдает не меньше, чем мое, – возразила Эмили.

– О, все это одно лишь притворство, – продолжила тетушка. – Знаю, что лесть доставляет вам удовольствие и вселяет такое тщеславие, словно весь мир лежит у ваших ног. Однако вы глубоко заблуждаетесь. Могу вас заверить, племянница, что в жизни встретишь немного таких претендентов, как граф. Любой другой давно бы отвернулся и ушел прочь, оставив вас сожалеть о неразумном поведении.

– Ах, если бы граф был таким же, как все остальные! – глубоко вздохнув, заметила Эмили.

– Вам повезло, что это не так! – уверенно возразила тетушка. – Все, что я сейчас говорю, идет от доброты душевной. Я пытаюсь убедить вас в милости судьбы и научить благодарно принимать обстоятельства. Мне безразлично, нравится вам этот брак или нет. Он должен состояться. Поэтому каждое мое слово – свидетельство доброго отношения. Я хочу видеть вас счастливой; а если вы станете несчастной, то исключительно по собственной вине. Хочу спросить, на какую партию вы рассчитываете, если даже граф Морано не соответствует вашим амбициям?

– Никаких амбиций нет, мадам, – ответила Эмили, – а мое единственное желание – сохранить нынешнее положение.

– О, вот это ответ по существу, – заметила тетушка. – Вижу, что вы по-прежнему думаете о месье Валанкуре. Прошу, оставьте глупые мысли о любви, отбросьте нелепую гордость и ведите себя как разумное существо. Собственно, все это не имеет значения. Хотите вы того или нет, а свадьба с графом Морано состоится завтра утром. Больше тянуть нельзя.

Эмили даже не попыталась ответить. Любое возражение оказалось бы жалким и бесполезным. Мадам Монтони положила подарки на стол, велела быть готовой рано утром и пожелала спокойной ночи.

– Доброй ночи, мадам, – с глубоким вздохом ответила Эмили.

Дверь закрылась, и она снова осталась наедине с печальными мыслями. Некоторое время Эмили сидела неподвижно, словно не понимая, где находится, а потом подняла голову, посмотрела вокруг и испугалась царившего в комнате мрака и абсолютной тишины. Устремив взгляд на дверь, она попыталась уловить хотя бы слабый звук, но поскольку уже было за полночь, все домашние, кроме дожидавшегося Монтони слуги, легли спать. Измученный страданиями ум поддался воображаемым страхам. Эмили боялась смотреть в темные углы просторной комнаты и постоянно вздрагивала. Нервное расстройство продолжалось так долго, что, если бы не ужас, она непременно встала бы с кресла, вышла из комнаты и позвала Аннет, горничную мадам Монтони.

Наконец болезненные иллюзии утратили силу. Эмили нашла силы лечь в постель, но не уснула, а попыталась унять воображение и собраться с силами, чтобы выдержать утреннее испытание.

Глава 18

О, сила мрака! Обезглавив мысль,

Приди и покажи старинные виденья

Своих недремлющих певцов.

А чтобы я унять сомненья смог,

Внуши наивную доверчивость отцов.

Коллинз У. Ода страху

Лишь под утро Эмили забылась тяжелым тревожным сном, но вскоре услышала настойчивый стук в дверь и в ужасе вскочила. На ум сразу пришли Монтони и Морано, но спустя несколько мгновений она услышала голос Аннет и отважилась открыть дверь.

– Что привело тебя так рано? – спросила она, дрожа от дурного предчувствия.

– Дорогая мадемуазель! – ответила Аннет. – Вы так бледны, что страшно смотреть. Внизу вдруг поднялась жуткая суета. Все слуги бегают туда-сюда, и никто не знает, зачем и почему!

– А кто еще внизу, кроме слуг? – уточнила Эмили. – Аннет, не трать понапрасну время!

– Ни за что, мадемуазель. Я никогда не болтаю попусту, но ведь порой хочется высказать собственное мнение. Там синьор в таком волнении, в каком я ни разу не видела его прежде. Он и послал меня к вам: велел сказать, чтобы вы немедленно оделись и вышли.

– Господи, помоги! – воскликнула Эмили, едва не теряя сознание. – Значит, граф Морано уже явился!

– Нет, мадемуазель. Насколько мне известно, графа внизу нет. Синьор отправил меня сообщить, чтобы вы собрали вещи и приготовились срочно покинуть Венецию. Через несколько минут подадут гондолы. Но я должна вернуться к госпоже. Она совсем растерялась и не знает, за что хвататься.

– Объясни, Аннет! Что все это значит? – потребовала Эмили, до такой степени охваченная удивлением и робкой надеждой, что с трудом дышала.

– Не имею понятия, мадемуазель. Знаю только, что синьор вернулся домой в очень плохом настроении, разбудил весь дом и приказал немедленно собираться, чтобы уехать из Венеции.

– Граф Морано поедет с синьором? – уточнила Эмили. – И куда мы направимся?

– Точно ничего не знаю, мадемуазель. Слышала только, как Людовико говорил о замке синьора в горах.

– Апеннины! – вздохнула Эмили. – Значит, надежды нет!

– Да-да, он назвал как раз это место. Но не расстраивайтесь и не принимайте близко к сердцу. Лучше подумайте, как мало у вас времени на сборы и как нетерпелив синьор. Святой Марко! На Гранд-канале уже слышен плеск весел, все ближе и ближе. Кажется, они у ступеней внизу. Да, это точно гондола!

Аннет в панике выбежала из комнаты, а Эмили стала собираться к неожиданному отъезду, не представляя, может ли произойти что-то еще худшее. Не успела она сложить в дорожный сундук книги и одежду, как услышала, что ее снова зовут. Войдя в уборную тетушки, она обнаружила там Монтони: синьор нетерпеливо отчитывал жену за промедление. Вскоре он вышел, чтобы отдать приказы слугам. Эмили спросила о причине поспешного отъезда, но мадам Монтони тоже ничего не знала и очень не хотела покидать Венецию.

Наконец все сели в гондолу, но ни графа Морано, ни Кавиньи на борту не оказалось. Воодушевленная этим обстоятельством, Эмили почувствовала себя осужденным, неожиданно получившим помилование. Когда лодка вышла из канала в море и миновала площадь Сан-Марко, не остановившись, чтобы забрать графа Морано, на сердце стало легче.

На горизонте затеплилась заря и вскоре разлилась по Адриатическому морю. Эмили не отважилась задавать вопросы: некоторое время синьор просидел в мрачном молчании, а затем завернулся в плащ и словно уснул. Мадам Монтони последовала его примеру, но Эмили спать не могла. Хоть рассвет уже и озарил вершину горы Фриули, склоны и плескавшиеся у подножия далекие волны все еще оставались в глубокой тени. Погрузившись в меланхолию, Эмили наблюдала, как свет распространяется по воде, озаряя сначала Венецию с островами, а потом берега Италии, вдоль которых уже начали двигаться треугольные паруса.

Даже в столь ранний час рыночные торговцы то и дело окликали гондольеров, и вскоре лагуна наполнилась бесчисленными лодками с товарами. Эмили бросила прощальный взгляд на прекрасный город, но мысли ее были заняты раздумьями о причинах внезапного бегства. Сейчас, в минуту спокойствия, ей казалось, что Монтони решил ее спрятать в уединенном замке, чтобы заставить подчиниться, а если даже это мрачное место не подействует достаточно устрашающе, выдать замуж насильно, что в безлюдных горах сделать было намного проще. От мрачных мыслей воодушевление опять покинуло ее, и на берег Эмили вышла в обычном подавленном настроении.

Монтони пересадил всех в экипажи, и дальнейший путь они продолжили по суше. Во время поездки он так сурово обращался с Эмили, что одно это обстоятельство подтвердило ее догадку. Она не замечала красот страны, по которой ехала, лишь невесело улыбалась наивным замечаниям Аннет да иногда при виде особенно красивого пейзажа тяжело вздыхала и вспоминала Валанкура. Молодой человек не покидал ее мыслей, но теперь не оставалось надежды даже на письма.

Через некоторое время начался крутой подъем в горы. Дорога вилась сквозь дремучий сосновый бор, закрывавший все вокруг, кроме скал и порой проглядывавших сквозь стволы деревьев долин. Мрачные пейзажи, изредка нарушаемое ветром молчание, бездонные пропасти, куда не проникал взгляд, – все это вселило в Эмили благоговейный страх: она видела вокруг образы темного, ужасающего величия, отчего ее воображение рождало другие картины – не менее тяжелые и пугающие. Она ехала неизвестно куда и находилась во власти человека, чей непредсказуемый характер уже принес ей столько страданий, ехала, чтобы, возможно, выйти замуж за того, кого не только не любила, но и не уважала, или понести наказание, продиктованное местью – причем жестокой итальянской местью. Чем дольше Эмили размышляла о мотивах поездки, тем больше убеждалась, что главная цель Монтони – тайно выдать ее замуж за графа Морано, не скомпрометировав при этом себя. От вида все более глухих, безлюдных мест, от образа таинственного, породившего пугающие слухи замка ослабевшее сердце в отчаянии трепетало. Эмили чувствовала, что, хотя сознание уже покорилось безысходности, новые впечатления все еще оказывали воздействие: иначе почему одна лишь мысль о замке Удольфо вызывала дрожь?

Подъем по сосновому бору продолжался бесконечно. За одним склоном открывался другой, одна вершина оказывалась подножием другой, – наконец открылась небольшая равнина, где погонщики остановились, чтобы дать отдых мулам. Внизу раскинулся пейзаж такой необыкновенной красоты, что даже мадам Монтони не удержалась от восхищенного возгласа, а Эмили на миг забыла все свои печали и погрузилась в восторженное созерцание. За простершимся внизу амфитеатром гор, вершины которых напоминали морские волны, а подножия тонули среди деревьев, во всем великолепии предстала прекрасная Италия – страна, где города, реки, леса и возделанные поля смешались в пестром беспорядке. Горизонт ограничивало Адриатическое море, и туда, причудливо извиваясь на цветущем просторе, несли свои воды щедрые реки По и Брента. Эмили долго любовалась великолепием мира, который покидала с неизмеримым сожалением: для нее здесь оставался один лишь Валанкур, только к нему обращалось сердце, только о нем текли горькие слезы.

Полюбовавшись грандиозным зрелищем, путники продолжили подъем, пока не попали на узкую горную тропу, зажатую между нависшими скалами, где из растительности встречались только корявые дубы, почти горизонтально торчавшие из камней. Тропа упрямо вела в самое сердце Апеннин, и с наступлением дня взорам путешественников открылась длинная цепь диких, чуждых человеку гор. Хвойные леса темнели внизу, у их подножия, и на вертикальных утесах, под которыми открывалась долина, а наверху солнечные лучи терялись в тумане и создавали волшебную игру света и тени. Пейзаж постоянно менялся и за каждым поворотом приобретал новые формы, в то время как подвижные облака, то пряча подробности, то вновь открывая, создавали одну иллюзию за другой.

Несмотря на дикую красоту, Апеннины не производили впечатления того возвышенного величия, которое оставляли охранявшие въезд в Италию Альпы. Эмили часто испытывала восхищение, но ни разу не прониклась невыразимым благоговейным страхом, который постоянно переживала на альпийском перевале.

Ближе к вечеру тропа привела путников в долину, почти со всех сторон окруженную казавшимися неприступными горами. Только на востоке открывались Апеннины во всем своем пугающем величии: бесконечная вереница вздымающихся вершин с заросшими соснами склонами представляла самую величественную картину, которую Эмили доводилось когда-либо видеть. Солнце только что скрылось, погрузив долину в глубокую тень, однако косые лучи пробивались между скалами, освещали верхушки деревьев на противоположном склоне и во всем своем великолепии обрушивались на башни и стены раскинувшегося на краю обрыва замка.

– Вот он, Удольфо, – проговорил Монтони, прервав многочасовое молчание.

Эмили с печальным восхищением посмотрела на замок, который, как она догадывалась, принадлежал Монтони. Даже заходящее солнце не ослабляло мрачного готического величия темно-серых каменных стен, на которых медленно умирал свет, оставляя меланхоличный лиловый оттенок. Скоро, впрочем, померкли последние отблески, и замок погрузился в торжественную вечернюю тьму. Молчаливый, одинокий и величественный, он возвышался над местностью, словно угрожая каждому, кто осмелится нарушить вечный покой. Сумерки сгущались, и во мраке замок становился все более зловещим. Эмили продолжала смотреть на него до тех пор, пока над верхушками деревьев не остались видны одни лишь башни.

После недолгого отдыха начался последний подъем, и вскоре экипажи остановились у массивных ворот. Низкий звон колокола, в который Монтони ударил, чтобы возвестить о своем приезде, вызвал в душе Эмили новый трепет. Дожидаясь, пока слуга придет и откроет ворота, она с опаской осматривала здание, но в темноте различила лишь смутные очертания массивных стен и поняла, что перед ней древнее мощное укрепление. Ведущие во двор ворота отличались гигантскими размерами и защищались двумя круглыми башнями, увенчанными орудийными бойницами, откуда сейчас вместо знамен свисали пучки укоренившейся среди камней травы и диких растений. Казалось, древние стены вздыхали при каждом дуновении ветра. Башни соединялись подобием укрепленного моста, под которым виднелась остроконечная арка венчавшей ворота решетки. Стены тянулись над пропастью к другим башням, чьи разрушенные очертания, особенно заметные на фоне заката, напоминали о жестокости войны. Все остальное уже утонуло во тьме.

Пока Эмили с почтением и страхом рассматривала замок, за воротами послышались шаги, затем заскрипели железные засовы, и, наконец, показался старый слуга, с трудом отодвигая тяжелые створки, чтобы впустить господина. Экипажи медленно проехали под решеткой, и Эмили показалось, что ее заключили в тюрьму. Мрачный двор усилил впечатление, и богатое воображение представило неподвластные сознанию ужасы.

Через другие ворота они въехали во второй двор – заросший травой и еще более запущенный, чем первый. Рассмотрев заросшие мхом и пасленом стены и башни, Эмили почему-то подумала, что когда-то в этих стенах совершались пытки и убийства, и внезапно подчинилась одному из тех безотчетных приступов ужаса, которые поражают даже сильные умы.

В погруженном во тьму огромном готическом холле, где в перспективе нескольких арок мерцал свет, страх стал еще острее. Слуга принес лампу, и тусклые блики от нее упали на колонны и создали резкий контраст с тенями на полу и на стенах.

Приезд Монтони оказался неожиданным, и слуги не успели подготовиться к приему господина, хотя вперед был послан гонец. Очевидно, это обстоятельство в какой-то степени объясняло царившее вокруг запустение.

Принесший лампу слуга молча поклонился, но признаков радости не проявил. Монтони ответил на его приветствие легким движением руки и прошел дальше. Глядя по сторонам с плохо скрываемым удивлением и испугом, супруга последовала за ним, а Эмили, пораженная размерами холла, немного отстала и остановилась возле мраморной лестницы. Здесь арки соединялись в высоком своде, откуда свисала огромная лампа, которую поспешно зажигал один из слуг. Постепенно стали видны богатые резные украшения потолка, ведущий в верхние комнаты коридор и витражное окно, поднимавшееся от пола до потолка.

Обойдя основание лестницы и миновав холл, все вошли в обширные покои, стены которых, покрытые черными панелями из горной лиственницы, почти сливались с окружающим мраком.

– Принесите еще света, – едва войдя, распорядился Монтони.

Слуга поставил лампу и собрался выйти, чтобы исполнить приказание, но в этот момент мадам Монтони, пожаловавшись на холод, попросила растопить камин, и хозяин потребовал дров.

Синьор принялся расхаживать по комнате, мадам Монтони устроилась на диване в ожидании света и тепла, а Эмили тем временем при тусклом мерцании лампы, оставленной у высокого венецианского зеркала, с интересом осматривала торжественное, хотя и запущенное пространство.

Созерцание живописной, но мрачной картины навело на горькие размышления о том, что предстоит здесь пережить, а явившиеся воспоминания о далеком-далеком Валанкуре смягчили сердце грустью. Чтобы скрыть вырвавшийся из груди тяжелый вздох, Эмили подошла к высокому открытому окну; под ним, за крепостным валом, простирался тот самый лес, по которому дорога вилась к замку. Ночная тень плотно укрыла далекие горы, и неровные очертания вершин смутно виднелись на горизонте, где еще светилась узкая красная полоса, в то время как долина между замком и горами тонула во тьме.

Дверь распахнулась. Эмили отвернулась от окна и увидела не менее мрачную картину. Открывавший им ворота старый слуга вошел в комнату, сгибаясь под тяжестью охапки дров, а следом за ним с лампами в руках появились два венецианских лакея Монтони.

– Добро пожаловать в замок Удольфо, синьор, – проговорил старик, вставая от камина, куда положил дрова. – Уж вы нас извините: было слишком мало времени, чтобы подготовиться к вашему приезду. В день Святого Марко стукнет два года с тех пор, как вы в последний раз здесь побывали.

– У тебя хорошая память, старый Карло, – отозвался Монтони. – Да, примерно так. Но как тебе удается жить так долго?

– Сам не знаю, синьор. Иногда даже хочу попросить вас отпустить меня отсюда, чтобы скоротать свой век внизу, но не знаю, стоит ли. Я не хочу покидать древние стены, среди которых так давно живу.

– Как ты справлялся с замком после моего отъезда? – спросил Монтони.

– Как обычно, синьор. Вот только требуется большой ремонт. На северной башне обвалились зубцы и однажды едва не убили мою бедную жену, упокой Господь ее душу. Должно быть, синьор знает…

– Да-да, но ты говорил о ремонте, – перебил его Монтони.

– О ремонте, – послушно повторил Карло. – В большом зале провалилась часть крыши, и зимой все горные ветры свистели по замку, так что согреться никак не удавалось. Мы с женой сидели возле камина в углу малого зала, дрожали, едва не умирая от холода, и…

– Но другого ремонта не требуется, – нетерпеливо заключил Монтони.

– О господи, синьор, еще как требуется. Крепостная стена развалилась на три части, лестница на западную галерею так плоха, что на нее опасно ступать, а ведущий в большую дубовую гостиную коридор над северной стеной… прошлой зимой я однажды пошел туда один, и, синьор…

– Так-так, достаточно об этом, – поспешно остановил его Монтони. – Поговорим обо всем завтра.

Дрова в камине ярко разгорелись. Карло подмел пол, подвинул кресла поближе к огню, стер пыль с большого мраморного стола и вышел из комнаты.

Все собрались возле камина. Мадам Монтони несколько раз попыталась заговорить с супругом, однако ответом ей служило мрачное молчание. Эмили, набравшись мужества, обратилась к господину и дрожащим голосом спросила:

– Могу ли я узнать, синьор, причину внезапного путешествия?

После долгой паузы она отважилась заговорить снова и повторить вопрос.

– Мне не хочется удовлетворять ваше праздное любопытство, а вам не пристало его проявлять. Время все объяснит. Впредь не тревожьте меня, а лучше удалитесь в свою комнату и подумайте о более разумном поведении, чем потакание своей фантазии и чувствительности, которую в лучшем случае следует называть слабостью.

Эмили встала и сдержанно, но не скрывая чувств, попрощалась с тетушкой:

– Доброй ночи, мадам.

– Доброй ночи, дорогая, – ответила та таким добрым голосом, какого племянница еще ни разу не слышала, а потому не смогла сдержать слез.

Сделав реверанс перед Монтони, она повернулась, намереваясь уйти.

– Но ведь ты не знаешь, где твоя комната, – остановила ее тетушка.

Монтони позвал ожидавшего в холле слугу и приказал прислать горничную мадам. Спустя несколько минут явилась Аннет, и Эмили ушла вместе с ней.

– Знаешь, где моя комната?

– Да, кажется, знаю, мадемуазель, но это такое странное место! Я уже успела здесь заблудиться. Вашу комнату называют двойными покоями над южной стеной, и подниматься туда надо вот по этой большой лестнице, а покои госпожи находятся в противоположном конце замка.

Эмили поднялась по мраморным ступеням и оказалась в длинном коридоре. Аннет молчала недолго.

– Какое дикое, одинокое место, мадемуазель! Я бы побоялась здесь жить. Часто я мечтаю вернуться во Францию. Если бы, отправляясь вместе с госпожой смотреть мир, я знала, что окажусь в такой глуши, то ни за что не уехала бы из родной страны! Сюда, мадемуазель. Вот поворот. Я уже почти поверила в великанов и прочих страшных существ. Они всегда жили в таких замках. Ничуть не удивлюсь, если однажды увижу, как по большому залу порхают феи. Не зря же с огромными колоннами он больше похож на церковь, чем на что-нибудь другое.

– Да, – радуясь приятному разговору, с улыбкой ответила Эмили. – Если в полночь выйдем в галерею и посмотрим вниз, в большой зал, то наверняка увидим тысячи огней и танцующих под веселую музыку фей. Ведь именно в таких местах они собираются на свои праздники. Только боюсь, Аннет, что стоит такое зрелище немало, а при звуках человеческого голоса они сразу исчезнут.

– Ах, мадемуазель! Если бы вы составили мне компанию, то я отправилась бы в галерею сегодня же ночью и непременно сумела бы удержать язык за зубами. Так что если бы феи улетели, то не по моей вине. Думаете, они появятся?

– Не могу обещать наверняка, но думаю, что если чары развеются, то не из-за тебя.

– Спасибо, мадемуазель. Это даже больше, чем я ожидала. Но не так я боюсь фей, как привидений. Говорят, в замке их великое множество. Если встречу хотя бы одно, напугаюсь до смерти. Но тише, мадемуазель! Старайтесь ступать неслышно. Мне уже несколько раз показалось, будто бы кто-то прошел мимо.

– Что за ерунда! – воскликнула Эмили. – Не поддавайся глупым фантазиям.

– Ах, мадемуазель! Уверена, что это вовсе не фантазии. Бенедетто говорит, что эти страшные коридоры и галереи населены призраками. Не сомневаюсь, что если я здесь поживу, то и сама стану одной из них!

– Надеюсь, ты не расскажешь о своих страхах синьору Монтони: ему это очень не понравится.

– Значит, мадемуазель, вам все известно! – воскликнула Аннет. – Нет-нет, конечно, я не стану этого делать. Хоть если синьор крепко спит, то никто в замке не смеет бодрствовать, это точно.

Эмили оставила ее замечание без ответа.

– Вот сюда, мадемуазель. Этот коридор ведет к черной лестнице. Ах, если я что-нибудь увижу, то испугаюсь до полусмерти!

– Вряд ли это возможно, – с улыбкой ответила Эмили, сворачивая в следующую галерею.

В этот момент Аннет заметила, что, красноречиво рассуждая о привидениях и феях, окончательно заблудилась. Попытка найти дорогу осталась безуспешной, и она принялась звать на помощь. Поскольку все слуги находились в другой части замка, никто ее не слышал, поэтому Эмили наугад открыла дверь слева.

– О, не ходите туда, мадемуазель! – остановила Аннет. – Совсем потеряетесь.

– Посвети, – попросила Эмили. – Попробуем пройти здесь.

Подняв лампу, Аннет в нерешительности остановилась возле двери, однако слабые лучи не осветили даже половины комнаты.

– Не бойся. Иди сюда, – позвала Эмили, – и дай посмотреть, куда ведет эта дверь.

Аннет неохотно вошла в анфиладу старинных просторных помещений. Стены некоторых из них до сих пор украшали гобелены, в других сохранились панели из кедра и черной лиственницы. Мебель выглядела такой же древней, как и сами комнаты, и сохранила внушительный вид, хотя была покрыта пылью и разваливалась от сырости и времени.

– Как холодно, мадемуазель! – пожаловалась Аннет. – Говорят, уже много-много лет здесь никто не жил. Пойдемте скорее!

– Возможно, через эти комнаты мы выйдем на главную лестницу, – возразила Эмили и пошла дальше, пока не оказалась в окружении картин.

Забрав у Аннет лампу, она подняла повыше и увидела изображение всадника на поле битвы, нацелившего копье в человека, который лежал под копытами коня и жестом просил пощады. Всадник с поднятым забралом устремил на врага полный ненависти взгляд, выражение его лица поразило Эмили сходством с лицом Монтони. Вздрогнув, она отвернулась, прошла вдоль картин и в изумлении остановилась возле той, что была завешена черным шелковым покрывалом. Ей захотелось снять покрывало и увидеть, что за ним скрывается, но не хватало мужества.

– Пресвятая дева! – воскликнула Аннет. – Наверное, это и есть та самая картина, о которой мне рассказывали в Венеции!

– Что за картина? – удивилась Эмили.

– Ну, картина… картина… – запнулась Аннет. – Сама не знаю, что все это значит.

– Сними покрывало, – распорядилась Эмили.

– Я? Что вы, мадемуазель! Ни за что на свете!

Обернувшись, Эмили увидела, как та побледнела.

– Так что же такого страшного ты слышала?

– Ничего, мадемуазель. Ровным счетом ничего. Только давайте поскорее уйдем отсюда.

– Непременно. Но сначала посмотрим, что здесь. Подержи лампу, а я сниму покрывало.

Аннет взяла лампу и тут же, не обращая внимания на просьбу госпожи подождать, ушла. Чтобы не оставаться одной в полной темноте, Эмили последовала за ней.

– Что это значит? – спросила она обиженно. – Чем ты напугана так, что даже не слушаешься меня?

– Сама не знаю, в чем дело, мадемуазель, – неохотно ответила горничная. – И о картине ничего не знаю. Только я слышала, что в ней есть что-то ужасное, что она закрыта после какого-то страшного события, и с тех пор никто и никогда ее не видел, вот уже много-много лет. История эта восходит к владельцу замка, который был еще до синьора Монтони, и…

– Да, Аннет, – с улыбкой перебила Эмили. – Кажется, все так и есть. Ты действительно ничего не знаешь об этой картине.

– Ровным счетом ничего, мадемуазель, потому что с меня взяли слово ничего не говорить. Но…

– Что ж, – заключила Эмили, видя, что служанка разрывается между желанием открыть секрет и страхом перед последствиями. – Не стану продолжать расспросы.

– Прошу, мадемуазель, не надо.

– Чтобы ты не рассказала всего, что знаешь, – добавила Эмили.

Аннет густо покраснела, а Эмили улыбнулась. Они отправились дальше по анфиладе и спустя некоторое время снова оказались на верхней площадке мраморной лестницы. Горничная оставила госпожу и пошла искать кого-нибудь из местных слуг, чтобы те показали нужную комнату.

Стоя в одиночестве, Эмили задумалась о картине. Неудобно было тревожить Аннет расспросами и объяснениями насчет намеков относительно Монтони – даже несмотря на острое любопытство и уверенность, что получить ответы было бы не трудно. Очень хотелось вернуться в таинственную комнату и все-таки открыть картину, но ночная тишина, одиночество, царившая в замке жутковатая атмосфера и окруживший картину ореол страха помешали осуществить намерение. Поэтому Эмили решила дождаться дня и при естественном освещении снять черное покрывало. Сейчас же, глядя с лестницы вниз, она снова с изумлением отметила мощные, хотя уже начавшие осыпаться стены и поддерживавшие полоток колонны из цельных кусков мрамора.

Через некоторое время Аннет вернулась с местной служанкой, и та отвела обеих в комнату госпожи, которая находилась в удаленной части замка, в конце того длинного коридора, откуда был выход в анфиладу. Не желая оставаться в одиночестве, Эмили попросила Аннет не уходить сразу, а холод и сырость оказались так безжалостны, что пришлось умолять Катерину принести дров и растопить камин.

– Ах, прошло уже много лет с тех пор, как здесь горел огонь, – вздохнула служанка.

– Не нужно рассказывать нам об этом, добрая женщина, – ответила Аннет. – Каждая комната в замке напоминает колодец. Удивляюсь, как вы здесь живете. Что до меня, то я хотела бы поскорее снова оказаться в Венеции.

Эмили жестом попросила поскорее принести дров.

– Интересно, мадемуазель, почему эту комнату называют двойной, – заметила Аннет, пока госпожа молча осматривала просторное высокое помещение, как и многие другие в замке, украшенное панелями из темной древесины лиственницы. Кровать, как и прочая мебель, выглядела очень старой и, подобно всему замку, поражала мрачным великолепием. Раздвинув шторы на одном из высоких окон, Эмили увидела, что оно выходит на крепостную стену, но окружающий пейзаж тонул во тьме.

В присутствии Аннет Эмили старалась сохранить самообладание и сдержать то и дело подступавшие к глазам слезы. Ей очень хотелось спросить, когда ожидается приезд графа Морано, но мешало нежелание делиться со служанкой личными переживаниями. Тем временем мысли Аннет направились в иное русло: получив приказание держать язык за зубами, она с трудом хранила молчание. Действительно, не иметь возможности поделиться ценными знаниями – суровое испытание воли, но за болтовню синьор Монтони мог наказать еще суровее, и поэтому горничная боялась нарушить запрет.

Катерина принесла дрова, и на какое-то время яркое пламя рассеяло мрак. Она же сообщила Аннет, что ее ждет мадам Монтони, и вскоре Эмили опять осталась в одиночестве. Сердце еще не покрылось панцирем, защищающим от грубости Монтони, поэтому сейчас она испытала потрясение ничуть не меньшее, чем когда впервые столкнулась с его манерами. Оскорбления Эмили переживала тем более болезненно, что до потери родителей жила в атмосфере любви и нежности, не зная, что в мире существуют другие отношения.

Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Эмили встала и принялась снова осматривать комнату и мебель. Проходя вдоль одной из стен, она обнаружила чуть приоткрытую дверь, но не ту, через которую сюда попала, принесла лампу и решила проверить, что таит неизвестность, но, сделав пару шагов, едва не упала с зажатой между глухими каменными стенами крутой узкой лестницы. Эмили захотелось выяснить, куда она ведет, но останавливали страх и темнота. Она закрыла дверь и попыталась запереть, но обнаружила, что с внутренней стороны засова нет, хотя со стороны лестницы их было два. Ночевать в комнате с незапертой дверью совсем не хотелось, поэтому она придвинула к двери тяжелое кресло. Возникла мысль попросить мадам Монтони отпустить на ночь Аннет, но не обвинят ли ее в детских страхах? Да и сама Аннет выглядела изрядно напуганной.

К счастью, в коридоре раздались шаги и прервали мрачные размышления. Аннет явилась собственной персоной, да еще и с присланным мадам Монтони ужином. Эмили заставила горничную сесть за стол вместе с ней и поужинать. Когда скромная трапеза подошла к концу, благодарная Аннет помешала дрова в камине, села возле госпожи и спросила:

– Слышали, мадемуазель, о странном происшествии, из-за которого наш синьор завладел замком?

– Что за удивительную историю ты собираешься поведать? – спросила Эмили, скрывая любопытство.

– Я знаю все, мадемуазель, – оглядев комнату и склонившись ближе, заговорщицки прошептала горничная. – По дороге сюда Бенедетто рассказал мне историю. Спросил: «Аннет, ты не знаешь тайну того замка, куда мы едем?» – «Нет, – ответила я. – Синьор Бенедетто, расскажите, пожалуйста, все, что вам известно». Но, мадемуазель, обещайте сохранить секрет, иначе ничего не услышите. Я дала слово молчать: говорят, синьор Монтони очень не любит болтовни.

– Если ты обещала хранить тайну, то правильно было бы вообще о ней не упоминать, – заметила Эмили.

– О, но ведь вам, мадемуазель, можно рассказать, ничего не опасаясь, – ответила Аннет после долгого молчания.

Эмили улыбнулась:

– Я непременно сохраню секрет так же надежно, как и ты.

Аннет серьезно заявила, что верит, и продолжила:

– Вам, конечно, известно, мадемуазель, что этот замок очень старинный, очень крепкий и выдержал немало нападений и осад. Он не всегда принадлежал синьору Монтони и его отцу. Нет. По какому-то закону он должен был перейти к синьору лишь в том случае, если дама умрет незамужней.

– Какая дама? – удивилась Эмили.

– Подождите, до этого я еще не дошла, – предупредила Аннет. – Как раз о ней я и собираюсь рассказать. Дама, которая жила здесь, в замке, в богатстве и роскоши. Синьор Монтони часто ее навещал, был влюблен и не раз предлагал руку и сердце. Хоть между ними существовало какое-то дальнее родство, оно не мешало. Однако дама любила кого-то другого и постоянно отказывала, чем очень его сердила. А вы знаете, мадемуазель, как он страшен в гневе. Может быть, она видела его таким, потому и не соглашалась, но очень долго жила в несчастье, и… Пресвятая дева! Что это за шум? Вы слышали, мадемуазель?

– Это всего лишь ветер, – успокоила ее Эмили. – Но продолжай.

– Так вот. На чем я остановилась? Да, она была очень несчастна. Часто гуляла в одиночестве по террасе и горько плакала. Говорят, ни одно сердце не выдерживало: все, кто видел и слышал ее рыдания, тут же начинали плакать вместе с ней.

– Но, Аннет, расскажи главное, – напомнила Эмили.

– Всему свое время, мадемуазель. Все это я узнала еще в Венеции, а то, что будет дальше, услышала только сегодня. Много лет назад, когда синьор Монтони был совсем молодым, произошло одно событие. Дама – ее имя синьора Лорентини – отличалась необыкновенной красотой, но, как и синьор, порой поддавалась бурным страстям. Поняв, что не может ее получить, Монтони уехал из замка и долгое время не появлялся, но ей было все равно: она чувствовала себя одинаково несчастной и без него, и с ним, пока однажды вечером… Святой Петр! Мадемуазель, вы только посмотрите на эту лампу! Каким синим светом она горит! – Аннет в страхе огляделась.

– Глупости! – сердито отозвалась Эмили. – Зачем ты поддаешься фантазии? Лучше закончи историю; я уже устала.

Не отводя испуганного взгляда от лампы, Аннет тихо продолжила:

– Говорят, однажды вечером, в конце года – наверное, в середине сентября или в начале октября… нет, наверное, в ноябре, ведь это тоже конец года… точно не знаю, потому что точно никто не сказал, – так вот: однажды вечером, в конце года, эта особа вышла из замка в лес, как часто делала прежде, и с ней была только горничная. Дул холодный ветер, швырял повсюду листья, свистел в высоких старых каштанах, среди которых мы проезжали по дороге сюда. – Рассказывая, Бенедетто показывал мне деревья. – Так вот: дул холодный ветер, и служанка стала уговаривать ее вернуться. Но госпожа не соглашалась, потому что любила гулять вечером по лесу, особенно когда вокруг падали листья. Слуги видели, как синьора углубилась в лес, но настала ночь, а она не вернулась. Десять, одиннадцать часов, полночь, а госпожи все нет! Они решили, что с ней что-то случилось, и пошли на поиски. Искали всю ночь напролет, но не нашли даже следа. И вот с тех самых пор, мадемуазель, никто ее не видел и ничего о ней не слышал.

– Это правда, Аннет? – удивленно спросила Эмили.

– Чистая правда! – с ужасом заверила горничная. – Все до единого слова. Но утверждают, – добавила она шепотом, – что несколько раз синьору видели в лесу и в замке по ночам. Оставшиеся здесь старые слуги говорили об этом, да и некоторые из крестьян, кому доводилось провести здесь ночь. Дворецкий Карло многое об этом знает, и если бы захотел, смог бы рассказать.

– Как странно, Аннет! – возразила Эмили. – Ты только что сказала, что она бесследно исчезла, и в то же время ее не раз видели!

– Но все это мне поведали под огромным секретом, – продолжила горничная, не услышав замечания. – Я уверена, мадемуазель, что вы не навредите ни мне, ни Бенедетто тем, что расскажете еще кому-то.

Эмили промолчала, и Аннет повторила последнюю фразу.

– Не бойся моей несдержанности, – успокоила ее Эмили. – Но позволь посоветовать тебе проявлять больше сдержанности самой и никому больше не повторять того, что сказала мне. Сама знаешь, что если синьор Монтони услышит, то может рассердиться. Но кто-нибудь пытался выяснить судьбу синьоры Лорентини?

– О, еще как, мадемуазель! Ведь синьор сразу заявил права на замок в качестве наследника. Судьи, или сенаторы, или кто-то еще в том же роде заявили, что он не сможет завладеть замком много лет. И только если хозяйка не найдется или ее сочтут мертвой, тогда замок перейдет к нему. И вот теперь он хозяин, а история тем не менее продолжается, и ходит много странных слухов. Таких странных, мадемуазель, что даже не хочу повторять.

– Это еще более необычно, Аннет, – с улыбкой заметила Эмили, выйдя из задумчивости. – Но когда синьору Лорентини встречали в замке, кто-нибудь с ней разговаривал?

– Разговаривал с ней! – в ужасе воскликнула горничная. – Конечно, нет!

– Почему же? – уточнила Эмили, желая узнать как можно больше.

– Пресвятая дева! Разговаривать с призраком!

– Но на каком основании ее считали призраком, если никто к ней не подходил и не обращался?

– Ах, мадемуазель, не знаю. Как только вы можете задавать такие страшные вопросы? Но никто не видел, как она входила в замок или выходила отсюда. К тому же только что ее видели в одном месте, а уже в следующую минуту она появлялась совсем в другой стороне. Если она была живой, то что же здесь делала в постоянном молчании? Говорят, что из-за этого в некоторые части замка никто никогда не входит.

– Из-за того, что она все время молчала? – переспросила Эмили, стараясь прогнать подступающий страх.

– Нет, мадемуазель, нет! – в сердцах возразила Аннет. – Из-за того, что там происходило. Говорят, к западному крылу замка примыкает старинная часовня, откуда в полночь доносятся душераздирающие стоны! Одна мысль о них вызывает дрожь. Да и странные картины там замечали.

– Умоляю, Аннет, достаточно этих глупых историй! – не выдержала Эмили.

– Глупые истории? Хорошо, расскажу одну, которую услышала от Катерины. Одним холодным зимним вечером (тогда она часто приходила сюда, чтобы составить компанию старому Карло и его жене, а потом Карло рекомендовал ее синьору, и с тех пор она здесь живет) Катерина сидела с ними в маленьком зале, и Карло сказал: «Хочу пожарить финики, которые лежат в кладовке, но туда далеко идти. Катерина, ты молодая и быстрая; принеси немного. Огонь так хорош. Они лежат в углу, в кладовке, которая находится в самом конце северной галереи. Вот возьми лампу, да смотри, чтобы на большой лестнице ветер, что задувает сквозь дыру в крыше, ее не погасил». – Тут Аннет замолчала, а потом прошептала: – Катерина взяла лампу и пошла… Тихо! Вы слышали какой-то звук?

Уже зараженная страхом Эмили прислушалась, но вокруг стояла тишина.

Аннет продолжила:

– Так вот. Катерина поднялась в северную галерею – ту самую, широкую, по которой мы явились сюда, – и пошла, ни о чем не думая… – И неожиданно воскликнула: – Вот опять! Я опять слышала! Мне не показалось, мадемуазель!

– Тише! – вздрогнув, остановила ее Эмили.

Обе прислушались и различили повторившийся несколько раз негромкий стук в стену. Аннет испуганно вскрикнула. Дверь медленно открылась, и вошла Катерина, чтобы напомнить горничной, что ее ждет мадам Монтони. Эмили не сразу справилась со страхом, а Аннет со смехом и слезами отчитала Катерину за то, что та их напугала, но ничуть не меньше она опасалась, что служанка подслушала их разговор.

Эмоционально погрузившись в описанные Аннет события, Эмили очень не хотела оставаться в одиночестве, но чтобы не раздражать мадам Монтони и не выдавать собственную слабость, все-таки отпустила горничную.

Как только дверь закрылась, мысли вернулись к таинственной истории синьоры Лорентини, а потом и к собственной странной ситуации: она оказалась в чужой стране, в замке и во власти человека, которого еще несколько месяцев назад даже не знала и который вселял в нее ужас, вполне оправданный страхами других людей. Не приходилось сомневаться, что синьор Монтони обладал выдающимся умом и изобретательностью, но в то же время был наделен безжалостным сердцем. Эмили давно поняла, насколько несчастна мадам Монтони, и часто видела, как презрительно и сурово относится к ней супруг. К этим тревожным обстоятельствам сейчас добавилось множество других безымянных страхов, существовавших только в ее воображении и не поддававшихся ни разуму, ни изучению.

Эмили помнила все, что накануне отъезда из Лангедока Валанкур рассказал о Монтони. Не забыла и то, как горячо он отговаривал ее от поездки. Страхи любимого часто казались пророческими, и вот сейчас пророчества начали сбываться. При воспоминании о Валанкуре сердце наполнилось печалью, но вскоре разум подарил утешение – поначалу слабое, но постепенно набиравшее силу. Несмотря на страдания, ей удалось избавить возлюбленного от несчастий: какими бы ни оказались грядущие испытания, упрекнуть себя ей было не в чем.

Меланхолическому настроению вторили вздохи ветра в бесконечных коридорах и вокруг замка. Жизнерадостный огонь в камине давно погас, и Эмили сидела, устремив взгляд на угли, когда внезапный порыв ветра потряс окна, отодвинул подставленное кресло и приоткрыл выход на тайную лестницу. Любопытство и страх снова вступили в соперничество. Эмили взяла лампу, вышла на лестницу и остановилась на верхней ступеньке, раздумывая, стоит ли спускаться. Глубокая тишина и мрак ее остановили: решив продолжить исследование при свете дня, она закрыла дверь и соорудила более надежное укрепление.

Оставив лампу на столе, Эмили легла в постель, однако тусклый свет не только не рассеял страхи, а, напротив, усилил. В его неверных лучах казалось, что за шторами скользят и теряются во тьме причудливые тени. Когда же наконец Эмили уснула, часы на башне уже пробили час.

Глава 19

Должно быть, слабость зрения

Рождает страшное виденье. Оно идет ко мне!

Шекспир У. Юлий Цезарь

Дневной свет прогнал мрак суеверия, но не мрачные предчувствия. Первым в мыслях явился образ графа Морано, а за ним последовала череда опасных злоключений, которые Эмили не могла ни победить, ни устранить. Она встала и, чтобы рассеять мучительные мысли, выглянула в окно. Горные вершины тонули в туманной дымке, в то время как склоны терялись в спускавшихся в узкие долины сосновых лесах. Несравненная роскошь этих лесов особенно радовала душу: Эмили изумленно рассматривала возведенные на огромной скале укрепления замка, сейчас частично разрушенные, грандиозные башни и различные боевые сооружения. Над скалами и лесами взгляд скользил дальше, в долину, где, то блестя на солнце, то скрываясь в густой тени, среди камней несся широкий бурный поток и скрывался среди сосен, а потом снова вырывался на простор и с громом срывался вниз, на равнину. Немного западнее открывался тот самый вид вдали, который Эмили с восторгом наблюдала по пути в замок, но поднимавшийся из долины туман сейчас скрывал красоты пейзажа. Когда же он рассеивался и впускал лучи солнца, то окрашивал все вокруг в розовый цвет и скользил к вершинам. А потом, когда занавес окончательно поднимался, было особенно увлекательно наблюдать за постепенным появлением в долине различных особенностей ландшафта: темно-зеленых деревьев, небольших углублений в скалах, нескольких крестьянских хижин на берегу реки, стада овец и прочих очаровательных черт сельских картин. Солнце постепенно поднималось все выше. Сосновые леса становились ярче, вслед за ними светлели горные склоны, и вскоре туман собирался на вершинах, даря розовое сияние. Теперь горная гряда проявилась уже во всех подробностях. Тени рассеялись и открыли царственную красоту, постепенно спускавшуюся в воды Адриатического моря: именно за море Эмили приняла завершающий перспективу синий цвет.

Таким способом она попыталась оживить фантазию: надо сказать, не без успеха. К тому же свежесть утреннего воздуха ее взбодрила. Как всегда при встрече с величием природы, Эмили вознесла молитву Господу и почувствовала, как укрепился ее дух.

Отвернувшись от окна и увидев старательно загороженную вечером дверь, она твердо решила выяснить, куда ведет узкая лестница. А подойдя к креслам, заметила, что те слегка сдвинуты с места. Трудно представить ее удивление, когда в следующий миг выяснилось, что дверь заперта снаружи. Значит, ее заперли ночью. Эмили показалось, что она увидела призрак. Жить в столь отдаленной комнате, в которую к тому же так легко проникнуть, было страшно, поэтому Эмили решила попросить мадам Монтони подыскать более удобную спальню.

Немного поблуждав по замку, в конце концов она попала в холл, а оттуда нашла дорогу в гостиную, где накануне вечером они ужинали. Сейчас здесь был накрыт завтрак, и тетушка сидела одна, в то время как синьор Монтони обходил замок, изучал состояние стен и укреплений и время от времени что-то обсуждал с Карло. Эмили заметила на лице тетушки следы слез и прониклась сочувствием, но постаралась выразить его скорее в манерах, чем в словах, тщательно скрывая, что обратила внимание на несчастье мадам. Воспользовавшись отсутствием синьора, она рассказала о странном происшествии с дверью, попросила другую комнату и снова попыталась узнать о причине их внезапного отъезда. По первой просьбе тетушка адресовала Эмили к супругу, заявив, что не собирается вмешиваться, а по второй заверила, что сама ничего не знает.

Чтобы как-то примирить мадам с обстоятельствами, Эмили принялась расхваливать величие замка и окружающего пейзажа, пытаясь опустить все неприятные особенности. И все же, хотя несчастье немного смягчило суровый нрав тетушки и научило скупому сочувствию другим, дарованное природой и развитое привычкой капризное стремление властвовать никуда не делось. Поэтому даже сейчас она не смогла отказать себе в удовольствии унизить ни в чем не повинную и беззащитную племянницу, осудив чувство прекрасного, которого сама была начисто лишена.

Язвительные комментарии были вскоре прерваны появлением синьора Монтони: словно не замечая никого вокруг, он уселся за стол, а на лице тетушки сразу появилось выражение страха, смешанного с презрением.

Молча наблюдая за господином, Эмили заметила, что сегодня он еще суровее, чем обычно. «Ах, если бы знать, что творится в этой голове, если бы понимать мысли, которые им владеют, то можно было бы освободиться от мучительной неизвестности!» Молчание продолжалось до тех пор, пока она не осмелилась попросить переселить ее в другую комнату и не объяснила причину просьбы.

– У меня нет времени на праздные капризы, – сердито ответил Монтони. – Спальня приготовлена для тебя, так что будь добра довольствоваться тем, что имеешь. Невероятно, чтобы кто-нибудь добрался до этой лестницы специально, чтобы запереть дверь. Если, когда ты вошла в комнату, дверь оставалась открытой, значит, ветер ее потревожил и засов задвинулся. Но непонятно, почему я должен думать о таких мелочах.

Объяснение не убедило Эмили: ведь она собственными глазами видела, что засовы ржавые и не могут с легкостью двигаться, – но возражать она не стала, а ограничилась повторением просьбы.

– Если не можешь освободиться от этих страхов, – сурово заявил Монтони, – то хотя бы не терзай ими других. Подави прихоти и постарайся укрепить ум. Нет существования более жалкого, чем то, которое отравлено страхами.

Говоря это, синьор взглянул на мадам Монтони: та густо покраснела, но промолчала. Обиженная и глубоко разочарованная, Эмили подумала, что в данном случае страхи слишком основательны, чтобы заслужить насмешку. Но, какими бы мучительными они ни казались, оставалось одно: терпеть, – поэтому она попыталась отвлечься и подумать о чем-то другом.

Вскоре вошел Карло с корзиной ягод и, водрузив ее на стол, сказал:

– Синьор, хоть вы и устали после долгого осмотра, но после завтрака предстоит продолжить инспекцию. В сводчатом коридоре есть место…

Монтони нахмурился и жестом приказал ему уйти. Карло умолк, потупился, а потом подошел к столу и, подняв корзину, проговорил:

– Синьор, я осмелился принести вишню для моей досточтимой госпожи и молодой синьоры. Не соизволите ли попробовать, мадам? Вишня очень вкусная и крупная, как слива. Я сам собрал со старого дерева, которое растет у южной стены.

– Спасибо, старый Карло, – ответила мадам Монтони. – Очень тебе признательна.

– А вы, молодая синьора, попробуете? – предложил Карло, протягивая корзинку Эмили. – Я с радостью посмотрю, как вы едите спелую вишню.

– Спасибо, Карло, – с улыбкой поблагодарила Эмили.

– Иди, иди! – нетерпеливо распорядился Монтони. – Прочь отсюда, но оставайся в готовности: скоро понадобишься.

Карло послушался, а вскоре и Монтони ушел, чтобы продолжить осмотр замка. Эмили осталась с тетушкой, терпеливо выслушивая ядовитые замечания и стремясь смягчить ее дурное настроение.

Когда мадам Монтони удалилась в уборную, Эмили решила осмотреть замок и, миновав холл, вышла на террасу, с трех сторон надежно ограждавшую здание от пропасти. Четвертую сторону защищали высокие укрепления двух дворов и ворота, через которые вчера вечером экипажи въехали на территорию замка. Мощь широкой террасы и открывающийся с нее разнообразный пейзаж восхитили. Эмили то и дело останавливалась, чтобы впитать готическое величие Удольфо, оценить его гордую несимметричность, высокие башни и укрепления, узкие арочные окна и венчающие угловые навершия изящные смотровые башни, потом облокотилась на ограждение террасы и с дрожью посмотрела вниз, в пропасть, где из темноты постепенно выступали верхушки сосен. Куда бы она ни поворачивалась, повсюду взору являлись горные вершины, густые леса и уходящие вдаль узкие долины.

Пока она так стояла, внизу, на высеченной среди камней узкой тропе, показался Монтони в сопровождении двух мужчин. Он остановился, повернулся к спутникам и, показывая на стены и активно жестикулируя, стал им что-то доказывать.

Одним из мужчин оказался Карло; второй был одет в крестьянский костюм и внимательно слушал распоряжения господина.

Эмили отошла от ограждения и продолжила прогулку, но внезапно услышала скрип колес, а затем громкий звук колокола. Почему-то решив, что приехал граф Морано, она поспешно покинула террасу, чтобы укрыться в своей комнате, но в этот момент через противоположную дверь в холл вошли несколько человек. Увидев их в дальнем конце коридора, Эмили тут же спряталась. Волнение, полумрак и большое расстояние не позволили ей различить лица вошедших, но обуреваемая страхом, Эмили не усомнилась, что видела графа Морано.

Как только гости миновали холл, она незаметно поднялась в свою комнату и притаилась, с трепетом и страхом прислушиваясь к каждому звуку. Наконец, различив на террасе голоса, подошла к окну и увидела, как синьоры Монтони и Кавиньи расхаживают внизу и очень серьезно о чем-то беседуют, в самые ответственные моменты останавливаясь и поворачиваясь друг к другу.

Из нескольких прибывших в замок людей появился лишь Кавиньи, но вскоре, услышав шаги в коридоре, Эмили не на шутку встревожилась: ей показалось, что кто-то несет сообщение от графа. Слава богу, в комнату вошла Аннет и радостно оповестила:

– Ах, мадемуазель! Приехал синьор Кавиньи! До чего приятно увидеть здесь приветливое лицо! Он так добр, всегда обращает на меня внимание! А с ним синьор Верецци и кто, по-вашему, еще, мадемуазель?

– Не могу догадаться, Аннет. Быстрее скажи.

– Нет, мадемуазель, постарайтесь отгадать.

– Хорошо. Наверное, граф Морано, – сдержанно предположила Эмили.

– Пресвятая дева! Вам плохо, мадемуазель? Вы сейчас упадете в обморок! Потерпите секунду, я принесу воды!

Эмили тяжело опустилась в кресло и попросила почти шепотом:

– Подожди, Аннет. Не уходи. Сейчас мне станет лучше. Открой окно. Значит, говоришь, граф приехал?

– Кто, я? Граф?.. Нет, мадемуазель, я такого не говорила.

– Не приехал? – уточнила Эмили намного бодрее.

– Нет, мадемуазель.

– Точно?

– Святой боже! – всплеснула руками горничная. – Как быстро вы пришли в себя! Только что казалось, что умираете.

– Но граф… ты уверена, что он не приехал?

– Да, совершенно уверена, мадемуазель. Когда экипажи въезжали во двор, я смотрела сквозь решетку в северной башне и даже не ожидала увидеть в этом старом замке такое отрадное зрелище! Приехали господа и слуги, так что скоро станет весело. Я чуть не спрыгнула вниз от радости! Ах, кто бы мог подумать, что в этом мрачном месте вновь появятся живые люди! Я готова расцеловать каждую лошадь, которая их привезла.

– Что ж, Аннет, кажется мне уже лучше.

– Да, мадемуазель, сама вижу. Теперь все слуги заживут весело. Будем петь и танцевать в маленьком зале: там синьор нас не услышит, – а еще рассказывать разные истории. Людовико приехал. Да, мадемуазель, и он тоже. Вы ведь помните Людовико: высокий красивый парень, лакей синьора Кавиньи. Всегда носит плащ, перекинув через левую руку, и шляпу тоже так красиво, набок, и…

– Нет, не помню, – отрезала Эмили, устав от болтовни.

– Как можно не помнить Людовико? На последней регате он греб на гондоле господина и выиграл приз. А еще пел такие красивые песни про Орландо, мавров, Карла… Великого, – да, кажется, так его звали. И все под моим окном в западном портике. В Венеции, лунными ночами. Ах, я слушала его, слушала…

– Боюсь, напрасно, милая Аннет. – Эмили улыбнулась. – Кажется, его песни украли твое сердце. Но позволь дать совет: если так, то держи чувства в секрете, чтобы он ни о чем не догадался.

– Ах, мадемуазель! Разве можно сохранить такой секрет?

– Знаешь, Аннет, мне уже настолько лучше, что можешь меня оставить.

– Но, мадемуазель, я забыла спросить: как вы спали ночью в этой ужасной комнате?

– Как обычно.

– Не слышали голосов?

– Никаких.

– И ничего не видели?

– Ничего.

– Удивительно!

– Ничуть. Объясни, почему ты задаешь такие вопросы.

– Ах, мадемуазель! Ни за что на свете не сказала бы, что слышала об этой комнате, потому что история вас напугает.

– Ты уже напугала, так что можешь с чистой совестью поведать все, что знаешь.

– Боже мой! Говорят, в эту комнату приходит привидение, причем уже много лет.

– Значит, это привидение задвинуло засовы, – заметила Эмили, пытаясь шуткой прогнать дурное предчувствие. – Вечером я оставила дверь открытой, а утром она оказалась запертой.

Аннет побледнела и не произнесла ни слова.

– Не знаешь, никто из слуг не запирал дверь, пока я спала?

– Нет, мадемуазель. Думаю, что никто, но точно не знаю. Может быть, спросить? – Аннет поспешно шагнула к двери.

– Подожди минуту. Расскажи, что ты слышала о комнате и куда ведет лестница.

– Пойду и все разузнаю, мадемуазель. К тому же госпожа уже наверняка меня ждет. Я правда не могу остаться. Честное слово!

Не дожидаясь ответа, горничная выскочила в коридор, а утешенная отсутствием Морано Эмили улыбнулась ей вслед: поскольку сама часто испытывала суеверный страх, она с пониманием относилась к нему в других.

Монтони отказался предоставить другую спальню, Эмили решила не настаивать и, чтобы сделать комнату более уютной, распаковала книги – предмет восторга в счастливые дни и утешения – в часы печали. Но бывали особо тяжелые времена, когда даже эти лучшие друзья теряли спасительную силу.

С любовью расставив книги на высоком комоде, Эмили достала рисовальные принадлежности и хотела было запечатлеть прекрасный вид за окном, но внезапно передумала, вспомнив, как часто пыталась забыться в искусстве, только ничего не получалось: неизменно мешала какая-нибудь новая неприятность.

«Разве можно дать волю надежде и, пока граф Морано не приехал, отдаться призрачному счастью? Увы! Какая разница, когда он явится: сегодня или завтра, – если все равно явится?»

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, она попробовала читать, но никак не смогла сосредоточиться, а потому отложила книгу и отправилась осматривать соседние комнаты. Пораженная старинным величием, она пошла по мрачным, заброшенным покоям, куда давным-давно не ступала нога человека, и вспомнила странную историю владелицы замка. Мысли сосредоточились на закрытой черным покрывалом картине, и любопытство разыгралось с новой силой. Направляясь к картине, Эмили все больше волновалась: рассказ Аннет, таинственные обстоятельства и неизвестность рождали в душе смутный страх.

Нетвердыми шагами Эмили двинулась вперед, а когда оказалась перед нужной дверью, мгновение помедлив, дернула за ручку, быстро вошла в комнату и приблизилась к висевшей в темном углу картине, заключенной в необычно большую раму. Дрожащей рукой она приподняла покрывало, а потом сбросила и, увидев, что за ним вовсе не картина, без чувств упала на пол.

Придя в себя, Эмили вспомнила, что увидела, и едва опять не лишилась сознания. С трудом поднявшись, она вышла из комнаты и вернулась к себе, но не нашла мужества оставаться в одиночестве. Ужас настолько завладел ее сознанием, что на время заставил забыть и о прошлых, и о грядущих неприятностях. Эмили села возле открытого окна: с террасы доносились голоса, там ходили люди, и даже это дарило силы. Придя в себя, она задумалась, надо ли сообщить о своем открытии мадам Монтони, и различные, весьма важные, доводы убедили ее, что надо, причем не последнюю роль среди них играло стремление облегчить душу, поговорив на болезненную тему. Однако ее откровение могло привести и к ужасным последствиям. Опасаясь несдержанности тетушки, Эмили все-таки решила хранить молчание. Вскоре под окном прошли Монтони и Верецци; их веселые голоса вернули ее к жизни, а вскоре к ним присоединились синьоры Бертолини и Кавиньи. Эмили подумала, что тетушка осталась одна, и захотела составить ей компанию, поскольку уединенность комнаты и близость того места, где она испытала жестокое потрясение, снова подействовали угнетающе на состояние ее нервов.

Мадам Монтони переодевалась к обеду. Бледность и испуганный вид племянницы встревожили даже ее, но Эмили не проронила ни слова о том, что до сих пор вызывало дрожь и острое желание поделиться переживаниями. Она оставалась в покоях тетушки до тех пор, пока не пришло время обеда. В столовой уже собрались недавно прибывшие синьоры, причем все были необычайно серьезны и почти не обращали внимания не только на Эмили, но и на мадам Монтони. Говорили мало, а меньше всех сам Монтони. Взглянув на него, Эмили вздрогнула: ужас, увиденный в комнате с картиной, вернулся во всей полноте. Она боялась, что слабость выдаст ее чувства, и хотела выйти из-за стола, но сила духа победила немощь тела: Эмили заставила себя активно участвовать в беседе и выглядеть при этом жизнерадостной.

Монтони явно переживал некое недовольство, которое было способно расстроить более слабый ум и более податливое сердце, но, в синьоре, судя по его суровому виду, лишь сосредоточивало энергию и закаляло силу.

Обед прошел в хмуром молчании. Казалось, уныние замка отравило даже веселый нрав Кавиньи, державшегося с несвойственной ему враждебностью. Графа Морано никто ни разу не упомянул, а разговор касался преимущественно войн между различными итальянскими государствами, силы венецианской армии и характеров генералов.

После трапезы, когда слуги удалились, Эмили услышала, что венецианский граф, вызвавший гнев Орсино, умер от ран, и поиски убийцы продолжились с новой настойчивостью. Казалось, это сообщение встревожило Монтони. На миг задумавшись, он спросил, где Орсино скрывается. Никто, кроме Кавиньи, не знал, что хозяин помог преступнику покинуть Венецию, и один из гостей ответил, что тот исчез так поспешно и тайно, что даже самые близкие друзья не знают, где он прячется. Монтони тут же пожалел о заданном вопросе, подумав, что столь склонный к подозрительности человек, как Орсино, не сообщил бы о своем убежище никому из присутствующих. Себя же Монтони считал наделенным особым доверием и не сомневался, что скоро получит известие.

Когда со стола убрали, Монтони выразительным взглядом приказал супруге удалиться, и Эмили последовала за ней, оставив мужчин одних.

Тетушка отправилась на террасу и некоторое время прогуливалась в молчании, которое племянница не нарушала, думая о своем. Эмили очень хотелось поделиться с ней страшным открытием, но зная, что полностью находится во власти Монтони, и опасаясь, что неосторожное слово тетушки навлечет на них обеих жестокий гнев синьора, она заставляла себя терпеть меньшее зло, чтобы не испытать более тяжкого.

В этот день у Эмили часто возникало странное предчувствие: ей почему-то казалось, что ее судьба неведомым образом связана с замком.

«Главное – не провоцировать события, – думала она. – Что бы ни ждало впереди, нельзя давать повода для раскаяния».

Глядя на массивные, поросшие мхом стены, она увидела в них тюрьму и вздрогнула, вспомнив, как далеко остался родной край, милый дом и единственный друг, как слаба надежда на счастье, как призрачно ожидание вновь увидеть того, кто дорог! Мысль о Валанкуре и его верной любви всегда поддерживала ее дух, и сейчас Эмили обратилась к ней как к единственному утешению. Правда, пришлось отвернуться, чтобы скрыть выступившие слезы.

Облокотившись на парапет, она увидела, как несколько крестьян рассматривали пробоину в стене, перед которой валялась куча камней и старинная ржавая пушка, свалившаяся с постамента. Мадам Монтони заговорила с рабочими и спросила, что они собираются делать.

– Ремонтировать укрепления, госпожа, – ответил один из них.

Тетушка удивилась, что муж счел это дело необходимым, так как он никогда не упоминал, что собирается провести в замке значительное время. Они прошли дальше, к высокой арке, ведущей с южной террасы к восточной и одной стороной примыкавшей к замку, а другой – поддерживавшей небольшую сторожевую башню, откуда открывался вид на всю долину. Подойдя к этой арке, они неожиданно увидели, что с одной из далеких гор спускается длинная вереница всадников и пеших людей – очевидно, солдат, – на что указывал блеск копий и другого оружия; различить цвет мундиров не позволяло расстояние.

Пока они наблюдали, авангард вышел из леса в долину, тогда как остальная колонна бесконечным потоком продолжала переходить через перевал. В передних рядах уже можно было заметить цвет мундиров, а направлявшие движение колонны командиры почти подъехали к замку.

Неожиданное в этих отдаленных местах зрелище удивило и взволновало мадам Монтони, и она поспешила к рабочим, занятым ремонтом южного укрепления. Дать внятный ответ те не смогли, а лишь с тупым изумлением уставились на кавалькаду. Ощущая смутную тревогу, мадам Монтони отправила Эмили к мужу с сообщением, что желает с ним поговорить. Поручение племяннице не понравилось: она предполагала недовольство синьора, – но ослушаться не посмела и молча повиновалась.

Подойдя к столовой, Эмили услышала громкий спор, доносившийся из-за двери, и на миг остановилась, предчувствуя недовольство синьора, но голоса внезапно стихли, и тогда она осмелилась открыть дверь и передать сообщение.

– Скажи мадам Монтони, что я занят, – ответил синьор.

Эмили сочла необходимым объяснить причину тревоги, и все тут же бросились к окнам, но те выходили на другую сторону, поэтому пришлось бежать на террасу. Кавиньи узнал направлявшийся в Модену легион наемных воинов-кондотьеров[12].

Одна часть кавалькады спустилась в долину, другая находилась в горах, а некоторые отряды все еще оставались в лесу. Колонна растянулась на огромное расстояние, словно это была целая армия. Внезапно в долине раздались призывные звуки горнов и звон кимвалов[13], а со стороны гор донесся ответ. Эмили с волнением ловила рождавшие горное эхо сигналы, а Монтони сразу понял их значение и объяснил, что таким способом легион сообщает об отсутствии опасности. Мундиры солдат и виды их оружия подтвердили предположение Кавиньи, и Монтони с удовлетворением заметил, что те проходят мимо, даже не взглянув на замок. Все же он не покинул террасу до тех пор, пока последний солдат не скрылся из виду, а ветер не унес последний сигнал горна. Кавиньи и Верецци заметно воодушевились зрелищем, а Монтони вернулся в замок в задумчивом молчании.

Эмили еще не настолько оправилась от недавнего потрясения, чтобы спокойно вынести одиночество в своей комнате, поэтому задержалась на террасе. Тетушка удалилась к себе в дурном настроении, не пригласив племянницу с собой, а продолжать исследование таинственных уголков замка почему-то не хотелось, поэтому терраса стала единственным пристанищем, где Эмили провела время до наступления сумерек.

Синьоры ужинали в мужской компании, а мадам оставалась в своих покоях. Прежде чем отправиться к себе, Эмили решила проведать тетушку, которую застала чрезвычайно расстроенной и в слезах. Обладая даром сочувствия, Эмили могла утешить даже самого несчастного человека, но мадам Монтони так страдала, что не подействовали даже самые нежные интонации племянницы. Со свойственной ей деликатностью Эмили не показала, что заметила расстройство тетушки, однако сочувствие невольно отразилось и в выражении ее лица, и в манерах. Мадам Монтони восприняла жалость племянницы как унижение и оскорбление, а потому отправила ее восвояси. Эмили не отважилась снова упомянуть, что не желает находиться в мрачной комнате, но попросила, чтобы Аннет составила ей компанию, пока она не ляжет спать. Тетушка неохотно согласилась, но сейчас горничная была чем-то занята с другими слугами, и Эмили пришлось уйти одной.

Быстрой легкой походкой она прошла по длинным галереям; слабый свет лампы лишь подчеркивал окружающую тьму, а гулявший по коридорам ветер то и дело грозил задуть пламя. Царившая в этой части замка тишина рождала благоговейный страх. Порой издалека – оттуда, где собрались слуги, – доносились взрывы смеха, но тут же стихали, и тогда все вокруг погружалось в безмолвие. Проходя мимо анфилады комнат, где побывала утром, Эмили со страхом посмотрела на закрытую дверь, и ей показалось, что оттуда доносится тихое бормотание. Она ускорила шаг и едва ли не бегом поспешила к себе.

В ее комнате царствовали холод и мрак: огонь в камине не горел. Эмили села с книгой, чтобы занять время до прихода Аннет. Читала она долго, пока не погасла свеча, но горничная так и не появилась. Одиночество и темнота подействовали тем сильнее, что комната находилась неподалеку от того места, где утром Эмили наблюдала ужасное зрелище. В воображении возникли мрачные фантастические образы. Она с опаской подошла к ведущей на лестницу двери и убедилась, что та по-прежнему заперта. Не в силах побороть страх при мысли, что придется провести еще одну ночь в этой жуткой комнате, Эмили с нетерпением ждала Аннет; к тому же она просила горничную выяснить кое-какие подробности странного обстоятельства с запертой дверью. Не давал покоя и вопрос, который утром вызвал у Аннет панический ужас, тем более что она явно что-то знала, хотя слова ее были далеки от истины. Эмили даже предположила, что горничную намеренно сбили с толку. Ей казалось невероятным, что дверь таинственной комнаты оставалась открытой и туда мог попасть любой желающий. Такая небрежность не укладывалась у нее в голове. Эмили решила как можно скорее отправиться в обитаемую часть замка, но едва открыв дверь, услышала вдалеке голоса, а затем увидела спешивших по коридору Аннет и Катерину.

– Я рада, что ты наконец пришла, – выдохнула с облегчением Эмили. – Почему так долго? Пожалуйста, поскорее растопи камин.

– Меня задержала мадам, – смущенно ответила Аннет – Я сейчас же принесу дров.

– Нет, это моя обязанность, – поспешно возразила Катерина, вышла из комнаты и вскоре вернулась с дровами.

Когда веселое пламя оживило и согрело комнату, она ушла, а Эмили спросила Аннет, удалось ли той выяснить, кто запер дверь.

– Я спрашивала всех, мадемуазель, но никто ничего не знает. Только вот старый Карло… Я внимательно за ним наблюдала: говорят, он много чего знает… Так вот старый Карло выглядел так, что я даже описать не могу, и все время спрашивал, уверена ли я, что дверь оставалась открытой. «Боже милостивый! – не выдержала я. – Уверена так же, как и в том, что я жива». Но что касается меня, мадемуазель, то я так испугалась, что ни за что на свете не соглашусь здесь ночевать: это все равно что спать на большой пушке на краю восточного бастиона.

– Чем тебе не угодила большая пушка? Чем она хуже остальных? – с улыбкой уточнила Эмили. – Даже лучшая из них все равно не годится для постели.

– Да, мадемуазель, согласна, но поговаривают, что по ночам именно возле большой пушки кто-то стоит, как будто ее охраняет.

– Ах, милая Аннет! Тем, кто рассказывает тебе такие истории, повезло: ты веришь всему подряд.

– Дорогая мадемуазель, я сейчас вам покажу эту пушку – ее видно из этих окон!

– Пусть так, – возразила Эмили, – но это вовсе не означает, что ее охраняет привидение.

– Мадемуазель, вы ничему не верите!

– Ничему, кроме того, что вижу собственными глазами, – уточнила Эмили.

– Если так, то подойдите к окну.

Эмили не сдержала смеха, и Аннет удивилась. Из-за особой склонности горничной верить во все сверхъестественное, Эмили не упомянула о том, о чем собиралась сказать, а заговорила на нейтральную тему: о традиционной венецианской регате.

– Да, мадемуазель, там соревнуются гребцы, – подтвердила Аннет. – Прекрасные лунные ночи: лучшее, что есть в Венеции. Ярче луна не светит нигде, и играет такая красивая музыка, особенно когда Людовико поет под окном в западном портике! Мадемуазель, Людовико рассказал мне о той картине, которую вы хотели посмотреть вчера вечером, и…

– Что за картина? – уточнила Эмили, желая услышать от горничной подробности.

– О, та ужасная картина под черным покрывалом!

– Значит, сама ты ее не видела?

– Кто, я? Нет, мадемуазель, никогда. Но сегодня утром… – Аннет понизила голос и с опаской оглядела комнату. – Сегодня утром, при ярком свете, мне вдруг очень захотелось на нее посмотреть, потому что я слышала множество странных разговоров, но дверь в ту комнату оказалась на замке.

Чтобы скрыть изумление, Эмили уточнила, в какое время горничная отправилась в таинственную комнату, и выяснилось, что вскоре после того, как сама там побывала. Продолжив расспросы, Эмили узнала, что и разговорчивая Аннет, и, возможно, тот, кто поделился с ней сведениями, не подозревали ужасной истины, хотя в рассказе служанки вымыслы порой смешивались с чем-то похожим на правду.

Сама же Эмили испугалась, что кто-то за ней следил и видел, как она заходила в таинственную комнату, поэтому и запер дверь сразу после ее ухода. Этот неосторожный поступок мог вызвать гнев и месть Монтони. Ей захотелось выяснить, кто и с какой целью ввел в заблуждение Аннет, поскольку сам синьор был заинтересован в секретности и молчании. Но для столь позднего часа эта тема показалась ей слишком страшной, поэтому Эмили ограничилась незамысловатой беседой с горничной, чья болтовня была в любом случае предпочтительнее гнетущей тишины абсолютного одиночества.

Так они просидели почти до полуночи, хотя Аннет не раз намекала, что хотела бы уйти. Угли в камине догорели, из холла донесся гулкий стук запираемых на ночь дверей. Эмили и сама хотела спать, но боялась отпустить служанку. В этот момент прозвонил надвратный колокол. Обе настороженно прислушались: после долгой паузы колокол ударил снова, и вскоре во дворе раздался стук копыт и скрип колес.

– Это граф Морано! – в ужасе воскликнула Эмили.

– Так поздно! – отозвалась Аннет. – Нет, мадемуазель. Но, с другой стороны, кто бы мог приехать в такое время?

– Пожалуйста, милая Аннет, – в смертельной тревоге взмолилась Эмили, – не трать время на разговоры. Лучше пойди и узнай, кто это.

Горничная вышла из комнаты и забрала с собой свечу, оставив госпожу в полной темноте. Несколько минут назад Эмили испугалась бы, но сейчас даже не заметила. Она ждала, внимательно прислушивалась к далеким голосам, однако Аннет все не возвращалась. Наконец терпение Эмили лопнуло, она решила выйти из комнаты, но, открыв дверь и испугавшись кромешной тьмы в коридоре, застыла на пороге. Издалека доносились голоса, и Эмили даже показалось, что это разговаривают граф Морано и Монтони. Вскоре послышались шаги, темноту прорезал луч света, и показалась Аннет. Эмили пошла ей навстречу.

– Да, мадемуазель, – не стала лукавить горничная, – вы не ошиблись: действительно приехал граф.

– Значит, это все-таки он! – воскликнула Эмили, схватив девушку за руку.

– Боже мой! Дорогая госпожа, не волнуйтесь вы так, скоро мы что-нибудь узнаем.

– Конечно, – согласилась Эмили, поспешно возвращаясь в комнату. – Мне нехорошо, воздуха не хватает.

Аннет открыла окно и принесла воды. Через некоторое время силы вернулись, но Эмили не желала отпускать горничную, пока Монтони не пришлет за ней.

– Дорогая мадемуазель! Он определенно не станет беспокоить вас так поздно, – возразила Аннет, – он наверняка думает, что вы спите.

– Тогда посиди со мной, пока я не усну, – попросила Эмили, слегка успокоившись.

Аннет неохотно согласилась, и Эмили спросила, видела ли она графа.

– Да, мадемуазель, видела, как он и еще один синьор выходили из экипажа. Им пришлось подождать, потому что привратник уже лег спать. А еще там были несколько всадников с факелами.

Эмили не сдержала улыбки.

– Я подумала, что господин уже спит, и побежала в комнату госпожи, чтобы послушать, что происходит, но по пути встретила Людовико. Он сказал, что наш господин не спит, а совещается с другими синьорами в комнате в конце северной галереи. А потом Людовико приложил палец к губам, как будто хотел сказать: «Происходит что-то очень важное, но держи язык за зубами». Поэтому я никому ничего не сказала, а сразу пошла к вам, мадемуазель.

Эмили спросила, что за синьор приехал вместе с графом и как их принял Монтони, но Аннет не знала.

– Когда я встретила Людовико, он шел к лакею синьора Монтони, чтобы тот сообщил господину о приезде новых гостей.

Эмили задумалась, но через некоторое время тревога захлестнула ее с такой силой, что она попросила Аннет спуститься в комнату слуг и что-нибудь узнать о ближайших намерениях графа.

– Хорошо, мадемуазель, – с готовностью согласилась Аннет. – Но только как же я найду дорогу, если оставлю лампу у вас?

Эмили вызвалась посветить ей, и обе вышли из комнаты. Уже оказавшись на верхней площадке главной лестницы, Эмили испугалась, что граф ее увидит, и, чтобы обойти стороной холл, Аннет повела ее по узким коридорам к черной лестнице, которой обычно пользовались слуги.

На обратном пути Эмили побоялась заблудиться в лабиринтах замка, а потому блуждала по многочисленным коридорам, не решаясь открыть ни одной двери. Внезапно она услышала неподалеку тихий стон и остановилась: стон повторился, теперь уже более явственно. Справа тянулась вереница дверей, и Эмили, прислушиваясь, пошла вдоль них. Из-за второй двери раздался жалобный голос, затем донеслись бурные рыдания и пронзительные, отчаянные восклицания. Эмили замерла, боясь открыть дверь и не желая уходить. Так она и стояла неподвижно, в ужасе вглядываясь в окружающий мрак. Рыдания и возгласы продолжались, и вскоре сострадание пересилило страх: Эмили поставила лампу на пол, взялась за ручку и осторожно приоткрыла дверь – темноту нарушал лишь слабый свет из отдаленной части комнаты.

Эмили сделала несколько шагов и застыла в изумлении, увидев мадам Монтони собственной персоной. Облокотившись на туалетный стол, та горько плакала, прижимая к глазам платок.

В кресле возле камина кто-то сидел, но кто именно, Эмили не смогла рассмотреть. Время от времени неизвестный что-то произносил тихим голосом, и тогда мадам Монтони начинала рыдать еще отчаяннее. Поглощенная собственными страданиями, она не заметила появления племянницы, а Эмили, пусть и хотела узнать, кого тетушка принимает в своей уборной в столь поздний час, постеснялась подслушивать, поэтому так же бесшумно вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и не без труда отыскала путь в свою спальню.

Вскоре вернулась Аннет, толком ничего не узнав. Слуги графа Морано или действительно ничего не знали, или притворялись, что не знают, с какой целью и надолго ли господин явился в замок. Единственное, о чем они с готовностью рассуждали, так это о крутой и неровной дороге, по которой пришлось подниматься, и о многочисленных опасностях. А еще не уставали удивляться, зачем графу понадобилось преодолевать такой сложный путь ночью, тем более что свет факелов служил единственной цели: показать, как страшны и коварны горы. Поняв, что ничего не узнает, Аннет ушла, а слуги стали требовать больше дров в камин и больше еды на стол.

– А теперь, мадемуазель, я ужасно хочу спать, – заключила верная служанка. – Если бы вы так же устали, то не просили бы посидеть с вами.

Эмили и сама начала понимать, что ведет себя эгоистично. Так и не дождавшись приглашения от Монтони, она согласилась, что синьор не желает ее беспокоить в столь поздний час, и решила наконец-то отпустить добрую Аннет, но осмотрев мрачную комнату и вспомнив кое-какие обстоятельства, снова поддалась страху и заколебалась.

– Было бы жестоко просить тебя побыть здесь до тех пор, пока я не усну, – проговорила она. – Боюсь, что я не скоро забудусь сном.

– Да, мадемуазель, очень не скоро, – подтвердила Аннет.

– Но прежде чем ты уйдешь, позволь спросить: когда ты поднялась ко мне, синьор Монтони уже оставил графа Морано?

– Нет, мадемуазель, они вдвоем находились в холле.

– А ты заходила в уборную своей госпожи?

– Нет, мадемуазель. Проходя мимо, я дернула дверь, но она оказалась заперта, поэтому я решила, что мадам легла спать.

– Кто же тогда только что сидел у твоей госпожи? – удивленно спросила Эмили, забыв об обычной сдержанности.

– Думаю, никто, мадемуазель. С тех пор как я от вас ушла, никого у нее не было.

Эмили оставила скользкую тему.

После короткой борьбы с воображаемыми страхами здравый смысл и доброта возобладали настолько, что она нашла в себе силы отпустить Аннет, а сама задумалась о своих делах и о тетушке. Неожиданно ее взгляд упал на миниатюрный портрет, найденный в бумагах отца, которые тот приказал сжечь. Портрет лежал на столе среди рисунков, которые Эмили достала из дорожного сундука. Изображение вызывало немало интересных размышлений. Внешность дамы на портрете напоминала образ покойного отца, а потому рождала особую нежность. Чем дольше Эмили смотрела на нее, тем яснее различала сходство черт, но приятное впечатление внезапно нарушилось, когда она вспомнила текст манускрипта, найденного вместе с портретом. Наконец Эмили отвлеклась от глубоких размышлений и стала готовиться ко сну, но мертвая тишина в замке – в полночный час не доносилось ни звука – лишь обострила ее переживания. Намеки Аннет относительно этой комнаты, пусть и немудреные, также сыграли определенную роль, поскольку свидетельствовали об ужасных обстоятельствах.

Дверь на потайную лестницу порождала более обоснованные страхи. Эмили начала опасаться, что она каким-то образом связана с таинственной комнатой, о которой не хотелось вспоминать. Решив не раздеваться, Эмили легла в постель в платье, а в ногах у нее в качестве надежного стража устроился верный пес Маншон.

Эмили пыталась избавиться от навязчивых мыслей, однако воображение продолжало работать, и, прежде чем уснуть, она услышала, как часы на башне пробили два.

Беспокойный сон вскоре был нарушен каким-то шумом, как ей показалось, в самой комнате. Эмили в страхе прислушалась, но кругом стояла тишина. Решив, что ей все приснилось, она снова опустила голову на подушку, однако шум повторился, и доносился он со стороны потайной лестницы.

Эмили сразу вспомнилось, что прошлой ночью кто-то неизвестный запер дверь. Снова явилось и недавнее тревожное подозрение относительно ее назначения. Сердце застыло от ужаса. Приподнявшись в постели и осторожно отодвинув полог, Эмили уставилась на пугающую дверь, но горевшая на каминной полке лампа давала такой слабый свет, что дальние части комнаты тонули во мраке. Тем временем шум на лестнице не прекращался и напоминал скрип ржавого железа. Порой он стихал, а потом возобновлялся, но тише, как будто тот, кто его создавал, боялся разоблачения. Эмили не сводила глаз с двери, и вот, наконец, она медленно приоткрылась, и в комнату кто-то вошел… темнота мешала различить, кто именно. Почти теряя сознание от ужаса, Эмили все-таки сдержала рвущийся наружу крик, выпустила из руки полог и продолжила в щелку наблюдать за таинственным незнакомцем. Сначала тот двигался в темной части комнаты, но потом подошел к камину, и при свете лампы стала ясно различима человеческая фигура, определенное сходство которой с одним известным Эмили синьором мгновенно лишило ее остатков самообладания. И все же она продолжила наблюдать за незнакомцем. Тот некоторое время стоял неподвижно, но потом направился к кровати и замер в изножии. Слегка раздвинутый полог позволил его увидеть. Впрочем, ужас полностью лишил Эмили и способности рассуждать, и дара речи.

Немного постояв, человек отошел к камину, взял лампу, осмотрел комнату и снова направился к кровати. В этот миг свет разбудил спавшего в ногах хозяйки Маншона. Пес громко залаял, спрыгнул на пол и набросился на незнакомца. Тот замахнулся на животное выхваченным из ножен мечом, ударил, но не попал, а затем подскочил к кровати, и Эмили узнала… графа Морано!

Она смотрела на него в бессловесном страхе, а граф упал на колени и принялся ее умолять ничего не бояться. Бросив меч, Морано хотел взять ее за руку, но в этот момент к Эмили вернулись парализованные ужасом силы: она вскочила с кровати и бросилась к двери, через которую Морано проник в комнату.

Уже на лестнице граф настиг ее и схватил за руку. В тусклом мерцании лампы Эмили успела заметить на середине лестницы второго человека и в отчаянии вскрикнула, решив, что Монтони отдал ее на растерзание и спасения нет.

Граф отвел ее обратно в комнату и с трепетом спросил:

– Чего вы так боитесь? Послушайте меня, Эмили. Я пришел вовсе не для того, чтобы вас напугать. Ради всего святого! Я слишком вас люблю! Люблю так, что потерял покой!

Эмили взглянула на него с полным страха сомнением и проговорила дрожащим голосом:

– Тогда оставьте меня, сэр. Оставьте немедленно.

– Выслушайте, Эмили, – продолжал уговаривать ее Морано. – Я люблю вас и отчаянно страдаю. Да, отчаянно. Разве я могу смотреть на вас и, зная, что, возможно, вижу в последний раз, не отчаиваться? Но вы все равно станете моей, несмотря на происки Монтони.

– Несмотря на происки Монтони! – воскликнула потрясенная Эмили. – Что я слышу?

– Слышите, что Монтони – негодяй! – яростно воскликнул граф. – Негодяй, готовый продать вас мне!

– А тот, кто готов купить, разве не негодяй? – с холодным презрением осведомилась Эмили и продолжила дрожащим от страха голосом: – Немедленно покиньте комнату, синьор, иначе я разбужу всех, и тогда вы узнаете, что такое месть синьора Монтони.

Впрочем, говоря это, Эмили знала, что находится слишком далеко, чтобы кто-то мог ее услышать и помочь.

– Вам нечего надеяться на его жалость, – заявил граф Морано. – Монтони обошелся со мной подло, и моя месть непременно его найдет. А на вас, Эмили, у него появились новые виды – несомненно, более выгодные, чем прежде.

Луч надежды, возрожденный недавними словами графа, погас. Сложная смесь эмоций отразились на лице Эмили, и граф, воспользовавшись ее замешательством, заявил:

– Я напрасно теряю время. Я пришел сюда не для того, чтобы жаловаться на Монтони, а чтобы уговаривать, умолять вас спасти меня от отчаяния и саму себя – от гибели. Да, измышления Монтони непостижимы, но, предупреждаю, ужасны. Для него не существует никаких границ, когда дело касается его выгоды и честолюбия. Разве могу я оставить вас в его власти? Бегите, бегите из мрачной темницы с тем, кто преданно вас обожает! Я подкупил одного из слуг замка. Он откроет ворота, и еще до зари мы окажемся на пути в Венецию.

Потрясенная услышанным, да еще в ту минуту, когда начала надеяться на освобождение, Эмили почувствовала, что ее со всех сторон окружает предательство. Не в силах произнести ни слова, бледная и задыхающаяся, она упала в кресло. Вполне возможно, что сначала Монтони продал ее графу, а затем отказал в браке. И поведение Морано это доказывало. Но только серьезная выгода могла убедить эгоистичного Монтони изменить план, которого он так ревностно придерживался. Эти размышления заставили Эмили трепетать от намеков графа, которые теперь казались вполне правдоподобными. Представляя новые несчастья, ожидающие ее в замке Удольфо, Эмили была вынуждена признать, что единственный способ их избежать – принять защиту этого ужасного человека, несущего зло, с которым она не могла примириться.

Ее долгое молчание возродило надежду Морано. Граф нетерпеливо заглянул ей в лицо, снова завладел ее рукой и, прижав к сердцу, стал умолять о немедленном решении.

– Каждый потерянный миг делает наш отъезд более опасным, – заверил он. – Несколько мгновений промедления дадут возможность Монтони нас догнать.

– Прошу вас, сэр, молчите, – слабым голосом возразила Эмили. – Я очень несчастна и должна остаться несчастной. Покиньте меня. Я вам приказываю: оставьте меня на волю судьбы.

– Никогда и ни за что! – горячо воскликнул граф. – Пусть я погибну первым! Но простите мою несдержанность. Мысль потерять вас приводит меня в отчаяние. Вы наверняка знаете характер Монтони, но не представляете его замыслов. Иначе не усомнились бы в выборе между моей любовью и его властью.

– Я и не сомневаюсь, – ответила Эмили.

– Тогда едем скорее, – заключил Морано, пылко целуя ее руку. – Экипаж ждет под стенами замка.

– Вы неправильно меня поняли, – ответила Эмили. – Позвольте поблагодарить вас за участие и самой сделать выбор. Я предпочитаю остаться под защитой синьора Монтони.

– Под защитой! – оскорбленно воскликнул Морано. – Под его защитой! Эмили, как вы можете так ошибаться? Я ведь уже сказал, что принесет эта защита.

– Простите, сэр, если в данном случае я не поверю вам на слово и попрошу предоставить доказательства.

– Сейчас нет ни времени, ни возможности предоставить доказательства, – возразил граф.

– Даже если бы они были, я не пожелала бы слушать.

– Но вы злоупотребляете моим терпением, – продолжал убеждать ее граф. – Неужели брак с обожающим вас человеком кажется настолько ужасным, что вы готовы предпочесть ужасы этой неприступной тюрьмы? Должно быть, какой-то негодяй похитил ваше сердце, иначе вы не смогли бы так упрямо отказываться от спасительного предложения. – Морано принялся быстро, взволнованно ходить по комнате.

– Ваши слова, граф Морано, убедительно доказывают, что чувства мои не могут принадлежать вам, а поведение свидетельствует о том, что, оставаясь в вашей власти, я не найду спасения. Если вы желаете убедить меня в обратном, прекратите угнетать своим присутствием. А если отказываетесь, придется отдать вас на милость синьора Монтони.

– Да, пусть придет и узнает, что такое мое негодование! – в ярости воскликнул Морано. – Пусть еще раз встретится с тем, кого так грубо оскорбил! Моя месть преподаст ему урок справедливости. Пусть придет и примет в сердце мой меч!

Пламенная речь встревожила Эмили. Она быстро поднялась, но не устояла на ногах и снова опустилась в кресло. Слова замерли у нее на губах. Она взглянула на запертую дверь в коридор и поняла, что не сможет выйти из комнаты до тех пор, пока Морано будет препятствовать ее намерению.

Не замечая волнения Эмили, граф продолжал в крайнем возбуждении расхаживать по комнате. Потемневшее лицо выражало ревность, гнев и жажду мести. Те, кто видел когда-то его черты, осененные невыразимо нежной улыбкой, сейчас бы вряд ли его узнали.

– Граф Морано, – обратилась к нему Эмили, наконец овладев голосом. – Прошу, прислушайтесь к голосу разума, если не готовы проявить жалость. Вы в равной степени ошиблись с адресом и любви, и ненависти. Я никогда не смогла бы ответить на ваши чувства и определенно никогда их не поощряла. Точно так же синьор Монтони не мог нанести вам оскорбление, поскольку, как известно, не обладает правом распоряжаться моей рукой, даже если бы имел на то силу. Поэтому уезжайте, уезжайте из замка, пока можете сделать это безопасно. Избавьте себя от ужасных последствий несправедливой мести и от раскаяния за причиненные мне страдания.

– Чья безопасность вас беспокоит – моя или Монтони? – язвительно уточнил граф.

– Безопасность вас обоих, – дрожащим голосом ответила Эмили.

– Несправедливая месть! – воскликнул граф с прежней страстью в голосе. – Кто, глядя на его лицо, сможет вообразить достойную отплату за оскорбление, равное тому, которое он мне нанес? Да, я покину замок, но не один. Я уже и так потерял много времени. Если мольбы и убеждения на вас не действуют, подействует сила. Мои люди доставят вас в экипаж. Учтите, что крики не помогут: в этой части замка можно кричать сколько угодно, все равно никто вас не услышит, – поэтому молча подчинитесь и идите со мной.

Предупреждение оказалось лишним: Эмили знала, что звать на помощь бесполезно. Ужас окончательно сковал ее мысли. Она не представляла, как еще умолять о милости, и сидела в кресле, дрожа, пока граф не подошел с намерением поднять ее силой. Тогда Эмили стремительно встала и с невозмутимым видом проговорила:

– Граф Морано, я полностью в вашей власти. Но скоро вы поймете, что такое поведение не принесет того пиетета, к которому вы стремитесь. Обрекая на муки не способную сопротивляться беззащитную сироту, вы обрекаете себя на ни с чем не сравнимое раскаяние. Неужели ваше сердце настолько черствое, что вы способны холодно смотреть на мои страдания?

Морано посмотрел на дверь, что вела на потайную лестницу, и громко позвал:

– Чезарио! – а затем обратился к Эмили: – Зачем вы принуждаете меня действовать таким грубым способом? С какой радостью я убедил бы, а не заставил, вас стать моей женой! Но, видит Бог, я не позволю Монтони вас продать. И все же меня не покидает нестерпимая мысль. Даже не знаю, как ее выразить… настолько она невероятна, невозможна! Но вы дрожите! Да, так и есть: вы… любите Монтони! – воскликнул Морано, больно сжав запястье Эмили и в гневе топнув ногой.

На лице Эмили отразилось глубокое удивление, потом недоумение, и она тихо проговорила:

– Если вам хочется в это верить, не смею разубеждать.

– И ваш взгляд, и слова подтверждают мою догадку, – злобно процедил Морано. – Нет-нет-нет, все это время Монтони надеялся получить драгоценность дороже золота. Но ему никогда меня не одолеть! В этот самый момент…

– Подождите, граф, – остановила Морано испуганная его словами и яростью Эмили. – Я избавлю вас от заблуждения. Синьор Монтони вам не соперник, и все же, если не найду иных средств защиты, я попытаюсь докричаться до его слуг.

– Ваши заверения в такой момент не заслуживает доверия, – возразил Морано. – Разве можно хотя бы на миг допустить, что, ежедневно видя вас, он не влюбился? Но прежде всего я должен увезти вас из замка. Чезарио! Эй, Чезарио!

С лестницы появился слуга в сопровождении еще нескольких человек. Морано потащил Эмили через всю комнату, она громко закричала, и в этот момент за дверью в коридоре послышался шум. Граф на миг остановился, словно разрываясь между любовью и жаждой мести, дверь распахнулась, и в комнату ворвался Монтони со старым Карло и другими слугами.

– Меч! – потребовал хозяин замка.

Граф не стал дожидаться повторного приглашения. Передав Эмили в руки своих людей, он напал на Монтони, воскликнув:

– Получи в сердце, злодей!

Тот отразил удар и замахнулся сам, в то время как слуги пытались разнять противников.

– Граф Морано, я принял вас, заклятого врага, под своей крышей и даже приютил на ночь, – саркастически заявил Монтони. – И чем вы отплатили мне за гостеприимство? Дьявольским предательством и коварством: пытались похитить мою племянницу?

– Кто говорит о предательстве? – гневно парировал Морано. – Пусть покажет свое невинное лицо. Монтони, вы негодяй! Если в этом деле и присутствует предательство, то только с вашей стороны. Это говорю я, кого вы оскорбили несравненной низостью! Но к чему слова? Выйди, трус, и получи из моих рук заслуженную месть!

– Трус? – взревел Монтони и, оттолкнув всех, кто его держал, бросился на врага.

Противники вырвались в коридор, где поединок продолжился с отчаянной яростью. Никто из зрителей не отважился к ним приблизиться, тем более что Монтони поклялся, что первый же вмешавшийся падет от его меча.

Ревность и жажда мести вселили в Морано особую силу, но мастерство и выдержка Монтони позволили ему ранить соперника. Слуги попытались оттащить графа, но, тот, не замечая боли и не чувствуя крови, решительно отказался сдаться и, несмотря на рану, истово продолжил борьбу. Монтони, напротив, сражался хоть и отважно, но сдержанно: получив легкую царапину концом меча, тут же отомстил врагу, тяжело его ранив и разоружив. Граф упал на руки слуг, а победитель занес над ним меч и потребовал молить о пощаде. Страдая от боли и потери крови, Морано ответил слабым жестом, едва слышно прошептал, что просить не будет, и потерял сознание. Монтони собрался вонзить меч поверженному врагу в грудь, но Кавиньи остановил его. Синьор взглянул на раненого со звериной злобой и приказал, чтобы его немедленно убрали из замка.

Тем временем Эмили, которую не выпускали из комнаты во время поединка, выбежала в коридор и попыталась призвать Монтони к милосердию, умоляя позволить оказать побежденному необходимую помощь, но синьор, который вообще редко прислушивался к голосу жалости, сейчас, распаленный ненавистью и жаждой мести, с чудовищной жестокостью повторил приказ немедленно вышвырнуть врага за стены замка, хотя стояла ночь, а вокруг не было ничего, кроме густого леса.

Слуги графа заявили, что не потревожат господина, пока тот не придет в чувство. Монтони стоял неподвижно, Кавиньи тоже возражал против бесчеловечного отношения к раненому, а Эмили, не обращая внимания на угрозы, поднесла к губам графа воду и велела слугам сделать ему перевязку. Наконец Монтони ощутил боль в руке и удалился, чтобы обработать рану.

Спустя некоторое время граф пришел в себя и, первым делом увидев заботливо склонившуюся над ним Эмили, чье лицо выражало глубокое сострадание, проговорил:

– Я заслужил наказание, но только не от Монтони. Наказать меня должны были вы, Эмили, а вместо этого проявляете жалость! – Он умолк, поскольку слова давались ему с трудом, а потом, собравшись с силами, продолжил: – Я должен отказаться от вас, но не уступить Монтони. Простите за доставленные страдания! И все же подлость этого злодея не может оставаться безнаказанной. Унесите меня отсюда, – обратился он к слугам. – Путешествовать я не в состоянии, поэтому доставьте меня в ближайшую хижину. Не хочу ночевать под его крышей, хотя в любую минуту могу испустить дух.

Чезарио предложил поискать приличное жилище, где могли бы приютить господина, но Морано не захотел ждать. Моральные муки терзали его острее физической боли, и он с презрением отверг намерение Кавиньи, который хотел уговорить Монтони, чтобы тот позволил им провести ночь в замке. Чезарио собрался вызвать экипаж к главным воротам, но граф отказался, объяснив:

– Я не вынесу тряски. Лучше позови слуг и отнесите меня на руках.

В конце концов Морано прислушался к голосу разума и согласился, чтобы Чезарио заранее нашел какую-нибудь хижину. Увидев, что граф пришел в чувство, Эмили собралась оставить его, и в ту же минуту слуга Монтони передал ей приказ синьора немедленно явиться к нему. Также Монтони повторил свое требование вышвырнуть Морано, если он все еще находится в замке.

Глаза графа сверкнули ненавистью:

– Передайте Монтони, что я покину замок, который он называет своим, когда сочту нужным. Впредь он еще услышит обо мне. Передайте, что я не хочу отягчать его совесть еще одним убийством.

– Граф Морано! Понимаете ли, что говорите? – воскликнул Кавиньи.

– Да, синьор, хорошо понимаю, и он так же хорошо поймет, что я имею в виду. Совесть подскажет ему, что означают мои слова.

– Граф Морано, – проговорил прежде молчавший Верецци, – если осмелитесь еще раз оскорбить моего друга, я воткну в вас этот меч.

– Чего еще ждать от друга злодея! – ответил Морано.

Негодование на миг придало ему сил, и он приподнялся на руках слуг, но прилив бодрости тут же иссяк и он в изнеможении упал. Люди Монтони схватили Верецци, который порывался немедленно осуществить свою угрозу, а Кавиньи, не настолько развращенный, чтобы поддержать трусливую злобу, попытался увести его прочь. Все это время Эмили находилась в коридоре, с ужасом наблюдая за происходящим, а когда повернулась, намереваясь уйти, Морано окликнул ее молящим голосом и попросил подойти ближе. Эмили сделала несколько робких шагов: слабость раненого переселила страх и опять вызвала жалость.

– Я ухожу отсюда навсегда, – прошептал граф. – И возможно, больше никогда вас не увижу. Я хочу унести с собой ваше прощение, Эмили… нет, не только прощение, но и ваши добрые пожелания.

– Мое прощение с вами, – ответила Эмили, – и искренние пожелания скорейшего выздоровления – тоже.

– Только выздоровления? – со вздохом уточнил Морано.

– Еще благополучия, – добавила Эмили.

– Наверное, следует этим удовольствоваться, – со вздохом проговорил граф. – Определенно я не заслужил большего. И все же прошу иногда думать обо мне и, забыв обиду, помнить мою любовь, а не только породившую ее страсть. Я попросил бы любить меня, но увы… это невозможно. Сейчас, в минуту прощания – быть может, навсегда, – я плохо владею собой. Эмили, пусть вам никогда не придется узнать испытанные мною муки страсти! Что я говорю? Ах, как по мне, так пусть страсть вас настигнет!

Эмили хотелось поскорее уйти.

– Прошу вас, граф, подумать о собственной безопасности и не медлить. Я трепещу от осознания воинственности синьора Верецци и мести синьора Монтони, если он узнает, что вы по-прежнему здесь.

Лицо Морано на миг вспыхнуло, глаза сверкнули, но он сумел овладеть чувствами и спокойно ответил:

– Раз моя безопасность вас беспокоит, я позабочусь о ней и немедленно удалюсь. Но прежде позвольте снова услышать от вас пожелание благополучия, – попросил он серьезно и печально.

Эмили повторила добрые слова, а граф бережно сжал ее руку и поднес к губам.

– Прощайте, граф Морано!

Эмили уже повернулась, чтобы уйти, но в этот момент слуга повторил приказ Монтони немедленно явиться к нему, и, не смея ослушаться, она поспешила к синьору.

Монтони лежал на диване в кедровой гостиной и терпел боль, которую мало кому удалось бы скрыть так же мужественно, как ему. Суровое, но спокойное лицо его выражало темную страсть мести, но не боль. Он всегда презирал телесные страдания и поддавался лишь мощной энергии души. За раненым ухаживали старый Карло и синьор Бертолини, а вот мадам Монтони рядом не было.

Эмили с трепетом приблизилась и немедленно получила суровый выговор за то, что не пришла по первому зову. Выяснилось, что господин объяснил промедление причиной, которая даже не возникла бы в ее безыскусном сознании:

– Вот пример женского каприза, который следовало предвидеть. Вы упорно отвергали ухаживания графа Морано, пока я его поддерживал, но стоило мне прогнать соискателя, как сразу прониклись к нему симпатией.

Эмили даже не пыталась скрыть изумление:

– Не понимаю вас, синьор. Вы же не хотите сказать, что граф появился у меня в спальне с моего согласия.

– На это ничего не отвечу, – возразил Монтони, – но ведь явно нечто большее, чем обычное участие, заставило вас просить за него и, вопреки моему приказу, задержаться возле того самого человека, которого прежде вы упорно избегали и отвергали.

– Боюсь, синьор, что вы правы, – спокойно ответила Эмили. – В последнее время я все больше убеждаюсь, что сострадание выходит за рамки обычного участия. Но как могла я, как могли вы, синьор, наблюдать плачевное состояние графа Морано и не пытаться ему помочь?

– Вы не только выказываете капризы, но и лицемерите, – нахмурился Монтони, – а ко всему прочему еще и насмехаетесь. Но прежде чем учить морали других, неплохо бы воспитать в себе необходимые для женщины добродетели: искренность, скромное поведение и послушание.

Слова синьора оскорбили: Эмили всегда стремилась руководствоваться лучшими законами и морали, и женского поведения, – но уже в следующий миг сердце наполнилось осознанием, что она заслуживает похвалы, а не порицания, и она гордо промолчала. Повернувшись к вошедшему слуге, Монтони спросил, покинул ли граф замок, и тот ответил, что слуги положили раненого на диван и понесли в ближайшую хижину. Известие немного успокоило синьора, а когда спустя несколько минут появился Людовико и сообщил, что Морано удалился, он позволил Эмили вернуться в свою комнату.

Она с готовностью оставила господина, но мысль провести остаток ночи в комнате, куда мог зайти кто угодно, теперь тревожила ее еще больше, поэтому решила навестить мадам Монтони и попросить у нее разрешения забрать Аннет к себе.

Проходя мимо большой галереи, она услышала спор и с опаской остановилась, но различив голоса Кавиньи и Верецци, направилась к ним, чтобы попытаться примирить. Синьоры были вдвоем. Лицо Верецци по-прежнему пылало гневом, а поскольку непосредственного объекта этого гнева уже не было в замке, он пытался перенести злобу на Кавиньи, который не столько спорил, сколько уговаривал.

Верецци заявил, что немедленно сообщит Монтони об оскорблении со стороны графа и, главное, об обвинении в убийстве.

– Раненый человек в порыве страсти сам не знает, что говорит, – возразил Кавиньи. – Нельзя принимать его слова всерьез. Если вы исполните свое решение, последствия могут оказаться фатальными для обоих. Сейчас у нас есть более серьезные интересы, чем мелочная месть.

Эмили поддержала уговоры Кавиньи своей мольбой, и вместе им удалось добиться от Верецци согласия лечь спать, не повидав Монтони.

Подойдя к покоям тетушки, Эмили обнаружила, что дверь заперта, но спустя несколько минут ее открыла сама госпожа Монтони.

Судя по спокойному виду, тетушка еще не слышала о ранении мужа, и Эмили хотела было поставить ее в известность, но мадам перебила ее, заявив, что знает всю историю от начала и до конца.

Эмили, конечно, понимала, что любить Монтони не за что, и все-таки хладнокровие его супруги удивляло. Получив разрешение забрать Аннет на ночь, она немедленно удалилась.

По коридору в сторону ее комнаты тянулся кровавый след, а в том месте, где состоялся поединок, пол был залит кровью. Эмили вздрогнула и прижалась к Аннет, а оказавшись наконец в спальне, решила выяснить, куда же все-таки ведет потайная лестница: благо дверь оставалась открытой и теперь есть кого позвать на помощь, если понадобится. Этот вопрос не давал ей покоя, поскольку от ответа на него зависела ее безопасность. Испытывая любопытство и страх, Аннет предложила спуститься по лестнице, но оказалось, что дверь заперта снаружи. Им пришлось позаботиться об укреплении изнутри и придвинуть всю тяжелую мебель, которую удалось подтащить. Затем Эмили легла спать, а Аннет уселась в кресло возле камина, где теплились последние угли.

Глава 20

Волшебный жезл, что начертал

Людские имена

На голых и пустынных берегах.

Мильтон Дж. Комос

Теперь пришла пора рассказать об обстоятельствах, предшествовавших поспешному бегству семьи Монтони из Венеции и бурным событиям, разыгравшимся в замке.

В день отъезда граф Морано явился в назначенный час в особняк Монтони за обещанной ему невестой. Его сразу же удивила странная тишина и отсутствие в портике слуг, обычно слонявшихся туда-сюда. А когда открывшая дверь старая экономка объяснила людям графа, что господин вместе со всей семьей и слугами еще на заре покинул Венецию и отправился на континент, на смену удивлению пришел гнев разочарования. Не поверив словам, граф выпрыгнул из гондолы и ворвался в особняк, чтобы все увидеть собственными глазами. Экономка – единственная живая душа – повторила сказанное ранее, а пустота и безмолвие комнат подтвердили ее слова. Граф набросился на бедную женщину, словно хотел ее разорвать, и, страшно жестикулируя, начал засыпать огромным количеством вопросов, ответов на которые она не знала, а потом внезапно отпустил и, словно умалишенный, принялся бегать по залу, кляня Монтони и собственную глупость.

Придя в себя, экономка поведала то немногое, что знала, но Морано смог догадаться: Монтони решил спрятаться в своем замке в Апеннинах. Как только слуги закончили сборы, он немедленно отправился туда в сопровождении друга и нескольких самых надежных людей, надеясь или получить Эмили, или достойно отомстить коварному обманщику. Когда первая волна гнева схлынула, а мысли пришли в определенный порядок, совесть подсказала графу некоторые обстоятельства, проливающие свет на поведение Монтони. Однако каким образом тому удалось прознать о намерении, известном лишь самому Морано, граф так и не смог догадаться. Скорее всего помогло существующее между злодеями взаимопонимание, подсказывавшее одному, что в известных обстоятельствах задумал другой. Именно так случилось и с Монтони: он получил неопровержимые доказательства того, о чем некоторое время подозревал: материальное положение Морано на самом деле оставляло желать много лучшего. Брак племянницы интересовал Монтони исключительно с эгоистической точки зрения: им руководили алчность и гордость. Гордость стремилась к союзу с венецианским аристократом, в то время как алчность надеялась после свадьбы в качестве вознаграждения за потворство получить поместье Эмили в Гаскони. В то же время синьор надеялся на последствия безграничной расточительности графа, но вполне определенные сведения получил лишь вечером накануне свадьбы, и они не оставляли сомнений, что Морано собирается отнять у него поместье Эмили. Последующее поведение графа в полной мере подтвердило эту уверенность: Морано не явился на встречу для подписания соответствующего соглашения о передаче поместья. Столь безответственное поведение человека веселого, беспечного нрава, да еще в пылу подготовки к свадьбе, можно было бы объяснить простой забывчивостью, но Монтони ни на миг не усомнился в своих подозрениях: по истечении нескольких часов напрасного ожидания он приказал слугам готовиться к немедленному отъезду. Спрятав Эмили в далеком и труднодоступном замке Удольфо, синьор намеревался лишить графа желанной добычи и в то же время разорвать договор, не вступая в неприятные и бесполезные переговоры. Если бы граф вел себя честно, то немедленно последовал бы за невестой и подписал необходимые документы на передачу поместья. В таком случае Монтони без зазрения совести отдал бы Эмили человеку сомнительного материального положения и обогатился сам. Он утаил от племянницы причину внезапного отъезда, чтобы появившаяся у нее надежда на освобождение не сделала ее еще более упрямой и непокорной.

С такими мыслями Монтони спешно покинул Венецию, а вскоре и граф Морано с соображениями иного толка отправился следом по крутым и опасным горным тропам. Когда граф прибыл в замок, Монтони не поверил, что тот мог явиться с иной целью, кроме как исполнить обязательство, а потому с готовностью принял гостя, но гневный вид и несдержанность высказываний Морано немедленно убедили синьора, что он заблуждается. Когда Монтони частично объяснил свой внезапный отъезд из Венеции, граф продолжал требовать Эмили и обвинять синьора в обмане, при этом даже не упомянув о прежней договоренности.

Устав от пререканий, Монтони отложил решение вопроса до утра, и Морано удалился, воодушевленный надеждой. В тишине спальни он обдумал недавний разговор, вспомнил коварство Монтони, и зародившаяся в душе надежда погасла. Граф решил не пренебрегать случаем и получить желаемое иным способом. О намерении выкрасть Эмили он сообщил преданному слуге Чезарио и отправил его к слугам Монтони с поручением найти среди них того, кто готов сотрудничать. Чезарио удалось отыскать человека, с которым Монтони обошелся грубо и несправедливо, и теперь слуга жаждал мести. Именно этот человек показал тайный ход к лестнице, ведущей в комнату Эмили, объяснил, как быстрее и надежнее выбраться из замка, и дал необходимые для бегства ключи. Слуга получил за помощь щедрую награду, а что получил за предательство граф, мы уже знаем.

Тем временем старый Карло подслушал разговор двух слуг Морано, которым было приказано ждать с готовым экипажем под стенами замка. Оба удивлялись неожиданному ночному отъезду господина, потому что Чезарио не счел нужным вдаваться в лишние объяснения. Слуги с такой охотой обменивались догадками и соображениями, что умный Карло сумел сделать правильные выводы, но прежде чем сообщить о подозрениях господину, решил удостовериться в своей правоте и вместе с другим надежным слугой притаился возле двери комнаты Эмили, выходившей в коридор. Долго ждать не пришлось, хотя рычание собаки едва их не выдало. Убедившись, что Морано проник в комнату, Карло немедленно оповестил Монтони и таким образом спас Эмили от козней графа.

Следующим утром Монтони явился как ни в чем не бывало, если не считать руки на перевязи: вышел на крепостную стену, проверил ход ремонта, приказал нанять дополнительных рабочих и вернулся в замок, чтобы принять несколько только что прибывших человек, беседа с которыми продолжалась почти час. Затем Карло получил распоряжение проводить путников в ту часть замка, где прежде размещались старшие слуги, и обеспечить их всем необходимым. После этого дворецкому было приказано вернуться к господину.

Тем временем граф лежал в хижине на краю леса, страдая физически и морально, что вовсе не мешало ему замышлять жестокую месть Монтони. Посланный в ближайшее селение слуга привез доктора. Тот осмотрел рану, ничего определенного не сказал, назначил укрепляющий отвар и предписал покой. Чтобы наблюдать за раненым, он решил задержаться.

Эмили весь остаток ночи крепко проспала, а проснувшись и вспомнив, что освободилась от претензий Морано, испытала огромное облегчение, хотя и остались кое-какие опасения относительно намеков графа по поводу намерений Монтони. Ночью Морано сказал, что планы синьора относительно Эмили непонятны, но наверняка ужасны. В ту минуту девушке показалось, что таким способом граф хочет заставить ее обратиться к нему в поисках защиты. Возможно, так оно и было, учитывая характер и прежнее поведение Монтони. Эмили подавила склонность к дурному предчувствию и решила радоваться избавлению от реального зла: отбросив неприятные мысли, она достала рисовальные принадлежности и устроилась возле окна, чтобы выбрать красивый пейзаж и запечатлеть на бумаге.

Увлекшись, она внезапно увидела, как внизу расхаживают недавно приехавшие в замок незнакомцы. Вид их – а именно необычные костюмы и воинственная внешность – привлекли ее внимание. Когда чужаки проходили под окнами, Эмили отошла в глубь комнаты, но потом снова вернулась и продолжила наблюдение. Колоритные фигуры так хорошо вписывались в ландшафт, что она зарисовала их в образе бандитов среди горных вершин.

Карло отнес в комнату новоприбывших гостей еду и, исполняя приказ, вернулся к господину. Монтони хотел знать, кто именно из слуг прошлой ночью передал графу ключи от замка, но мудрый старик не захотел выдавать товарища даже на справедливый суд, а потому ответил, что ничего не знает и всего лишь подслушал разговор людей графа.

Подозрение Монтони естественным образом пало на привратника, и он приказал его позвать. Карло не оставалось ничего другого, как нехотя отправиться на поиски.

Привратник Бернардин так твердо отклонил все возможные обвинения, что Монтони засомневался и, хотя не поверил окончательно в его невиновность, в конце концов отпустил подозреваемого. Таким образом, тот, кто действительно был виновен, избежал преследования и наказания.

Затем Монтони отправился в покои супруги. Вскоре туда же пришла Эмили, но поскольку разговор шел на повышенных тонах, собралась немедленно удалиться, когда тетушка окликнула ее и попросила задержаться.

– Эмили, вы станете моей свидетельницей. А теперь, синьор, повторите распоряжение, которое я не соглашалась исполнять.

Монтони сурово посмотрел на племянницу, приказал ей немедленно уйти, а тетушка опять попросила остаться. Эмили хотелось поскорее покинуть место ссоры, но в то же время жаль было тетушку, а больше всего она опасалась перечить Монтони, поскольку выражение его лица не сулило ничего хорошего.

– Немедленно выйди из комнаты! – произнес синьор громовым голосом, и Эмили пришлось подчиниться.

Прогуливаясь по террасе, откуда уже ушли незнакомцы, она задумалась о несчастном браке тетушки и собственном отчаянном положении, вызванном нелепым безрассудством той, которую ей надо бы любить и уважать. Поведение мадам Монтони не позволяло ни того ни другого, однако нежное сердце Эмили глубоко переживало страдания тетушки, а жалость заставляла забыть обиды.

Пока Эмили в раздумье гуляла по террасе, в дверях показалась Аннет. Осторожно осмотревшись, она подошла к молодой госпоже и взволнованно проговорила:

– Дорогая мадемуазель, я ищу вас по всему замку. Если вы пойдете со мной, я покажу портрет.

– Портрет! – вздрогнув, воскликнула Эмили.

– Да, мадемуазель, портрет покойной синьоры. Старый Карло только что сказал, что это она, и я подумала, что вам будет интересно увидеть. Что касается моей госпожи, то вы сама знаете, что с ней нельзя об этом говорить.

– А поскольку тебе необходимо с кем-то поговорить… – с улыбкой продолжила Эмили.

– Да, мадемуазель. Что еще делать в таком месте, если не разговаривать? Если бы меня заточили в башню и позволили болтать, то только этим я бы и занималась, пусть даже обращаясь к стенам. Но пойдемте, мы теряем время. Я покажу вам портрет.

– Он завешен покрывалом? – уточнила Эмили.

– Дорогая мадемуазель! – воскликнула Аннет, взглянув ей в лицо. – Почему вы так бледны? Плохо себя чувствуете?

– Нет, Аннет, все в порядке: просто я не хочу на него смотреть.

– Что, не хотите увидеть хозяйку замка? – удивилась горничная. – Ту, которая так таинственно исчезла? Я добежала бы вон до той далекой горы, чтобы взглянуть хотя бы одним глазком. Честно говоря, только эта странная история и примиряет со здешней жизнью, хоть и вызывает дрожь при одной лишь мысли о ней.

– Да, я знаю: ты любишь все чудесное и необъяснимое. Но знаешь ли, если не избавишься от этой опасной склонности, попадешь в дебри суеверия!

Аннет, в свою очередь, имела полное право улыбнуться мудрому наставлению Эмили: ведь молодая госпожа ничуть не меньше ее самой трепетала от воображаемых страхов и, затаив дыхание, слушала мистическую историю.

– Ты уверена, что это действительно картина? – продолжила расспросы Эмили. – Ты ее видела? Она завешена покрывалом?

– Пресвятая дева! Да, мадемуазель, и да и нет. Да, это картина: я сама видела ее, – и нет: она не завешена покрывалом.

Тон служанки и откровенное удивление напомнили Эмили о необходимости руководствоваться здравым смыслом. Она спрятала страх за улыбкой и пошла следом за Аннет.

Портрет висел в сумрачной комнате в той части замка, где располагались слуги. Со стен смотрели еще несколько портретов, точно так же покрытых пылью и паутиной.

– Вот, мадемуазель, – прошептала Аннет и показала пальцем.

Эмили подошла ближе к портрету и вгляделась. На полотне была изображена дама в расцвете молодости и красоты. Черты ее лица отличались правильностью, выразительностью и благородством, но не несли того обаяния, которое искала Эмили, и еще меньше в нем было задумчивой мягкости, так любимой ею. Лицо дамы говорило скорее языком страсти, чем чувства, и свидетельствовало о высокомерном нетерпении несчастья, а не о тихой грусти оскорбленного, но смиренного духа.

– Сколько лет прошло с тех пор, как прекрасная дама исчезла? – спросила Эмили.

– Говорят, лет двадцать или около того. Знаю только, что случилось это очень давно.

Эмили продолжала внимательно рассматривать изображение.

– Думаю, синьору Монтони следовало бы повесить картину в месте получше, чем эта старая комната, – серьезно заключила Аннет. – Как по мне, так портрет особы, давшей ему все это богатство, должен находиться в лучших покоях замка. Но у него есть собственные причины поступать так, а не иначе, тем более что кое-кто поговаривает, будто бы он утратил и богатство, и чувство благодарности. Только, мадемуазель, ни слова! – добавила служанка, прижав палец к губам, но Эмили слишком увлеклась собственными мыслями, чтобы услышать ее слова. – Очень красивая дама. Синьору не следует бояться повесить его в тех же покоях, где висит картина под покрывалом.

Эмили с интересом обернулась.

– Вот только и там портрет будет спрятан, как здесь, потому что дверь туда всегда заперта.

– Пойдем отсюда, – поторопила служанку Эмили. – И позволь еще раз предупредить: говори потише и никогда не упоминай, что знаешь о существовании той картины.

– Боже милостивый! – снова воскликнула Аннет. – Но ведь никакого секрета нет: все слуги уже ее видели!

Эмили вздрогнула.

– Не может быть! Видели? Но когда? Как?

– Дорогая мадемуазель, ничего удивительного здесь нет. Просто мы немного любопытнее вас.

– Но, кажется, ты сказала, что дверь заперта? – уточнила Эмили.

– Если дело только в этом, – ответила Аннет, осматриваясь, – то как же мы попали сюда?

– Ах, ты имеешь в виду эту картину, – заметила Эмили, успокаиваясь. – Что ж, если больше смотреть нечего, пойдем отсюда.

Возвращаясь в свою спальню, Эмили увидела в холле синьора Монтони и решила заглянуть в уборную тетушки.

Мадам плакала в одиночестве с выражением горя и негодования на лице. Прежде гордость не позволяла ей делиться переживаниями. Судя об Эмили по самой себе и сознавая, какого отношения заслуживает ее обращение, тетушка полагала, что ее несчастья станут для племянницы поводом для торжества, а не сочувствия, и вызовут не жалость, а презрение. Но в то же время она видела сердечную отзывчивость Эмили, способность забывать собственные обиды, когда ее врагов постигают несчастья.

Страдания наконец-то заставили мадам Монтони преодолеть свою гордость. В отсутствие супруга ничто не мешало ей излить душу.

– О, Эмили! – воскликнула тетушка. – Я самая несчастная из женщин! Больше ни с кем наверняка не обращаются так жестоко! Разве можно было предвидеть, что судьба обойдется со мной безжалостно? Разве можно было представить, что, выйдя замуж за синьора, я стану оплакивать свою долю? Но никогда не угадаешь, что лучше, никогда не поймешь, где ждет добро! Самые сладкие обещания часто предают, лучшие надежды обманывают. Мне и в голову прийти не могло, что, выйдя замуж за синьора Монтони, я пожалею о своем великодушии.

Без тени торжества Эмили подумала, что подобный исход следовало предвидеть. Сев рядом с тетушкой и взяв ее за руку, она с состраданием ангела-хранителя заговорила самым нежным тоном. Только слова племянницы ничуть не успокоили мадам Монтони: ей хотелось говорить, а не слушать, жаловаться, а не принимать утешения. Из разрозненных горестных возгласов тетушки Эмили хоть и с трудом, но поняла суть переживаний.

– Неблагодарный! Он обманул меня во всем, а теперь увез из родной страны, от друзей и запер в этом дремучем замке, чтобы заставить выполнять свои прихоти и требования! Но никакие угрозы на меня не подействуют. Кто бы мог подумать, кто бы мог представить, что человек его происхождения и положения ровным счетом ничего не имеет? Ни единого цехина за душой! Я старалась поступать правильно: думала, что передо мной не просто состоятельный, а богатый человек, – иначе никогда не вышла бы за этого неблагодарного коварного мошенника!

Она умолкла, чтобы перевести дух.

– Дорогая мадам, успокойтесь, – попросила Эмили. – Возможно, синьор не настолько богат, как вам казалось, но и не совсем беден: все-таки и замок, и особняк в Венеции принадлежат ему. Могу ли я спросить, какие именно обстоятельства особенно вас огорчают?

– Какие обстоятельства! – с негодованием повторила мадам Монтони. – Разве не достаточно того, что он давным-давно проиграл все, что имел, а потом и то, что принесла я? А теперь заставляет переписать на него мою собственность. Хорошо, что я догадалась сохранить недвижимость за собой! Он намерен потерять все, что осталось, на выполнении каких-то диких планов, которые никто, кроме него, не в состоянии понять! Разве этого не достаточно?

– Вполне достаточно, – согласилась Эмили. – Но не забывайте, дорогая мадам, что ничего этого я не знала.

– Разве не достаточно того, – продолжила тетушка, – что он абсолютно разорен и погряз в долгах? А если заплатить все честные и бесчестные его долги, то не останется ни дома в Венеции, ни замка.

– Все, что вы сказали, глубоко меня потрясло, – ответила Эмили.

– Разве не достаточно, – перебила мадам Монтони, – что он обращается со мной жестоко, потому что я отказалась отдать свои владения, не испугалась его угроз и восстала против его постыдного поведения? Я все сносила с молчаливым терпением. Вы знаете, племянница, что я до сих пор ни разу не пожаловалась. Нет! Подумать только, мой кроткий нрав должен так страдать! Я, чьи единственные недостатки – излишняя доброта и щедрость, на всю жизнь прикована к такому злобному, жестокому, коварному чудовищу!

Если бы в такой момент что-то и могло вызвать у Эмили улыбку, то именно этот театральный монолог тетушки, произнесенный громким голосом, с комическим выражением отчаяния, превращавшим сцену в бурлеск. Несчастье мадам не нуждалось в настоящем утешении, а потому, презирая банальные слова сочувствия, Эмили молчала, но мадам Монтони со свойственным ей обостренным самолюбием приняла молчание за проявление равнодушия или презрения и обвинила племянницу в недостатке семейной почтительности и сочувствия.

– О, я подозревала, чем обернется вся эта хваленая чувствительность! Я знала, что вы не в состоянии испытать благодарность и любовь к родственнице, которая относилась к вам как к родной дочери.

– Простите, мадам, – мягко возразила Эмили, – но мне не свойственно хвалиться, а если бы нечто подобное и случилось, я ни за что не стала бы хвастаться чувствительностью – качеством, которого следует скорее опасаться, чем желать.

– Хорошо, хорошо, племянница. Не стану спорить. Но как я уже сказала, Монтони угрожает расправой, если я не соглашусь передать ему всю свою недвижимость. Именно об этом мы спорили, когда вы вошли в комнату. Сейчас я твердо решила: никакая сила не заставит меня уступить. И терпеть оскорбления я не намерена. Несмотря на жестокое обращение, он услышит все, чего заслуживает.

Эмили улучила момент, чтобы высказать собственное мнение:

– Дорогая тетушка, но не рассердит ли синьора Монтони открытое сопротивление? Не вызовет ли то жестокое обращение, которого вы так боитесь?

– Мне безразлично, – ответила мадам Монтони. – Все это уже не имеет значения. Просто я не могу больше терпеть. Полагаю, вы тоже посоветовали бы отдать ему все, что есть?

– Нет, мадам, я не это имела в виду.

– Тогда что же?

– Вы говорили об упреках в адрес синьора, – неуверенно пояснила Эмили.

– Но разве он не заслуживает упреков? – удивилась тетушка.

– Несомненно, заслуживает. Но благоразумно ли с вашей стороны его упрекать?

– Благоразумно! – воскликнула мадам Монтони. – Время ли рассуждать о благоразумии, когда в мой адрес звучат угрозы жизни?

– Благоразумие поможет избежать исполнения этих угроз, – возразила Эмили.

– Ты говоришь о благоразумии! – продолжала мадам Монтони, не услышав последних слов. – О благоразумии по отношению к человеку, который не стесняется своим поведением нарушить все человеческие правила! И после этого я должна думать о благоразумии в отношениях с ним? Нет, ни за что!

– Руководствоваться благоразумием в ваших интересах, мадам, а не в интересах синьора, – скромно пояснила Эмили. – Ваши справедливые упреки не в состоянии наказать супруга, а лишь способны вызвать новую волну насилия.

– Что? Неужели вы советуете покориться его приказам, опуститься на колени у его ног и поблагодарить за жестокость? Неужели вы советуете отказаться от своих владений?

– Как глубоко вы ошибаетесь, мадам! – возразила Эмили. – Я не считаю себя достойной что-то советовать по столь важному вопросу. Но позвольте сказать, что если вы желаете душевного покоя, то попытайтесь успокоить синьора Монтони, а не вызвать раздражение упреками.

– Подумать только: успокоить! Нет, племянница, это невозможно! Я отказываюсь даже пробовать!

Эмили никак не могла принять ни этого непонимания, ни упрямого нрава мадам Монтони, однако сочувствовала ей ничуть не меньше и пыталась помочь.

– Возможно, дорогая мадам, ситуация не настолько отчаянна, как кажется. Не исключено, что синьор представляет собственные обстоятельства в более мрачном свете, чем есть на самом деле, – ради того, чтобы получить ваши владения. К тому же, пока вы ими обладаете, можете рассчитывать на надежный источник благосостояния, если поведение синьора заставит вас подумать о разрыве.

Мадам Монтони нетерпеливо перебила ее:

– Бесчувственная, жестокая девчонка! Теперь вы готовы убеждать меня, что жаловаться не на что, что синьор процветает, что мое будущее сулит одно лишь благополучие, а печали так же надуманны и искусственны, как ваши! Я думала, что открываю сердце той, что способна проявить сочувствие, но оказалось, что разумные люди не жалеют никого, кроме самих себя! Что же, можете вернуться к себе в спальню.

Со смешанным чувством жалости и презрения Эмили быстро вышла из покоев тетушки и поспешила в свою комнату, где предалась грустным размышлениям о постигших ее несчастьях. Снова вспомнился рассказ Валанкура о его разговоре с итальянцем. Намеки на шаткое материальное положение Монтони в полной мере оправдались, так же как и слухи о его характере, хотя определенные обстоятельства, связанные с его дурной славой, еще требовали объяснения. Несмотря на собственные наблюдения и слова графа Морано, рассказ тетушки поразил Эмили. Монтони явно жил на широкую ногу: держал множество слуг и тратил значительные средства на ремонт, укрепление и обустройство замка. Тревога за судьбу мадам Монтони и собственное будущее усиливалась. Некоторые из утверждений Морано, еще вчера казавшиеся продиктованными корыстью или ненавистью, теперь предстали в новом свете. Эмили уже не сомневалась в том, что Монтони согласился отдать ее графу за материальное вознаграждение: его характер и обстоятельства это подтверждали. Они же подсказывали, что теперь синьор намеревался продать ее более богатому покупателю и с большей выгодой для себя.

Среди выдвинутых против Монтони обвинений Морано заявил, что не покинет замок, который тот «осмеливается называть своим» и не оставит на его совести «еще одно» убийство. Эти намеки могли быть вызваны разгоряченным сознанием, но сейчас Эмили относилась к ним более серьезно и со страхом думала, что находится в руках такого человека. Наконец, решив, что размышления не в состоянии ни развеять печальные обстоятельства, ни придать сил для борьбы с неприятностями, она выбрала в своей маленькой библиотеке томик любимого Ариосто. Однако буйное воображение автора недолго занимало ее внимание: поэтическое волшебство не затронуло сердце и не разбудило спящую фантазию.

Эмили отложила книгу и взяла лютню, зная, что ее страдания почти всегда утихали, подчиняясь магии музыки. И лишь изредка, когда сердце было переполнено сожалением и печалью, музыка до такой степени обостряла переживания, что делала нестерпимыми. Так было в Лангедоке ночью после смерти отца, когда за ее окном звучала волшебная мелодия.

Она играла до тех пор, пока Аннет неожиданно не принесла обед, и, удивившись, спросила, кто распорядился подать еду в комнату.

– Госпожа, мадемуазель, – ответила горничная. – Сначала синьор приказал принести блюда в ее покои, а потом она приказала принести обед вам. Кажется, отношения между ними окончательно разладились.

Сделав вид, что не услышала последнего замечания, Эмили присела за маленький стол, но Аннет не собиралась молчать. Прислуживая, она между делом рассказала о приезде тех самых людей, которых Эмили видела на террасе, и выразила удивление по поводу их странной внешности и оказанного им по велению Монтони приема.

– Они обедали с синьором? – уточнила Эмили.

– Нет, мадемуазель, они отобедали уже давно, в комнате в северном крыле замка. Вряд ли скоро уедут: синьор приказал старому Карло обеспечить их всем необходимым для проживания. Гости расхаживали по замку и расспрашивали рабочих, что ремонтируют стену. Я ни разу еще не встречала таких странных людей: всякий раз пугаюсь.

Потом Эмили спросила, что слышно о здоровье графа Морано, не лучше ли ему. Аннет сказала, что раненый лежит в хижине на краю леса, и все говорят, что со дня на день умрет. Эмили не смогла скрыть сожаление и печаль, и проницательная горничная воскликнула:

– Дорогая мадемуазель! Подумать только, как ловко молодые дамы умеют скрывать любовь! Я все время считала, что вы ненавидите графа, иначе ни за что не открыла бы вам правду. Да и то сказать: вам есть, за что его ненавидеть.

– Нет, я ни к кому не питаю ненависти, – грустно улыбнулась Эмили, – но, конечно, графа не люблю. Просто всякий раз, когда слышу о насильственной смерти, я глубоко переживаю.

– Да, мадемуазель. Но он сам виноват.

Эмили выразила недовольство, а Аннет, неправильно истолковав причину такой реакции, сразу принялась по-своему оправдывать графа.

– Конечно, его поведение не назовешь благородным: ворваться в комнату дамы, а поняв, что она не желает его видеть, отказаться уйти. И вот, когда хозяин является, чтобы призвать незваного гостя к порядку, тот выхватывает меч, угрожает проткнуть его насквозь! Да, какое уж тут благородство? Но ведь он страдает от любви и сам не понимает, что творит!

– Достаточно, – остановила ее, улыбнувшись, Эмили, и Аннет вернулась к размолвке между синьором и мадам Монтони.

– Ничего нового, мадемуазель. Они ссорились и в Венеции, только я вам ничего не говорила.

– Очень благоразумно с твоей стороны. Постарайся и сейчас поменьше рассуждать. Тема очень неприятная.

– Ах, дорогая мадемуазель! Как вы заботитесь о людях, которые так плохо к вам относятся! Не могу видеть, как вас обманывают. Должна сказать… но только ради вашего блага, а не для того, чтобы очернить госпожу, хотя, по правде говоря, любить мне ее не за что, так что…

– Надеюсь, так ты отзываешься не о моей тетушке? – строго перебила ее Эмили.

– Именно о ней, мадемуазель. Если бы вы знали столько же, сколько знаю я, то не сердились бы так. Я не раз слышала, как они с синьором рассуждали о вашем браке с графом, и мадам постоянно твердила, чтобы он не уступал вашим прихотям, как она их называла, а заставил вас подчиниться, хотите вы того или нет. Тысячу раз сердце мое наполнялось болью: ведь если она сама так несчастна, могла бы хоть немного пожалеть других и…

– Спасибо за сочувствие! – опять перебила ее Эмили. – Думаю, несчастье дурно повлияло на характер тетушки. Спасибо, Аннет, я сыта, так что можешь унести посуду.

– Дорогая мадемуазель, вы же совсем ничего не съели! Попробуйте хотя бы немного! Да уж, несчастье дурно повлияло на ее характер, но только он и так никуда не годился. А в Тулузе я не раз слышала, как она обсуждала вас с мадам Мервей и мадам Вэзон, причем с большой неприязнью. Рассказывала, как трудно держать вас в строгости, как она устала, как боится, что, если не будет следить за вами, вы убежите с месье Валанкуром, потому что позволяли ему приходить по ночам и…

– Боже милостивый! – воскликнула Эмили, густо покраснев. – Не может быть, чтобы тетушка выставляла меня перед посторонними в таком свете!

– И все же, мадемуазель, я говорю чистую правду, хотя и не всю. Впрочем, думаю, что госпожа могла бы многое рассказать помимо проступков племянницы, даже если бы вы действительно в чем-то провинились. Но я не верю ни одному ее слову: госпожа не задумывается, когда говорит о людях плохо.

– В любом случае, Аннет, тебе не пристало обсуждать мою тетушку, – заметила Эмили, собравшись с мыслями. – Знаю, что ты желаешь мне добра, но достаточно.

Густо покраснев, Аннет потупилась и принялась убирать со стола.

«Значит, такова награда за мою искренность? – подумала Эмили, оставшись одна. – Так относится ко мне родственница, призванная стать защитницей, а не осквернительницей моей репутации? Как женщина, она должна уважать женскую честь, а не порочить ее! Но, чтобы столь бесстыдно лгать в ответ на добродетельное и, скажу с гордостью, достойное поведение, нужно обладать невероятно извращенным сердцем. Ах, до чего же непохож ее характер на характер моего любимого отца! В то время как тетушкой руководят зависть и низкая хитрость, его отличало великодушие и философская мудрость! Но я не стану забывать, что она несчастна!»

Набросив шаль, Эмили отправилась на террасу: единственное доступное для прогулки место, – хотя мечтала пройтись по лесу и увидеть красоту окружающей природы. Монтони категорически запретил выходить за ворота, поэтому приходилось довольствоваться открывавшимся с террасы романтическим пейзажем. Занятые ремонтом крестьяне на сегодня закончили работу, и вокруг царила тишина. Одиночество в сочетании с низким сумеречным небом навевало милое сердцу меланхоличное спокойствие. Заходящее солнце, неожиданно появившись из-за плотного облака, осветило западные башни, хотя остальные части замка тонули в глубокой тени. Только сквозь высокую готическую арку, рядом с ведущей на другую террасу башней, лучи прорывались во всем великолепии и освещали фигуры трех приехавших утром гостей. Завидев их, Эмили вздрогнула, в страхе обвела террасу взглядом, но никого не увидела. Пока она стояла в растерянности, мужчины приблизились. Калитка в конце террасы, куда направлялись незнакомцы, всегда была заперта, так что выйти через нее, не встретившись с ними, было невозможно, поэтому, прежде чем пройти мимо, Эмили опустила на лицо тонкую вуаль, которая, впрочем, мало что скрывала. Чужаки внимательно посмотрели на нее и заговорили на плохом итальянском, так что Эмили поняла всего несколько отдельных слов, зато сейчас, вблизи, помимо странных костюмов, особенно стало заметным свирепое выражение их лиц. Внешность того, кто шел в центре, особенно поразила мрачным высокомерием и злобой. Вздрогнув от страха и опустив голову, Эмили быстро прошла мимо, а обернувшись, увидела, что мужчины стоят в тени одной из башен, смотрят ей вслед и, судя по жестам, что-то горячо обсуждают. Пришлось немедленно покинуть террасу и вернуться в свою комнату.

Вечером Монтони долго пировал с гостями в кедровой гостиной. Недавняя победа над графом Морано или какая-то другая причина подняла ему настроение. То и дело наполняя кубки, он не уставал болтать и веселиться. Тем временем Кавиньи выглядел встревоженным и не спускал внимательных глаз с Верецци, которого с большим трудом убедил не передавать Монтони последние презрительные слова графа.

Кто-то из присутствующих упомянул о событиях прошлой ночи. Глаза Верецци сверкнули. Разговор о Морано не обошелся без упоминания Эмили, о которой все отозвались с глубоким почтением. Лишь Монтони некоторое время слушал молча, а потом перевел разговор на другую тему.

Когда слуги ушли, компания завела серьезную беседу, порой прерываемую вспыльчивым Верецци. В то же время Монтони всем своим видом демонстрировал сознательное превосходство. Никто из присутствующих не ставил под сомнение его приоритет, хотя друг к другу все относились весьма ревниво. В пылу воспоминаний кто-то неосторожно упомянул Морано, и разгоряченный вином Верецци, проигнорировав выразительный взглядом Кавиньи, позволил себе мрачные намеки. Монтони молча сидел в кресле и не реагировал, отчего Верецци все больше распалялся, пока, наконец, не выложил прямо, что граф Морано заявил, будто бы замок не принадлежит синьору на законных основаниях и что он не допустит еще одного убийства.

– Неужели пристало терпеть оскорбления за собственным столом и от собственных друзей? – побледнев от гнева, возмутился Монтони. – С какой стати вы повторяете слова безумца?

Верецци, ожидавший, что негодование Монтони обрушится на графа, а ему самому достанется благодарность, изумленно посмотрел на Кавиньи и увидел, что друг наслаждается его позорным поражением.

– Неужели вы настолько слабы, что верите нелепым измышлениям? – продолжил Монтони. – К тому же измышлениям человека, охваченного жаждой мести? Но он победил: вы поверили его словам.

– Синьор, – возразил Верецци, – мы верим только тому, что знаем.

– О чем вы? – сурово перебил его Монтони. – Предъявите доказательства.

– Да, мы верим только тому, что знаем, – повторил Верецци, – но не знаем ничего из того, что утверждает Морано.

Монтони успокоился и заявил:

– Друзья мои, я щепетилен в отношении чести и никому не позволю ставить ее под сомнение. Эти глупые слова не стоят ни вашего внимания, ни моего гнева. Верецци, выпьем же за ваш первый подвиг!

– Выпьем за ваш первый подвиг, – хором отозвались остальные.

– Благородный синьор, – ответил Верецци, довольный, что удалось избежать расправы, – желаю вам построить свои стены из золота.

– Передайте кубок! – воскликнул Монтони.

– Выпьем за синьору Сен-Обер, – предложил Кавиньи.

– С вашего позволения сначала выпьем за хозяйку замка, – возразил Бертолини.

Монтони промолчал.

– За хозяйку замка! – провозгласили гости, и он молча склонил голову.

– Удивительно, синьор, что вы так долго пренебрегали замком, – продолжил Бертолини. – Это великолепное сооружение.

– Оно служит нашим целям и действительно великолепно, – ответил Монтони. – Должно быть, вам неведомо, какое несчастье сделало его моим.

– Это было удачное несчастье, если такое возможно, – с улыбкой возразил Бертолини. – Я хотел бы, чтобы нечто подобное случилось и со мной.

Монтони смерил его мрачным взглядом.

– Если позволите, я расскажу вам эту историю.

На лицах Бертолини и Верецци отразилось нечто большее, чем простое любопытство. Кавиньи, судя по всему, интереса не испытал, потому что слышал историю прежде.

– Прошло уже двадцать лет с тех пор, как замок перешел в мое владение, – начал Монтони. – Я унаследовал его по женской линии. Синьора, моя предшественница, приходилась мне дальней родственницей, и я стал последним представителем ее рода. Она была хороша собой и богата. Я за ней ухаживал, но она остановила свой выбор на ком-то другом и отвергла меня. Впрочем, возможно, ее чувство осталось без ответа, поскольку она впала в глубокую меланхолию; не исключено, что она сама положила конец собственной жизни. В то время меня в замке не было, но некоторые важные и таинственные обстоятельства мне известны, и я о них расскажу.

– Расскажите! – произнес кто-то.

Монтони умолк. Гости переглянулись, пытаясь понять, кто подал голос, но ничего не выяснили. Наконец синьор опять заговорил:

– Нас подслушивают. Закончим беседу в другой раз. Передайте кубок.

Гости осмотрели просторную комнату.

– Никого, кроме нас, здесь нет, – успокоил его Верецци. – Прошу, синьор, продолжайте!

– Вы что-нибудь слышали? – спросил Монтони.

– Слышал, – ответил Бертолини.

– Должно быть, показалось, – повторил Верецци. – Никого, кроме нас, здесь нет, а голос доносился откуда-то снаружи. Продолжайте, синьор!

Немного помолчав, Монтони заговорил тише, а гости сели плотнее друг к другу, чтобы лучше слышать.

– Важно знать, синьоры, что в течение нескольких месяцев у синьоры Лорентини наблюдались симптомы расстроенного сознания – точнее, воспаленного воображения. Поведение ее стало крайне неровным: порой она погружалась в спокойную меланхолию, а затем, как мне рассказывали, проявляла буйное безумство. Одним октябрьским вечером, едва оправившись от очередного приступа, она удалилась в свою комнату и строго-настрого запретила ее беспокоить. Это та самая комната в конце коридора, синьоры, где вчера произошло столкновение. С тех пор благородную синьору Лорентини больше никто не видел.

– Неужели? – не поверил Бертолини. – Ее тела не было в комнате?

– Останки так и не нашли? – хором воскликнули все остальные.

– Нет, – отрезал Монтони.

– Но почему решили, что она покончила с собой? – спросил Бертолини.

– Да, каковы причины? – поддержал Верецци. – И как случилось, что тело исчезло? Даже если она себя убила, то уж похоронить-то никак не могла.

Монтони взглянул на него с негодованием, и Верецци принялся извиняться:

– Прошу прощения, синьор. Говоря таким легким тоном, я не учел, что дама была вашей родственницей.

Монтони принял извинение.

– Но синьор соизволит пояснить, почему решил, что произошло самоубийство?

– Поясню позже, – ответил Монтони, – а сейчас позвольте сообщить об одном необыкновенном обстоятельстве. Я не сомневаюсь, что разговор останется между нами, поэтому слушайте мой рассказ.

– Слушайте! – произнес голос.

Все мгновенно умолкли, а лицо Монтони заметно изменилось.

– Нет, это не игра воображения, – прошептал Кавиньи после долгой паузы.

– Я тоже слышал, – подтвердил Бертолини. – Но, кроме нас, здесь никого нет!

– Чрезвычайно странно, – произнес Монтони, вскочив из-за стола. – Этого нельзя терпеть; здесь какой-то обман, фокус, и я выясню, что он значит.

Вся компания в замешательстве поднялась с мест.

– Действительно очень странно! – поддержал хозяина замка Бертолини. – В комнате нет никого постороннего. Если это трюк, синьор, вам следует примерно наказать автора.

– Трюк! Что же еще? – добавил Кавиньи с наигранным смехом.

Немедленно вызвали слуг и заставили обыскать гостиную, однако так никого и не нашли. Удивление и испуг гостей нарастали. Монтони тоже не на шутку встревожился.

– Нам следует уйти и оставить эту тему разговора. Наверное, она слишком мрачна.

Гости с готовностью покинули гостиную, но рассказ синьора возбудил всеобщее любопытство, поэтому начали упрашивать Монтони перейти в другое помещение и продолжить рассказ, однако никакие уговоры не подействовали. Несмотря на попытки выглядеть спокойным, хозяин замка был охвачен тревогой.

– Но, синьор, вы же не суеверны! – ободряюще воскликнул Верецци. – Вы всегда смеялись над доверчивостью других!

– Не суеверен, – ответил Монтони, смерив собеседника суровым взглядом, – однако презираю банальности, которые часто используют против суеверий. Я непременно проникну в суть дела.

С этими словами хозяин вышел из гостиной, и гостям не осталось ничего другого, как только разойтись по своим спальням.

Глава 21

На щеках его цветут розы юности.

Шекспир У. Антоний и Клеопатра

Пришло время вернуться к Валанкуру. Как мы помним, после отъезда Эмили шевалье в глубокой печали на некоторое время задержался в Тулузе. Изо дня в день он собирался покинуть город, но наступало следующее утро, а он по-прежнему оставался там, где еще недавно был счастлив. Валанкур никак не мог оторваться от мест, где встречался с Эмили, от пейзажей, которыми они вместе любовались. Время от времени Валанкур подкупал слугу в замке мадам Монтони и проникал в сад, где часами бродил в нежной меланхолии и особенно часто навещал беседку, где простился с Эмили накануне отъезда. Расхаживая из угла в угол или глядя в окно, он вспоминал каждое сказанное любимой слово, пытался представить интонации ее голоса и выражение лица, порой возникавшее в воображении подобно мимолетному видению. Прекрасный образ наполнял сердце нежностью и в то же время убедительно говорил, что любовь потеряна навсегда. В такие мгновения стремительные шаги шевалье выдавали его отчаяние. Монтони живо представал перед глазами и вселял в него страх и за Эмили, и за их общее счастье. Валанкур не мог простить себе преступную слабость: надо было убедить любимую, задержать любым способом, а вместо этого он проявил глупую деликатность и не привел самые убедительные против отъезда аргументы. Любое зло, порожденное их тайным браком, казалось мелочью по сравнению с тем, что угрожало их любви, и даже с вызванными разлукой страданиями. Теперь Валанкур не мог понять, почему прекратил уговоры, так и не добившись согласия. Если бы позволила военная служба, он непременно отправился бы в Италию следом за Эмили, но вскоре служба напомнила, что существуют иные обязанности, помимо любовных.

Вскоре после возвращения в дом брата Валанкур получил приказ присоединиться к офицерскому корпусу и в составе батальона отправиться в Париж, где перед ним открылись неведомые прежде возможности веселого времяпрепровождения. Только развлечения быстро утомили, а общение с товарищами не радовало: те не упускали случая для насмешки, – поэтому при каждой возможности Валанкур уединялся и предавался лирическим размышлениям. И все же шумный город и общество, в которое он попал, отвлекали его внимание и постепенно избавляли от привычки грустить, так что со временем меланхолия уже не казалась ему необходимой данью любви. Среди офицеров батальона нашлось немало таких, кто, помимо обычного веселого нрава, обладал и другими благородными качествами, скрывавшими безрассудство, а порой даже смягчавшими порок. Эти люди воспринимали сдержанный задумчивый нрав Валанкура как молчаливый укор собственной развязности, поэтому постоянно насмехались над ним и в его отсутствие замышляли против него козни. Они поставили себе целью опустить шевалье до собственного уровня и твердо решили осуществить эту затею.

Валанкур понятия не имел о заговоре, а потому не мог выставить достойную защиту. Не привыкший к насмешкам, он с трудом переносил болезненные уколы самолюбия, не скрывая гнева, чем вызывал дружные взрывы смеха. Чтобы избежать конфликтов, при каждой возможности он уединялся, но в одиночестве его постоянно ждал образ Эмили, вновь вселяя боль и отчаяние. Тогда Валанкур решил вернуться к изысканным занятиям юности, но ум уже утратил необходимое для погружения в мир искусства и наук спокойствие. Чтобы хоть на время освободиться от печали и тревоги, молодой человек искал и находил временное облегчение в веселой толпе.

Одна неделя сменяла другую, время постепенно смягчало страдания, а желание развлечься перешло в привычку – до тех пор пока мир вокруг не показался иным, а сам Валанкур не вернулся с небес на землю.

Внешность и манеры сделали его желанным гостем в любом обществе, и скоро он стал завсегдатаем модных гостиных Парижа. Одним из лучших салонов города считалась гостиная графини Леклер – дамы редкой красоты и восхитительного обаяния. Она уже миновала пору весеннего расцвета, однако ее ум, красота и светский блеск удачно дополняли друг друга: очарованные прелестью графини поклонники восхваляли ее таланты, а восхищенные игривым воображением ценители превозносили несравненное обаяние. Однако ум мадам оставался всего лишь игривым и не поражал глубиной, а разговоры удивляли блеском, но не содержанием. Впрочем, ослепленные ее очаровательным голосом и обаятельной улыбкой слушатели не замечали фальши.

Ужины графини Леклер считались самыми изысканными в Париже и пользовались популярностью среди литераторов второго ряда. Она любила музыку, сама слыла прекрасной исполнительницей и часто устраивала в своем доме концерты. Страстно преданный музыке Валанкур иногда принимал участие в концертах и восхищался мастерством хозяйки, хотя то и дело со вздохом вспоминал выразительную простоту песен Эмили и естественность ее манер, вовсе не требовавших одобрения, а проникавших прямо в сердце.

В доме графини велись азартные игры, причем внешне она старалась их осуждать, но на самом деле тайно поощряла. Завсегдатаи ее салона знали, что богатство дома и великолепие приемов поддерживались главным образом доходом от карточных столов. И все же званые ужины графини Леклер заслуживали самой высокой оценки! Здесь блистали ярчайшие умы и гении светской беседы, сияли улыбки красавиц, звучала несравненная музыка. На этих вечерах Валанкур проводил свои самые восхитительные и самые опасные часы.

Старший брат, живший с семьей в Гаскони, написал рекомендательные письма тем из парижских родственников, кто еще не знал молодого шевалье. Все эти особы обладали некоторой известностью, но поскольку личность, манеры и ум Валанкура ни в коей мере не могли их оконфузить, принимали юношу со всей добротой, на которую были способны люди, закосневшие в своем благополучии. Проявленное ими внимание не было искренним, поскольку родственники слишком глубоко оказались погружены в собственные дела, чтобы проявить интерес к проблемам молодого человека. Так и случилось, что Валанкур оказался в Париже в расцвете сил, с открытой доверчивой душой, пылкими чувствами и без единого верного друга, способного предупредить о грозящих на каждом шагу опасностях. Если бы Эмили оставалась рядом, то обязательно спасла бы любимого от злых сил, пробудив сердце и заняв ум благородными делами, но сейчас она невольно усиливала опасность: ведь поначалу Валанкур стремился забыться в развлечениях, а потом рассеянная жизнь вошла у него в привычку.

Много времени он проводил в салоне молодой вдовы маркизы Шамфор. Эта красавица отличалась живостью, веселым нравом и склонностью к интригам. Несмотря на то что у нее собиралось общество менее элегантное и более развращенное, чем у графини Леклер, ей хватало ума маскировать темную сторону своей жизни, поэтому салон посещали многие видные светские персоны. Валанкура туда привели два товарища офицера, которым он простил недавние издевки и теперь вместе с ними смеялся над своими прежними манерами.

Веселая жизнь при самом великолепном из европейских дворов, роскошь бальных залов, блеск развлечений, дорогие экипажи – все вокруг поражало воображение, а пример и советы товарищей вводили в заблуждение и развращали ум. Образ Эмили по-прежнему жил в душе Валанкура, но уже не был другом и учителем, способным спасти от самого себя, готовым облегчить сердце чистыми, нежными, хотя и грустными слезами. Теперь этот светлый лик являлся с выражением мягкого укора, чем беспокоил совесть и рождал страдание, единственным спасением от которого служило забвение, поэтому Валанкур старался как можно реже вспоминать Эмили.

В такой опасной ситуации пребывал шевалье в Париже в то время, когда в Венеции Эмили страдала от бесцеремонных ухаживаний графа Морано и несправедливой тирании Монтони. На этом мы с ним расстанемся.

Глава 22

В глазах его горит зловещий нрав;

В лице живет смятенье

Истерзанной пороками души.

Шекспир У. Король Иоанн

Покинув веселые улицы Парижа, вернемся в величественные и мрачные Апеннины, к Эмили, мысли которой по-прежнему принадлежали Валанкуру. Видя в милом друге единственную надежду, она с ревнивой дотошностью вспоминала любое доказательство его преданности, снова и снова перечитывала его письма, с тревогой взвешивала каждое слово любви и, поверив в искренность, вытирала слезы.

Тем временем Монтони провел подробное расследование странного случая, но ничего не выяснил и пришел к разумному выводу, что кто-то из домашних сыграл с ним злую шутку. Ссоры с мадам Монтони относительно ее владений теперь происходили чаще, чем прежде, и в качестве наказания синьор запретил жене покидать свою комнату и пригрозил ужесточением карательных мер.

Если бы она обратилась к голосу разума, он подсказал бы ей, насколько опасно раздражать такого человека, как Монтони, но мадам следовала советам наставника более настойчивого, чем разум: ею руководил дух мести, требовавший отвечать насилием на насилие и упрямством на упрямство.

Оказавшись узницей в собственных покоях, мадам Монтони снизошла до общества, которое прежде презрительно отвергала: помимо Аннет Эмили осталась единственной, с кем ей было разрешено беседовать.

Стремясь помочь тетушке, Эмили – где убеждениями, где уговорами – побуждала ее избегать резких ответов, которые так раздражали Монтони. Спокойный тон племянницы порой смягчал суровый нрав мадам; иногда она даже благосклонно принимала родственное внимание.

Ужасные ссоры супругов, которые часто приходилось наблюдать, расстраивали Эмили больше, чем все остальные события, случившиеся после отъезда из Тулузы. Перед внутренним взором то и дело возникали картины счастливого детства, доброта и нежность родителей, в то время как все происходившее у нее на глазах внушало ужас и изумление. Трудно было представить, чтобы столь яростные и необузданные страсти, какие демонстрировал Монтони, могли уживаться в одном человеке. Еще больше удивляло, что в случае необходимости он мог не только обуздать своих демонов, но даже использовать их в собственных интересах и скрывать свое черное нутро. Однако это не могло обмануть Эмили, поскольку в большинстве случаев синьор не считал нужным маскироваться перед ней.

Нынешняя жизнь представлялась Эмили игрой воспаленного воображения или одной из тех пугающих фантазий, в которых порой находит выход необузданный поэтический дар. Размышления не приносили ничего, кроме сожаления, а предчувствия порождали страх. Как часто ей хотелось улететь на крыльях ветра в родной Лангедок и вернуться к вольной жизни!

Она часто интересовалась здоровьем графа Морано, но Аннет всякий раз отвечала, что подробностей не знает, но доктор сказал, что живым он из хижины не выйдет. Эмили тяжело переживала свою невольную вину: ведь именно она стала причиной раздора – а горничная понимала ее раскаяние по-своему.

Вскоре случилось событие, полностью отвлекшее внимание Аннет от этой темы и возбудившее свойственное ей любопытство. Однажды она явилась в комнату молодой госпожи с чрезвычайно важным видом и заявила:

– Что это значит, мадемуазель? Если бы мне удалось благополучно вернуться в Лангедок, я больше ни за что никуда бы не поехала! Да, хорошо повидать чужие края, но только не оказаться пленницей в старом замке, среди дремучих гор, да еще, чего доброго, проститься здесь с жизнью!

– О чем ты, Аннет? – изумилась Эмили.

– Мадемуазель, вы можете удивляться сколько угодно, пока и вас тоже не убьют. Вы не поверили в призрак, о котором я говорила, хотя я показала то самое место, где он появлялся! Да, вы ничему не верите, мадемуазель.

– Аннет, ради бога, объясни, что ты имеешь в виду! О каком убийстве речь?

– Мадемуазель, они собираются убить нас всех. Но какой смысл что-то объяснять? Вы же все равно не поверите.

Эмили попросила Аннет успокоиться и рассказать обо всем, что видела и слышала.

– О, я видела достаточно, мадемуазель, да и слышала тоже немало. Людовико может подтвердить. Бедняга! Его тоже убьют! Думала ли я, когда он так сладко пел под моим окном в Венеции… Так вот: все эти работы в замке, странные люди, что расхаживают повсюду, грубость синьора с госпожой, его странное поведение, – все это, как я сказала Людовико, не к добру. А он велел мне попридержать язык. «В этом мрачном замке синьор и сам страшно изменился, – ответила я. – Во Франции он был таким веселым и галантным, добрым с госпожой. Иногда даже улыбался мне, бедной служанке, и добродушно подшучивал. Помню, как однажды, когда я выходила из уборной госпожи, сказал…»

– Неважно, что тебе сказал синьор, – нетерпеливо перебила ее Эмили. – Лучше объясни, что тебя встревожило сейчас.

– Да, мадемуазель, Людовико говорит то же самое: «Неважно, что тебе сказал синьор». Поэтому я и поведала ему, что думаю о синьоре. Что он так странно изменился. Стал высокомерным, властным, грубым с госпожой. А если кого-то встретит, то смотрит не иначе, как нахмурившись. «Тем лучше, – ответил мне Людовико, – тем лучше». Сказать по правде, мадемуазель, эти слова мне совсем не понравились, но я не замолчала. «К тому же, – сказала я, – он постоянно хмурится и о чем-то думает, не слушает, что ему говорят, а по ночам что-то обсуждает с другими синьорами!» – «Но ведь ты не знаешь, о чем они говорят», – возразил Людовико. «Нет, – ответила я, – но могу догадаться: о молодой госпоже». Тут Людовико громко рассмеялся, а я рассердилась, потому что не люблю, когда над вами или надо мной смеются. Хотела уйти, но он остановил. «Не обижайся, Аннет, но я не могу не смеяться». И захохотал снова. «Неужели ты думаешь, что синьоры, сидя ночами, рассуждают о твоей молодой госпоже? Нет-нет, наверняка есть что-то еще. Ремонт замка и обустройство стены вряд ли затеяно ради нее». – «Но ведь синьор не собирается воевать?» – спросила я. «Воевать! – воскликнул Людовико. – С горами и лесом? Не вижу, с кем еще здесь можно воевать!» – «Но тогда к чему приготовления? – спросила я. – Вряд ли кто-нибудь нападет на замок». – «К тому же каждый день приезжают какие-то странные люди, – продолжил Людовико, не ответив на мой вопрос. – Синьор со всеми встречается, и все остаются в замке! Но святой Марко! Некоторые выглядят самыми кровавыми головорезами, каких только доводилось видеть!» Я спросила Людовико, возможно ли, чтобы они захватили замок синьора, и он ответил, что вряд ли, но наверняка не знает. «А вчера, – сказал он (только никому не передавайте, мадемуазель), – вчера прибыл еще один отряд и поставил лошадей в конюшне замка, где они, видимо, останутся надолго, потому что синьор приказал обеспечить их лучшим фуражом. А люди разместились в хижинах неподалеку». Поэтому, мадемуазель, я и решила все вам рассказать. Никогда в жизни не слышала ничего более странного. Зачем эти люди приехали, если не убить нас? И синьор это знает, иначе не держался бы с ними так вежливо, и не ремонтировал бы замок, и не совещался с другими синьорами, и не ходил таким задумчивым.

– Это все, что ты хотела поведать, Аннет? – уточнила Эмили. – Больше тебя ничто не встревожило?

– Больше ничего, мадемуазель, – ответила Аннет. – А разве этого не достаточно?

– Вполне достаточно, чтобы вывести меня из терпения, но маловато, чтобы понять, почему нас всех собираются убить, хотя, признаю, пищи для размышлений хватает.

Она умолчала о своих предчувствиях, так как не хотела поощрять и без того необузданные страхи горничной, но происходившие в замке события не могли не удивлять и не тревожить.

Аннет удалилась в поисках новых впечатлений.

Вечером Эмили провела несколько грустных часов в обществе мадам Монтони, а когда вернулась к себе и собралась лечь спать, раздался громкий, странный стук в дверь, а затем упало что-то очень тяжелое. Эмили спросила, кто там, – но ответа не получила и спросила еще раз. Ничего, кроме пугающего молчания, она не услышала, а поскольку в этот момент рассуждать не было возможности, в голову пришло, что один из прибывших в замок головорезов обнаружил ее комнату и пришел с намерением ограбить или даже убить. Ужас мгновенно превратил догадку в уверенность, а вспомнив о своей удаленности от остальных обитателей замка, Эмили едва не лишилась чувств. Она взглянула на дверь, ведущую на потайную лестницу, и в страхе прислушалась, не повторится ли стук. Внезапно ей показалось, что стучали именно с лестницы: значит, спасаться следовало иным путем. Эмили подошла к входной двери и услышала тихое дыхание: с другой стороны явно кто-то был. Защиты замка показалось мало, и Эмили поискала, чем бы укрепить дверь, но ничего подходящего не нашла.

Наконец, устав от тревоги, она собралась позвать на помощь из окна, но, направляясь к нему, внезапно услышала шаги на потайной лестнице. Ожидая, что эта дверь сейчас откроется, Эмили совсем забыла о другой опасности и бросилась к выходу, но, открыв дверь, споткнулась о лежавшего на полу человека. Эмили вскрикнула и попыталась осторожно обойти препятствие, но ноги ее не слушались. Прислонившись к стене, она опустила глаза и увидела лежавшую без чувств Аннет. Страх мгновенно сменился удивлением, и, забыв о собственной слабости, Эмили бросилась на помощь бедной девушке.

Как только горничная пришла в себя, госпожа ее подняла и помогла войти в комнату, однако Аннет по-прежнему не могла говорить и смотрела так, словно следила за кем-то невидимым. Не задавая вопросов, Эмили попыталась ее успокоить, но горничная никогда не могла подолгу молчать; вот и сейчас принялась сбивчиво, но во всех подробностях объяснять причину внезапного обморока, с непоколебимой уверенностью утверждая, что, проходя по коридору, увидела призрак.

– Мне доводилось и прежде слышать о той комнате странные истории, мадемуазель. Только я их вам не передавала, чтобы не пугать. Слуги не раз говорили, что там живет привидение, поэтому ее и заперли… точнее, заперли целую анфиладу комнат. Проходя мимо, я всякий раз содрогалась, а иногда слышала доносившиеся оттуда странные звуки, но сегодня шла по коридору, не думая ни о чем таком, как внезапно сзади появился яркий свет. Оглянувшись, так же ясно, как вас, я увидела высокую фигуру: она скользнула в запертую комнату, ключ от которой есть только у синьора Монтони, и дверь тотчас захлопнулась.

– Значит, наверняка это был сам господин, – заключила Эмили.

– Нет, мадемуазель. Он в это время ссорился с госпожой в ее покоях.

– Аннет, ты то и дело приносишь удивительные известия, – покачала головой Эмили. – Сегодня утром пугала убийствами, а сейчас заявляешь, что видела призрак!

– Хорошо, мадемуазель, я больше ничего не скажу. Только если бы я не испугалась так сильно, то не упала бы в обморок под вашей дверью. Я побежала, чтобы поскорее спрятаться в комнате, но, что хуже всего, не могла произнести ни звука. Тогда я подумала, что со мной что-то не так, и тотчас потеряла сознание.

– Это та самая комната, где висит портрет, скрытый под черным покрывалом? – уточнила Эмили.

– Нет, мадемуазель, ближе отсюда. Как же мне теперь вернуться? Я ни за что на свете не выйду в коридор!

Испуганной Эмили вовсе не хотелось проводить ночь в одиночестве, и она предложила служанке переночевать у нее.

– Нет-нет, мадемуазель, что вы! Даже за тысячу цехинов я не соглашусь здесь остаться.

Встревоженная и разочарованная, молодая госпожа сначала высмеяла страхи Аннет, а потом попыталась их развеять, но ничто не помогло, и служанка продолжала настаивать, что видела в коридоре вовсе не живого человека. Прошло немало времени, прежде чем Эмили подумала о шагах, доносившихся с потайной лестницы, и еще настойчивее стала уговаривать Аннет провести ночь в ее комнате. В конце концов горничная согласилась.

Рано утром, проходя через холл на террасу, Эмили услышала во дворе шум и топот лошадиных копыт. Необычная суета разожгла любопытство, и она направилась к окну, откуда увидела отряд вооруженных всадников, одетых в одинаковые черно-красные мундиры или длинные, ниспадавшие до стремян черные плащи. Когда у одного из всадников плащ распахнулся, Эмили заметила у него за поясом несколько кинжалов разного размера. Кроме того, многие из них были вооружены пиками и копьями. Головы их прикрывали маленькие итальянские шапки, украшенные черными перьями. То ли головные уборы придавали лицам грозное выражение, то ли эти лица от природы выглядели зловеще, но Эмили подумала, что никогда прежде не встречала таких пугающих, диких людей. Ей вдруг показалось, что это бандиты, и в сознании мелькнула смутная мысль: что, если Монтони возглавляет отряд, а замок служит местом сбора? Более убедительного объяснения не нашлось.

Вскоре из замка вышли Кавиньи, Верецци и Бертолини. Все трое были вооружены и одеты так же, как остальные, только их шапки украшали черные и красные перья. Когда они сели верхом, Эмили обратила внимание на радостное выражение лица Верецци. Кавиньи тоже выглядел веселым, но не без тени задумчивости. Он прекрасно держался в седле, и, наблюдая за его атлетическим телосложением, Эмили подумала, что достоинством и совершенством фигуры он напоминает Валанкура, только без свойственных любимому благородных, исполненных мысли и чувства черт.

Эмили очень надеялась, хотя и не знала почему, что отряд возглавит Монтони. И действительно вскоре синьор появился в дверях, но без мундира и оружия. Внимательно осмотрев всадников и поговорив с некоторыми из них, он пожелал им счастливого пути. Отряд под командованием Верецци проехал по двору и покинул пределы замка, а Монтони дошел до ворот и, остановившись, долго смотрел ему вслед. Наконец-то почувствовав себя в безопасности, Эмили отправилась на террасу, откуда вскоре увидела, как цепочка всадников, то исчезая, то снова появляясь, движется среди гор на запад. Она следила за процессией до тех пор, пока расстояние не размыло их фигуры, превратив в сплошную ленту.

Рабочих на укреплениях не было. Видимо, ремонт закончился. В задумчивости прохаживаясь по террасе, внезапно Эмили услышала звук шагов и, посмотрев вниз, увидела пробиравшихся вдоль стены людей. На рабочих они не походили, а скорее напоминали тех, кто только что уехал.

Эмили предположила, что мадам Монтони, должно быть, уже встала, а потому направилась в ее покои и рассказала о том, что увидела, но тетушка не захотела объяснить, что происходит, а может, не знала. Видимо, синьор в этом вопросе проявлял наибольшую скрытность, и все же для Эмили такая таинственность послужила лишним доказательством если не злодейства, то опасности его замысла.

Вскоре явилась Аннет – как всегда, встревоженная, – а на расспросы госпожи о том, что говорят слуги, воскликнула:

– Ах, мадам! Никто ничего не понимает, кроме старого Карло. Уж он-то знает все на свете, но молчит так же упорно, как его господин. Одни говорят, что синьор намерен испугать врага. Но где враг? Другие утверждают, что он собирается захватить чей-то замок. Разве ему мало места в своем замке, чтобы отнимать чужие? Наверняка было бы лучше, если бы здесь находилось больше народу.

– Боюсь, скоро твое желание исполнится, – вздохнула мадам Монтони.

– Нет, мадам, я говорю не об этих злодеях, а о таких галантных, любезных, веселых парнях, как Людовико: он всегда рассказывает забавные анекдоты и смешит. Буквально вчера он поведал такую замечательную историю, что я до сих пор не могу успокоиться. Вот послушайте…

– Пожалуй, обойдемся без подробностей, – перебила ее госпожа.

– Ах, – продолжила Аннет, – Людовико видит гораздо дальше других! Вот и сейчас, ничего не зная, он сумел разгадать замысел господина.

– Каким образом? – удивилась мадам Монтони.

– Людовико говорит… но нет, он велел молчать, и я не нарушу данного слова.

– И о чем же он велел молчать? – сурово уточнила госпожа. – Я настаиваю на немедленном ответе: какое обещание он с тебя взял?

– Ах, мадам! – воскликнула Аннет. – Не скажу ни за что на свете!

– Немедленно отвечай! – приказала хозяйка.

– Дорогая мадам! Я не нарушу данного слова даже за сотню цехинов! Вы не заставите меня отступить от клятвы!

– Я не стану ждать ни минуты, – пообещала мадам Монтони, но поскольку Аннет молчала, хозяйка пригрозила: – Я немедленно доложу синьору, а уж он-то заставит раскрыть все секреты.

– Ради всего святого, мадам, только ничего не говорите синьору, и тогда вы услышите все, – сдалась Аннет.

Мадам Монтони пообещала молчать.

– Видите ли, мадам, Людовико утверждает, что синьор… конечно, он только так думает, а каждый волен думать что хочет… так вот, он думает, что синьор…

– Да говори же ты наконец! – не выдержала госпожа.

– Что синьор намерен заняться грабежом и стать предводителем разбойников.

– Ты в своем уме, Аннет? – изумленно воскликнула мадам Монтони. – Или просто дурачишь меня? Немедленно в точности повтори слова Людовико, без всяких уловок.

– Нет, мадам! Я и так наговорила лишнего! – горячо возразила служанка.

Госпожа настаивала, горничная отказывалась, и так продолжалось до тех пор, пока в комнату не вошел сам Монтони и не выгнал Аннет. Она удалилась в страхе за последствия своего поведения. Эмили тоже хотела уйти, но тетушка попросила ее остаться. Монтони не возражал, поскольку племянница уже не раз становилась свидетельницей их ссор.

– Я хочу немедленно узнать, что происходит, – заявила супруга. – Что делают здесь вооруженные люди, о которых мне докладывают?

Монтони бросил на нее презрительный взгляд, а Эмили что-то шепнула тетушке.

– Неважно! – отмахнулась та. – Я все равно это узнаю, как и то, с какой целью укрепляется замок.

– Все, довольно! – перебил ее Монтони. – Я пришел по другому поводу. Хватит со мной играть. Мне немедленно нужны поместья, иначе я найду способ…

– Поместья никогда не станут вашими, – твердо возразила мадам Монтони, – и никогда не послужат средством исполнения злодейских планов! Но в чем они заключаются? Вы ожидаете нападения на замок? Я здесь заложница и могу погибнуть в осаде?

– Такое может случиться, если вы не выполните мое требование, – ответил Монтони, – поскольку не сумеете отсюда выйти.

Мадам разразилась бурными рыданиями, но внезапно умолкла, поняв, что угрозы мужа – своеобразный способ добиться ее согласия. Она намекнула ему на свои подозрения, а в следующий миг заявила, что намерения его вовсе не благородны и что он всего лишь предводитель бандитов и собирается напасть на Венецию, чтобы разорить и разграбить город и окружающие земли.

Монтони смерил жену твердым суровым взглядом, и та поняла, что вышла за рамки дозволенного. Эмили трепетала от ужаса.

– Сегодня же вечером вы будете заключены в восточную башню. Может, тогда вы поймете, как опасно оскорблять человека, который обладает неограниченной властью.

Эмили упала к ногам господина и принялась умолять простить тетушку. Та дрожала от страха и негодования, то расточая проклятия, то присоединяясь к мольбам. Однако Монтони грубым ругательством прервал полную драматизма сцену и резко отстранился от Эмили, оставив в ее руках свой плащ, отчего бедняжка упала, больно ударившись лбом. Синьор, даже не попытавшись ее поднять, вышел из комнаты. Эмили не обратила внимания на боль: ее внимание привлек громкий стон тетушки. Мадам неподвижно сидела в кресле в странном состоянии, но не утратив чувств. Эмили поспешила ей на помощь и увидела, что глаза у нее закатились, а черты лица искажены конвульсиями.

Заговорив, но не получив ответа, она налила воды и, поддерживая голову тетушки, поднесла чашку к ее губам, но судороги становились все сильнее и пришлось позвать на помощь. Выйдя в холл в поисках Аннет, Эмили встретила Монтони, рассказала о случившемся и попросила успокоить супругу, но синьор лишь равнодушно отвернулся и молча отправился на террасу. Наконец Эмили нашла Карло и Аннет. Оба поспешили в покои госпожи и обнаружили ее лежащей на полу и содрогающейся в конвульсиях. С трудом подняв несчастную, вдвоем они отнесли ее в спальню и уложили на кровать. Аннет рыдала, а старый слуга крепко сжимал дергающиеся руки госпожи и с жалостью наблюдал за ее страданиями. Наконец он обернулся к Эмили и в страхе отшатнулся:

– Боже милостивый, синьора! Что с вами случилось?

Эмили спокойно встретила его вопросительный взгляд, в то время как Аннет громко вскрикнула: лицо молодой госпожи было залито кровью, которая медленно текла из ссадины на лбу. Сама же Эмили настолько прониклась чужой болью, что совсем не чувствовала и не замечала глубокой раны. Только сейчас она прижала ко лбу платок и, не обращая внимания на слабость, не сводила глаз с мадам Монтони. Конвульсии постепенно стихли, а потом прекратились окончательно, оставив больную в состоянии ступора.

– Тетушке необходим покой, – заключила Эмили. – Покинь нас, добрый Карло. Когда потребуется помощь, я за тобой пошлю. И если появится возможность, замолви за мадам словечко перед господином.

– Увы! – вздохнул Карло. – Я слишком многое видел! Синьор меня не послушает. Но вы, дорогая молодая синьора, позаботьтесь о себе. Рана на лбу серьезная.

– Спасибо за заботу, милый друг, – с улыбкой поблагодарила Эмили. – На самом деле рана пустяковая: просто неудачно упала и ударилась.

Карло покачал головой и вышел.

– Госпожа передала синьору слова Людовико? – шепотом спросила Аннет, и хотя Эмили ее успокоила, отрицательно покачав головой, добавила: – Я так и знала, что эти ссоры до добра не доведут. Наверное, синьор бил госпожу.

– Нет-нет, ты ошибаешься, ничего необычного не произошло.

– Необычное происходит здесь так часто, мадемуазель, что перестаешь замечать. Сегодня утром в замок прибыл еще один отряд злодеев.

– Тихо, Аннет, ты потревожишь тетушку. Обсудим это потом.

Эмили взяла больную за руку и произнесла несколько добрых слов. Та тихо вздохнула и посмотрела на племянницу, но прошло немало времени, прежде чем узнала, кто перед ней. Первым делом мадам спросила о Монтони, но Эмили напомнила ей, что в первую очередь необходимо сохранять спокойствие, и добавила, что, если тетушка захочет что-то передать господину, лично исполнит ее просьбу.

– Нет, – прошептала больная. – Нет, ничего. Он настаивает на том, что я должна покинуть свою комнату?

Эмили ответила, что он об этом больше ничего не говорил, и попыталась перевести разговор на другую тему, но тетушка плохо ее слушала, зациклившись на своем.

Эмили принесла еду и, оставив мадам на попечение Аннет, отправилась на поиски господина. Обнаружила она его в дальней части террасы за беседой с теми людьми, о которых упомянула горничная. Окружив его, они уважительно слушали, а Монтони что-то им объяснял и показывал на стены, не замечая Эмили. Она остановилась в стороне, ожидая, когда синьор освободится, и вдруг ее внимание привлек один из мужчин особенно пугающей внешности. Он стоял, опершись на копье, смотрел на Монтони поверх плеча товарища и сосредоточенно слушал. Этот человек явно принадлежал к низшему сословию и все же держался так, как будто, в отличие от товарищей, не принимал превосходства Монтони и обладал такой волей, которую не могла подавить даже решительная манера синьора.

– Значит, на закате заступайте в караул, – донеслись до Эмили слова Монтони.

– На закате, синьор, – подтвердили вооруженные мужчины и стали расходиться.

Синьор попытался избежать встречи с Эмили, но она подошла к нему и, набравшись мужества, заговорила о тетушке. Поведав ему о случившемся, она особенно подчеркнула, как опасно в ее нынешнем состоянии пребывание в холодной башне.

– Мадам страдает от собственной глупости, а потому не заслуживает жалости, – возразил Монтони. – Она знает, как можно избежать наказания, и если попадет в башню, то только по собственной вине. Пусть проявит покорность, подпишет бумаги, о которых вы слышали, и этим все закончится.

Эмили стала умолять о пощаде, но синьор сердито ее перебил и отчитал за вмешательство не в свое дело. Правда, в конце концов, все-таки смягчился и пообещал, что этой ночью не заключит мадам Монтони в восточную башню, а предоставит ей выбор: или отказаться от поместий, или подвергнуться такому наказанию, которого она даже не ожидает.

Эмили поспешила сообщить тетушке о кратком помиловании и о том, что ее ожидает в случае неповиновения. Мадам Монтони ничего не ответила, хотя и задумалась, а Эмили решила отвлечь ее разговорами на другие темы. Эти усилия пусть и не увенчались успехом, а только вызвали раздражение, решимость тетушки несколько ослабла, и Эмили осмелилась предложить, чтобы та подчинилась требованию супруга.

– Вы сами не знаете, что советуете, – проворчала мадам. – Неужели не понимаете, что если удастся отстоять поместья, то после моей смерти они перейдут к вам?

– Я не знала, мадам, – проговорила Эмили, – но эта новость не помешает мне настаивать, чтобы вы вели себя так, как того требует не только ваш покой, но и безопасность. Умоляю не задумываться и ни минуты не сомневаться в принятии решения.

– Вы говорите искренне?

– Неужели вы можете сомневаться, тетушка?

Мадам выглядела потрясенной.

– Вы достойны этих поместий, и я хотела бы сохранить их. Вы проявляете добродетели, каких я не ожидала от вас.

– Чем я заслужила этот упрек? – обиженно спросила Эмили.

– Я вовсе не собиралась вас упрекать, – возразила тетушка. – Напротив, хотела похвалить за бескорыстие.

– Увы, какое же это бескорыстие, если отсутствует искушение от него отказаться.

– Но месье Валанкур… – начала мадам Монтони.

– О, мадам! – перебила ее Эмили, предчувствуя продолжение. – Не заставляйте обращаться к такой болезненной теме!

Она тут же перевела беседу в иное русло и больше к этому вопросу не возвращалась.

Когда Эмили отправилась в свою комнату, в замке уже стояла тишина: казалось, все обитатели, кроме нее, легли спать. Проходя по темным пустынным галереям, она чувствовала себя страшно одинокой и испытывала смутный страх, как бы с ней не случилось чего-то подобного тому, что произошло с Аннет. Призрак, будь то воображаемый или настоящий, не помилует и без того измученную душу. Эмили точно не знала, где находится та комната, о которой говорила Аннет, но подозревала, что таинственные покои скрываются за одной из тех дверей, мимо которых ей придется пройти. С опаской вглядываясь во мрак, она осторожно шла вперед, пока не раздался тихий звук. Эмили остановилась и прислушалась: в этот момент страх до такой степени сковал ее, что не хватило сил сдвинуться с места. Немного успокаивало лишь то, что звук напоминал человеческий голос. В следующий миг одна из дверей открылась, и появился Монтони, но, завидев Эмили, тут же попятился, скрылся в комнате и захлопнул дверь. Впрочем, Эмили успела увидеть человека, сидевшего у камина в позе глубокой меланхолии. Ужас мгновенно испарился, сменившись изумлением, изрядно усиленным таинственным поведением синьора и присутствием незнакомца, которого тот навещал в полночь в покоях, долгое время стоявших взаперти и служивших источником зловещих слухов.

Пока Эмили медлила в растерянности, страстно желая проследить за действиями Монтони, но и опасаясь вызвать его раздражение, дверь снова осторожно приоткрылась и так же быстро, как в первый раз, захлопнулась. Эмили неслышно прошла в свою комнату, находившуюся через одну от этой, поставила лампу и вернулась в темный коридор, чтобы убедиться, действительно ли это Монтони и что здесь делает.

Прошло несколько минут, дверь снова отворилась, и появился все тот же человек. Теперь у Эмили не оставалось сомнений в том, что это синьор. Он настороженно осмотрелся, но не заметил ничего подозрительного и, тихо закрыв дверь, ушел. Эмили услышала, как в комнате задвинули засов, и, гадая, что все это может означать, ушла к себе.

Часы на башне пробили полночь. Закрывая окно, Эмили услышала на террасе шаги и разглядела во мраке несколько человек: они прошли прямо под окном. Раздался звон оружия, а затем был произнесен пароль. Вспомнив распоряжение Монтони, Эмили поняла, что эти люди впервые заступили на охрану замка, и, дождавшись, когда все стихнет, легла спать.

Глава 23

Неужто песня смерти

Манящим бормотаньем

Не успокоит раненую душу?

Неужто ни одна слеза

Не оросит могилу?

Сэйер Э.

Рано утром Эмили явилась в покои мадам Монтони и узнала, что тетушка провела ночь благополучно, а чувствует себя намного лучше. Настроение ее также заметно изменилось: тетушка была вновь полна решимости противостоять требованиям супруга, хотя и боялась последствий сопротивления, а Эмили намеренно поддерживала в ней этот страх.

Как уже поняли читатели, мадам Монтони была натурой противоречивой, а потому, сталкиваясь с неприятными обстоятельствами, не пыталась вникнуть в суть проблемы, а искала аргументы, способные доказать ее ошибочность. Это свойство до такой степени вошло у нее в привычку, что стало естественной чертой ее характера. Поэтому убеждения и уговоры племянницы не столько встревожили и заставили задуматься, сколько распалили гордость. Мадам по-прежнему искала способ избежать повиновения. Вообразив, что если бы ей удалось покинуть замок, то можно было бы освободиться от власти мужа, получить развод и спокойно жить на доходы от оставшихся поместий, мадам Монтони поделилась этим планом с племянницей, но Эмили усомнилась в реальности его осуществления, хотя и в полной мере понимала желание тетушки. Она живо представила, как сложно будет выбраться за охраняемые ворота, а тем более доверить тайну слуге, который случайно или осознанно мог ее выдать. Больше того, в случае провала месть Монтони стала бы беспредельной. Хоть Эмили всей душой желала обрести свободу и вернуться во Францию, сейчас она заботилась исключительно о безопасности мадам Монтони, а потому убеждала ее отказаться от рискованного плана.

В сознании тетушки по-прежнему продолжалась борьба противоположных идей и не отступала мысль о бегстве. Пока она сидела, погрузившись в размышления, в комнату вошел Монтони и, не заметив настроения жены, напомнил, что упрямство до добра не доведет. До наступления вечера она должна выбрать: или покориться его требованиям, или оказаться заключенной в восточную башню. Также синьор объявил, что сегодня у него обедает общество достойных кавалеров и супруга должна восседать во главе стола; Эмили также обязана присутствовать. Сначала мадам хотела отказаться, но потом сообразила, что во время приема гостей она будет пользоваться свободой, пусть и ограниченной, а это может способствовать осуществлению задуманного, и в конце концов согласилась. После этого Монтони ушел. Его требование вызвало в душе Эмили отчаянный протест, а мысль, что на нее будут смотреть чужие, пугающего вида люди, внушила ужас. В очередной раз вспомнилось мрачное пророчество графа Морано.

Переодеваясь к обеду, Эмили выбрала самое скромное платье, чтобы привлечь как можно меньше внимания, но уловка провалилась: по дороге в комнату тетушки она встретила синьора. Тот строго осмотрел наряд, назвал его ханжеским и потребовал надеть платье, приготовленное к свадьбе с графом, которое, как выяснилось, мадам Монтони привезла сюда из Венеции. Оно было сшито не в венецианском, а в неаполитанском стиле, и наилучшим образом подчеркивало достоинства фигуры Эмили; длинные каштановые локоны, обвитые нитками жемчуга, свободно спадали на плечи. Изысканный наряд демонстрировал вкус значительно более тонкий, чем тот, которым обладала мадам Монтони, и естественная красота Эмили выглядела в нем особенно пленительной. Оставалось надеяться, что приказание Монтони вызвано не далеко идущими планами, а лишь хвастливым желанием представить семью в выгодном свете. Спускаясь по широкой лестнице, она заметно покраснела от смущения, отчего стала еще привлекательнее. Скромность заставила ее покинуть комнату в последний момент, и когда она появилась в зале, хозяин и гости уже сидели за столом. Эмили направилась было к тетушке, но стоило Монтони махнуть рукой, как два кавалера встали и усадили ее между собой.

Старший из них был высокий, с четко выраженными итальянскими чертами, орлиным носом и темными пронзительными глазами, в состоянии волнения метавшими молнии и даже в покое выдававшими страстность натуры. Длинное узкое лицо его было нездорового желтоватого цвета.

Второй кавалер, примерно сорока лет, обладал чертами иного склада, хотя тоже определенно итальянскими. Небольшие, глубоко посаженные темно-серые глаза смотрели внимательно и задумчиво, а загорелое лицо отличалось выступающими скулами и широким подбородком.

Кроме этих двоих за столом сидели еще восемь гостей, все в военной форме, с лицами, выражавшими либо откровенную ярость, либо хитрость, либо необузданную страсть. Незаметно осматривая присутствующих, Эмили вспомнила вчерашнее утро и снова ощутила себя словно в окружении бандитов, а сравнение ее нынешнего положения с безмятежной жизнью в родном доме вызвало глубокую печаль. Архитектура замка лишь подчеркивала мрачную ситуацию: пир проходил в огромном темном старинном зале, освещенном лишь одним готическим окном и широкой раздвижной дверью, из которой открывался вид на западный бастион и дальше, на дикие вершины Апеннин.

Средняя часть зала венчалась высоким сводчатым потолком, укрепленным стропилами и с трех сторон поддерживаемым мраморными колоннами, за которыми, на сколько хватал глаз, тонула в полутьме длинная галерея. Даже самые легкие шаги слуг отдавались таинственным эхом, а неясно различимые фигуры возбуждали воображение. Эмили смотрела на Монтони, на его гостей, на окружающее пространство и, вспоминая родную провинцию, милый дом, простоту и доброту утраченных друзей, снова погружалась в глубокую печаль.

Отвлекшись от размышлений, Эмили заметила, что синьор Монтони обращался с гостями в несвойственной даже ему высокомерной манере. Да и в поведении гостей сквозило нечто хоть и не раболепное, но показывающее, что они принимают его превосходство.

Разговор касался главным образом войны и политики. Все энергично рассуждали о положении Венеции, о грозящих городу опасностях, о личности правящего дожа и характерах сенаторов. Затем речь зашла о Риме. Закончив трапезу, все присутствующие встали, каждый наполнил бокал, и Монтони провозгласил тост: «За успех!» – но едва поднес бокал к губам, вино неожиданно забурлило, вспенилось, и бокал разлетелся на мелкие осколки.

Синьор постоянно пользовался посудой из особого венецианского стекла, обладавшего удивительным свойством лопаться от ядовитых напитков, а потому сразу заподозрил, что кто-то из гостей только что попытался его отравить. Приказав немедленно запереть все ворота, он выхватил меч и, глядя на стоявших в молчаливом изумлении гостей, воскликнул:

– Среди нас предатель! Пусть же те, кто невиновен, помогут найти преступника.

В глазах мужчин вспыхнуло негодование, и каждый выхватил из ножен меч. Испуганная мадам Монтони поспешила было прочь из зала, но муж приказал ей остаться. Правда, дальнейшие его слова утонули в гуле голосов. По приказанию господина также явились слуги, и каждый заявил, что ничего не знает. Их заявления, конечно, не вызывали доверия. Ведь ясно же, что раз было отравлено только вино господина, имел место злой умысел, практическое осуществление которого целиком зависело от слуги, отвечавшего за вино.

Этого слугу вместе с другим, чье лицо выражало то ли сознание вины, то ли страх наказания, Монтони приказал немедленно заковать в цепи и посадить в тщательно укрепленное помещение, прежде служившее темницей. Точно так же он поступил бы со всеми гостями, если бы не побоялся последствий неоправданно жестокой расправы. Пришлось ограничиться заявлением, что ни один человек не выйдет за ворота замка до тех пор, пока чрезвычайное событие не получит объяснения. Затем господин строго приказал супруге удалиться в свои покои и потребовал, чтобы Эмили ее проводила.

Примерно через полчаса Монтони и сам явился в уборную. С грозным лицом и дрожащими губами он заявил тетушке:

– Напрасно вы пытаетесь отрицать свою вину. У меня есть доказательство вашей вины. Единственный путь к помилованию – полное и откровенное признание. Бесполезно прикрываться ложью или упрямым молчанием. Ваш сообщник уже все выложил.

Эмили пребывала в изумлении, не в силах поверить, что тетушка виновна в столь страшном преступлении. Тем временем волнение не позволяло мадам Монтони ответить внятно; лицо то смертельно бледнело, то неестественно краснело. Она дрожала, но было непонятно отчего: то ли от страха, то ли от негодования.

– Можете не тратить слов понапрасну, – заявил Монтони, видя, что супруга пытается заговорить. – Признание вины написано у вас на лице. Вы немедленно отправитесь в восточную башню.

– Это обвинение преследует лишь одну цель – оправдать вашу жестокость, – с трудом произнесла мадам Монтони. – Я не собираюсь доказывать свою невиновность. Вы и сами не верите в мою причастность к преступлению.

– Синьор! – торжественно обратилась к Монтони Эмили. – Я готова поклясться жизнью, что это ужасное обвинение ложно. Да, синьор, сейчас не время скромничать, – добавила она, заметив жестокое выражение на лице господина. – Я не побоюсь заверить вас, что вы обмануты, жестоко обмануты наветом человека, стремящегося погубить мою тетушку. Не может быть, чтобы вы сами придумали столь ужасное обвинение.

С трудом шевеля непослушными губами, Монтони перебил ее:

– Если вы дорожите своей свободой, то немедленно умолкните. А если будете настаивать, я знаю, как истолковать ваши упреки.

Эмили спокойно возвела глаза к небесам.

– Значит, надежды нет.

– Молчите! – приказал Монтони. – Иначе увидите, что вас ждет.

Он повернулся к жене, которая успела прийти в себя и теперь яростно возражала против невероятного подозрения, но вместе с ее негодованием возрастал и гнев синьора. Боясь последствий, Эмили упала к его ногам, обняла колени и устремила на него взгляд, способный умилостивить сердце самого дьявола. Но то ли сердце Монтони закалилось в уверенности вины мадам Монтони, то ли подозрение разожгло жажду мести, он не обратил внимания ни на страдания жены, ни на мольбы Эмили, которую даже не попытался поднять, а принялся расточать страшные угрозы, пока кто-то не позвал его. Закрыв за собой дверь, он запер ее на ключ, а ключ положил в карман. Так и мадам Монтони, и Эмили оказались узницами, причем не оставалось сомнений, что намерения господина ужасны. Попытки Эмили объяснить его поведение оказались столь же бесполезными, как и стремление успокоить тетушку, в чьей невиновности она не сомневалась. Наконец она поняла, что несправедливые подозрения Монтони были вызваны не чем иным, как оправданием собственной жестокости, а внезапная ярость поведения по отношению к ним обеим служила подтверждением импульсивности его характера и неразборчивости в средствах для достижения своих целей.

Спустя некоторое время мадам Монтони вернулась к идее побега из замка и поделилась мыслями с Эмили, которая была готова к любой опасности, хотя и не желала вселять в тетушку призрачную надежду. Она слишком хорошо знала, как надежно укреплен замок и как бдительно охраняется, и дрожала при мысли, что придется доверить свою жизнь прихоти слуги, без чьей помощи обойтись никак не удастся. Старый Карло, конечно, мог проявить сочувствие, но он всецело находился во власти господина. Аннет мало что могла сделать, а Людовико Эмили знала только с ее слов. Но сейчас все эти соображения не имели смысла, поскольку и сама мадам Монтони, и ее племянница оказались отрезанными даже от этих людей.

Тем временем в зале по-прежнему царило смятение. Прислушиваясь к долетавшему по галерее шуму, Эмили вообразила, что слышит звон мечей, а задумавшись о природе устроенной Монтони провокации, решила, что только оружием можно было разрешить конфликт. Мадам Монтони уже исчерпала запас негодования, а Эмили больше не находила слов утешения, потому обе молчали, погрузившись в неестественное спокойствие. Такое спокойствие царит на оставленных землетрясением развалинах.

Сознание Эмили пребывало в ужасе. Обстоятельства последнего часа вспоминались смутно и беспорядочно, а мысли летели стремительно. Из этого состояния ее вывел тихий стук в дверь. На вопрос, кто там, послышался шепот Аннет:

– Дорогая мадам, впустите. Мне многое надо вам сказать.

– Дверь заперта, – ответила госпожа.

– Да, мадам, но отоприте, пожалуйста.

– Ключ унес синьор, – пояснила мадам Монтони.

– Ах, пресвятая дева! Что с нами будет? – воскликнула Аннет.

– А где Людовико?

– Внизу, в зале, сражается со всеми.

– Сражается! Кто сражается? – изумилась мадам Монтони.

– Синьор, и другие синьоры тоже, и еще многие.

– Кого-то ранили? – дрожащим голосом уточнила Эмили.

– Ранили! Да, мадемуазель, кровь течет, мечи звенят, и… О господи! Впустите, ради бога! Они идут сюда и сейчас меня убьют!

– Беги! – крикнула Эмили. – Спасайся! Мы не можем открыть дверь!

Аннет повторила, что они идут, и в тот же миг убежала.

– Успокойтесь, мадам, – обратилась Эмили к тетушке. – Умоляю, успокойтесь. Я не боюсь, нисколько не боюсь, так что и вы не тревожьтесь.

– Ты едва держишься на ногах, – ответила госпожа. – Милостивый боже! Что же с нами будет?

– Что, если они идут нас освободить? Вдруг синьор… побежден?

Мысль о смерти Монтони потрясла, а воображаемая картина его гибели едва не лишила чувств.

– Идут! – воскликнула мадам Монтони. – Я уже слышу шаги. Они рядом!

Эмили обратила затуманенный взгляд к двери, но ужас лишил ее дара речи. В замке повернулся ключ. Дверь открылась, появился Монтони в сопровождении трех зловещего вида приспешников и распорядился, указав на жену:

– Исполните приказ!

Тетушка закричала, но была вынуждена без сопротивления покинуть комнату, а Эмили без чувств упала на диван, рядом с которым стояла. Придя в себя, она увидела, что находится в комнате одна. С трудом вспомнив, что произошло с мадам Монтони, она пришла в ужас и, окинув комнату безумным взглядом, встала и подошла к двери в слабой надежде, что та не заперта. Надежда оправдалась; Эмили робко вышла в коридор и остановилась, не зная, что делать. Первым ее желанием было попытаться разузнать о судьбе тетушки, и она направилась в малый зал, где обычно находилась Аннет вместе с другими слугами в ожидании распоряжений.

Издалека доносился шум схватки, люди, что попадались по пути, поражали и пугали. В эту минуту мадемуазель Сен-Обер выглядела ангелом, окруженным злыми силами. Наконец она добралась до малого зала – сейчас пустынного и тихого – и присела отдышаться. Царившее здесь безлюдье казалось таким же страшным, как недавнее безумие, но появилось время, чтобы задуматься о спасении. Стало ясно, что искать мадам Монтони в огромном замке бесполезно, тем более что все переходы и коридоры оказались во власти вооруженных людей. Оставаться в зале тоже было опасно: рано или поздно они сбегутся и сюда. Ей очень хотелось вернуться к себе, но путь в комнату казался опасным и непреодолимым.

Так Эмили и сидела в нерешительности до тех пор, пока тишину не нарушил далекий шум. До нее дошло, что он становится все громче, приближается, уже стали отчетливо слышны голоса и шаги. Эмили встала и хотела уже уйти, но люди двигались по единственному ведущему в зал коридору, так что пришлось дожидаться их появления. Вскоре послышались стоны: четверо мужчин медленно, осторожно несли раненого. Эта картина лишила Эмили самообладания и, чтобы устоять на ногах, она прислонилась к стене. Тем временем мужчины вошли в зал, слишком сосредоточенные, чтобы обратить внимание на девушку. Она хотела незаметно исчезнуть, но силы иссякли и пришлось опять сесть на скамью. Холод и сырость сковали ее тело, взгляд затуманился. Она не понимала, где находится, не знала, что происходит, но стоны раненого пронзали сердце. Прошло несколько мгновений, прежде чем нормальное дыхание возобновилось, а чувства вернулись. Эмили не упала в обморок, хотя с трудом держалась на скамье, но не находила в себе мужества посмотреть на несчастного, вокруг которого хлопотали товарищи.

Когда силы вернулись, Эмили поднялась и вышла из зала. Так и не выяснив, где теперь коротает мучительные часы мадам Монтони, она по-прежнему отчаянно тревожилась. Торопясь вернуться к себе, она почти бежала: издалека постоянно доносился шум, и, чтобы миновать встречу с вооруженными людьми из тех частей замка, где по-прежнему продолжалось сражение, приходилось выбирать путь по неизвестным темным коридорам.

Наконец Эмили вернулась в свою комнату, заперла дверь и на миг почувствовала себя в безопасности. В этой уединенной части замка царила глубокая тишина, сюда не долетали даже отголоски борьбы. Она села возле одного из окон и посмотрела на горные вершины. Спокойствие величественной красоты проникло в душу; трудно было представить, что совсем близко продолжается жестокая резня. Казалось, все противоборствующие силы природы покинули естественные сферы и переселились в умы людей, только сейчас в них бушевала буря.

Эмили старалась успокоиться, но тревога заставляла постоянно прислушиваться и часто смотреть вниз, на террасу – впрочем, сейчас тихую и безлюдную. По мере того как ощущение грозившей ей опасности отступало, возрастала тревога за мадам Монтони: ведь ей грозило заточение в восточной башне, и скорее всего супруг исполнил жестокое намерение. Эмили решила с наступлением ночи, когда все обитатели замка уснут, попробовать туда попасть: поскольку направление было известно, сделать это казалось несложно. Конечно, помочь тетушке было невозможно, но одно лишь осознание, что ее нашли, звук знакомого голоса могли принести облегчение. Самой же Эмили любое известие о судьбе мадам Монтони казалось предпочтительнее мучительной неизвестности.

Аннет не появлялась, и Эмили начала беспокоиться: в общем хаосе могло случиться все, что угодно. Невероятно, чтобы горничная не пришла без самой уважительной причины.

Часы тянулись в одиночестве, тишине и тревожном ожидании. В полной изоляции возникло ощущение, что Монтони совершенно о ней забыл, и появилось осознание призрачной свободы. Эмили попыталась отвлечься от тревожных мыслей, но те не поддавались контролю. Она не могла ни читать, ни рисовать, а звуки лютни до такой степени противоречили чувствам, что терзали слух.

Наконец солнце скрылось за западными вершинами гор, и на бастион вышли часовые.

Сумерки окутали все вокруг. Гнетущая темнота в комнате навевала мрачные мысли, однако Эмили понимала, что идти за лампой придется почти через весь замок, а главное, через те залы, где ей пришлось пережить минуты ужаса. В нынешнем состоянии духа темнота делала тишину и одиночество нестерпимыми, лишала возможности найти путь в восточную башню и обрекала на неизвестность в отношении судьбы тетушки. И все же Эмили не решалась отправиться за лампой.

Она продолжала сидеть у окна и ловить последние вечерние лучи, а в сознании пролетали тысячи смутных образов и мыслей. Что, если разбойники обнаружат потайную лестницу и глубокой ночью проникнут сюда! Затем вспомнился неведомый обитатель соседних покоев, и ужас сменил направление. «Это не пленник, – подумала Эмили, – хотя и не покидает комнату. Уходя, Монтони не запер дверь. Незнакомец сделал это сам. Значит, он может в любой момент выйти на свободу».

Несмотря на пугающую темноту, казалось невероятным, чтобы неведомый сосед нарушил ее одиночество. И снова направление страхов изменилось: вспомнилось, как близко расположена та самая комната, где висит жуткая картина, скрытая под черным покрывалом, и возник вопрос, не существует ли тайного коридора между ней и дверью на потайную лестницу.

Стало совсем темно, и Эмили отошла от окна, села возле камина и стала смотреть на черные угли. Внезапно мелькнула и погасла искра, а спустя мгновение появилась снова. Эмили осторожно раздула огонь, а от него зажгла стоявшую в комнате лампу. Вспыхнувшую в душе радость невозможно было описать словами. Первой пришла мысль как можно надежнее укрепить дверь на потайную лестницу: для этого пришлось подтащить всю мебель, которую удалось сдвинуть с места. Это занятие показало, насколько тяжелее переносить несчастья в бездействии, чем в работе. Сидя сложа руки и раздумывая о всевозможных неприятностях, Эмили представляла тысячи угроз: реальные и воображаемые, они в равной степени ранили сознание.

Время медленно, тяжело доползло до полуночи, когда большие часы на башне отсчитали свои торжественные удары, и снова повисла тишина, нарушаемая лишь шагами заступившего на пост часового. Эмили отважилась отправиться в восточную башню и, осторожно открыв дверь, осмотрела коридор, прислушалась. Кругом стояла абсолютная тишина. Но едва переступив порог, она заметила вдали отсвет и юркнула обратно в комнату, закрыв за собой дверь. Никто не появился, а потому она решила, что Монтони пришел навестить неведомого соседа, и собралась дождаться, пока синьор уйдет.

Прошло полчаса. Эмили опять приоткрыла дверь, выглянула и, никого не заметив, побежала в узкий коридор вдоль южной стороны замка, откуда надеялась найти дорогу в восточную башню. То и дело останавливаясь, прислушиваясь к шуму ветра, со страхом вглядываясь в длинные темные переходы, она наконец-то добралась до лестницы. Но здесь начались затруднения: впереди показались два коридора, и пришлось выбирать наугад, по какому из них идти. Коридор, по которому она направилась, привел ее в широкую галерею, и Эмили быстро по ней пробежала, пугаясь каждого шороха и вздрагивая при звуке собственных шагов.

Внезапно послышался чей-то голос. Не понимая, откуда он доносится, Эмили боялась идти вперед, но и возвращаться не хотела. Несколько мгновений она стояла, замерев и опасаясь посмотреть вокруг. Голос раздался снова: теперь совсем близко, – но ужас не позволял понять, откуда именно. Эмили показалось только, что он исполнен страдания, и вскоре ее предположение подтвердилось протяжным стоном, который донесся из какой-то комнаты галереи. Решив, что там и заключена мадам Монтони, Эмили поспешила было к двери, остановилась, испугавшись, что обнаружит чужого человека, который выдаст ее синьору. Хоть обитатель комнаты явно страдал, из этого не следовало, что там скрывается узник.

Стоя в растерянности, Эмили снова услышала тот же голос и, наконец, узнала: звали Людовико, и, несомненно, это была Аннет. Эмили с радостью ее окликнула и опять услышала, как сквозь рыдания горничная воскликнула:

– Людовико! Людовико!..

– Это я, – отозвалась Эмили, пытаясь открыть дверь. – Как ты здесь оказалась? Кто тебя запер?

– Людовико! – продолжала твердить Аннет. – О, Людовико!

– Это не Людовико, это я, мадемуазель Эмили. Если можешь открыть дверь, впусти меня. Я одна, никто тебя не обидит.

– Людовико! О, Людовико! – снова призвала Аннет.

Эмили потеряла терпение: их могли услышать, – и хотела было уйти, но подумала, что, возможно, горничная что-нибудь знает о судьбе тетушки или может подсказать путь в восточную башню. Наконец Аннет перестала рыдать и дала ответы, хотя и невразумительные, на вопросы молодой госпожи: горничная ничего не знала о мадам Монтони и только умоляла сказать, что случилось с Людовико. Эмили не могла поведать ей ничего конкретного и лишь еще раз спросила, кто ее запер.

– Людовико, – наконец пробормотала бедная девушка. – Меня запер Людовико. Убежав из уборной госпожи, я бросилась куда глаза глядят и в этой галерее встретила Людовико. Он втолкнул меня в эту комнату и запер дверь: сказал, что для безопасности. Он так спешил, что не произнес и десяти слов, но обещал прийти за мной, как только все успокоится, а ключ забрал с собой. И вот прошло столько времени, а я не знаю, что с ним. Наверняка его убили!

Эмили вспомнила раненого, которого принесли в зал для слуг, и поняла, что это был Людовико, но решила это известие от Аннет утаить и постаралась ее успокоить. Потом, надеясь узнать что-нибудь о тетушке, снова спросила, как пройти в восточную башню.

– О, мадемуазель! Умоляю, не уходите, не оставляйте меня здесь одну! – воскликнула горничная.

– Нет, Аннет, – возразила Эмили. – Я не могу провести здесь всю ночь. Лучше скажи, как попасть в башню, а утром я постараюсь тебя освободить.

– Пресвятая дева! – простонала Аннет. – Неужели придется ночевать в заточении? Я сойду с ума от страха и умру с голоду. С обеда ничего не ела!

Эмили улыбнулась горестям доброй девушки, хотя искренне сочувствовала ей и старалась, как могла, утешить. Наконец ей удалось добиться кое-каких объяснений, как пройти к восточной башне, и она ушла.

После долгих блужданий Эмили оказалась возле крутой винтовой лестницы, где ей пришлось остановиться, чтобы отдышаться и взыграть духом. Осматривая мрачное пространство, она увидела по другую сторону лестницы дверь и в надежде попасть к тетушке отодвинула засовы. Открыв дверь, она ощутила поток свежего воздуха, который едва не задул лампу: пришлось поставить ее на пол. Оказалось, что дверь ведет на восточную террасу. Выглянув наружу, Эмили увидела смутные очертания стен и башен; высоко в небе ветер гнал темные тучи, все вокруг было окутано плотным покрывалом ночи. Далекие шаги напомнили, что часовые могут ее заметить, поэтому она закрыла дверь, взяла лампу и, дрожа от страха, начала подниматься по лестнице. Меланхоличное воображение рисовало это место как пристанище смерти, а зловещая тишина подтверждала мрачное впечатление. Дух Эмили слабел с каждым шагом. «Скорее всего, – думала она, – я пришла сюда, чтобы узнать страшную правду или увидеть нечто жуткое. Я не переживу новый ужас».

В сознании возник образ тетушки, убитой жестокой рукой Монтони. Эмили вздрогнула, жадно схватила ртом воздух и, пожалев, что отважилась сюда прийти, остановилась. Однако спустя несколько минут чувство долга заставило ее пойти дальше. Вокруг по-прежнему стояла тишина. Внезапно на лестнице и на стене она заметила пятна крови. Лампа едва не выпала из ее дрожащей руки. И все же она не могла повернуть обратно и, почти достигнув цели, отказаться от последнего усилия. Снова собравшись с духом, она продолжила восхождение и примерно на полпути к вершине башни увидела еще одну дверь. Остановившись и прислушавшись, Эмили отважилась отодвинуть засов и вошла в пустынную комнату с голыми сырыми стенами. Замерев и оглядываясь в поисках останков несчастной родственницы, она заметила в темном углу неподвижную бесформенную кучу и, сраженная ужасом, на миг утратила способность двигаться. Потом, совершив отчаянное усилие, подошла ближе и обнаружила лежавшую на полу одежду. Подняв ее, она осознала, что держит в руке военный мундир, который прикрывал груду пик, копий и другого оружия. Едва веря собственным глазам, некоторое время Эмили продолжала смотреть на предмет напрасного страха, и так обрадовалась, что тетушки здесь не оказалось, что собралась вернуться к себе. Однако, выйдя на лестницу, заметила ведущие наверх следы крови, вспомнила, что на вершине башни есть еще одна комната, и отважно пошла дальше. Следы привели ее к двери на площадке лестницы, но сделать последний шаг Эмили не посмела. Сейчас, оказавшись на пороге страшной истины, она испугалась настолько, что не нашла сил заговорить или попытаться открыть дверь.

Простояв некоторое время в напрасной надежде услышать хоть какой-нибудь звук, который подтвердил бы или развеял ее ужас, Эмили дернула ручку, но дверь оказалась заперта. Тогда она позвала мадам Монтони, но ответом ей послужило гробовое молчание.

– Тетушка мертва! – воскликнула Эмили. – Убита! На лестнице следы ее крови!

Мужество ее покинуло: она присела на ступеньку и поставила лампу рядом, – а когда немного пришла в себя, еще раз позвала тетушку и попыталась открыть дверь, но все напрасно. Подождав немного, она пустилась в обратный путь.

Уже внизу, свернув в коридор, Эмили увидела, как открылась дверь одной из комнат и оттуда вышел Монтони. Испугавшись больше прежнего, она успела спрятаться, и синьор ее не заметил. Услышав звук закрывающейся двери и удаляющихся шагов, Эмили вышла из укрытия, добежала до своей комнаты и нырнула в постель, оставив на камине горящую лампу, но полное жутких видений воспаленное сознание отгоняло сон. Эмили пыталась убедить себя, что тетушке удалось избежать заключения в восточной башне, но вспомнив угрозы синьора, дикую мстительность и жестокость, облик схвативших невинную жертву людей, следы крови на лестнице, поняла, что мадам Монтони скорее всего убили.

Когда Эмили закрыла глаза и погрузилась в спасительный сон, за окном уже брезжил серый свет раннего утра.

Глава 24

Кто занес кровавую руку?

Сэйер Э.

Все утро Эмили оставалась в своей комнате, так и не получив известия от Монтони и не увидев ни одной живой души, кроме вооруженных людей, время от времени проходивших под окнами по террасе. Со вчерашнего обеда во рту у нее не было ни крошки, поэтому она решилась покинуть комнату и отправиться на поиски пропитания. К тому же надо было как можно скорее освободить Аннет. Эмили не хотелось обращаться за помощью к Монтони, но тревога за судьбу тетушки, в конце концов, перевесила страх и неприязнь, и Эмили решила пойти к нему, чтобы попросить позволения встретиться с мадам.

Отсутствие Аннет означало, что с Людовико случилось несчастье, и служанка скорее всего по-прежнему находится взаперти. Эмили хотела убедиться в этом, а потом рассказать о бедной девушке Монтони.

Около полудня она вышла из комнаты и первым делом отправилась в южную галерею. К счастью, туда ей удалось попасть, не встретив ни единого человека, лишь изредка раздавалось эхо далеких шагов.

Звать Аннет не пришлось: ее жалобы слышались издалека. Оплакивая свою судьбу и судьбу дорогого Людовико, служанка заявила, что если немедленно не выйдет на свободу, то умрет с голоду. Эмили пообещала сейчас же обратиться к Монтони, но девушка принялась громко умолять, чтобы госпожа не говорила, где она прячется.

По пути к холлу Эмили то и дело попадались какие-то незнакомые люди, отовсюду доносились странные зловещие звуки, и это лишь обострило ее тревогу. Впрочем, эти люди держались вполне дружелюбно и не останавливали ее, хотя внимательно оглядывали и порой что-нибудь говорили. Подходя к кедровой гостиной, где обычно находился синьор, Эмили заметила на полу обломки оружия, порванную окровавленную одежду и приготовилась увидеть мертвые тела. К счастью, подобного зрелища ей удалось избежать. Из гостиной доносились голоса. Страх предстать перед незнакомцами и вызвать раздражение господина внезапным появлением заставил Эмили усомниться в правильности принятого решения и остановиться. Она огляделась в поисках слуги, который мог бы передать сообщение, но никого не увидела и еще некоторое время, замерев, простояла у двери. Собравшиеся в гостиной говорили мирно, некоторые голоса были ей знакомы, и все же стучать в дверь было очень страшно. Эмили решила походить по залу в надежде, что кто-нибудь да появится, чтобы вызвать Монтони, но едва отвернулась, дверь открыл сам синьор. Он до такой степени удивился, что даже слегка вздрогнул, а Эмили застыла от страха, тут же забыв, что хотела спросить о судьбе тетушки и вымолить освобождение Аннет.

Закрыв дверь, синьор обвинил Эмили в коварстве и сурово осведомился, что она успела подслушать. Несправедливое подозрение вывело ее из ступора, и она робко заверила господина, что пришла вовсе не для того, чтобы подслушивать, а чтобы попросить о сострадании к тетушке и Аннет. Не поверив, Монтони смерил ее пристальным взглядом. Эмили повторила объяснение, а в заключение спросила, где находится мадам и нельзя ли ее навестить. Однако синьор молча смотрел на нее, при этом зловеще улыбаясь. Такое поведение подтвердило ее худшие страхи и повторить просьбу не хватило мужества.

– А что касается Аннет, обратись к старому Карло: он выпустит пленницу, – наконец произнес Монтони. – Глупый парень, который ее запер, вчера погиб.

Эмили вздрогнула и взмолилась:

– Но тетушка, синьор! О, скажите, что с тетушкой!

– За ней присматривают. И мне некогда отвечать на пустые вопросы, – поспешно ответил Монтони и хотел было уйти, но Эмили принялась умолять его сказать, где находится мадам.

Синьор помедлил, и она в ожидании заглянула ему в лицо, но как раз в этот момент заиграла труба, а спустя мгновение открылись тяжелые ворота и во дворе послышался стук копыт в сопровождении множества возбужденных голосов. Монтони быстро зашагал к выходу, а Эмили застыла в нерешительности, не зная, надо ли следовать за ним. Посмотрев в ту сторону, откуда доносились звуки, в открытую дверь холла она увидела всадников, которые издалека показались ей теми самыми, которые покинули замок несколько дней назад. Убедиться в этом она не успела: опять раздались звуки трубы, и на ее зов со всех концов замка стали собираться люди. Эмили поспешно вернулась в свою комнату, где ее по-прежнему преследовали страшные образы. Манера и слова Монтони в отношении жены подтвердили худшие опасения. Слезы больше не приносили облегчения, и Эмили долго сидела, погрузившись в печальные размышления, пока не услышала осторожный стук в дверь. Открыв, она увидела старого доброго Карло.

– Дорогая молодая синьора, – заговорил слуга, – во всей этой суматохе я до сих пор ни разу о вас не вспомнил. Вот, принес немного фруктов и вина. Наверняка вы уже изрядно проголодались.

– Спасибо, Карло, – ответила Эмили. – Ты очень заботлив. Синьор напомнил обо мне?

– Нет, синьора, – покачал головой слуга. – У его превосходительства слишком много дел, чтобы думать о вас.

Эмили принялась расспрашивать о мадам Монтони, но Карло ничего не знал: когда ее уводили, находился в дальнем конце замка.

Пока дворецкий говорил, девушка пристально на него смотрела, пытаясь понять, действительно ли он ничего не знает или скрывает правду, не желая подводить господина. На несколько вопросов относительно вчерашней стычки он дал скупые ответы, но заверил, что теперь все разногласия улажены, а синьор признал, что ошибся в подозрениях относительно гостей.

– Стычка произошла из-за этого, – добавил Карло. – Надеюсь, больше никогда в замке не повторится такой страшный день, хотя тут и творятся странные дела.

На вопрос, что он имеет в виду, старый слуга воскликнул:

– Ах, синьора! Не мне раскрывать чужие тайны и говорить, что я думаю, но время покажет.

Эмили попросила освободить Аннет и описала дорогу к комнате, где томилась бедная девушка. Карло пообещал немедленно исполнить просьбу и уже собрался уйти, когда Эмили уточнила, что за люди прибыли в замок. Ее предположение оказалось верным: это был Верецци со своим отрядом.

Недолгий разговор с дворецким успокоил и вселил надежду: в нынешних обстоятельствах утешало каждое слово сочувствия, радовал каждый добрый взгляд.

Примерно через час появилась рыдающая Аннет.

– О, Людовико, Людовико! – горестно причитала бедняжка.

– Несчастная Аннет! – воскликнула Эмили и заботливо усадила горничную.

– Кто бы мог подумать, мадемуазель? О, ужасный, горестный день! Зачем я вообще до него дожила!

Она продолжала всхлипывать, стонать и жаловаться до тех пор, пока Эмили не остановила поток ее излияний, заметив с глубоким вздохом:

– Увы, смерть постоянно уносит любимых друзей. Приходится смиряться перед судьбой. Наши слезы не воскресят мертвых!

Аннет убрала от лица платок.

– Надеюсь, в лучшем мире ты встретишь своего Людовико, – заверила ее Эмили.

– Да-да, мадемуазель, – рыдая, проговорила служанка. – Но я верю, что встречу его и в этом мире, хотя он так тяжело ранен!

– Ранен! – воскликнула Эмили. – Но жив?

– Да, мадемуазель, но рана настолько тяжела, что сначала его сочли мертвым, так как целый час он не двигался и почти не дышал.

– Что ж, Аннет, я очень-очень рада слышать, что он жив.

– Жив! Пресвятая дева! Лишь бы не умер!

Мадемуазель Сен-Обер ответила, что надеется на лучшее, однако служанка уловила в словах госпожи тревогу, и чем больше Эмили старалась ее успокоить, тем сильнее Аннет охватывало беспокойство. Что же касается мадам Монтони, то горничная не смогла ответить ничего вразумительного.

– Я забыла спросить у слуг, мадемуазель, потому что думала только о своем бедном Людовико.

Немного утешив Аннет, Эмили отправила ее разузнать о тетушке, но получить достоверную информацию так и не удалось: кто-то из слуг действительно ничего не знал о судьбе мадам, а кто-то, судя по всему, получил приказ молчать.

Весь день Эмили провела в тревоге за тетушку; но ее не тревожили со стороны Монтони, и теперь, когда Аннет была на свободе и исправно снабжала ее едой, Эмили не подвергалась ни опасности, ни оскорблениям.

Два следующих дня тоже миновали без заметных событий. Вечером второго дня, когда служанка ушла, а Эмили легла в постель, тревога о судьбе тетушки навалилась с невыносимой силой. Не зная, как освободиться от страшных мыслей и видений, она встала и подошла к окну подышать свежим воздухом.

Все вокруг тонуло в безмолвии и мраке, если не считать светом слабое мерцание звезд, позволявшее рассмотреть очертания гор, западные башни и укрепление внизу, где мерно расхаживал часовой. Трудно было представить картину более мирную! Потрясавшие обитателей замка бурные страсти улеглись, но сердце Эмили не обрело безмятежности. Впрочем, ее страдания были тихими, терпеливыми, а не страстными, воспламеняющими воображение и сметающими барьеры разума.

Свежий воздух бодрил, и Эмили продолжала сидеть возле окна, вглядываясь в темноту, над которой в темно-синем эфире чистым светом сияли планеты, послушно совершая предназначенный путь. Она вспомнила, как часто любовалась ими вместе с дорогим отцом, как тот любил рассказывать о них и объяснять законы их движения. Эти воспоминания оживили другие, столь же печальные.

В сознании живо предстали все странные и горестные события, случившиеся после смерти родителей. Нежно любимой, тонко образованной, знавшей только добро и счастье мадемуазель Сен-Обер последние события и нынешнее положение – в чужой стране, в таинственном замке, окруженная предательством и злобой – казались скорее видениями воспаленного воображения, чем правдой жизни. Со слезами она подумала, как страдали бы родители, если бы могли предвидеть судьбу дочери.

Подняв глаза к небу, над восточной башней Эмили увидела ту самую планету, которой любовалась в Лангедоке ночью накануне смерти отца. Вспомнила разговор о покинувших тело душах и прекрасную торжественную музыку, вопреки разуму несущую таинственный, непостижимый смысл, и снова заплакала. Внезапно в воздухе возникли прекрасные звуки. Душой овладел суеверный страх. Эмили встала, прислушалась и в течение нескольких минут попыталась привести мысли в порядок. Однако человеческий разум не в состоянии устанавливать собственные законы над вещами, затерянными во мраке воображения, так же как взгляд не может различать форму едва видимых во мраке ночи предметов.

Удивление, вызванное восхитительными звуками, было вполне оправданным, так как давным-давно Эмили не слышала ничего похожего на мелодию. В замке Удольфо звучали лишь горластая труба и пронзительная, визгливая флейта.

Когда сознание немного успокоилось, Эмили предположила, что звуки доносятся снизу, из одной из комнат замка или с террасы. Недоумение и страх уступили место меланхолическому очарованию, витавшему в тишине ночи. Постепенно звуки удалились, затрепетали и, наконец, стихли.

Погруженная в сладкий покой, Эмили продолжала вслушиваться, но больше ничто не нарушало наступившую тишину. Странно было слышать музыку в полночь, когда все обитатели замка давно спали, да еще там, где давным-давно не звучало ничего похожего на мелодию. Страдания обострили восприимчивость к страху и суеверным иллюзиям. Эмили казалось, что таким образом с ней разговаривает отец, пытаясь вселить в душу покой, а в разум – уверенность. И все же рассудок подсказывал, что это предположение ошибочно, и Эмили собиралась его отвергнуть, но, поддавшись фантазии, передумала. Вспомнив, каким странным образом замок достался Монтони, и задумавшись о мистическом исчезновении прежней хозяйки, которую больше никто не видел, она погрузилась в благоговейный ужас. Хоть ничто не связывало давние события с только что звучавшей музыкой, в ее грезах возникла непосредственная связь между ними. Эмили со страхом оглядела темную комнату: глубокая тишина обострила и без того воспаленное воображение.

Наконец она отошла от окна, неверными шагами направилась к кровати, но остановилась и осмотрелась. Едва освещавшая просторную комнату лампа почти догорела. На миг Эмили застыла в суеверном ужасе, но тут же устыдилась и заставила себя лечь в постель, хотя сон пришел не скоро. Мысли о только что звучавшей музыке не покидали.

«Если играет человек, – подумала она, – то скорее всего я снова услышу эту мелодию».

Глава 25

Святые вестники небес,

Даруйте мне терпенье.

Настанет искупленья час, и зло

Раскроет лицемерье.

Шекспир У. Мера за меру

Утром прибежала Аннет и, с трудом переводя дух, торопливо заговорила:

– Ах, мадемуазель! Какие новости! Выяснилось, что за узник томится в той комнате, о которой я рассказывала. Но он вовсе и не узник!

– Тогда кто же?

– Пресвятая дева! Я встретила его только что, на террасе. В жизни так не удивлялась! Ах, мадемуазель! Что за странное место этот замок Удольфо! Даже если бы я жила здесь сто лет, все равно не перестала бы изумляться. Так вот, я только что встретила его на террасе, хотя думала о ком угодно, только не о нем.

– Бесконечная болтовня невыносима, – вздохнула Эмили. – Пожалуйста, Аннет, не испытывай мое терпение.

– И все же, мадемуазель, догадайтесь. Догадайтесь, кто это. Вы очень хорошо его знаете.

– Не могу, – нетерпеливо отказалась Эмили.

– Хорошо, немного подскажу. Высокий синьор с вытянутым лицом. Ходит важно и носит на шляпе пышное перо. Когда люди к нему обращаются, смотрит в землю, а если поднимает глаза, то недовольно хмурится. Вы часто встречали его в Венеции, мадемуазель. Там он тоже поддерживал с синьором близкие отношения. Интересно, чего он боится в этом уединенном замке и зачем скрывается в дальней комнате под замком? Но вот все-таки вышел, и всего пару минут назад я его встретила. Я всегда его боялась, а потому вздрогнула, но решила, что не покажу страх. Подошла, присела в глубоком реверансе и поприветствовала: «Добро пожаловать в замок, синьор Орсино».

– Ах, значит, это синьор Орсино! – воскликнула Эмили.

– Да, мадемуазель. Тот самый синьор Орсино, который организовал убийство знатного венецианского господина и с тех пор скрывается от правосудия.

– Боже мой! – изумилась Эмили. – Неужели он прячется в Удольфо? Что ж, его можно понять: надежнее места не придумаешь.

– Да, мадемуазель. Но если бы все дело было только в этом, то в таком уединенном месте ему не было нужды сидеть взаперти. Кому придет в голову искать здесь преступника? Уж лучше отправиться в далекие края.

– Да, ты права…

Если бы Эмили не знала, что Орсино не имел музыкальных талантов, то решила бы, что ночью играл он. Но, не желая вызывать еще большее недоумение Аннет, ничего не сказала, а лишь спросила, играет ли кто-нибудь из обитателей замка на музыкальных инструментах.

– Да, мадемуазель. Бенедетто превосходно владеет большим барабаном, а Ланселот очень громко играет на трубе. Да и Людовико тоже отлично справляется с трубой. Помню, как однажды…

– А другой музыки ты не слышала? – перебила ее Эмили. – Например, прошлой ночью?

– А вы, мадемуазель, слышали что-то необычное?

Эмили не ответила, но повторила свой вопрос.

– Нет, мадемуазель, – наконец призналась Аннет. – Я не слышала здесь ничего, кроме барабана и трубы. А прошлой ночью видела во сне призрак покойной госпожи.

– Покойной госпожи! – дрожащим голосом повторила Эмили. – Значит, ты знаешь больше, чем говоришь! Умоляю, Аннет, сейчас же расскажи мне обо всем!

– Но вы уже и так все знаете.

– Ничего я не знаю, – возразила Эмили.

– Знаете, что про мадам Монтони никому ничего не известно, а значит, она отправилась по следам прежней хозяйки замка. О той тоже никто ничего не знал.

Эмили, опустив голову на руки, некоторое время печально молчала, а потом сказала, что хочет побыть одна, и попросила горничную уйти.

Замечание Аннет вновь пробудило ее подозрения относительно судьбы мадам Монтони, и она решила еще раз обратиться к синьору Монтони, чтобы узнать правду.

Вернувшись спустя несколько часов, Аннет передала, что привратник хочет поговорить с молодой госпожой, чтобы сообщить нечто важное. К этому времени волнение Эмили уже достигло предела, и каждое новое известие лишь добавляло тревоги. Она почувствовала в словах привратника смутную угрозу, тем более что часто отмечала неприятную внешность этого человека. Сейчас она усомнилась, стоит ли с ним разговаривать и не является ли эта встреча предлогом втянуть ее в опасную ситуацию. Однако после недолгого раздумья Эмили поняла, что ее страхи безосновательны, и даже слегка засмущалась собственного малодушия.

– Хорошо, я поговорю с ним. Пусть немедленно придет в коридор.

Горничная ушла, но скоро вернулась.

– Бернардин не осмеливается прийти в коридор, мадемуазель. Боится, что его начнут искать: слишком далеко от ворот, а сейчас нельзя покидать пост даже на пару минут, – но если вы соизволите подойти к воротам потайным путем, о котором он мне рассказал, то услышите кое-что удивительное. Только не ходите по двору, чтобы синьор вас не увидел.

Не одобряя ни потайных путей, ни других условий просьбы, Эмили решительно отказалась от встречи.

– Передайте: если Бернардину действительно есть что сказать, я выслушаю его в коридоре в любое время, когда он сможет туда прийти.

Аннет отправилась исполнять поручение и после довольно долгого отсутствия принесла неутешительный ответ:

– Ничего не получится, мадемуазель. Бернардин не может покинуть пост ни на минуту, иначе потеряет работу. Но если в сумерках вы придете на восточную террасу, возможно, ему удастся ненадолго отлучиться и поведать вам свои новости.

Тайна, которой этот человек окружил себя, не только удивила, но и обеспокоила, так что Эмили еще больше усомнилась, нужно ли с ним встречаться, но потом предположила, что Бернардин намерен предупредить ее о какой-то опасности, и согласилась.

– Если вскоре после заката я приду на восточную террасу, свой пост уже займут часовые. Как же Бернардин сумеет пройти незамеченным?

– Я сказала то же самое, мадемуазель, а он ответил, что в его распоряжении ключ от ворот в конце террасы, так что он пройдет этим путем. А что касается часовых, то в этой части террасы их не бывает, так как место защищено высокими стенами и восточной башней, а те, которые стерегут противоположный конец, в сумерках его не увидят.

– Хорошо, – заключила Эмили. – Надо узнать, что хочет сообщить привратник, но тебе придется отправиться вместе со мной.

– Он просил, чтобы вы пришли попозже, когда окончательно стемнеет, – это из-за часовых, – предупредила Аннет.

Эмили, помолчав, сказала, что появится на террасе через час после заката, и добавила:

– Передай Бернардину, чтобы не опаздывал, иначе синьор Монтони может увидеть и меня. Кстати, где он? Мне необходимо с ним поговорить.

– В кедровой гостиной, мадемуазель, беседует с другими синьорами. Сегодня он собирается устроить для них богатое застолье: должно быть, чтобы извиниться. На кухне все страшно суетятся.

Эмили спросила, ожидает ли господин новых гостей, и Аннет ответила, что, кажется, нет.

– Бедный Людовико, – добавила она с глубоким вздохом. – Если бы он был здоров, то веселился бы вместе со всеми. Но он поправится: граф Морано получил такое же тяжелое ранение, но выздоровел и уже уехал в Венецию.

– Неужели? – удивилась Эмили. – Когда ты об этом узнала?

– Еще вчера, мадемуазель, но забыла вам сказать.

Эмили задала еще несколько вопросов, а напоследок попросила сообщить, когда синьор Монтони освободится. С этим Аннет отправилась к Бернардину.

Случилось так, что весь день хозяин замка был настолько занят, что Эмили так и не удалось развеять страшные опасения относительно тетушки. Аннет занималась тем, что следила за ним и вместе с Катериной заботливо ухаживала за Людовико. Эмили проводила время в одиночестве, то и дело возвращаясь мыслями к тому, какую тайну собирался раскрыть привратник. Иногда ей казалось, что речь пойдет о мадам Монтони, а порой возникал страх, что ей самой грозит опасность. Проявленная Бернардином осторожность склоняла к последней версии.

Чем ближе подступал назначенный час, тем острее становилось нетерпение. Наконец солнце село, и послышались шаги отправлявшихся на пост часовых. Эмили дождалась прихода Аннет, и вместе они спустились на террасу. Эмили выразила беспокойство, не встретится ли по пути Монтони или кто-то из гостей, но Аннет заверила ее, что это невозможно.

– О, не бойтесь, мадемуазель! Они все сидят за столом и пируют. Бернардин это знает.

Они вышли на первую террасу, где часовые спросили, кто идет. Эмили ответила, и их пропустили. У входа на восточную террасу снова прозвучал вопрос, а затем последовало разрешение пройти дальше, и Эмили поспешила на поиски Бернардина. Привратник еще не пришел. Эмили в задумчивости облокотилась на парапет и принялась ждать. Сумерки окутали все вокруг, погрузив во мрак долину, горы и лес. Лишь ветер шевелил верхушки деревьев, нарушая глубокую тишину, да еще из замка доносился слабый гул далеких голосов.

– Что это за звуки? – тревожно прислушиваясь, спросила Эмили.

– Синьор пирует с гостями, – ответила Аннет.

«Боже мой! – подумала Эмили. – Как он может веселиться, сделав несчастным другого человека? Если, конечно, тетушка еще жива! Ах, какие бы испытания ни выпали на мою долю, пусть сердце никогда не ожесточится настолько, чтобы не чувствовать страданий ближних!»

Она в ужасе взглянула на восточную башню, возле которой стояла. Сквозь решетку нижних окон теплился свет, но наверху царила тьма. Вскоре Эмили разглядела, как по комнате прошел человек с лампой в руках, однако это обстоятельство не возродило в ней надежду относительно мадам Монтони: она уже искала ее там, но обнаружила лишь брошенное оружие и военный мундир. Эмили решила, что, если дверь в башню окажется открытой, то после ухода Бернардина войдет в башню и снова попытается найти тетушку.

Время шло, а Бернардин не появлялся, и Эмили засомневалась, стоит ли его ждать. Можно было бы послать Аннет, чтобы та поторопила привратника, но было страшно остаться одной: совсем стемнело, и лишь на западе светилась красная полоса. Все же интерес к известию Бернардина перевесил страхи, и Эмили продолжала ждать.

Обсуждая с Аннет возможную причину его опоздания, Эмили услышала, как в замочной скважине ворот повернулся ключ, и вскоре увидела человека. Убедившись, что это и есть Бернардин, она тихо спросила, что он хочет сказать, и поторопила, объяснив, что очень замерзла.

– Только вам придется отпустить служанку, синьора, – произнес Бернардин. – То, что я должен сказать, предназначено только вам и больше никому.

После недолгих сомнений Эмили попросила Аннет отойти в сторону.

– Итак, друг мой, что вы желаете поведать?

Привратник немного помолчал, словно размышляя, и наконец заговорил:

– Я желаю поведать то, что, достигнув ушей господина, будет мне стоить потери работы. Обещайте, синьора, что никогда не произнесете ни звука. Мне доверили тайну, и если выяснится, что я не оправдал доверия, возможно, я поплачусь за это жизнью. Но я тревожусь за вас, а потому все-таки решился заговорить… – Он снова умолк.

Эмили заверила его, что будет молчать, и попросила продолжать.

– В комнате для слуг Аннет рассказала, как вы переживаете за судьбу синьоры Монтони.

– Совершенно верно, – подтвердила Эмили и дрожащей рукой оперлась о стену. – Вы действительно что-то знаете? Прошу, без колебаний поведайте все самое страшное.

– Я готов сказать, – многозначительно произнес привратник, – но…

– Но что? – поторопила его Эмили, набравшись храбрости.

– Я здесь, мадемуазель, – услышав тревожную интонацию в голосе госпожи, напомнила Аннет о себе.

– Не подходи! – сурово скомандовал Бернардин. – Ты здесь лишняя.

Поскольку Эмили промолчала, Аннет послушалась.

– Я готов сказать, – повторил привратник, – но не знаю, как лучше это сделать. Вы уже пострадали прежде…

– Я готова к худшему, друг мой, – твердо заверила его Эмили. – Любое знание лучше тоскливой неопределенности.

– Что ж, синьора, раз так, слушайте. Полагаю, вам известно, что господин и его жена порой расходились во мнениях. Не мое дело выяснять, в чем заключались эти разногласия, но думаю, вы знаете, что так было. В последнее время синьор гневался на жену. Я все видел и все слышал: значительно больше, чем догадывались остальные, – но меня это не касалось, потому молчал. Несколько дней назад синьор послал за мной. «Бернардин, – начал он, – ты честный человек. Кажется, тебе можно доверять». Я заверил его, что так и есть. «В таком случае, – продолжил он, если я точно помню слова, – я хочу попросить помощи в одном деле». И он сказал, что мне предстояло сделать. Медлить было нельзя, так как речь шла о синьоре.

– О боже! – воскликнула Эмили. – Что же вы сделали?

Бернардин хранил молчание.

– Что за дьявол ввел его или вас в зловещее искушение? – воскликнула Эмили, холодея от страха и едва не теряя сознание.

– Истинный дьявол, – мрачно подтвердил Бернардин.

Теперь замолчали оба. Эмили боялась задать вопрос, а привратник не отваживался продолжить рассказ. Наконец он заговорил:

– Бесполезно думать о прошлом. Синьор проявил жестокость, но следовало ему подчиниться. Что значил мой отказ? Он тут же нашел бы других, не склонных к сомнениям.

– Значит, вы ее убили! – едва слышно, обреченно заключила Эмили. – Я разговариваю с убийцей!

Бернардин молчал, и она побрела прочь.

– Подождите, синьора! – окликнул ее привратник. – Если вы верите, что я на такое способен, значит, заслуживаете объяснений.

– Если вы невиновны, немедленно скажите, – прошептала Эмили. – Я чувствую, что не смогу слушать вас долго.

– Тогда не скажу больше ни слова, – обиженно произнес привратник и гордо удалился.

Слабым голосом Эмили окликнула Аннет, оперлась на ее руку, и обе медленно пошли по террасе, пока не услышали за спиной торопливые шаги. Их догнал Бернардин и распорядился:

– Отошлите служанку, и услышите продолжение.

– Нет, она не уйдет! – решительно отрезала Эмили.

– Раз так, синьора, то я больше ничего не скажу.

Привратник медленно отправился прочь. Вскоре тревога пересилила гнев, и Эмили попросила его остаться, а Аннет отправила восвояси.

– Синьора Монтони жива, – проговорил Бернардин, – и находится у меня в плену. Синьор запер ее в комнате над главными воротами и поручил моим заботам. Я собирался сказать, что вы можете ее навестить, но теперь…

Испытав несказанное облегчение, Эмили попросила прощения и выразила надежду, что ей все-таки будет позволено встретиться с тетушкой.

Бернардин согласился с большей готовностью, чем предполагала Эмили, и сказал, что если завтра поздно вечером, когда синьор уже ляжет спать, она придет к воротам, то, возможно, увидит мадам Монтони.

Несмотря на переполнявшую душу благодарность, в последних словах привратника Эмили почудилось злобное торжество, но она тут же прогнала подозрения и заверила Бернардина, что непременно придет в назначенный час и в долгу не останется. Потом, пожелав ему спокойной ночи, незаметно вернулась в свою комнату.

Прошло немало времени, прежде чем вызванная известием Бернардина волна радости немного улеглась, позволив задуматься и осознать грозившие мадам Монтони и ей самой опасности.

Стало ясно, что тетушка по-прежнему томится во власти жестокого, мстительного и алчного человека. Представив свирепую внешность привратника, призванного охранять мадам Монтони, Эмили почувствовала, что судьба тетушки решена, ибо лицо Бернардина носило отчетливую печать убийцы. Глядя на него, не составляло труда поверить, что не существовало такого черного дела, за которое он бы не взялся. Эмили вспомнила тон, которым привратник пообещал ей встречу с узницей, и долго размышляла, пытаясь понять, что это значит. Она даже подумала, что тетушка, вероятно, уже убита, а злодей просто заманивает ее в тайное место, чтобы принести в жертву алчности Монтони: ведь тогда поместья в Лангедоке на полном основании перейдут к нему. В конце концов, такое преступление показалась ей совсем уж варварским, чтобы допустить его вероятность, но избавиться от сомнений и страхов, вызванных поведением и внешностью Бернардина, она так и не смогла. Ближе к полуночи Эмили вспомнила вчерашнюю музыку и стала с нетерпением и любопытством ожидать продолжения.

Допоздна из кедровой гостиной доносились отголоски веселья синьора Монтони в окружении гостей: громкие споры, распутный смех и отзывавшееся гулким эхом хоровое пение. Наконец раздался стук закрывшихся на ночь ворот замка, и наступила полная тишина, лишь изредка нарушаемая осторожными шагами расходившихся по дальним комнатам постояльцев. Эмили отпустила Аннет и бесшумно открыла окно, чтобы впустить в комнату божественные звуки. Луна еще не взошла, однако Эмили суеверно устремила взгляд на ту часть небесного свода, где она предстала взору прошлой ночью, почти ожидая, что вместе с ее появлением послышатся и сладкие звуки. Наконец безмятежно яркая планета поднялась над восточной стеной замка. При виде ее сердце дрогнуло, и Эмили отошла от окна, опасаясь, что вернувшаяся музыка укрепит ужас и отнимет немногие оставшиеся силы. Вскоре куранты на башне пробили час. Зная, что время пришло, Эмили вновь села возле окна и постаралась собраться с духом, но тревожное ожидание не позволило сосредоточиться.

Вокруг стояла полная тишина, нарушаемая лишь одинокими шагами часового на террасе да убаюкивающим бормотанием далекого леса. Эмили снова выглянула из окна и, словно ожидая ответа, посмотрела на уже поднявшуюся луну.

Музыки не было слышно. «Эти звуки издавал не человек, – подумала Эмили, вспомнив волшебную мелодию. – Никто из обитателей замка не способен так играть. Да и где взять чувство, рождающее столь обворожительную мелодию? Всем известно, что порой на земле слышны небесные звуки. Преподобные Пьер и отец Антуан утверждали, что иногда слышали их в тишине ночи, когда в одиночестве возносили молитвы. Да и дорогой отец однажды рассказал, как вскоре после смерти матушки лежал без сна, и внезапно его подняли с постели звуки невероятной красоты. Открыв окно, он услышал в ночном воздухе возвышенную музыку, поднял глаза к небу и доверил душу матушки Господу».

От этого воспоминания Эмили расплакалась и неуверенно предположила:

«Должно быть, прекрасная мелодия была послана мне, чтобы успокоить нервы и укрепить уверенность в себе! Никогда не забуду тех чудесных звуков, которые услышала ночью в Лангедоке. Что, если в этот момент отец наблюдает за мной?» И она снова тихо заплакала.

В размышлениях прошел час, но музыка не вернулась. Просидев у окна до тех пор, пока заря не осветила горные вершины и не рассеяла ночную тьму, Эмили поняла, что сегодня ничего не услышит, и неохотно легла в постель.

Глава 26

Скажу, где надо спрятаться тебе,

Назначу точный час, единственный момент.

Ведь все должно быть сделано сегодня.

Шекспир У. Макбет

На следующий день мадемуазель Сен-Обер с удивлением узнала, что Аннет известно как о заключении мадам Монтони в комнате над главными воротами, так и о том, что Эмили собирается ее навестить. Казалось маловероятным, что Бернардин доверил ненадежной Аннет тайну, сохранения которой так сурово требовал от Эмили, но теперь именно через служанку передал сообщение относительно предстоящей встречи. Он просил, чтобы молодая госпожа в одиночестве пришла на террасу вскоре после полуночи, и обещал, что сам отведет ее в нужное место. Тысячи смутных страхов из тех, что мучили ночью, не поддаваясь ни подтверждению, ни опровержению, охватили Эмили вновь. Ей казалось, что Бернардин вполне мог обмануть ее в отношении мадам Монтони, которую сам же и убил по приказу синьора, чтобы втянуть в свою паутину новую жертву. Таким образом, страшное подозрение о смерти тетушки возникло вместе с не менее страшным опасением за собственную судьбу. Если преступление вызвано не личной ненавистью Монтони, а жаждой наживы – вариант наиболее вероятный, – то цель его будет достигнута только после гибели племянницы, к которой, как отлично знал Монтони, переходили все поместья жены. Эмили помнила, что спорные земли во Франции доставались ей по наследству в том случае, если мадам Монтони не подписывала документов о передаче их мужу. Вспомнив упорное сопротивление тетушки, Эмили предположила, что она отказывалась это сделать до последней минуты жизни. В памяти всплыли манера и выражение лица Бернардина во время вчерашнего разговора, и Эмили, поверив в его злобное торжество, решила не встречаться с ним сегодня ночью. Однако вскоре эти подозрения показались ей преувеличенной фантазией робкого растерянного ума. Трудно было представить, что Монтони способен опуститься до столь низменной подлости, чтобы ради корысти убить и жену, и племянницу. Эмили обвинила себя в излишней впечатлительности и твердо решила обуздать воображение, чтобы оно не довело до безумия. И все же мысль о встрече с Бернардином вскоре после полуночи откровенно пугала, хотя желание увидеть тетушку и утешить ее в страданиях оставалось непреодолимым.

– Возможно ли выйти на террасу в столь поздний час? – обратилась Эмили к Аннет. – Стражники сразу остановят, а синьор Монтони узнает о дерзком поступке.

– Ах, мадемуазель, Бернардин все предусмотрел, – ответила горничная. – Он дал мне ключ, который открывает дверь в конце галереи, ведущей на восточную террасу. Таким образом вам не придется проходить через холл, двери которого громко скрипят, и удастся миновать часовых.

Честно переданное Аннет объяснение немного успокоило.

– Но почему же Бернардин настаивает, чтобы я непременно пришла одна?

– Этот вопрос задала и я, мадемуазель. Спросила: «Почему моя молодая госпожа должна явиться одна, без меня? Чем я помешаю?» Но он отрезал коротко: «Нет-нет, нельзя». Я сказала: «Мне доверяли в серьезных делах, так что я умею хранить секреты». И все же он твердил только: «Нет, нет и нет». – «Хорошо, – сказала я в ответ, – если вы доверитесь мне, я поделюсь тайной, которую узнала еще месяц назад и с тех пор держала рот на замке. Так что вам нечего меня бояться». Но ничто не помогало. Тогда, мадемуазель, я зашла так далеко, что предложила ему новенький цехин, который Людовико подарил мне на память. Я не рассталась бы с ним в обмен на всю площадь Сан-Марко! Но даже золото не подействовало. Что бы это значило? Но я знаю, мадемуазель, с кем вы собираетесь встретиться.

– Бернардин тебе сказал?

– Нет, что вы!

И как Эмили не пыталась, Аннет больше ничего не сказала, доказав, что умеет хранить секреты.

Остаток дня Эмили провела в сомнениях и догадках о предстоящей ночной встрече с Бернардином. Жалость к тетушке и страх за собственную жизнь то и дело изменяли ее намерение, так что ночь настала прежде, чем она окончательно решила, как себя вести и что делать. Часы пробили одиннадцать, потом двенадцать, однако сомнения по-прежнему не отступали. И вот настало время выбирать, как поступить. В этот миг тревога о тетушке перевесила страх: попросив Аннет проводить ее к выходу из сводчатой галереи и там ожидать возвращения, Эмили покинула комнату.

В замке стояла полная тишина. В холле, где несколько дней назад произошла жестокая стычка, сейчас едва слышно раздавались робкие шаги двух испуганных молодых женщин да виднелись отсветы тусклой лампы. Обманутая длинными тенями колонн и мерцанием лучей, Эмили то и дело останавливалась, представляя, что видит вдалеке человеческую фигуру, а подходя ближе, боялась поднять глаза, ожидая, что сейчас кто-нибудь набросится на нее. И все же она беспрепятственно дошла до сводчатой галереи и дрожащей рукой отперла дверь на террасу. Попросив Аннет не уходить и держать дверь приоткрытой, она отдала служанке лампу, побоявшись взять с собой, и в одиночестве ступила на темную террасу. Вокруг было так тихо, что Эмили испугалась, как бы далекие часовые не услышали ее осторожные шаги. Не переставая вглядываться во тьму, она медленно пошла к тому месту, где вчера беседовала с Бернардином. Внезапно рядом прозвучал низкий голос, и она остановилась в нерешительности, пока не узнала характерные интонации привратника. Тот стоял в назначенном месте, облокотившись на парапет. Пожаловавшись, что ждет уже почти полчаса, он повел Эмили к двери, через которую проник на террасу.

Пока Бернардин возился с ключом, она обернулась и, увидев пробивающийся из щели луч света, убедилась, что Аннет никуда не ушла, но стоило привратнику открыть дверь, неподвластная единственному факелу темнота вызвала непреодолимый страх, и Эмили категорически отказалась идти дальше без служанки. Бернардин в свою очередь не только настаивал, но и умело распалял любопытство и жалость к тетушке, так что, в конце концов, она сдалась и последовала за ним одна.

Привратник провел ее по коридору, в конце которого отпер еще одну дверь и спустился по ступенькам в часовню. Осмотревшись, Эмили заметила печальные следы запустения и разрушения: почти развалившаяся крыша, позеленевшие от сырости стены, готические окна, в которых плющ и черный тамус давно заменили стекла и протянулись вокруг капителей когда-то поддерживавших кровлю колонн. Бернардин споткнулся на разбитом полу, и тихое ругательство гулким эхом разнеслось по пустому пространству. Дрожа от страха, Эмили все-таки следовала за ним по пятам.

– Осторожно, синьора, здесь ступеньки, – предупредил привратник, спускаясь по ведущей в подвал лестнице.

Эмили остановилась и дрожащим голосом спросила, куда он ее ведет.

– К воротам, – лаконично ответил Бернардин.

– А разве нельзя пройти к воротам через часовню? – уточнила Эмили.

– Нет, синьора, этот путь ведет во внутренний двор. Лучше пройдем здесь и сразу попадем во внешний двор.

Эмили по-прежнему боялась продолжать путь и в то же время опасалась рассердить Бернардина отказом.

– Пойдемте, синьора, – позвал привратник, уже почти спустившись. – Поспешите немного: не могу же я ждать здесь всю ночь.

– Куда ведут эти ступени? – спросила Эмили, продолжая стоять на месте.

– К воротам, – сердито повторил Бернардин. – Я больше не стану ждать.

С этими словами он пошел дальше, и Эмили неохотно зашагала следом. Они прошли по узкому коридору, где со стен текла вода, а в воздухе стояла такая сырость, что факел едва горел, каждую минуту угрожая погаснуть. Бернардин с трудом находил дорогу. Испарения становились все гуще. Испугавшись, что огонь того и гляди иссякнет, Бернардин остановился, чтобы поправить фитиль. А когда оперся на открывавшиеся из коридора железные ворота, в тусклом неверном свете Эмили заметила за спиной склеп, а рядом комья земли, окружавшие вырытую могилу. В любое другое время подобное зрелище испугало бы Эмили, но сейчас в голове билась единственная мысль, что это могила несчастной тетушки, а коварный привратник ведет ее на смерть. Жуткое темное место лишь подтверждало это подозрение. Эмили до такой степени поддалась ужасу, что на миг растерялась, не зная, как себя вести. Спасаться бегством не имело смысла: в длинном запутанном коридоре привратник без труда ее догонит, тем более что при своей слабости она не смогла бы бежать долго и быстро. Отказ идти дальше вызвал бы раздражение привратника. А поскольку она уже полностью оказалась в его власти, покорная молчаливость помогла бы скрыть ее дурное предчувствие. Бледная от страха и тревоги, Эмили терпеливо ждала, пока Бернардин справится с факелом, но не удержалась и спросила, для кого приготовлена могила. Привратник пристально посмотрел ей в лицо, и она едва слышно повторила вопрос, но Бернардин лишь встряхнул факел и молча отправился дальше. Эмили с трепетом пошла следом, поднялась по лестнице и оказалась во внешнем дворе. Факел осветил высокие черные стены, где между камнями, на скудных клочках земли, росла трава. Стали хорошо заметны массивные контрфорсы с пропускавшими во двор воздух узкими решетками, ведущие в замок тяжелые железные ворота, высокие башни, а напротив них мощные опоры и грандиозная арка главного входа. Грубая фигура Бернардина с факелом в руках как нельзя лучше вписывалась в мрачный пейзаж. Одетый в скрывавший сапоги и меч длинный черный плащ, в украшенной коротким пером бархатной шляпе, с четко очерченным смуглым мрачным лицом, привратник выглядел неотъемлемой частью этого странного, пугающего места.

Вид двора немного воодушевил Эмили: молча направляясь к главным воротам, она начала надеяться, что причина ее страхов кроется в собственных переживаниях, а не в коварстве Бернардина. С волнением взглянув на появившееся над подъемной решеткой темное окно, она спросила, не там ли томится мадам Монтони. Эмили говорила тихо, и Бернардин скорее всего не расслышал вопроса, потому что не ответил. Вскоре они подошли к боковой двери, за которой открылась ведущая в одну из башен узкая лестница.

– Там, наверху, лежит мадам, – наконец-то проговорил Бернардин.

– Лежит! – эхом отозвалась Эмили и начала подниматься.

– Да, лежит в верхней комнате, – повторил мрачный спутник.

Пробиваясь сквозь узкие щели в стене, ветер раздувал факел, и яркое пламя освещало суровое лицо Бернардина, грубые каменные стены, почерневшую от времени лестницу и старинные доспехи с железным забралом – трофеи какой-то давней победы.

На верхней площадке привратник остановился возле какой-то двери, вставил ключ в замок и предупредил:

– Можете немного подождать, синьора, пока я предупрежу мадам, что вы идете.

– Церемонии излишни, – возразила Эмили. – Тетушка будет рада меня видеть.

– Не уверен, – покачал головой Бернардин и распахнул дверь. – Посидите здесь.

Удивленная и растерянная, Эмили не осмелилась настаивать и переступила порог большой старинной комнаты. Бернардин передал ей лампу, горевшую на лестнице, и ушел, плотно закрыв за собой дверь.

С тревогой прислушиваясь к его удаляющимся шагам, Эмили решила, что привратник не поднимается, а спускается по лестнице. Порывы ветра не позволяли ей отчетливо различить другие звуки, и все же Эмили надеялась уловить движение наверху, где, по словам привратника, находилась мадам Монтони, однако там царила тишина. Впрочем, толщина пола и стен вполне могли заглушать любой шум. Вскоре снизу, со двора, послышался голос Бернардина, но новый порыв ветра снова поглотил все звуки. Чтобы удостовериться, Эмили на цыпочках подошла к двери, попыталась ее открыть и обнаружила, что оказалась взаперти. Все прошлые опасения вернулись с удвоенной силой: теперь они уже не казались порождением робкого сознания, а предвещали судьбу. Отныне у нее не осталось сомнений, что мадам Монтони убита, причем, возможно, в этой самой комнате, и саму Эмили ждет та же участь. Выражение лица, поведение и слова Бернардина подтвердили худшие опасения. На несколько мгновений она застыла в растерянности, не в силах даже думать о бегстве, а потом стала прислушиваться, но не различила шагов ни на лестнице, ни наверху. Правда, ей показалось, что со двора снова донесся голос Бернардина, и Эмили подошла к зарешеченному окну. Отсюда она отчетливо услышала характерные интонации привратника, но ветер заглушал слова, так что разобрать смысл сказанного ей не удалось. Внезапно двор озарил свет факела и в ворота прошел какой-то человек. По внушительному размеру тени Эмили приняла его за Бернардина, однако ветер донес другой голос – низкий и глубокий, свидетельствовавший о том, что его хозяин не заслуживает ни снисхождения, ни жалости.

Преодолев растерянность, Эмили подняла лампу и осмотрела просторную комнату в надежде найти путь к отступлению. Стены со старинными дубовыми панелями не имели окон, кроме того единственного, в которое она смотрела, точно так же как и других дверей, кроме той, через которую она вошла. Впрочем, тусклый свет лампы не позволял увидеть все пространство. Не было заметно никакой мебели, кроме укрепленного посреди комнаты железного кресла, над которым с потолка на цепи свисало железное кольцо. В ужасе рассмотрев странные предметы, Эмили обратила внимание на привинченные к полу железные колодки для ног, а на подлокотниках кресла заметила подобие железных наручников. Очевидно, это были орудия пытки. Возможно, не один несчастный сидел в этом кресле, медленно умирая от голода и боли. Но еще больше ее поразила мысль, что одной из несчастных жертв могла оказаться тетушка, а сама она станет следующей! От внезапной слабости колени подкосились; лампа едва не выпала из руки, и Эмили бессознательно опустилась в кресло, но тут же испуганно вскочила и отбежала в дальний угол комнаты. Здесь она снова осмотрелась, но увидела только спускавшийся от потолка до пола и простиравшийся от стены до стены темный занавес. Вид этого занавеса вызвал новую волну страхов и дурных предчувствий.

Казалось, за ним скрывался таинственный альков. Эмили очень хотелось увидеть его своими глазами, но вспоминалось ужасное открытие в замке, когда она сдернула черное покрывало с картины, и руки опускались. Так продолжалось до тех пор, пока Эмили не решила, что в алькове прячут тело убитой тетушки и не отдернула занавес в отчаянном порыве. Она увидела распростертый на низком ложе, залитый кровью труп. Кровь запятнала и пол вокруг ложа. Искаженные смертью черты изуродованного ранами лица застыли в окоченении. Склонившись над телом, Эмили пристально всмотрелась в него, но уже в следующий момент лампа выпала из руки, а сама она без чувств рухнула на пол.

Очнувшись, она увидела вокруг себя каких-то людей, среди которых оказался и Бернардин. Ее подняли с пола и куда-то понесли. Эмили понимала, что происходит, но из-за слабости не могла ни говорить, ни двигаться, ни даже испытывать отчетливый страх. Ее понесли вниз по той самой лестнице, по которой она поднималась, во дворе остановились у ворот; кто-то, взяв факел из рук Бернардина, открыл небольшую калитку, вышел на дорогу, и факел осветил нескольких всадников. Свежий воздух вернул Эмили к жизни: она заговорила и даже попыталась – впрочем, напрасно – вырваться из рук злодеев.

Бернардин громко потребовал вернуть факел. В ответ послышались далекие голоса, и во дворе мелькнул свет. Он повторил требование, и остальные быстро вынесли Эмили за ворота. Неподалеку, в тени стен замка, она увидела человека, забравшего факел: сейчас он светил товарищу, занятому сменой седла. Вокруг собрались несколько всадников, чьи свирепые лица были ярко освещены. Истоптанная земля под копытами лошадей, поросшие травой и мелким кустарником стены, потрескавшаяся наблюдательная башня наверху – все это сейчас покраснело от света факелов, в то время как дальние бастионы и лес внизу тонули во мраке.

– Чего вы медлите? – с ругательством спросил подошедший Бернардин. – Скорее уезжайте отсюда!

– Поставлю седло через минуту, – ответил закреплявший пряжки человек.

Бернардин снова отчитал его за нерадивость, а слабо взывавшую о помощи Эмили понесли к лошадям, по пути споря, на какую посадить, так как ее седло еще не было готово. В этот момент из больших ворот вырвалась толпа с факелами, и Эмили различила пронзительный голос Аннет, а вскоре заметила Монтони, Кавиньи и нескольких свирепого вида людей, на которых теперь смотрела не со страхом, а с надеждой. Сейчас ее не пугали опасности внутри замка, которых еще недавно хотелось избежать. То, что ожидало за его стенами, казалось в тысячу раз страшнее.

Последовало короткое сражение, из которого отряд Монтони вышел безусловным победителем. Видя превосходящие силы противника, всадники ускакали, а Бернардин скрылся в неизвестном направлении. Эмили отвели в замок. Проходя по двору, она вспомнила, что недавно видела в пыточной, и снова испытала острый ужас, а услышав, как закрылись ворота, вздрогнула и, почти забыв о только что пережитой опасности, опять почувствовав себя пленницей.

Монтони приказал ждать его в кедровой гостиной, куда вскоре пришел и принялся строго расспрашивать о таинственном происшествии. Эмили с ужасом смотрела на него как на убийцу тетушки и плохо понимала, что говорит в ответ на нетерпеливые вопросы, тем не менее смогла убедить синьора в своей полной невиновности. Он отпустил племянницу, а появившимся слугам приказал обеспечить расследование и выявить соучастников заговора.

Эмили вернулась в свою комнату и попыталась вспомнить некоторые обстоятельства случившегося, но в сознании всплыл прикрытый занавесом обезображенный труп, и она громко застонала, чем испугала Аннет.

Разум с трудом выдерживал тяжесть внезапно свалившегося груза. Эмили то и дело останавливала на бедной служанке дикий взгляд, а когда та что-нибудь спрашивала, отвечала невпопад или вообще не слышала вопроса. Затем наступила полная апатия. Аннет продолжала говорить, но голос ее не действовал на неподвижно сидевшую госпожу: она молча смотрела в одну точку и лишь изредка тяжело вздыхала, но не плакала.

В конце концов испуганная горничная отправилась к синьору и так живо описала состояние мадемуазель, что Монтони немедленно отправился в ее комнату.

При звуке его голоса Эмили подняла голову, и в ее взгляде мелькнуло воспоминание. Она медленно встала и отошла в дальнюю часть комнаты. Монтони обратился к ней необычно мягким для него тоном, однако Эмили смотрела недоверчиво и на все вопросы отвечала коротко: «Да». Сознание ее по-прежнему не знало других впечатлений, кроме страха.

Аннет не могла объяснить состояние госпожи. Так и не добившись от Эмили никаких слов, Монтони приказал горничной остаться на ночь, а утром сообщить, появились ли изменения к лучшему.

Когда синьор ушел, Эмили опустилась в кресло и спросила, кто ее беспокоил. Аннет ответила, что приходил сам господин, синьор Монтони. Эмили несколько раз повторила его имя, словно ничего не понимая, а потом снова застонала и погрузилась в забытье.

Аннет с трудом подняла госпожу и подвела к кровати. Прежде чем лечь, Эмили осмотрела постель безумным взглядом, а когда вконец испуганная Аннет хотела выйти, чтобы позвать на ночь Катерину, назвала ее по имени и попросила не уходить.

– С тех пор как умер отец, – добавила она со вздохом, – все только и делают, что бросают меня.

– Ваш отец, мадемуазель! – воскликнула Аннет. – Но ведь он умер еще до того, как вы меня узнали!

– Да, правда, – согласилась Эмили и заплакала.

Плакала она долго, молча, и Аннет ей не мешала. Наконец слезы иссякли, Эмили успокоилась и уснула. Верная служанка больше не боялась остаться в комнате наедине с госпожой, и всю ночь провела возле ее постели.

Глава 27

Скажи, что за миры, какие страны

Владеют мудростью бессмертной,

Покинувшей сей скромный уголок!

Мильтон Дж. Меланхолия

Сон восстановил расстроенный разум. Проснувшись утром, Эмили с удивлением взглянула на спавшую в кресле Аннет, попыталась вспомнить, что произошло, но события вчерашнего вечера окончательно стерлись из памяти. Когда горничная проснулась, госпожа по-прежнему смотрела на нее недоуменно.

– Ах, дорогая мадемуазель! Вы меня узнаете? – воскликнула Аннет.

– Конечно, узнаю, – ответила Эмили. – Ты Аннет. Вот только почему ты сидишь возле меня?

– Вчера вы очень плохо себя чувствовали, очень! Мне даже показалось…

– Очень странно. Кажется, мне приснился какой-то страшный сон, – произнесла Эмили, все еще пытаясь что-то вспомнить, и добавила: – Боже милостивый! Конечно, всего лишь сон!

Она сосредоточила на Аннет безумный взгляд, и та, чтобы успокоить госпожу, ответила:

– Нет, мадемуазель, не просто сон, но сейчас уже все закончилось.

– Значит, она убита! – полным страха голосом проговорила Эмили и вздрогнула.

Аннет вскрикнула: не зная, что имеет в виду госпожа, она отнесла замечание на счет расстроенного разума. Однако Эмили объяснила, что означают ее слова, вспомнила попытку похищения и спросила, нашли ли злоумышленника. Аннет ответила, что не нашли, хотя догадаться, кто он, не составляет труда, и заявила, что госпожа должна благодарить ее за спасение. В это время Эмили пыталась совладать с чувствами, вызванными воспоминаниями о тетушке, и, хотя выглядела спокойной, не слышала ни единого слова, произнесенного Аннет, а та продолжала говорить:

– И вот, мадемуазель, я решила отомстить Бернардину за то, что он отказался открыть мне секрет, и все выяснить самостоятельно. Поэтому я проследила за вами и, как только он открыл дверь в конце террасы, выбралась из замка, чтобы пойти следом, потому что все эти тайны не к добру. Бернардин не запер за собой дверь. Открыв ее, я увидела вдалеке свет факела, поняла, что вы пошли туда, и направилась за вами на почтительном расстоянии, но только до подвала часовни. Войти туда я побоялась, потому что об этом месте ходили странные слухи, но и возвращение в темноте пугало не меньше. Поэтому, пока Бернардин чистил фитиль, я решила все-таки пойти за вами и дошла до большого двора, но там испугалась, что он меня увидит, поэтому снова остановилась возле двери, увидела, как вы прошли через калитку, поднялись по лестнице, и бросилась следом. Стоя возле ворот, я услышала топот копыт, а вскоре подъехали несколько всадников и стали ругать Бернардина за то, что он до сих пор вас не вывел. В этот момент привратник едва меня не поймал, так как спустился по лестнице, и я с трудом успела спрятаться. Но теперь уже разгадала его секрет и решила отомстить, а еще спасти вас, мадемуазель: это точно новый план графа Морано, хотя он и уехал в Венецию. Поэтому со всех ног я бросилась в замок, но с большим трудом нашла дорогу в подвале под часовней. Странно, но я совсем забыла о призраках, хотя все вокруг только о них и твердят. Больше ни за что на свете не пойду туда одна! К счастью, синьор Монтони и синьор Кавиньи еще не спали, так что они быстро собрали отряд, способный до смерти напугать и Бернардина, и всех злодеев.

Аннет умолкла, но Эмили по-прежнему сидела в задумчивости, а потом внезапно произнесла:

– Я пойду к нему. Где он?

Аннет спросила, кого она имеет в виду.

– Синьора Монтони, – ответила Эмили. – Я должна с ним поговорить.

Аннет вспомнила распоряжение синьора в отношении молодой госпожи, а потому встала и заявила, что сама его найдет.

Подозрения смышленой служанки относительно графа Морано оказались точными. Эмили пришла к такому же выводу, а Монтони пришел к заключению, что яд в его вино попал также благодаря проискам графа.

Слова сожаления и раскаяния, с которыми Морано обратился к Эмили, страдая от раны, в тот момент шли из глубины души, но он ошибся в определении источника собственных переживаний. Думая, что осуждает жестокость своего поступка, на самом деле он сокрушался только о его болезненных последствиях. Когда же боль утихла, а силы восстановились, вернулись и прежние убеждения; Морано снова почувствовал готовность к авантюре и заручился поддержкой привратника, который помогал ему и раньше. Граф Морано демонстративно покинул хижину, где выздоравливал после ранения, и переехал в другую деревню, расположенную на расстоянии нескольких миль от замка. Там он и ждал Эмили, чтобы вместе с ней немедленно уехать в Венецию. Нам уже известно, как и почему провалилась тщательно подготовленная операция, но какие страсти испытывал пламенный итальянский влюбленный, вернувшись в город один, можем лишь догадываться.

Аннет сообщила господину о здоровье мадемуазель и о том, что та просит разрешения с ним поговорить. Синьор Монтони ответил, что через час будет ждать племянницу в кедровой гостиной. Эмили горела желанием обратиться к синьору с главным вопросом, хотя не понимала зачем, и с ужасом думала о предстоящей встрече. Также, несмотря на малую вероятность положительного ответа, она хотела попросить разрешения вернуться на родину: ведь тетушки все равно нет в живых.

Когда пришло время идти к синьору, волнение достигло такой степени, что Эмили была готова отказаться под предлогом болезни. Представляя, что ей придется сказать о себе и о судьбе тетушки, она в равной степени не надеялась на успех обеих просьб и испытывала ужас перед мстительным нравом Монтони. И все же притвориться несведущей означало бы стать сообщницей преступления, тем более что именно это событие могло стать единственным убедительным поводом покинуть замок Удольфо.

Пока Эмили сомневалась, пришло сообщение от Монтони, что до завтра тот не сможет ее принять, и на миг душа освободилась от невыносимой тяжести. Аннет сказала, что кавалеры, кажется, снова собрались воевать: двор полон лошадей, а те, кто выехал прежде, должны вернуться в замок.

– Я слышала, как один говорил другому, что обязательно привезут богатую добычу. Вот я и подумала, что если синьор готов с чистой совестью отправить людей на грабеж, то меня это нисколько не касается. Я хочу одного: поскорее вырваться из жестокого заточения. Если бы не бедный Людовико, то, честное слово, я позволила бы людям графа Морано умыкнуть нас обеих, потому что это принесло бы пользу и вам, мадемуазель, и мне тоже.

Аннет могла бы так говорить часами, поскольку Эмили ее не прерывала, а сидела тихо, погрузившись в собственные мысли. День прошел в необычном спокойствии, как часто бывает после перенапряжения чувств и физических сил.

С наступлением вечера Эмили вспомнила таинственную музыку, в которой по-прежнему надеялась обрести покой и утешение. Суеверие овладело ослабевшим от страданий сознанием. Она ждала прихода духа отца, а потому отпустила Аннет на ночь, чтобы в одиночестве дождаться возвращения прекрасной мелодии. Впрочем, время музыки еще не настало. Стараясь отвлечься от тяжелых мыслей, Эмили открыла одну из привезенных из Франции книг, но возбужденный ум отказывался подчиняться, и она то и дело вставала и прислушивалась. Однажды ей показалось, что вдалеке звучит чей-то голос, но потом все стихло, и Эмили решила, что поддалась обману воображения.

Так прошло время до полуночи. Замок погрузился в сон. Эмили села возле окна и вскоре услышала очень странные звуки, похожие вовсе не на музыку, а скорее на тихие стоны и вздохи глубоко опечаленного человека. Сердце ее наполнилось ужасом: стало ясно, что это вовсе не игра фантазии. Жалобные возгласы продолжались, и Эмили напрягла слух, чтобы понять, откуда они доносятся. Внизу располагалось несколько комнат, выходящих на террасу, и Эмили перегнулась через подоконник, чтобы посмотреть, есть ли в них свет. Окна оказались темными, но в стороне, на террасе, почудилось движение.

При слабом мерцании звезд Эмили не удалось рассмотреть, что это было, однако она решила, что часовой совершает обход, и убрала лампу подальше, чтобы продолжить наблюдение, оставаясь незамеченной. Вскоре объект появился снова: крадучись он подошел к ее окну, и стало понятно, что это человек, хотя ни один часовой не двигался так тихо. Интуиция подсказывала Эмили, что лучше отойти от окна, хотя острое любопытство требовало остаться.

Пока Эмили колебалась, человек в неподвижности остановился напротив окна. Вокруг царила глубокая тишина, не доносились даже шаги. Торжественность безмолвия и таинственность незнакомца так испугали ее, что она отступила от окна. В тот же миг фигура внезапно пришла в движение и вскоре скрылась под покровом ночи. Некоторое время Эмили продолжала смотреть ей вслед, а потом отошла в глубь комнаты, размышляя о странном видении и не сомневаясь, что стала свидетелем сверхъестественного явления.

Немного успокоившись, она попыталась найти другое объяснение и, вспомнив слухи о дерзких вылазках Монтони, подумала, что могла слышать стоны несчастного узника и видеть в темноте его фигуру. И все же бандиты вряд ли привезли бы жертву в замок: скорее убили бы того, кого ограбили, чем взяли в плен. А главное, пленник не мог ходить по террасе без охраны, так что это предположение следовало считать ошибочным.

Затем в голову пришла версия, что в замок пробрался граф Морано, но Эмили тут же представила, с какими трудностями и опасностями ему пришлось бы столкнуться. К тому же, зная о существовании потайной лестницы, граф не ограничился бы молчаливым стоянием под окном. Да и стоны вряд ли имели к нему отношение.

Следующее предположение заключалось в том, что кто-то покушался на безопасность замка, но горестные стоны опровергали и без того слабую версию. Недоумение возрастало. Кто мог нарушать тишину позднего часа жалобными стенаниями или прекрасной музыкой? Эмили не сомневалась, что услышанная ею мелодия и явление незнакомца непосредственно связаны, но доказательств не находила, а потому воображение снова разыгралось, пробуждая суеверный страх.

И все же Эмили собиралась продолжить наблюдение следующей ночью и почти решилась обратиться к незнакомцу, если тот снова появится перед окном.

Глава 28

Густые тени, порожденье мрака,

Хранят покой былых гробниц

И свежие могилы сторожат.

Мильтон Дж. Комос

На следующий день Монтони вновь перенес встречу с Эмили, что показалось ей весьма странным. «Удивительно, – подумала она. – Должно быть, совесть подсказывает ему цель моего визита, и он старается отложить объяснение». Возникла мысль покараулить синьора в коридоре, однако страх заставил отказаться от этого намерения. День прошел так же тоскливо, как и предыдущий, с той лишь разницей, что спокойствие сознания нарушалось тревожным ожиданием предстоящей ночи.

Ближе к вечеру из похода по горам вернулась вторая часть отряда. Едва всадники въехали во двор, Эмили в своей отдаленной комнате услышала громкие радостные вопли, похожие на оргию фурий по случаю ужасного жертвоприношения, и даже испугалась, что свершится страшный ритуал, но Аннет успокоила ее, сказав, что они просто радуются награбленной добыче. Это объяснение подтвердило предположение Эмили, что Монтони действительно возглавил банду и нападениями на путников рассчитывает поправить пошатнувшееся благосостояние. Раздумывая об избранном синьором образе жизни – в укрепленном, почти неприступном, спрятанном среди гор и лесов замке, мимо которого постоянно проезжали богатые путешественники, – Эмили почти утвердилась в уверенности, что Монтони превратился в главаря банды грабителей. Его грубый, беспринципный, алчный нрав также вполне соответствовал этой роли. С восторгом принимая конфликты и борьбу, Монтони не ведал ни страха, ни жалости; даже мужество его напоминало звериную свирепость – не благородный принцип, вдохновляющий против угнетателя в защиту угнетенного, а врожденную непреклонность, не способную чувствовать и, следовательно, испытывать страх.

Однако естественное и логичное предположение Эмили оказалось в некоторой степени ошибочным, поскольку она плохо представляла состояние страны и обстоятельства, при которых велись частые войны. Поскольку в то время доходы многих итальянских государств не позволяли содержать постоянные армии, даже в те короткие периоды, которые неуемный нрав правительств и граждан позволял проводить в мире, возникала новая порода людей, уже не существующая в наше время и лишь слабо описанная в истории. Распускаемые после каждой войны солдаты не хотели возвращаться к мирной, но бедной и наполненной трудом жизни. Иногда они переходили в другие, еще действующие армии, а иногда собирались в разбойные банды и занимали отдаленные крепости, где их отчаянный характер, слабость правительств и уверенность, что они могут снова быть призваны, когда потребуется воевать, обеспечивали им спокойное существование. Иногда такие отряды примыкали к некоему состоятельному человеку, готовому услужить любому государству, с которым удавалось договориться о цене. Отсюда появилось распространенное во всей Италии вплоть до первой половины XVII века понятие «кондотьер», время возникновения которого определить трудно.

Вооруженные конфликты между небольшими государствами возникали стихийно, а успех становился следствием не военного мастерства, а личного мужества военачальника и рядовых солдат. Необходимые для ведения продолжительных военных операций способности ценились низко. Вполне хватало знаний о том, каким образом незаметно провести отряд к врагу и так же осторожно отойти в безопасное место. Предводителю приходилось первым бросаться туда, куда без его примера солдаты не отважились бы отправиться, а поскольку воюющие стороны почти ничего не знали о силе противника, успех часто определялся дерзостью и натиском первых маневров. В таких условиях несравнимо возрастала роль кондотьеров, а поскольку за успехом всегда следовал грабеж, характер их представлял собой горючую смесь бесстрашия и жадности, пугавшую даже подчиненных.

В свободное от войн и наживы время воины шумно отдыхали в крепости начальника или в ее окрестностях. Порой они удовлетворяли свои нужды за счет местного населения, зато в случае успеха щедро делились награбленным добром, так что крестьяне постепенно приобретали характер своих воинственных постояльцев. Иногда власти провозглашали намеренье запретить подобные отношения, однако редко исполняли обещание – как потому, что сделать это было трудно, так и потому, что в случае необходимости присутствие наемных войск гарантировало им наличие дешевых и хорошо обученных солдат. Кондотьеры иногда до такой степени полагались на политику тайного сотрудничества с властями, что часто проводили время в столицах государств. Встречая таких людей в игорных домах Венеции и Падуи, Монтони захотел последовать их примеру еще до того, как пошатнувшееся материальное положение заставило его применять такую практику. Планы жизнедеятельности обсуждались по ночам на тайных заседаниях в его венецианском особняке, на которых присутствовали Орсино и другие участники организации.

С наступлением вечера Эмили снова устроилась у окна. Над лесом поднялась яркая луна, желтый свет которой озарил безлюдную террасу и окружающую местность намного отчетливее, чем тусклое мерцание звезд, обещая помощь в наблюдении за таинственным незнакомцем, если тому вздумается вернуться. Эмили непреодолимо хотелось заговорить с ним и выяснить, кто он и зачем пришел, но время от времени ее одолевал ужас.

«Если этот человек вынашивает враждебные планы в отношении замка, – думала она, – то мое любопытство может стать фатальным. И все же не от него ли исходила таинственная музыка и жалобные стоны? Если так, он не может быть опасным».

Потом она вспомнила о несчастной тетушке и вздрогнула от горя и страха. Представленный воображением образ обрел правдивые черты, и виденное тело показалось призраком. Эмили поежилась, ледяной холод коснулся щек, а суеверный ужас на время победил рассудок. Решимость пропала, а взамен пришло намерение ни за что не заговаривать с неведомым незнакомцем.

Время тянулось медленно. Эмили сидела у окна, погрузившись в мрачное ожидание. В лунном свете смутно виднелись горы и лес, башни западной стены замка и терраса внизу. Время от времени доносилась перекличка часовых, а потом слышались шаги вновь заступивших на пост солдат, которых Эмили узнавала по мерцавшим в лунном свете копьям и словам пароля. Когда те проходили мимо ее окна, Эмили спряталась в глубине комнаты, а когда вернулась, вокруг снова стояла тишина. Было уже очень поздно. Она устала от долгого ожидания и начала сомневаться в реальности того, что увидела прошлой ночью, но все равно продолжала сидеть у окна, так как обостренные чувства гнали саму мысль о сне. Луна безмятежно озаряла террасу, по которой ходил одинокий часовой. В конце концов, утомившись, Эмили прилегла.

И все же, впечатленная музыкой, жалобными стонами и таинственной фигурой, она решила продолжить свои наблюдения следующей ночью.

Утром Монтони забыл о намеченной встрече с племянницей, но Эмили отправила к нему Аннет спросить, во сколько он готов ее принять. Встреча была назначена на одиннадцать, и минута в минуту Эмили явилась, собрав все душевные силы, чтобы выдержать присутствие синьора и вызванные им ужасные воспоминания. Монтони сидел в кедровой гостиной в компании нескольких офицеров и, не замечая ее, продолжал разговаривать до тех пор, пока один из гостей не обернулся с удивленным восклицанием. Эмили уже собиралась уйти, но Монтони остановил, и дрожащим голосом она произнесла:

– Я хотела бы поговорить с вами, синьор, если вы найдете время.

– Это мои друзья, – ответил Монтони. – Можете говорить при них.

Эмили молча отвернулась от грубых взглядов, и тогда Монтони последовал за ней в холл, откуда провел ее в маленькую комнату и громко захлопнул дверь. Глядя в его мрачное, жестокое лицо, Эмили снова подумала, что стоит перед убийцей тетушки. Ужас до такой степени овладел ею, что она даже не смогла сообразить, как объяснить цель своего визита, а упомянуть имя мадам Монтони и вовсе не хватило мужества.

Наконец Монтони нетерпеливо спросил, зачем она пришла, и добавил:

– Время дорого. Каждая моя минута на вес золота.

Эмили призналась, что мечтает вернуться во Францию, и попросила разрешения на это, но когда господин удивленно спросил, чем вызвана странная просьба, стушевалась, побледнела и едва не упала. Монтони равнодушно отнесся к ее переживаниям и нарушил молчание, заявив, что должен немедленно уйти. Эмили все же нашла силы повторить просьбу, а получив категоричный отказ, внезапно очнулась и заговорила свободно и горячо:

– Я больше не могу оставаться в замке – это выходит за рамки приличий, синьор. По какому праву вы меня удерживаете здесь?

– По собственной воле, – ответил Монтони, открыв дверь, чтобы уйти. – И этого вполне достаточно.

Понимая, что не может оспаривать волю господина, Эмили воздержалась от возражений и сделала слабую попытку призвать его к справедливости.

– Пока была жива тетушка, – произнесла она дрожащим голосом, – мое пребывание здесь не казалось неприличным. Но теперь, когда ее больше нет, я должна как можно быстрее покинуть замок. Мое пребывание здесь не принесет вам пользы, и только еще больше меня расстроит.

– Кто вам сказал, что мадам Монтони мертва? – спросил синьор, пронзительно взглянув на нее.

Эмили растерялась, так как никто ей этого не говорил, а сама она не осмелилась признаться, что именно видела в комнате над главными воротами.

– Если хотите, можете ее увидеть, – предложил Монтони. – Мадам лежит в восточной башне.

Не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты и вернулся в кедровую гостиную, где те из гостей, кто прежде не видел Эмили, начали над ним подшучивать. Однако господин явно не был расположен к веселью, и друзья быстро сменили тему.

Обратившись к проницательному и осторожному Орсино с вопросом о завтрашней операции, Монтони услышал совет затаиться и ждать, что предпримут враги. Однако Верецци горячо и уверенно ему возразил, обвинив Орсино в слабости и поклявшись, что, если Монтони даст ему отряд в полсотни человек, победит каждого, кто окажет сопротивление.

Орсино лишь презрительно усмехнулся. Монтони тоже улыбнулся, но продолжил слушать разглагольствования и пустые уверения Верецци в собственной силе. В конце концов Орсино остановил его каким-то аргументом, на который Верецци не смог ответить иначе, чем бранью. Его свирепый нрав никак не мог примириться с хитрой осторожностью Орсино, которому он постоянно противоречил, чем вызывал молчаливую, но глубокую ненависть оппонента. Монтони, в свою очередь, спокойно наблюдал за обоими, зная, как применить их особенности для достижения собственных целей. Однако сейчас, в пылу спора, Верецци не постеснялся обвинить Орсино в трусости. Тот промолчал, но смертельно побледнел, а Монтони заметил, как он поспешно сунул руку за пазуху. Раскрасневшийся от вина и возбуждения Верецци не заметил движения и, обращаясь к смеющемуся Кавиньи, продолжил грубо поносить трусов и трусость. Тем временем Орсино отошел на несколько шагов и стремительно вытащил короткий кинжал, чтобы вонзить его в спину обидчика. Не сводивший с него глаз Монтони молча перехватил занесенную руку и незаметно для окружающих заставил спрятать оружие, благо большинство гостей собрались у дальнего окна и погрузились в обсуждение лощины, где собирались устроить засаду.

Верецци обернулся, увидел на лице соперника смертельную ненависть и, впервые заподозрив его в коварном намерении, положил руку на рукоять меча, но затем, словно придя в себя, обратился к Монтони.

– Синьор, – проговорил он, многозначительно взглянув на Орсино, – мы не банда убийц. Если у вас есть дело для храбрых воинов, отправьте меня. Готов служить до последней капли крови. А если вам нужен трус, то обратитесь к нему и позвольте мне покинуть Удольфо.

Оскорбленный Орсино опять выхватил кинжал и бросился на Верецци, но тот мгновенно обнажил свой меч. К счастью, Монтони и другие участники пира успели вмешаться и разнять врагов.

– Вы взрослый мужчина, а ведете себя как мальчишка, – обратился Монтони к Верецци. – Следите за своим языком и ведите себя сдержанно.

– Сдержанность – добродетель трусов, – возразил Верецци. – Они сдержанны во всем, кроме страха.

– Я принимаю ваш вызов, – ответил Монтони с яростным высокомерным взглядом, выхватывая из ножен меч.

– Всегда готов, – крикнул Верецци, – хотя мои слова были адресованы вовсе не вам.

Он набросился на Монтони, и пока длился поединок, коварный Орсино опять попытался ударить Верецци в спину, но в очередной раз был остановлен.

Противников в конце концов разняли и после долгого горячего спора примирили. Монтони удалился вместе с Орсино и долго о чем-то с ним совещался.

Тем временем, Эмили, пораженная речью синьора, на время забыла о приказе оставаться в замке. Все ее мысли сосредоточились на несчастной тетушке, лежавшей в восточной башне. Нечеловеческая жестокость Монтони, так долго державшего тело жены незахороненным, поразила Эмили.

После долгих сомнений она решила воспользоваться позволением посетить башню и в последний раз увидеть родственницу. С этой мыслью она вернулась к себе и, дожидаясь Аннет, постаралась набраться мужества, чтобы выдержать предстоящее испытание. Дрожа от страха, Эмили тем не менее понимала, что сознание исполненного долга перед тетушкой впоследствии принесет утешение.

Наконец Аннет пришла, и Эмили рассказала ей о своем намерении. Горничная попыталась ее отговорить, хотя и безуспешно, а потом после долгих рассуждений согласилась проводить в башню, но наотрез отказалась войти в комнату, где находилась покойная.

Пройдя по длинному коридору, они достигли подножия лестницы, по которой Эмили поднималась совсем недавно, но Аннет заявила, что дальше не пойдет, так что оставшийся путь пришлось продолжить в одиночестве. Снова увидев следы крови, Эмили едва не утратила решимость, но хоть и с трудом, совладала со страхом и все-таки пошла дальше.

Остановившись на площадке, куда выходила верхняя комната, она вспомнила, что в прошлый раз дверь была закрыта, и предположила, что ничего не изменилось. Однако ошиблась: дверь легко открылась, представив ее взору полутемную комнату. Эмили осмотрелась и медленно пошла вперед, когда внезапно раздался глухой голос, который отчетливо напоминал голос тетушки. Эмили мгновенно ожила, бросилась к стоявшей в дальнем углу кровати, отдернула полог и увидела бледное изможденное лицо. Она отпрянула, но в следующую секунду снова приблизилась и сжала лежавшую на одеяле худую руку и долгим блуждающим взглядом окинула изнуренное лицо. Несомненно, лицо это принадлежало мадам Монтони, но болезнь настолько его изменила, что узнать знакомые черты было трудно. И все же тетушка подняла тяжелые веки и посмотрела на племянницу.

– Где ты так долго была? – спросила она тем же глухим голосом. – Я думала, что ты меня забыла.

– Это действительно вы? – наконец смогла произнести Эмили. – Или ужасный призрак?

Не получив ответа, она с отчаянием продолжила:

– Живая! Но холодная! Холодная, как мрамор! Если вы на самом деле живы, то говорите! Говорите, чтобы я не потеряла сознание. Скажите, что вы меня узнаете!

– Я еще жива, – ответила мадам Монтони, – но чувствую себя так, как будто скоро умру.

Эмили крепче сжала ее руку и застонала. Несколько мгновений обе молчали, а потом Эмили спросила, что привело тетушку в нынешнее печальное состояние.

Заподозрив жену в покушении на его жизнь и заточив ее в башню, Монтони приказал своим людям хранить тайну. Такой мерой он достиг сразу двух целей: во-первых, лишил узницу утешения от визитов племянницы, а во-вторых, обеспечил себе возможность в случае необходимости тайно ее убить. Сознавая, что заслужил ее ненависть, он заподозрил жену в попытке отравления, и хотя в дальнейшем не получил подтверждений, продолжал держать ее в башне под строгой охраной, безжалостно оставив лежать в лихорадке без помощи, заботы и лечения, чем довел до нынешнего плачевного состояния.

Замеченные на лестнице следы крови оставил один из сопровождавших мадам Монтони людей, получивший рану в недавней потасовке. Ночью эти люди заперли дверь в комнату и покинули пост. Именно тогда Эмили поднялась в башню в первый раз и нашла ее в запустении.

Когда она попыталась открыть дверь, мадам спала: тишина заставила поверить Эмили, что тетушка скончалась. Но если бы ужас не помешал ей продолжить звать тетушку, та, возможно, проснулась бы и ответила, чем избавила бы племянницу от страданий. Мертвецом, виденным Эмили в комнате над главными воротами и подтвердившим ее предположение о смерти тетушки, оказался один из людей Монтони, убитый в потасовке, – тот самый, которого внесли в комнату слуг, когда Эмили там пряталась. Несколько дней этот человек находился между жизнью и смертью, а когда смерть победила, его отнесли в комнату над воротами, чтобы потом похоронить в той самой могиле под часовней, мимо которой проходили Бернардин и Эмили.

Задав тетушке тысячу вопросов, Эмили оставила ее отдыхать и направилась к Монтони. Теперь она хотела одного: помочь. Страх навлечь на себя гнев господина бесследно растворился в этой решимости.

– Мадам Монтони умирает, синьор, – проговорила Эмили, едва увидев хозяина. – Не может быть, чтобы вы презирали тетушку до ее последнего вздоха! Распорядитесь, чтобы ее перенесли обратно в покои и обеспечили всем необходимым.

– Какой в этом смысл, если она все равно умирает? – цинично спросил Монтони.

– Смысл в том, чтобы избавить вас от угрызений совести, когда вы окажетесь в таком же положении, – ответила Эмили с несвойственным ей дерзким негодованием.

Монтони приказал племяннице немедленно уйти. Однако она тут же забыла обо всем, кроме печального состояния больной, и постаралась склонить синьора к жалости и участию.

Долгое время он игнорировал ее доводы и мольбы, но, в конце концов, упорство Эмили тронуло и слегка растопило ледяное сердце. Стараясь скрыть чувства, синьор угрюмо отвернулся, а после долгого молчания все-таки согласился, чтобы жену перенесли в ее прежние покои, и позволил дерзкой девчонке за ней ухаживать. Опасаясь, что помощь может опоздать или Монтони изменит решение, Эмили спешно его поблагодарила и ушла, чтобы с помощью Аннет приготовить постель и принести больной укрепляющий напиток, дабы придать сил для перемены места.

Едва мадам вернулась в прежние покои, как поступило распоряжение супруга, чтобы она оставалась в башне. Радуясь своей предусмотрительности, Эмили поспешила сообщить, что тетушку уже перенесли, а возвращение ее в башню может иметь фатальные последствия. Монтони не оставалось ничего иного, как смириться.

Весь день Эмили просидела возле тетушки, отлучаясь только для того, чтобы приготовить что-нибудь питательное и поддерживающее силы. Мадам Монтони покорно принимала все, что ей давали, хотя не верила, что это спасет ее от смерти, и не боролась за жизнь. Тем не менее Эмили ухаживала за больной с заботливым участием, видя в слабом существе не властную тетку, а сестру любимого отца в состоянии, взывающем к доброте и сочувствию. Она решила остаться возле больной и на ночь, но мадам решительно отказалась и отправила племянницу отдыхать. Дежурить осталась Аннет. Отдых Эмили был действительно необходим: за день она устала и душой и телом, но все равно покинула комнату тетушки только после полуночи, поскольку доктора считали этот час критическим для состояния пациентов.

Вскоре после двенадцати, велев Аннет не дремать, а в случае ухудшения немедленно позвать ее, Эмили грустно пожелала мадам Монтони спокойной ночи и вернулась к себе. Из-за плачевного состояния тетушки настроение окончательно испортилось: выздоровление казалось маловероятным. Конца собственным мучениям также не предвиделось: оставаясь в неприступном замке без друзей и сочувствия, во власти человека, способного на все ради достижения собственных целей, Эмили чувствовала себя одинокой и беззащитной.

Погрузившись в печальные размышления, она не легла в постель, а села на свое любимое место возле открытого окна. Картина безмятежно дремлющих в лунном свете гор и лесов противоречила тревожным ожиданиям, однако тихий шепот листвы и спокойствие гор постепенно смягчили душу и вызвали утешительные слезы.

Некоторое время Эмили плакала, не думая ни о чем, кроме собственного несчастья, а когда же, наконец, убрала от глаз платок, то внизу, на террасе, непосредственно напротив своего окна, заметила уже знакомую неподвижную фигуру. На миг страх пересилил любопытство, и она отпрянула от окна, но вскоре вернулась, однако заговорить, как собиралась прежде, так и не смогла. Луна светила ярко, и только волнение помешало ей рассмотреть, кто или что стоит под окном. Фигура оставалась неподвижной, поэтому Эмили сомневалась, человек ли перед ней.

Наконец рассеянные мысли постепенно упорядочились настолько, что она сообразила: свет в комнате подвергает ее опасности наблюдения с улицы. Эмили встала, чтобы погасить лампу, и в этот миг фигура пошевелилась и, словно призывая, помахала рукой, а потом еще и еще раз. Эмили попыталась что-то сказать, но от страха слова замерли на губах, и она отошла от окна, чтобы погасить свет. Как только в комнате стало темно, с улицы донесся слабый стон.

– Боже мой! Что это значит? – воскликнула она и снова прислушалась, но стоны не повторились.

После долгого молчания Эмили набралась мужества, вернулась к окну и снова увидела странный образ! Он опять поманил ее и тихо застонал.

«Это стон человека! Заговорю с ним», – решила Эмили и спросила негромко:

– Кто бродит в столь поздний час?

Незнакомец поднял голову, но внезапно вздрогнул и бросился прочь вдоль террасы. Эмили долго следила за ним в лунном свете, но не слышала ни единого звука до тех пор, пока не раздались тяжелые шаги часового. Страж остановился под окном, посмотрел вверх и окликнул ее по имени. Эмили поспешно отошла в глубь комнаты, однако часовой снова обратился к ней и уважительно спросил, не видела ли она кого постороннего. Получив ответ, что видела, часовой молча пошел дальше, а Эмили проводила его долгим взглядом. Находясь на посту, страж не мог выйти за пределы бастиона, а потому она решила дождаться его возвращения.

Вскоре издалека донесся громкий голос. Тут же ему ответил другой, еще более далекий, а потом несколько раз прозвучал пароль. Когда солдаты поспешно проходили под ее окном, Эмили спросила, что случилось, но они не обратили на нее внимания.

Мысли Эмили вернулись к странной фигуре. «Это не может быть злоумышленник. Тот вел бы себя совсем иначе: не пошел бы туда, где дежурят часовые, не остановился бы перед окном, откуда его могли увидеть, и, конечно, не стал бы манить и стонать. В то же время это не узник: разве он смог бы расхаживать так свободно?»

Если бы Эмили была склонна к тщеславию, то могла бы вообразить, что кто-то из обитателей замка бродит под окном в надежде увидеть ее и выразить восхищение. Однако такая мысль не пришла в голову, а если бы и пришла, Эмили отвергла бы ее как невероятную: когда появилась возможность заговорить, незнакомец промолчал, а едва заговорила Эмили, вообще испуганно скрылся.

Продолжая размышлять, она заметила, как под окном прошли двое часовых, и из разговора узнала, что один из их товарищей лишился чувств. Вскоре с дальнего конца террасы медленно приблизились еще трое. До Эмили донесся слабый голос, но слов она не разобрала. Когда часовые подошли ближе, стало ясно, что говорил тот, кто шел в середине, при поддержке товарищей. Она снова спросила, что произошло. Солдаты остановились и посмотрели вверх. Эмили повторила вопрос и в ответ услышала, что с Роберто случился припадок, а падая, он закричал, чем вызвал ложную тревогу.

– Он страдает припадками? – уточнила Эмили.

– Да, синьора, – ответил Роберто. – Но даже если бы не страдал, то, что увидел сегодня, могло бы напугать самого папу.

– И что же это было? – дрожа от страха, спросила Эмили.

– Не могу сказать, ни что это было, ни как оно исчезло, – покачав головой, пояснил часовой.

– Вас испугал тот самый человек, которого вы преследовали по бастиону? – борясь с ужасом, упорно продолжала выяснять Эмили.

– Человек! – воскликнул часовой. – Это был сам дьявол, и я не в первый раз его вижу!

– И не в последний, – со смехом добавил один из товарищей.

– Точно не в последний, – поддержал другой.

– Что ж, – заметил Роберто, – можете веселиться сколько угодно. Но позавчера, Себастьян, вы с Ланселотом, когда дежурили, так не радовались.

– Ланселот пусть помалкивает, – ответил Себастьян, – и вспоминает, как стоял, дрожа, и не мог произнести ни слова, пока тот человек не скрылся. Если бы он не подкрался так бесшумно, я точно схватил бы его и заставил признаться, кто он такой.

– Что за человек? – уточнила Эмили.

– Не человек, синьора, – ответил Ланселот, – а, как говорит мой товарищ, сам дьявол. Разве человек, не живущий в замке, способен пробраться сюда в полночь? Точно так же я мог бы отправиться в Венецию и проникнуть на собрание сенаторов и дожей. Наверняка у меня было бы больше шансов вернуться живым и здоровым, чем у любого, кого мы поймаем здесь ночью. Думаю, я ясно доказал, что это не мог быть тот, кто живет в замке. Иначе зачем ему бояться, что кто-то его увидит? Так что, надеюсь, никто больше не скажет мне, что это был человек. Да, клянусь святыми отцами, что это был дьявол! Себастьян знает, что мы не впервые видели его здесь.

– Когда же это случилось? – с улыбкой спросила Эмили. Хоть разговор уже немного утомил ее, любопытство не позволяло прекратить его.

– Примерно неделю назад, синьора, – ответил Себастьян.

– И где же?

– На бастионе, синьора, немного подальше.

– И что же, вы преследовали его?

– Нет, синьора. Мы с Ланселотом дежурили вместе, а вокруг стояла такая тишина, что можно было услышать, как скребется мышь. И вдруг Ланселот спросил: «Себастьян, ты ничего не заметил?» Я ответил: «Нет». – «Тише! – сказал Ланселот. – Посмотри туда, где стоит последняя пушка!» Я посмотрел и подумал, что там действительно что-то движется, но при свете звезд трудно было разглядеть подробности. Мы стояли молча и неподвижно, и вскоре увидели, как что-то прошмыгнуло вдоль стены, как раз напротив нас!

– Почему же вы не схватили его? – возмущенно воскликнул молчавший до этого солдат.

– Действительно, почему не поймали? – поддержал его Роберто.

– Ты бы, конечно, это сделал, – ответил Себастьян. – Схватил бы за горло, пусть бы это был сам дьявол. Но мы не смогли, потому что не так близко с ним знакомы, как ты. К тому же, как я уже сказал, он промелькнул так быстро, что мы не успели оправиться от удивления, а догонять не имело смысла. Всю ночь мы следили, но больше так ничего и не увидели. Утром рассказали об этом товарищам, которые дежурили в других частях бастиона, но те ничего не заметили и подняли нас на смех. И вот сегодня та же фигура появилась снова.

– Где вы ее увидели? – обратилась Эмили к Роберто.

– На восточной террасе. Луна светила ярко, и мимо меня как будто промелькнула тень, но не очень близко. Я завернул за угол башни и замер, но уже никого не было! А пока стоял, глядя через ведущую на восточную террасу старинную арку, где наверняка скрылось существо, услышал такой звук… не похожий ни на стон, ни на крик, ни на плач, ни на что-то другое, человеческое. Услышал только раз, но и этого хватило: больше я ничего не помню… до тех пор как товарищи меня подняли и привели в чувство.

– Пойдемте, – позвал Себастьян. – Пора на пост. Спокойной ночи, синьора!

– Да, пожалуй, – согласился Роберто. – Спокойной ночи, синьора!

– Доброй ночи. Да хранит вас Пресвятая Дева, – ответила Эмили.

Закрыв окно, она задумалась о странном случае и, сопоставив его с событиями прошлой ночей, попыталась сделать разумные выводы, но воображение разыгралось, подавляя способность к рассуждению, и суеверный страх снова завладело ее сознанием.

Глава 29

Там воин ждет,

Готовый рассказать

Ужасное виденье часового.

Шекспир У. Юлий Цезарь

Утром Эмили нашла мадам Монтони почти в том же состоянии, что и прошлой ночью. Она мало спала, и сон не прибавил сил. Увидев племянницу, мадам улыбнулась и, кажется, даже обрадовалась, однако произнесла всего лишь несколько слов. Вскоре в комнату вошел Монтони. Поняв, кто явился, супруга заметно разволновалась, но молчала до тех пор, пока Эмили не встала, и тогда слабым голосом попросила ее не уходить.

Монтони пришел вовсе не для того, чтобы успокоить умирающую жену, утешить или попросить прощения, а чтобы в последний раз попытаться получить драгоценную подпись, в результате которой после смерти мадам поместье в Лангедоке отошло бы не к племяннице, а к нему. В этой сцене синьор продемонстрировал свою обычную жестокость, а мадам, вопреки слабости тела, проявила редкой силы дух. Эмили в свою очередь не раз выказывала готовность отказаться от прав на наследство, лишь бы последние часы жизни тетушки не были омрачены ссорой. Монтони, однако, не покинул комнату до тех пор, пока изможденная долгим спором больная не потеряла сознание и так долго пролежала без чувств, что Эмили испугалась, как бы не погасла последняя искра ее жизни. Наконец тетушка очнулась и, туманным взглядом посмотрев на плачущую племянницу, попыталась что-то сказать, но слова ее прозвучали невнятно и Эмили опять подумала о приближении смерти. Через некоторое время сознание мадам прояснилось, а речь вернулась. Она приняла укрепляющее снадобье и внятно заговорила о французских поместьях, указав племяннице место, где спрятала от мужа документы, и строго-настрого приказав никогда с ними не расставаться.

Закончив разговор, мадам Монтони погрузилась в сон и проспала до вечера, а проснувшись, почувствовала себя значительно лучше, чем за все время после переселения из восточной башни. Эмили ни на миг ее не покидала, и ушла лишь после того, как тетушка велела ей отдохнуть. Оставив Аннет подробные инструкции, Эмили удалилась в свою комнату. Однако спать не хотелось: разыгравшееся воображение требовало продолжения таинственной, вызывавшей тревогу истории.

Примерно в то время, когда накануне появилась странная фигура, послышались шаги сменявшихся часовых. Затем все стихло. Эмили поставила лампу в дальнем углу комнаты, чтобы оставаться незамеченной с улицы, и села у окна. Луна светила слабо: плотные облака то и дело заволакивали ее диск, и тогда все вокруг погружалось в темноту. В один из таких моментов Эмили заметила вдалеке движущийся по террасе мерцающий огонек. Пока она наблюдала, слабый свет пропал, а из-за тяжелых грозовых туч появилась луна. Далекие молнии представляли причудливые картины, беззвучно освещая то лес, то далекую гору, в то время как все вокруг оставалось в густой тени. Или вдруг внезапно появлялись и пропадали части замка: ведущая на восточную террасу древняя арка, башня наверху, массивные стены укреплений и остроконечные окна.

Взглянув на террасу, Эмили опять заметила огонек: тот приближался, а вскоре послышались чьи-то шаги, но темнота не позволяла различить что-либо, кроме огонька, который то появлялся, то пропадал, в какой-то момент скользнув под ее окном. Вспышка молнии осветила движущуюся фигуру, и все тревоги прошлой ночи сразу вернулись. Эмили очень хотелось выяснить, человек это или бесплотный дух, и когда огонек в очередной раз замерцал под ее окном, она спросила, кто идет.

– Друг, – ответил незнакомый голос.

– Чей друг? – немного осмелев, уточнила Эмили. – Кто вы?

– Меня зовут Антонио. Я один из солдат синьора, – произнес голос.

– А что за странный огонек у вас в руках? Смотрите, как он стремится вверх и тут же гаснет!

– Этот огонек появился сегодня на конце моего копья, когда я заступил на пост. Но что он означает, я не знаю.

– Очень странно, – заметила Эмили.

– На копье одного из моих товарищей возник точно такой же огонек, и он говорит, что уже видел его прежде.

– И как же ваш товарищ его объясняет? – поинтересовалась Эмили.

– Он утверждает, что это знамение, причем дурное.

– И какое же зло оно предвещает?

– Он сам не знает.

Испугалась Эмили знамения или нет, но определенно испытала облегчение, узнав, что перед ней всего лишь часовой. Возможно, именно он напугал ее прошлой ночью. И все же кое-какие обстоятельства по-прежнему требовали объяснения. Насколько можно было судить при тусклом свете луны, неведомая фигура не походила на Антонио ни ростом, ни очертаниями; к тому же у таинственного незнакомца не было оружия. Его бесшумная походка, стоны и странное исчезновение также представляли таинственные особенности, не сочетавшиеся с образом часового.

Эмили спросила, не видел ли Антонио, чтобы около полуночи по террасе кто-нибудь ходил, кроме его товарищей, и вкратце поделилась своими наблюдениями.

– Прошлой ночью я не дежурил, синьора, но слышал о том, что случилось. Среди нас есть такие, кто верит в странные происшествия. Об этом замке рассказывают немало пугающего, но не мое дело повторять чужие истории. Да и жаловаться грех: начальник относится к нам справедливо.

– Одобряю ваше благоразумие. Доброй ночи, – ответила Эмили. – Примите от меня вот это. – Она бросила ему монету и закрыла окно, чтобы положить конец разговору.

Однако как только Антонио ушел, она снова открыла окно, с мрачным удовольствием прислушиваясь к рокотавшему над горами далекому грому и замечая вспышки молний. Раскаты грома отдавались гулким эхом, словно ему отвечали с противоположного конца горизонта, в то время как тучи окончательно скрыли луну и окрасились в адские тона, предвещая жестокую бурю.

Эмили оставалась возле окна до тех пор, пока гроза не подступила совсем близко, то и дело озаряя все вокруг. Только тогда она легла в постель, но так и не смогла уснуть, а продолжала в молчаливом ужасе прислушиваться к жутким звукам, казалось бы, сотрясавшим замок до основания.

Так продолжалось довольно долго, пока среди рева бури не послышался чей-то голос. Приподнявшись, Эмили увидела, как открылась дверь и в комнату вошла испуганная Аннет.

– Она умирает, мадемуазель! Госпожа умирает!

Эмили вскочила и бросилась к мадам Монтони.

Тетушка лежала неподвижно и без чувств. Эмили сделала все, что смогла, чтобы вернуть мадам Монтони к жизни, но борьба оказалась напрасной: смерть победила.

Поняв, что наступил конец, Эмили расспросила испуганную Аннет и узнала, что сразу после ее ухода госпожа уснула и проснулась всего за несколько минут до кончины.

– Я удивилась, мадемуазель, что мадам совсем не боится грозы, хотя сама пришла в ужас. Несколько раз я пыталась с ней заговорить, но она спала. А потом раздался странный звук. Я подошла и увидела, что она умирает.

Эмили не сдержала слез. Не оставалось сомнений, что жестокая гроза сократила жизнь и без того истощенной тетушки.

После некоторого раздумья она решила не сообщать Монтони о кончине жены до утра, поскольку он вполне мог отозваться столь грубо, что в нынешнем расстроенном состоянии Эмили не выдержала бы оскорбления своих чувств. С помощью Аннет, которую приходилось подбадривать собственным примером, Эмили совершила положенный ритуал и заставила себя провести возле тела тетушки остаток ночи. В это нелегкое, казавшееся еще страшнее из-за грозы время она то и дело обращалась за поддержкой и утешением к Богу, и ее благочестивые молитвы были услышаны.

Глава 30

Полночный пробил час, и колокол воззвал.

Услышал ты, как тяжко смерти приближенье?

Вот стихло все, но снова глас судьбы послал

Призыв неотвратимый, как небес движенье.

Мейсон У.О смерти дамы

Узнав о смерти жены и поняв, что та умерла, так и не подписав необходимые для осуществления его планов бумаги, Монтони не сдерживал негодование. Эмили старалась не попадаться ему на глаза и два дня и две ночи, с небольшими перерывами, дежурила возле тела покойной тетушки. Забыв о несправедливом и жестоком отношении к себе, она думала о почившей родственнице с искренним состраданием, время от времени размышляя о непостижимой влюбленности, оказавшейся для мадам фатальной и приведшей ее в лабиринт несчастий, из которого не нашлось другого выхода, кроме смерти. Однако даже это обстоятельство рождало в душе больше печали, чем гнева, больше сочувствия, чем упреков.

Монтони не мешал ей в благочестивом исполнении положенного ритуала: не только обходил стороной комнату покойной жены, но и избегал этой части замка, как будто боялся заразиться смертью. Казалось, он даже не распорядился насчет похорон, и Эмили испугалась, что памяти тетушки грозит поругание, однако вечером второго дня Аннет сообщила, что погребение запланировано на предстоящую ночь. Сознавая, что сам Монтони на церемонию не явится и тело несчастной мадам опустят в могилу без единого близкого человека, Эмили твердо решила отдать последний тяжкий долг тетушке. В иных обстоятельствах она постаралась бы избежать посещения холодного сырого склепа, куда тело должны были отнести похожие на убийц люди да еще глубокой ночью. Судя по всему, Монтони стремился предать вечному забвению ту, кого свел в могилу своей жестокостью и алчностью.

Содрогаясь от ужаса и горя, Эмили и Аннет подготовили тело к захоронению: облачили в погребальные одежды, накрыли саваном и дождались прихода людей, готовых отнести усопшую в склеп и опустить в могилу. Эмили с трудом сдержала отчаяние, когда дверь резко распахнулась, две мрачные фигуры молча взвалили тело на плечи, а третья, с факелом в руках, возглавила процессию по темным коридорам к расположенному под часовней склепу.

Путь к западному крылу замка, как и к часовне, лежавшей в руинах, проходил через два двора. Эмили не замечала царивших там запустения и темноты: мысли ее были заняты более печальными рассуждениями. Также она не обращала внимания ни на глухие крики поселившейся в развалинах совы, ни на бесшумные метания летучих мышей. Но войдя в часовню и увидев, как двое опускают тело тетушки в мрачную бездну, а третий стоит внизу, чтобы его принять, она мгновенно утратила выдержку, оперлась на Аннет – такую же испуганную и дрожащую, – и так долго стояла на вершине лестницы, что факел почти догорел, а могильщики скрылись из виду. В конце концов, чувство долга пересилило: Эмили спустилась в склеп и, ориентируясь по звукам шагов и тусклому мерцанию луча света, пошла вперед.

Носильщики положили тело у края открытой могилы, где стояло еще несколько слуг Монтони, а также священник, которого Эмили не замечала до того момента, пока он не начал погребальную службу. Только тогда, подняв глаза, она увидела его почтенную фигуру и услышала негромкую, торжественную и прочувствованную заупокойную молитву. Сцена погребения была достойна кисти Доменикино[14]. Свирепые черты и дикие одежды приспешников Монтони, склонившихся над тускло освещенной могилой, представляли необычный контраст со строгим обликом священника в черной сутане, с откинутым капюшоном, открывавшим бледное морщинистое лицо в обрамлении редких седых волос. Эмили, опершись на руку Аннет, с прикрытым тонкой вуалью прекрасным лицом, печально смотрела, как предают земле тело ее безвременно скончавшейся последней родственницы. В тусклых отсветах факелов виднелись другие свежие захоронения, а мрак и безысходность диктовали воображению картины еще более мрачные, чем даже та, что возникла возле могилы заблудшей и несчастной мадам Монтони.

Когда служба закончилась, священник посмотрел на Эмили удивленно и внимательно, словно хотел вступить в беседу, однако сдержался из-за присутствия развязных пособников Монтони. Те же на обратном пути развлекались непристойными шутками в адрес духовного сана, которые он терпел молча, потребовав только, чтобы его доставили обратно в монастырь. Эмили слушала их с плохо скрываемым ужасом. Во дворе святой отец ее благословил, смерил долгим сочувствующим взглядом и направился к воротам. Аннет сопровождала госпожу до ее комнаты. Внешность монаха и выражение сочувствия на его лице заинтересовали Эмили. Хоть Монтони по ее настойчивой просьбе и согласился провести заупокойную службу, она ничего не знала о святом отце, пока Аннет не рассказала ей, что тот обитает в скрытом в горах монастыре всего в нескольких милях от замка. Должно быть, настоятель, презиравший Монтони и его приспешников, побоялся отказать ему в просьбе и прислал священника провести службу, а тот с христианским смирением, преодолевая отвращение к бесчестным обитателям замка, исполнил свой долг и провел обряд погребения покойной мадам Монтони, тем более что часовня была построена на освященной земле.

Несколько дней Эмили провела в полном одиночестве, боясь за себя и печалясь по усопшей, а потом решила снова поговорить с Монтони о возвращении на родину. Она не представляла, что заставляет Монтони удерживать ее в замке, но в том, что причины у него были, сомневаться не приходилось, а его категоричный отказ в ответ на первую просьбу не оставлял надежды на успех. К тому же ужас перед личностью синьора заставлял ее откладывать разговор со дня на день. Но однажды она получила от Монтони приказание явиться в определенный час. Сначала Эмили обрадовалась, решив, что после смерти тетушки синьор собирается отказаться от власти над племянницей, но потом вспомнила, что поместья покойной теперь принадлежат ей, и испугалась, что Монтони не отпустит ее до тех пор, пока их не получит. Эта мысль, вместо того чтобы привести ее в уныние, пробудила дремлющие силы духа: Эмили решила, что ни за что не отдаст тирану поместья, от которых еще недавно была готова отказаться ради спокойствия и благополучия тетушки. Решимость укрепляла и вера в преданность Валанкура: наследство обеспечивало их средствами для будущей совместной жизни. Думая об этом, Эмили с нежностью представляла момент, когда, глядя в глаза любимого, сможет назвать его полновластным хозяином владений. Она видела его благодарную улыбку, слышала слова признательности и понимала, что готова стерпеть любые испытания, которым был способен подвергнуть ее жестокий и коварный Монтони. Вспомнив о документах на землю, о которых упоминала тетушка, Эмили решила сразу после разговора с синьором отправиться на их поиски.

Приняв столь важные решения, она явилась в назначенный час и приготовилась выслушать намерения господина, а затем вновь обратиться с просьбой о возвращении во Францию. В комнате присутствовали Орсино и какой-то незнакомый офицер. Оба стояли у стола, где лежали бумаги, которые, судя по всему, изучал господин.

– Я послал за вами, Эмили, – заговорил Монтони, подняв голову, – чтобы вы стали свидетельницей одной сделки, которую я намерен заключить со своим другом Орсино. От вас требуется только поставить подпись вот на этом документе.

Он взял одну из бумаг, поспешно прочитал несколько строчек и передал ей перо. Эмили взяла его и уже собиралась поставить подпись, когда ее словно молнией пронзило и она разгадала коварный план Монтони. Она вздрогнула, выронила перо и наотрез отказалась подписывать текст, который не читала. Монтони наигранно засмеялся над ее опасениями, снова взял документ и притворился, что изучает его. Все еще дрожа от осознания грозящей ей опасности и дивясь своей роковой доверчивости, Эмили категорически отказалась подписывать что-либо. Некоторое время Монтони делал вид, что упрямство племянницы его веселит, но, поняв, что его коварный план разгадан, изменил тактику и приказал Эмили следовать за ним в другую комнату. Там он заявил, что хотел избавить и ее, и себя от лишних пререканий в деле, где его воля является единственно справедливой, а она должна принять ее как закон, поэтому он и пытался не заставить ее, а убедить исполнить долг.

– Как муж покойной синьоры Монтони я являюсь наследником всего ее имущества. Поэтому поместья, которые она отказалась отдать при жизни, должны принадлежать мне. Ради вашего блага я хочу развенчать произнесенное при мне глупое утверждение, что, если она умрет, так и не подписав бумаги, наследство перейдет к вам. Синьора прекрасно понимала, что после смерти не сможет помешать мне завладеть собственностью. Полагаю, вы достаточно разумны, чтобы не провоцировать мой гнев несправедливыми требованиями. Я не склонен к лести, а потому вы оцените искренность похвалы, когда скажу, что вы обладаете умом, не характерным для женщин, и лишены достойных презрения недостатков, свойственных женскому характеру: алчности и стремлению к мелочной власти. Именно эти черты заставляют женщин спорить и выпрашивать там, где им не удается победить. Насколько я понимаю ваш характер, вы презираете свойственные вашему полу слабости.

Монтони умолк, но Эмили не произнесла ни слова, ожидая продолжения. Она слишком хорошо знала синьора, чтобы поверить, что тот снизошел до откровенной лести, не преследуя при этом собственных целей. Хоть среди распространенных женских недостатков он не упомянул тщеславие, не стоило труда догадаться, что он считал его главным, поскольку осмелился выделить ее среди других женщин.

– Итак, зная и понимая вашу натуру, – продолжил Монтони, – я не могу поверить, что вы станете возражать там, где заведомо не можете победить, или пожелаете одержать верх и получить собственность в таких обстоятельствах, когда справедливость не на вашей стороне. И все же я считаю необходимым объяснить вам следующее: в случае добровольного согласия вы получите разрешение в ближайшее время вернуться во Францию, но, если будете упорствовать, останетесь моей пленницей до тех пор, пока не измените решения.

Эмили спокойно ответила:

– Я не настолько невежественна в отношении законов, синьор, чтобы слепо следовать чьим бы то ни было утверждениям. В данных обстоятельствах закон безоговорочно предоставляет мне поместья, и я никогда не откажусь от этого права.

– Значит, я ошибся на ваш счет, – сурово заключил Монтони. – Вы дерзко и самонадеянно рассуждаете о деле, в котором ничего не понимаете. В данный момент я готов простить вашу заносчивость, ибо слабость, которой вам не удалось избежать, требует снисхождения. Но если и впредь вы продолжите упорствовать, то испытаете силу моего правосудия.

– Я не боюсь вашего правосудия, синьор. Напротив, надеюсь на него, – ответила Эмили.

Монтони взглянул на нее раздраженно, видимо подыскивая убедительный ответ, и продолжил:

– Оказывается, вы настолько слабы, что поверили праздным утверждениям вашей тетушки! Я глубоко сожалею о вашей участи, но для себя считаю это обстоятельство неважным. Ваша доверчивость накажет только вас. Печально, что слабость рассудка навлечет на вас лишние страдания.

– Возможно, вы поймете, синьор, что благодаря силе моего ума я осознаю справедливость моего дела, – со спокойным достоинством ответила Эмили. – И готова стойко переносить все лишения.

– Вы говорите, как героиня сентиментального романа, – презрительно заметил Монтони. – Посмотрим, сможете ли вы проявить героизм на деле.

Эмили промолчала, и он вышел из комнаты.

Вспомнив, что сопротивляется ради блага Валанкура, она улыбнулась, забыв об угрозе, и отправилась туда, где, по словам тетушки, хранились документы на землю. Бумаги оказались на месте и в полном порядке. Не представляя лучшего тайника, Эмили оставила их там, даже не читая, поскольку опасалась, что ее кто-нибудь увидит.

Вернувшись в свою комнату, она задумалась о недавнем разговоре с Монтони и об угрозе наказания за сопротивление его воле. Однако теперь опасность не пугала ее в той мере, в какой должна была бы испугать: в сердце жила священная гордость, научившая противостоять несправедливости и едва ли не радоваться страданиям во благо Валанкура. Впервые Эмили почувствовала свое превосходство над Монтони и испытала презрение к власти, которой до сих пор боялась.

Погрузившись в размышления, она неожиданно услышала на террасе взрыв смеха. Подойдя к окну, Эмили увидела внизу трех дам в ярких венецианских нарядах, которых сопровождали нескольких синьоров. Забыв об осторожности, Эмили стала наблюдать за группой, когда та проходила под ее окном. Одна из дам подняла голову, и Эмили узнала синьору Ливону, которой была очарована в Венеции в доме Монтони. Это открытие вызвало у Эмили искреннюю радость: было приятно сознавать, что в замке появилась столь милая и добрая синьора. И все же ее присутствие в этом мрачном месте – к тому же, судя по хорошему настроению, по доброй воле – заставило Эмили серьезно усомниться относительно характера венецианки. Однако такое подозрение подействовало настолько угнетающе, что Эмили тут же отбросила все неприятные мысли.

Тем не менее, когда появилась Аннет, она обратилась с вопросом о дамах, и горничная с готовностью принялась рассказывать:

– Они только что прибыли из Венеции, мадемуазель, в сопровождении двух синьоров, и я обрадовалась, наконец-то снова увидев христианские лица. Вот только зачем они здесь? Надо быть умалишенными, чтобы явиться в замок по доброй воле! И все же, судя по веселому настроению, никто их не принуждал к путешествию.

– Может быть, их взяли в плен? – предположила Эмили.

– В плен? – переспросила Аннет. – Нет, мадемуазель, ни за что. Я хорошо помню, как одна из дам несколько раз навещала синьора Монтони в Венеции. Поговаривали, хотя я не верю, что синьор предпочитает ее больше, чем следует. «Тогда зачем ее приглашать в дом госпожи?» – спросила я тогда, и Людовико согласился, хотя и посмотрел так, как будто что-то знает.

Эмили попросила Аннет выяснить о дамах все, что можно, и сменила тему, заговорив о далекой Франции.

– Ах, мадемуазель, мы больше никогда не увидим родину! – со слезами на глазах воскликнула Аннет.

Эмили попыталась утешить добрую девушку и вселить надежду, которой не испытывала сама.

– Как, мадемуазель, вы смогли покинуть Францию и месье Валанкура? – рыдая, спросила Аннет. – Если бы Людовико жил во Франции, я ни за что на свете не уехала бы оттуда.

– Тогда зачем сожалеешь о родине? – спросила Эмили, пытаясь улыбнуться. – Ведь если бы ты осталась там, то никогда не встретила бы своего Людовико.

– Ах, мадемуазель! Единственное, чего я хочу, это вырваться из ужасного замка и служить вам во Франции, а больше ничего!

– Спасибо за преданность, добрая Аннет. Надеюсь, придет время, когда ты с удовольствием вспомнишь, как выразила это желание.

Аннет ушла, а Эмили обратилась за утешением к поэтическим образам, но опять ощутила, что внешние обстоятельства мешают чтению: даже для абстрактных радостей была необходима сила духа. Энтузиазм гения в эту минуту показался ей холодным и пустым. Глядя в открытую книгу, Эмили воскликнула:

– Неужели эти строки когда-то внушали мне глубокий восторг? Где же таится очарование? Неужели оно жило вовсе не в воображении поэта, а в моем сознании? Наверное, и там и там, – ответила она себе. – Но воодушевление поэта напрасно, если ум читателя не настроен таким же образом, пусть даже и уступает ему в силе.

Хотелось продолжить отвлеченные размышления, чтобы не думать о тяжелых проблемах, однако оказалось, что мысли не поддаются управлению, упрямо возвращаясь к нынешней ситуации.

Вечером, не желая выходить на террасу и терпеть бесцеремонные взгляды приспешников Монтони, Эмили решила прогуляться по галерее, где располагалась ее комната. Дойдя до дальнего конца, она услышала звуки пира и смех, непохожие на приличное гулянье, а скорее напоминающие оргию. Шум доносился из той части замка, где обычно обитал Монтони. Буйное веселье всего лишь через несколько дней после смерти жены болезненно поразило Эмили, хотя поведение синьора вполне сочеталось с его характером.

Прислушавшись, Эмили отчетливо различила женские голоса и утвердилась в худших предположениях относительно синьоры Ливоны и ее спутниц. Ясно, что те оказались здесь не по принуждению, а по доброй воле. Эмили живо представила, что находится в дикой, неприступной горной местности в окружении мужчин, которых считала разбойниками, их непотребных подруг и сцен разврата, от которых в ужасе отворачивалась душа. В этот миг настоящее и будущее открылись ее мысленному взору, образ Валанкура померк, а решимость сменилась страхом. Эмили поняла, какую кару готовил ей Монтони, и, испугавшись безжалостной мести, твердо решила отказаться от поместий, как только синьор снова призовет ее к себе для рокового разговора, а взамен получить свободу и безопасность. Однако воспоминание о Валанкуре прокралось в сердце и снова погрузило ее в сомнения.

Эмили продолжала ходить по галерее до тех пор, пока меланхоличный вечерний свет не заглянул в витражные окна и не окрасил темные дубовые панели в теплые оттенки; длинный коридор погрузился во мрак, нарушаемый лишь светлым пятном окна в конце.

В эту уединенную часть замка время от времени глухо доносились взрывы хохота, после которых тишина казалась еще более зловещей. И все же возвращаться в свою комнату не хотелось, и Эмили продолжала прогуливаться по галерее. Проходя мимо комнаты, где однажды она осмелилась сдернуть покрывало и увидела картину столь ужасную, что впредь не могла вспомнить об этом без содрогания, Эмили внезапно задумалась: поведение Монтони теперь вселяло страх еще более острый, чем прежде. Она поспешила покинуть галерею, пока еще оставались силы, как вдруг услышала за спиной шаги. Решив, что это возвращается Аннет, Эмили обернулась, разглядела в темноте высокую фигуру, и ужас подступил с новой силой. А уже в следующий миг она ощутила себя в крепких объятиях и услышала глубокий голос:

– Это я. Что вас так встревожило?

Она попыталась заглянуть в лицо, однако пробивавшийся через окно в конце галереи слабый свет не позволял ей различить черты.

– Кем бы вы ни были, – дрожащим голосом произнесла Эмили, – ради бога, отпустите!

– Прекрасная Эмили, – проговорил незнакомец, – почему вы прячетесь в этом темном углу, когда внизу такое веселье? Пойдемте со мной в кедровую гостиную и станьте лучшим украшением общества. Вы не пожалеете.

Эмили промолчала, но снова попыталась освободиться.

– Обещайте прийти, и я немедленно вас отпущу, – продолжил незнакомец. – Но сначала наградите за хорошее поведение.

– Кто вы? – продолжая вырываться, воскликнула Эмили с негодованием и ужасом. – По какому праву вы так жестоко меня оскорбляете?

– Почему вы обвиняете меня в жестокости? Я всего лишь хочу избавить вас от печального одиночества и погрузить в атмосферу веселья. Разве вы меня не знаете?

Эмили смутно вспомнила, что этот офицер был среди прочих у Монтони во время утренней беседы.

– Благодарю вас за доброту намерений, – ответила она, делая вид, что не поняла предложения, – но единственное, чего я хочу, это чтобы вы как можно скорее меня оставили.

– Прекрасная Эмили! – продолжал настаивать незнакомец. – Оставьте глупое стремление к одиночеству, спуститесь со мной в общество и затмите всех красавиц. Только вы достойны моей любви.

Он попытался поцеловать ее руку, но негодование придало Эмили сил: она освободилась из объятий, побежала в свою комнату и успела запереть дверь, прежде чем незнакомец настиг ее. Без сил опустившись в кресло, она со страхом прислушивалась к его увещеваниям и попыткам ворваться. Наконец послышались удаляющиеся шаги. Эмили долго сидела без движения, слегка успокоенная наступившей тишиной, когда вдруг вспомнила о потайной лестнице и принялась, как уже не раз делала, возводить баррикаду. Судя по всему, Монтони уже начал осуществлять план мести, лишив ее своей защиты. Эмили пожалела о собственном безрассудстве в противостоянии столь жестокому человеку. Теперь ей казалось, что сохранить поместья невозможно, поэтому, если удастся пережить ужас сегодняшней ночи, утром надо будет отказаться от наследства, тем самым сохранив честь и свободу и получив право покинуть замок Удольфо.

Приняв окончательное решение, Эмили немного успокоилась, хотя по-прежнему прислушивалась и вздрагивала при каждом звуке, как ей казалось, доносившемся с лестницы.

Аннет не появлялась. Просидев несколько часов в темноте, Эмили начала беспокоиться, однако не осмелилась спуститься и выяснить причину странного отсутствия горничной.

Она то и дело подходила к двери на потайную лестницу и прислушивалась, но оттуда не доносилось ни звука. Решив бодрствовать всю ночь, она прилегла на одинокое холодное ложе, с грустью вспомнив о покойных родителях и далеком Валанкуре и не раз позвав их по именам, оросила подушку невинными слезами, но ответом служила только глубокая тишина.

Лежа без сна, Эмили уловила далекие звуки музыки, внимательно прислушалась и узнала тот самый инструмент, который прежде уже играл в полночь. Тогда она встала и подошла к окну; звуки долетали как будто снизу.

Спустя пару мгновений к нежной мелодии присоединился голос, наполненный таким глубоким чувством, что сразу стало ясно: пел он не о воображаемых страданиях. Мягкий тембр показался Эмили знакомым, и все же сходство представало если не воображаемым, то весьма отдаленным. Среди нынешних страданий воспоминание промелькнуло в сознании подобно небесному звучанию, «свежему, как весенний ветер, ободряющему слух охотника, когда тот просыпается от радостных снов и ловит долетающую с холмов музыку духов»[15].

Трудно представить и описать чувства Эмили, когда прозвучала исполненная с глубоким чувством и мастерством одна из популярных песен ее родной провинции, которую она с восторгом слушала в детстве и которую иногда пел ее отец! Сердце ее растаяло, а воспоминания о счастливом прошлом нахлынули теплой волной. Мирные, живописные пейзажи Гаскони, нежность и доброта родителей, простота и безыскусность прежней жизни – все явилось в воображении и создало картину настолько приятную и успокаивающую, так остро контрастирующую с нынешними событиями, характерами и опасностями, что сознание отвлеклось от переживаний и с радостью погрузилось в прошлое.

Вздохи, поначалу спокойные и редкие, участились и превратились в подобие рыданий. Эмили, больше не в силах слушать любимую песню, отошла от окна в дальнюю часть комнаты, но мелодия доносилась и сюда. Ритм сменился, и следующая песня заставила вновь поспешить к окну, потому что невозможно было не узнать в ней ту самую, которая когда-то звучала в рыбацкой хижине в родной Гаскони. Тогда искреннее исполнение этой песни сопровождал ореол таинственности – быть может, поэтому она оставила в душе незабываемое впечатление. Сейчас, несмотря на удивительные обстоятельства, у Эмили возникла уверенность, что звучит тот же самый голос. Изумление скоро сменилось другими чувствами: в сознании, словно молния, мелькнула мысль, возродившая надежду и оживившая чувства. И все же мысль эта казалась настолько новой, неожиданной и удивительной, что страшно было и поверить, и не поверить. Едва дыша, Эмили долго сидела возле окна, испытывая то надежду, то страх, а потом встала, перегнулась через подоконник, с сомнением прислушалась… и, наконец, тихо произнесла это имя – Валанкур. Да, вполне возможно, что Валанкур действительно был совсем близко и пел дорогие сердцу песни. Когда-то он рассказывал, что рыбацкая хижина, где Эмили впервые услышала этот голос и эту песню и где прочитала адресованные ей сонеты, была его любимым убежищем. Там же она неожиданно с ним встретилась. Исходя из этого, следовало, что именно пение Валанкура пленило ее слух, именно ему принадлежали поэтические строки, в которых выражалось нежное восхищение. Кто еще это мог быть? В то время такое предположение казалось маловероятным, но после близкого знакомства с Валанкуром всякий раз, когда он упоминал о рыбацкой хижине, Эмили представляла его автором сонетов.

Размышления наполнили сердце радостью и в то же время страхом. Эмили снова выглянула из окна, чтобы подтвердить или разрушить надежду, хотя и не могла вспомнить, чтобы друг когда-нибудь пел в ее присутствии, но музыка стихла.

Она на миг задумалась, можно ли заговорить, а потом, не решаясь произнести его имя (вдруг это не он?), спросила:

– Это песня из Гаскони?

Ответом ей была тишина. Эмили в нетерпении повторила вопрос, но опять не прозвучало ни единого звука, кроме вздохов ветра среди башен. Эмили попыталась утешиться объяснением, что незнакомец, кем бы он ни оказался, уже ушел: ведь если бы Валанкур узнал ее голос, то немедленно отозвался бы, – потом возникло другое предположение: молчание могло быть вызвано соображениями безопасности, – но и оно мгновенно превратило ее надежду и радость в страх и печаль. Ведь если Валанкур оказался в замке, то скорее всего в качестве пленника, захваченного вместе с другими соотечественниками, многие из которых в то время участвовали в итальянских войнах, или пойманного в то время, когда пытался пробраться к ней. Даже узнав голос Эмили, он побоялся бы ответить в присутствии часовых, охранявших его темницу.

Надежда сменилась тревогой: Эмили боялась удостовериться, что Валанкур здесь, совсем близко, – и тем не менее, испытывая страх за него, бессознательно желала скорой встречи.

Она оставалась возле окна до тех пор, пока воздух не посвежел, а одна из вершин на востоке не озарилась первыми рассветными лучами. Утомленная долгим ожиданием и борьбой чувств, она легла в постель, но не смогла уснуть: радость, нежность, сомнения и разнообразные догадки не оставляли ее всю ночь. Она встала и распахнула окно, прислушиваясь, потом принялась мерить комнату нетерпеливыми шагами, но, в конце концов, в отчаянии вернулась в постель. Никогда еще время не тянулось так медленно, как этой долгой тревожной ночью. Оставалось только надеяться, что утром придет Аннет и положит конец мучительной неизвестности.

Глава 31

Заслышав вздохи мирных стад

Иль шелест тростника;

Внимая песне петуха,

Ловя далекий крик,

Мы забываем о тоске,

Но помним счастья миг.

Мильтон Дж. Комос

Рано утром явилась Аннет и избавила госпожу от тревоги, взволнованно сообщив:

– Вчера допоздна в замке происходили чудесные события. Да, чудесные события! Вас не испугало мое отсутствие?

– Я тревожилась и за тебя, и за себя. Почему ты не пришла?

– Вот и я тоже так ему и сказала, но он не послушал. Я, право, не виновата, мадемуазель. Просто не смогла выбраться. Мошенник Людовико опять меня запер.

– Запер! – недовольно повторила Эмили. – Но почему ты позволяешь ему так с тобой поступать?

– Пресвятая дева! – всплеснула руками Аннет. – А что я могу сделать? Если он запер дверь и забрал ключ, то остается только выпрыгнуть в окно. Пожалуй, я бы попыталась, если бы окна не были такими высокими. До них еле доберешься, а выпрыгивая, наверняка сломаешь шею. Но, сказать по правде, ночью в замке творилось что-то невероятное. Должно быть, вы слышали шум.

– Что, опять возникла ссора? – спросила Эмили.

– До драки не дошло, но крику было много, потому что не осталось ни одного трезвого синьора и, главное, ни одной трезвой дамы. Как только я увидела все эти великолепные шелка и дорогие вуали – да, мадемуазель, вуали, вышитые серебром, – то сразу поняла, что это не к добру.

– Боже милостивый! – воскликнула Эмили. – Что же со мной будет?

– Да, мадам, Людовико сказал обо мне то же самое: «Боже милостивый, Аннет, что с тобой случится, если ты будешь бегать по замку среди этих пьяных синьоров?» – «О, – ответила я, – мне нужно добраться только до комнаты молодой госпожи: пройти по сводчатой галерее, потом по большому залу, подняться по мраморной лестнице, пробежать по западному крылу и еще немного по коридору». – «Всего-то? – спросил Людовико. – А что случится, если по пути ты встретишь одного из этих благородных кавалеров?» – «Ну, – ответила я, – если ты считаешь, что это опасно, то проводи. Я никогда не боюсь, если ты рядом». – «Что? – возмутился он. – Едва поправившись после одной раны, сразу получить новую? Если кто-то из синьоров тебя увидит, сразу выхватит оружие. Нет уж, найду путь более короткий. Ты останешься здесь, Аннет, и не выйдешь из этой комнаты». А я ответила…

– Да-да, понятно, – перебила ее Эмили, спеша задать другой вопрос. – Значит, Людовико тебя запер?

– Да, мадемуазель, запер, несмотря на все мои просьбы. Так что Катерина, я и он провели в комнате всю ночь. А вскоре стало ясно, что Людовико оказался прав, потому что по коридору с диким ревом промчался синьор Верецци. Он перепутал комнату Людовико с комнатой Карло и попытался взломать дверь. Требовал еще вина, потому что выпил все, что было на столе, и страдал от жажды. Мы притаились, чтобы Верецци подумал, что никого нет, но он продолжал стучать и кричать: «Выходи, доблестный герой! Врагов нет, так что можешь не прятаться! Выходи, благородный дворецкий!» Тогда старый Карло открыл свою дверь и появился на пороге с бутылкой в руках. Как только синьор его увидел, сразу притих и послушно пошел следом, как собака идет за мясником, который держит кусок мяса. Все это я видела в замочную скважину. «Ну и как, Аннет, – весело спросил Людовико, – все еще хочешь туда?» – «Нет, – ответила я, – ни за что».

– Лучше расскажи о другом, – снова перебила ее Эмили, утомленная подробностями. – Не известно ли тебе о пленниках в замке? Может быть, кто-то из них обитает в этом крыле?

– Я не видела, как вернулся из похода первый отряд, так что не знаю, захватил ли он пленников. А второй отряд должен вернуться сегодня вечером или завтра. Тогда, может быть, что-то узнаю.

Эмили спросила, не упоминают ли о пленниках слуги.

– Ах, мадемуазель! – лукаво воскликнула Аннет. – Должно быть, вы думаете о месье Валанкуре и о том, что он мог оказаться в составе французского войска. Говорят, что Франция воюет с этим государством. Что, если он был взят в плен нашими людьми? Ах, господи! Как бы я обрадовалась, если бы такое случилось!

– Неужели обрадовалась бы? – переспросила Эмили тоном печального упрека.

– Совершенно точно! А разве вы не обрадовались бы, увидев синьора Валанкура? Не знаю кавалера благороднее; очень его уважаю.

– Твое уважение не вызывает сомнений, раз ты хочешь, чтобы он попал в плен.

– Все равно, мадемуазель, я буду рада его увидеть. А прошлым вечером мне даже почудилось, что он въехал в замок в запряженной шестеркой карете, в богатом камзоле, отороченном кружевом, и с дорогим мечом. Одним словом, самый что ни на есть знатный господин.

Эмили улыбнулась фантазиям горничной и повторила вопрос, не говорят ли слуги о пленниках.

– Нет, мадемуазель, – ответила Аннет. – В последнее время они только и делают, что обсуждают привидение, которое бродит по бастиону и до обморока пугает часовых. Проскакивает среди них словно молния, и все падают в ряд и лежат до тех пор, пока не придут в себя. А потом кое-как помогают друг другу подняться. А вы не поверили, мадемуазель, когда я показала вам ту самую пушку, возле которой появлялось привидение.

– Неужели ты настолько проста, Аннет, чтобы поверить в эти истории? – спросила Эмили, улыбнувшись.

– Поверить, мадемуазель! Да весь мир не разубедит меня в их правдивости. Роберто, Себастьян и еще с полдюжины солдат упали в обморок! Только подумайте: вот нападут враги, а они все, как один, лежат без чувств! Вряд ли враги проявят вежливость и тихо уйдут, как ушло привидение. Напротив, набросятся со всей силой и разбудят даже мертвых. Нет-нет, во всем должен быть смысл. Если я падаю в обморок, то это не значит, что и они должны делать то же самое, потому что я не обязана выглядеть устрашающе и побеждать в битвах.

Эмили попыталась избавить Аннет от суеверной слабости, хотя не в полной мере совладала с собственными страхами, на что горничная ответила:

– Нет, мадемуазель, вы определенно ни во что не верите: упрямы почти так же, как сам синьор. Когда часовые рассказали ему о том, что случилось, он страшно рассердился и пригрозил, что первый же человек, кто повторит эту глупость, будет брошен в темницу под восточной башней. Конечно, наказание слишком суровое за повторение глупостей, как он их назвал, но, думаю, у него на то имеются свои причины.

Эмили недовольно промолчала. Размышляя об испугавшем ее необъяснимом явлении и о странной фигуре, остановившейся под ее окном, она на миг подумала, что видела Валанкура. Но если это был он, то почему же не заговорил, когда у него была такая возможность? А если он в замке в качестве пленника, то почему свободно расхаживает по бастиону? Эмили так и не смогла решить, был ли музыкант тем человеком, который стоял под окном, и если да, то Валанкур ли это? Поэтому она попросила Аннет выяснить, есть ли в замке пленники, и узнать их имена.

– Ах, дорогая мадемуазель! – воскликнула горничная. – Совсем забыла рассказать, что узнала о недавно прибывших в Удольфо дамах, как они себя называют. Та самая синьора Ливона, которую в Венеции господин сажал за один стол с покойной супругой, сейчас стала его любовницей, да и тогда была скорее всего. Людовико говорит (только по секрету, мадемуазель), что синьор привел ее в дом, чтобы произвести впечатление на общество, которое дурно о ней отзывалось. Узнав, что ее принимает синьора Монтони, люди решили, что разговоры не больше чем сплетни. Две другие особы – любовницы синьоров Верецци и Бертолини. Синьор Монтони пригласил всех погостить в замке и вчера устроил пышный пир. Гости пили тосканское вино, смеялись, пели и по-всякому веселились. Но я сказала, что грех устраивать оргию так скоро после смерти госпожи. Можно представить, что бы она подумала, если бы услышала. Но ее бедная душа уже ничего не слышит и не видит!

Эмили отвернулась, чтобы скрыть слезы, а потом попросила Аннет немедленно выяснить, есть ли в замке пленные, но при этом действовать осторожно и ни в коем случае не упоминать ее имя и месье Валанкура.

– Кажется, мадемуазель, – ответила Аннет, – какие-то пленные здесь есть. Вчера я подслушала, как один из наших слуг что-то говорил о выкупе и рассуждал, что господину повезло захватить людей, потому что за них можно получить немалые деньги. А другой проворчал, что, может быть, для господина и хорошо, а для солдат плохо, потому что, добавил он, приходится делиться.

Рассказ горничной еще больше усилил нетерпение Эмили, и Аннет ушла выполнять ее поручение.

Недавнее решение добровольно отдать Монтони наследство теперь изменилось, а возможное близкое присутствие Валанкура придало Эмили уверенности. Она решила игнорировать угрозу мести хотя бы до тех пор, пока не убедится, что он действительно в замке. Пребывая в боевом состоянии духа, она получила сообщение от господина с требованием немедленно явиться в кедровую гостиную и отправилась туда, дрожа от страха и пытаясь вдохновиться мыслью о Валанкуре.

Монтони находился в комнате один.

– Я послал за вами, – начал он, – чтобы дать еще одну возможность изменить ошибочное решение относительно поместий в Лангедоке. Я снизойду до совета там, где мог бы приказать. Если вы действительно считаете, что обладаете какими-то правами на эти земли, то по крайней мере не упорствуйте в этой фатальной для вас ошибке. Не испытывайте мое терпение и подпишите бумаги.

– Если я не имею прав на земли, – ответила Эмили, – то какая вам польза от того, что я подпишу какие-то бумаги? А если поместья по закону принадлежат вам, владейте ими без моего вмешательства и согласия.

– Я больше не собираюсь спорить, – заявил Монтони, взглянув так, что Эмили похолодела. – Чего можно ожидать, разговаривая с ребенком! Пусть воспоминание о страданиях тетки из-за ее упрямства и глупости послужат вам уроком. Подпишите бумаги!

Решимость Эмили на миг поколебалась: напоминание о тетушке и угрозы синьора внушили ей ужас. Но тут же образ Валанкура, который по-прежнему ее любил и, возможно, находился рядом, и нетерпимость к несправедливости внушили благородное, хотя и неосторожное мужество.

– Подпишите документы, – повторил Монтони еще нетерпеливее, чем прежде.

– Никогда, синьор, – ответила Эмили. – Даже если бы я не знала своих прав, такой резкий тон доказывает несправедливость ваших притязаний.

Монтони побледнел от гнева, губы его задрожали, а горящий взгляд заставил Эмили пожалеть о собственном безрассудстве.

– Что ж, тогда на вас падет моя страшная месть! – воскликнул синьор с грязным ругательством. – Причем безотлагательно. Поместья в Лангедоке и Гаскони никогда не станут вашими: вы осмелились усомниться в моих правах, а теперь попробуйте усомниться в моей силе. У меня для вас приготовлено наказание, которого вы не представляете: оно ужасно! Этой ночью, этой самой ночью…

– Этой ночью! – раздался чей-то голос.

Монтони умолк и обернулся, но, совладав с собой, продолжил тише:

– Недавно вы видели пример упрямства и глупости, но, судя по всему, выводов не сделали. Могу поведать о других примерах, чтобы вы задрожали лишь при одном упоминании!

Внезапно речь его прервал протяжный стон, доносившийся откуда-то снизу. Монтони гневно оглядел комнату, и лицо его потемнело от страха. Не в силах устоять на ногах, Эмили присела на стул возле двери. Монтони помолчал всего лишь миг и продолжил еще более тихим и угрожающим голосом:

– Так вот, я могу привести другие примеры своей власти и характера. Если вы осмеливаетесь возражать, значит, не догадываетесь о них. Могу сказать, что, если я принимаю какое-то решение… но что толку доказывать ребенку? Позвольте, однако, повторить, что, как бы ни были ужасны примеры, которые я мог бы привести, для вас они уже бесполезны. Даже если вы раскаетесь и немедленно прекратите сопротивление, это не умерит мое негодование. Месть последует незамедлительно.

Короткую паузу заполнил еще один стон.

– Немедленно уйдите! – приказал Монтони, словно не заметив странного звука.

Не зная, как пробудить его жалость, Эмили попыталась встать, но от слабости не смогла удержаться на ногах и опять опустилась на стул.

– Вон отсюда! – крикнул Монтони. – Притворный страх не идет героине, только что бросившей мне вызов.

– Вы ничего не слышали? – дрожа и не имея сил подняться, спросила Эмили.

– Слышал собственный голос, – сурово ответил Монтони.

– И больше ничего? – с трудом уточнила Эмили. – Вот опять! Неужели вы ничего не слышите?

– Исполните мое приказание, – повторил Монтони. – А что касается этих глупых шуток, то скоро я выясню, кто их придумал.

Собрав остатки сил, Эмили встала и вышла из гостиной. Монтони последовал за ней, но, вместо того чтобы приказать слугам обыскать комнату, как делал раньше в подобных случаях, отправился на бастион.

Проходя по коридору, Эмили на миг задержалась у открытого окна и, заметив спускавшийся с горы отряд, подумала о несчастных пленниках, которых, возможно, вели в замок. Вернувшись в комнату, она бросилась на кровать и с тоской задумалась о своем ужасном положении. Мысли путались: она не могла ни осудить, ни одобрить свое недавнее поведение. Эмили понимала только одно: что находится во власти человека, не знающего иных принципов, кроме своеволия. Охвативший ее суеверный страх постепенно уступил голосу рассудка.

Принесенные ветром далекие голоса и топот копыт вывели ее из глубокой задумчивости. В душе родилась надежда на избавление, но тут же вспомнился спускавшийся с горы отряд – должно быть, тот самый, о скором возвращении которого упомянула Аннет.

Спустя некоторое время стук копыт стих, из большого зала донеслись голоса, а потом и вовсе наступила тишина. Эмили с нетерпением ждала появления Аннет, но всеобщее затишье затянулось до тех пор, пока замок снова не наполнился шумом и суетой. Эмили услышала торопливые шаги в большом зале и в нижних галереях, а затем громкие разговоры на бастионе, и, выглянув в окно, увидела Монтони и трех офицеров. Они смотрели вниз и на что-то показывали, в то время как несколько солдат заряжали пушку в дальнем конце укрепления. Не замечая течения времени, Эмили погрузилась в наблюдение за происходящим.

Наконец появилась Аннет, но известий о Валанкуре не принесла.

– Все притворяются, что ничего не знают о пленниках. Но зато есть важная новость! Только что вернулась последняя часть отряда. Солдаты примчалась в такой спешке, что едва не поломали шеи. Непонятно, кто первым влетел в ворота, всадники или лошади. Да, и они сообщили, что к замку движется вражеское войско – так они его назвали. Надо думать, скоро нас возьмут в осаду судебные приставы – все эти устрашающего вида люди, которые расхаживают по Венеции.

– Слава богу! – воскликнула Эмили. – Значит, еще есть надежда.

– О чем вы, мадемуазель? Неужели хотите попасть в руки этих страшных людей? Я всегда вздрагивала, проходя мимо них, пока Людовико не объяснил, кто они такие.

– Хуже, чем сейчас, нам не будет, – неосторожно возразила Эмили. – Но что заставляет тебя думать, что это судебные приставы?

– Все наши люди напуганы до смерти, а я не знаю, что еще может вызвать такой страх. Я думала, что они не боятся никого, кроме призраков. А сейчас некоторые даже собираются спрятаться в подвалах замка. Только не говорите об этом синьору. Я подслушала, как двое обсуждали… Пресвятая дева! Почему вы так расстроились, мадемуазель? Совсем меня не слушаете!

– Слушаю, Аннет. Прошу, продолжай.

– Так вот, весь замок перевернули вверх дном. Кто-то заряжает пушку, кто-то проверяет главные ворота, а кто-то даже пытается чинить стены, как будто не нашлось другого времени. Но что же станет со мной, с вами и с Людовико? Как только услышу пушечный выстрел, я сразу умру от страха, а если хотя бы на миг увижу открытые ворота, то ничто не удержит меня внутри.

Последние слова произвели на Эмили глубокое впечатление, и она горячо воскликнула:

– Ах, если бы можно было увидеть их открытыми хотя бы на миг, я была бы спасена!

Ее тяжелый стон и безумный взгляд напугали Аннет еще больше, чем слова, и она попросила объяснить их смысл. Эмили вдруг поняла, что Людовико мог бы помочь осуществить побег, и поведала горничной суть разговора с Монтони, попросив не говорить никому, кроме Людовико.

– Возможно, ему удастся организовать наш побег, – добавила Эмили. – Скорее иди к нему, Аннет, и расскажи, что я уже вытерпела и что еще меня ждет. Но попроси сохранить секрет и как можно быстрее нас освободить. Если ему это удастся, щедрая награда не заставит себя ждать. Я не могу к нему обратиться, потому что если нас заметят, то примут меры, чтобы помешать побегу. Поспеши, Аннет, и, главное, сохрани тайну. Буду ждать тебя здесь.

Тронутая рассказом, верная служанка немедленно отправилась исполнять поручение.

Размышляя о принесенной Аннет новости, Эмили расстроилась: «Увы, что могут сделать судебные приставы против укрепленного и вооруженного замка? Ничего». Однако подумав еще немного, она пришла к выводу, что разоренные набегами банды Монтони местные жители могли взяться за оружие и вместе с полицией и армией выступить против замка. «Но ведь они не знают численность войска и то, как сильно оно вооружено, – вздохнула она. – Так что, кроме побега, надеяться не на что».

Хоть Монтони в точности не соответствовал образу главаря вооруженной банды, его отряды действовали не менее отчаянно и жестоко. Они не только грабили несчастных путешественников, но и разоряли богатые виллы: расположенные в горах, те совсем не были готовы к обороне. Как правило, предводители отрядов не принимали участие в нападениях, а рядовых воинов нередко принимали за обычных грабителей или чужеземных разбойников, в то время наводнивших страну. Однако, ограбив несколько особняков и добыв значительное богатство, отряд Монтони осмелился напасть всего лишь на один замок, причем при поддержке союзников, но, получив суровый отпор, бросился обратно в Удольфо. И все же преследователи не отставали, явно намереваясь ворваться в замок. Отряд Монтони отчаянно спешил предупредить синьора об опасности: его прибытие и вызвало тот чрезвычайный переполох, о котором рассказала Аннет.

В тревоге ожидая известий, Эмили увидела в окно, как с гор спускается вооруженный отряд. Хоть Аннет только недавно ушла выполнять сложное и опасное поручение, Эмили сгорала от нетерпения, то и дело прислушивалась, открывала дверь и выглядывала в коридор.

Наконец послышались шаги, но пришла вовсе не Аннет, пришел старый Карло. Дворецкий сообщил, что явился по приказу господина. Синьор Монтони велел ей немедленно собраться и покинуть Удольфо, потому что замку угрожает осада. Мулы уже ждали, чтобы в сопровождении охраны отвезти ее в безопасное место.

– В безопасное место! – воскликнула Эмили. – Неужели синьор искренне заботится о моем благополучии?

Карло опустил глаза и промолчал, а Эмили пережила череду разнообразных чувств: радость, печаль, недоверие, дурное предчувствие промелькнули с быстротой молнии. Казалось невозможным, чтобы Монтони принял меры к ее безопасности, да и вообще отослал прочь из замка. Скорее всего это часть его изощренной мести, которой он угрожал. В следующий миг возникло острое желание покинуть замок под любым предлогом, но тут же она вспомнила, что Валанкур, возможно, находится здесь, и радость сменилась глубокой печалью.

Карло предупредил, что нельзя терять время, так как враги уже в пределах видимости, и Эмили попросила объяснить, куда ее повезут. После некоторого колебания дворецкий сказал, что не получил распоряжения отвечать на ее вопросы, но когда Эмили спросила снова, все-таки пробормотал, что, насколько ему известно, в Тоскану.

– В Тоскану! – воскликнула Эмили. – Но почему туда?

Карло ответил, что знает лишь одно: ее поселят в хижине на границе Тосканы, у подножия Апеннин, и добавил:

– Отсюда день пути.

Эмили отпустила дворецкого и дрожащими руками принялась собирать необходимые вещи, а вскоре вернулась расстроенная Аннет воскликнула:

– Ах, мадемуазель! Совсем ничего нельзя сделать! Людовико говорит, что новый привратник еще хуже Бернардина, и с тем же успехом можно попытаться обмануть дракона. Он ужасно за меня боится, а я уверена, что не переживу даже одного пушечного выстрела!

Аннет расплакалась, а услышав новость об отъезде, принялась просить госпожу взять ее с собой.

– С радостью, если разрешит синьор Монтони, – ответила Эмили.

Аннет молча выбежала из комнаты, нашла Монтони – благо тот стоял на террасе в окружении офицеров – и обратилась с просьбой. Господин ответил категорическим отказом и приказал тотчас вернуться в замок, но служанка продолжала его умолять, причем не только за себя, но и за Людовико. В конце концов, Монтони приказал своим людям убрать докучливую женщину с глаз долой.

Аннет вернулась к Эмили в глубоком отчаянии, а та сделала для себя крайне неблагоприятные выводы. Вскоре последовал приказ явиться на большой двор, где ее уже ждали двое провожатых с мулами. Эмили тем временем пыталась успокоить Аннет, которая твердила только одно: что больше никогда не увидит свою дорогую молодую госпожу. Сама госпожа вполне разделяла ее страх, но старалась это скрыть, а потому попрощалась довольно сдержанно. Аннет последовала за Эмили в заполненный суетящимися людьми двор, посмотрела, как та села на мула и в окружении провожатых выехала за ворота, затем вернулась в замок и опять разрыдалась.

Эмили оглянулась на мрачный двор – не пустынный, как во время первого приезда в замок, а заполненный множеством солдат и рабочих, спешно готовившихся к обороне, – миновала когда-то вызывавшую ужас массивную решетку и оказалась за пределами замка. Несмотря на тяжелые предчувствия, душа наполнилась внезапной радостью неожиданно оказавшегося на свободе узника. Новое чувство не позволяло беспристрастно подумать о поджидавших в пути опасностях: о прячущихся в горах разбойниках и провожатых, чья внешность не обещала ничего хорошего. Сейчас Эмили радовалась освобождению из замка, в который когда-то вошла, полная мрачных предчувствий, и с улыбкой думала о былых суеверных представлениях.

Глядя на поднимавшиеся над лесом суровые башни замка Удольфо, она вспомнила незнакомца, которого считала узником, и радость свободы омрачила мысль, что это мог быть Валанкур. Эмили сопоставляла все обстоятельства странного появления этого человека, начиная с той самой ночи, когда впервые услышала в его исполнении песню родной провинции, – обстоятельства, которые так часто вспоминала прежде, не приходя к иному убеждению, кроме того, что Валанкур каким-то образом попал в плен и томится в замке Удольфо. Возможно, что провожатые могли бы сообщить ей кое-какие сведения, но спрашивать их сейчас не хотелось: от каждого из них в присутствии другого вряд ли удалось бы получить конкретный ответ, – поэтому Эмили решила дождаться случая поговорить с ними по отдельности.

Вскоре вдалеке послышался звук трубы. Провожатые остановились и посмотрели в ту сторону, откуда он доносился, но густой лес скрывал все, что происходило в долине. Один из провожатых поднялся на вершину, с которой открывался более обширный вид, чтобы понять, как близко находится враг, чей сигнал и привлек их внимание. Второй, по имени Уго, остался рядом с Эмили, у него-то она и спросила об узниках в Удольфо. Тот ответил, что в замке томятся несколько пленников, но он не знает ни их самих, ни время их появления, а потому не может ответить на вопрос. Однако его замкнутое поведение и молчаливость вызвали у Эмили подозрение, что он не стал бы отвечать, даже если бы что-то знал.

Она уточнила, какие пленники были захвачены примерно в то время, когда она впервые услышала музыку, и Уго ответил:

– Всю ту неделю я провел с отрядом в горах и понятия не имел, что происходит в замке. Хватало своих дел.

Вернулся Бертран – второй провожатый, – и Эмили прекратила расспросы. Он рассказал товарищу обо всем, что увидел, и оба продолжили путь в молчании.

Эмили часто видела над лесом стены и башни замка: западные укрепления, на которых в готовности выстроились лучники, – и бастионы внизу, где вокруг пушки суетились солдаты.

Выехав из леса в долину, путники свернули в направлении, противоположном тому, откуда двигался неприятель. Теперь Удольфо предстал во всем величии: с нависающими над пропастями и лесами серыми стенами, башнями и террасами, где осеннее солнце освещало оружие бойцов, в то время как другие части огромного здания оставались в густой тени. Сквозь слезы Эмили смотрела на стены, за которыми, возможно, томился Валанкур, до тех пор, пока горы не скрыли замок из виду, и только тогда неохотно вернулась к другим мыслям. Далекий рев водопада и меланхоличные вздохи ветра в кронах сосен были созвучны ее раздумьям, рождая торжественные, но приятные чувства, к сожалению, вскоре прерванные пушечным выстрелом, эхом разнесшимся по горам. Это означало, что неприятель достиг стен замка, и страх за Валанкура охватил Эмили с новой силой. Она с тревогой посмотрела туда, где возвышался Удольфо, но горная цепь скрыла замок из виду. Потом она все же различила ту самую вершину, которую постоянно видела из окна своей комнаты, и не спускала с нее взгляда, словно ожидая рассказа о том, что происходит в замке. Провожатым пришлось дважды напомнить, что они напрасно теряют время, прежде чем Эмили отвлеклась от интересного зрелища, а когда опять тронулись в путь, то и дело оборачивалась, пока над другими вершинами еще виднелся голубой шпиль замка, освещенный солнечными лучами.

Пушечный выстрел подействовал на Уго так же, как на боевого коня действует призыв трубы: пробудил в душе огонь и нетерпеливое стремление оказаться в гуще боя. То и дело слышались его гневные восклицания в адрес Монтони за то, что синьор отправил его восвояси. Бертран испытывал противоположные чувства и думал скорее о жестокостях, чем о доблестях войны.

Эмили не раз интересовалась, куда ее везут, но в ответ слышала всегда одно и то же: в небольшой домик в Тоскане. При этом на лицах провожатых читалось выражение злобы и хитрости.

Путники выехали из замка днем. Несколько часов их путь лежал по уединенной местности, где тишину не нарушало ни блеянье овцы, ни лай собаки, а сейчас уже не слышалось даже пушечных залпов. Ближе к вечеру они спустились в такую пустынную долину, что если бы одиночество когда-нибудь имело постоянный адрес, то этот край мог бы стать его любимым местом жительства. Эмили подумала, что здешние условия идеально подходят для логова бандитов. Воображение уже рисовало, как они выглядывают из-за камней, а их тени, удлиненные заходящим солнцем, ложатся на дорогу и предупреждают путников о грозящей опасности. Вздрогнув, она взглянула на провожатых, чтобы проверить, надежно ли они вооружены, и увидела тех самых бандитов, которых боялась!

В этой долине решили остановиться на отдых.

– Иначе скоро стемнеет, и тогда могут напасть волки, – пояснил Уго.

Для Эмили это обстоятельство стало новым поводом для страхов, хотя и не таким серьезным, как перспектива провести ночь в дикой местности в обществе двух незнакомцев. На ум пришли мрачные догадки, для чего Монтони отправил ее сюда. Она попыталась разубедить спутников останавливаться и с тревогой спросила, далеко ли еще ехать.

– Впереди много миль, – ответил Бертран. – Вы, синьора, вольны сами решать, ужинать или нет, а мы, пока еще светло, подкрепимся. Без ужина никак не доедем. Солнце садится быстро. Давайте остановимся вон под той скалой.

Товарищ поддержал его предложение. Провожатые свернули с дороги и направили мулов к поросшей кедрами скале, и Эмили молча, с трепетом последовала за ними. Ей помогли спуститься с мула и достали из сумок щедрый запас еды. Чтобы скрыть страх, Эмили разделила с ними трапезу.

Солнце уже скрылось за западными вершинами, окрасив горы в лиловые оттенки и погрузив во мрак все, что оставалось внизу. Угрюмое бормотание ветра в кронах деревьев больше не доставляло радости, напоминая о дикой местности и подступающей темноте.

Тревога за судьбу узника Удольфо возросла до такой степени, что Эмили не стала дожидаться, когда можно будет поговорить с Бертраном наедине, а повторила вопрос в присутствии Уго. Однако Бертран тоже ничего не знал или притворялся, что не знает. Уйдя от ответа, он заговорил с товарищем о синьоре Орсино и причине его бегства из Венеции. Эмили отважилась задать несколько вопросов. Уго оказался в курсе трагических событий и поведал некоторые удивительные и шокирующие подробности. Особенно странным показалось то, что он обладает такими сведениями, которые могут быть известны лишь тем, кто присутствовал при убийстве.

– Убитый был знатным человеком, иначе власти не стали бы возиться с расследованием, – заметил Бертран. – Можно считать, что до этого синьору везло: это не первое его кровавое дело. Конечно, если не существует другого доступного способа решить дело, приходится идти и на такое.

– Да, – согласился Уго. – Да и чем этот способ хуже других? Можно поквитаться без лишнего шума. А если обратиться в суд, то придется долго ждать решения, да еще и велика вероятность проиграть дело. Так что надежнее все решить самому.

– Верно, верно, – подтвердил Бертран. – Ждать справедливости – пустое занятие. Например, если мне нужно как следует кому-то отомстить, то как это сделать? Десять к одному, что судьи решат, будто бы он прав, а я не прав. Если парень захватил землю, которая должна принадлежать мне, недолго умереть с голоду, пока дождешься, что закон ее вернет. К тому же судья может решить иначе. Что же тогда остается делать? Ответ прост: взять свое самому.

Эмили с ужасом подумала, что последний пример относится к ней: что так называемые «провожатые» получили от Монтони приказ осуществить правосудие именно такого свойства.

– Так вот, что касается синьора Орсино, – продолжил Бертран. – Он как раз принадлежит к тем, кто любит сразу добиваться правды. Помню, как лет десять назад синьор поссорился в Милане с неким кавалером. Та история все еще свежа в моей памяти. Они поссорились из-за одной дамы, которая очень нравилась синьору, но совершила ошибку, предпочтя господина из Милана, и так далеко зашла в своем заблуждении, что даже вышла за него замуж. Это обидело синьора, так как он долго ее уговаривал, посылал людей петь серенады под ее окнами, сочинял ей стихи и клялся, что во всем Милане нет особы краше. Но все было напрасно: она, как я уже сказал, вышла замуж за соперника. Синьор Орсино возжаждал мести и решил с ней поквитаться. Долго ждать удобного случая не пришлось, так как вскоре после свадьбы супруги отправились в Падую, не подозревая, что ожидает их в пути. Разумеется, кавалер полагал, что не заслуживает наказания, и считал себя триумфатором. Однако вскоре узнал, что следует готовиться к иному исходу.

– Неужели дама обещала отдаться синьору Орсино? – уточнил Уго.

– Обещала? Ничего подобного! – воскликнул Бертран. – У нее даже не хватило ума сказать, что он ей нравится. Как я слышал, она с самого начала твердила, что отвергает его. Потому-то синьор и обиделся. Но его можно понять: кому приятно слышать, что его не любят? Впрочем, достаточно было и такого ответа; вовсе незачем было выходить замуж за другого.

– Думаешь, она вышла замуж специально, чтобы обидеть синьора? – осведомился Уго.

– Насчет этого не скажу, – пожал плечами Бертран. – Я слышал, что она сильно любила того господина. Но это неважно: не следовало ей выходить за него замуж, и тогда синьор не обиделся бы так глубоко. Надо было думать о последствиях: неужели синьор Орсино покорно вытерпел бы дурное обращение? Она сама виновата во всем, что случилось. Но, как я уже говорил, супруги отправились в Падую, и путь их лежал по таким же диким и безлюдным горам, как эти. Синьора это устраивало. Он заметил время их выезда и отправил следом своих людей с точными указаниями, что и как делать. Некоторое время те держались на почтительном расстоянии, а на второй день пути дождались подходящей возможности: господин отправил слуг вперед, в ближайший город, чтобы заранее приготовить лошадей, и тогда люди синьора догнали экипаж в расщелине между двумя горами. Лес мешал слугам видеть, что происходит, хотя они находились неподалеку. А когда поняли, начали палить из ружей, но промахнулись.

При этих словах Эмили побледнела, но понадеялась, что неправильно поняла Бертрана, а тот меж тем продолжал:

– Господин тоже выстрелил, но скоро его заставили выйти из экипажа. А когда он обернулся, чтобы позвать своих людей, его атаковали. Да как! Он получил сразу три удара кинжалами в спину, упал и через минуту скончался. Однако дама убежала, так как слуги услышали стрельбу и подоспели прежде, чем к ней успели подобраться. «Бертран, – сказал синьор, когда его люди вернулись…»

– Бертран? – воскликнула бледная от ужаса Эмили.

– Разве я сказал «Бертран»? – смутился провожатый. – Нет, Джованни. Но я забыл, на чем остановился… «Бертран», – сказал синьор…

– Опять Бертран! – дрожащим голосом проговорила Эмили. – Почему вы повторяете это имя?

Провожатый выругался.

– Какая разница, как его звали? Бертран, Джованни или Роберто… все равно. Вы уже дважды сбили меня этим вопросом. «Бертран, – сказал синьор, – если бы твои товарищи так же справились с работой, как ты, я не потерял бы синьору. Иди, добрый человек, и будь счастлив». Синьор дал ему кошелек с золотом, правда, денег там оказалось совсем не много за такую службу.

– Да-да, – закивал Уго. – Совсем не много.

Эмили уже едва дышала. Когда она впервые увидела этих людей, их внешность и связь с Монтони уже внушили ей страх, но сейчас один из них едва не признался в убийстве, а ей предстояло провести ночь под его охраной, среди диких пустынных гор. Эмили охватил настоящий ужас, еще более невыносимый от необходимости скрывать свои чувства. Зная характер Монтони и вспомнив его угрозы, она верила, что он отправил ее с этими людьми специально, чтобы они прикончили ее вот в таком глухом месте, а он наконец получил те поместья, которых так долго и упорно добивался. Но ведь для этого вовсе не обязательно было отправлять ее так далеко от Удольфо: если синьор опасался убить ее прямо в замке, то мог бы это сделать в каком-нибудь укромном месте в его окрестностях. Однако подобные соображения не пришли в голову Эмили, обеспокоенной другими пугающими обстоятельствами. Она не осмеливалась заговаривать с провожатыми: от одного звука их голосов она начинала дрожать, а когда изредка бросала на них осторожные взгляды, смутно различимые в темноте лица лишь усиливали ее ужас.

Солнце уже село. Подсвеченные снизу алым сиянием, тяжелые тучи медленно плыли на западе и отбрасывали красные отсветы на бормочущие на ветру сосновые леса. Сердце защемило, и все вокруг показалось еще более мрачным и суровым, чем было на самом деле: сумеречные горы, хрипло ревущий водопад, черный лес, теряющаяся во тьме глубокая лощина, прорезанная ущельями и поросшая кипарисами и платанами. Казалось, лощине этой нет конца: не было видно ни деревни, ни одинокой хижины, сюда не долетал ни собачий лай, ни принесенный ветром далекий крик. Дрожащим голосом Эмили осмелилась заметить, что наступает ночь, и спросила, как далеко еще ехать, однако провожатые слишком увлеклись беседой и не ответили, а она не стала повторять вопрос, чтобы не провоцировать их раздражение и грубость. Впрочем, через некоторое время мужчины покончили с ужином, собрали остатки еды в сумку и в мрачном молчании продолжили путь по темной извилистой впадине между горами. Эмили же не оставалось ничего иного, как размышлять о своей участи и тайных замыслах Монтони. Конечно, ее ждала расправа: даже если синьор не собирался ее убивать, чтобы немедленно захватить поместья, то планировал где-нибудь спрятать, чтобы в будущем в полной мере удовлетворить свою жадность и жажду мести. Вспомнив поведение синьора Брокио несколько дней назад, Эмили утвердилась в последнем предположении. И все же зачем потребовалось убирать ее из замка, где беспрепятственно творились черные дела?

Ужас перед неизвестностью притупил чувства; Эмили то и дело вспоминала отца: что бы он испытал, если бы смог предвидеть жуткие события ее будущей жизни? Наверняка не принял бы роковое решение поручить заботу о ней такой слабой и неразумной женщине, какой оказалась мадам Монтони. Нынешнее ее положение представлялось до такой степени невероятным и непредсказуемым, особенно по сравнению со счастливой жизнью в доме родителей, что в отдельные моменты Эмили видела себя жертвой пугающих видений, овладевших ее расстроенным воображением.

В присутствии провожатых Эмили сдерживала выражение чувств, а потому ужас постепенно растворился в мрачном отчаянии. Ожидание худшего притупило ее внимание к окружающим опасностям. Она равнодушно смотрела на дикие ущелья, пустынную дорогу и едва заметные в темноте очертания гор – все то, что своим видом еще недавно наполняло душу страхом перед будущим.

Стало уже так темно, что путники едва различали дорогу.

Закрывшие небо тяжелые тучи время от времени расходились, являя взору дрожащие звезды, легкий ветерок пролетал по лощине, шелестел в кронах кипарисов и платанов и терялся в далеком лесу, и Эмили вздрагивала – и то ли от холода, то ли от страха.

– Где факел? – спросил Уго. – Становится совсем темно.

– Еще можно различить дорогу, – возразил Бертран. – Лучше обойтись без света, чтобы не выдать своего присутствия. Мало ли кто здесь бродит.

Уго что-то пробормотал, и путь продолжился в темноте. Эмили почти хотела встретиться с неприятелем: неизвестность таила надежду, и было трудно представить положение более безнадежное, чем нынешнее.

Пока путники медленно двигались по темной дороге, на конце копья Бертрана время от времени появлялся слабый мерцающий свет, похожий на тот, который Эмили заметила у часового в ночь смерти мадам Монтони: тот назвал его знамением. И действительно, вскоре произошло печальное событие, которое произвело на Эмили сильное суеверное впечатление, теперь только укрепившееся. Она решила, что это предвестник ее собственной судьбы, и молча наблюдала, как таинственное свечение то пропадает, то снова появляется.

– Давайте зажжем факел и спрячемся в лесу, – проговорил Бертран. – Приближается гроза: посмотрите на мое копье. – Он поднял оружие и указал на огонек на острие.

– Да, – согласился Уго. – Ты не из тех, кто верит в предзнаменования. Трусов мы оставили в замке. Я часто видел такое мерцание перед грозой, и сейчас она подступает. Вон как сгустились тучи.

Этот разговор немного притупил суеверные страхи Эмили, в то же время реальные страхи только обострились: пока Уго искал кремень, чтобы высечь огонь, она с тревогой наблюдала, как бледная молния разрывает небо и освещает мрачные лица спутников. Бертран с нетерпением прислушивался к раскатам грома; вспышки молний участились. Яркие всполохи освещали вершины деревьев и, пробиваясь сквозь густую листву, проникали под кроны.

Наконец Уго отыскал кремень и зажег факел. Провожатые спешились, помогли спуститься Эмили и по неровной, заросшей высокой травой и кустарником земле повели мулов к лесу.

Входя в чащу, Эмили остро почувствовала угрожающую ей опасность. Глубокая, нарушаемая лишь шелестом ветра тишина и мрак, разрываемый вспышками молнии и светом факела, только нагнетали ощущение тревоги. Эмили казалось, что сейчас лица провожатых выражают ярость, смешанную с торжеством, которое они пытались скрыть. Воспаленная фантазия подсказывала, что ее ведут в чащу, чтобы исполнить приказ Монтони и убить. Из груди ее вырвался стон, удививший обоих спутников: те быстро обернулись, а Эмили осведомилась, зачем им понадобилось прятаться в лесу, и попросила продолжить путь по открытой лощине, которая в грозу казалась ей менее опасной, чем высокие деревья.

– Нет-нет, – проговорил Бертран. – Нам лучше знать, где таится опасность. Смотрите, как разверзаются тучи у нас над головами. К тому же в лесу легче спрятаться от неприятеля. Ради святого Петра и его друзей, я вовсе не трус, что смогли бы подтвердить многие несчастные, если бы ожили. Но что делать, если врагов окажется много?

– Что ты там ноешь? – возмутился Уго. – Сколько бы их ни было, кто боится? Пусть только попробуют напасть! Уж я-то им покажу, что значит сражаться. А ты, если боишься, можешь залечь в сухую канаву и осторожно выглядывать, наблюдая, как я прогоняю врагов. Кто здесь говорит о страхе?

Бертран грубо выругался и ответил, что не любит насмешек. Завязалась горячая перепалка, продолжавшаяся до тех пор, пока раскаты грома не потрясли землю до самой сердцевины. Мужчины умолкли и испуганно посмотрели друг на друга. Голубая молния пронзила кроны деревьев, и Эмили сквозь листву увидела ярко освещенные горы. Скорее всего в этот миг гроза пугала ее значительно меньше, чем спутников: ее душой владели другие страхи.

Провожатые устроились под огромным каштаном, а копья воткнули в землю в отдалении. Эмили видела, как на их остриях играла молния, стекая вниз.

– Хотелось бы остаться в замке! – вздохнул Бертран. – Непонятно, зачем синьор отправил нас в этот тяжкий путь. Послушайте, как гремит! Честное слово, я почти готов уверовать и начать молиться. Уго, у тебя, случайно, четок не найдется?

– Нет, – ухмыльнулся Уго. – С четками ходят трусы вроде тебя, а я хожу с мечом.

– Да, против грозы меч, конечно, поможет, – покачал головой Бертран.

Новый раскат грома прокатился эхом по горам, заставив обоих замолчать, а когда стих, Уго предложил продолжить путь, заявив:

– Мы напрасно теряем время. Лес укроет нас не хуже этого каштана.

Они снова повели мулов между деревьями, по высокой траве, скрывавшей торчащие корни. Поднявшийся ветер соперничал с громом, свирепо раскачивая ветки деревьев и раздувая красное пламя факела, теперь еще ярче освещавшего укромные уголки, где, по словам Уго, прятались волки.

В конце концов ветер отогнал грозу: раскаты грома доносились уже издалека. Проехав по лесу около часа, путники заметили, что природа наконец успокоилась. Поднявшись из лощины, они оказались на открытой площадке. В лунном свете у ног их расстилалась долина, а над головами раскинулось чистое синее небо.

Настроение Эмили заметно улучшилось. Она решила, что если бы провожатые получили приказ ее прикончить, то скорее всего совершили бы злодейский поступок в уединенной глуши, откуда они только что выбрались: там ничего не стоило скрыть преступление от людских глаз. Успокоенная этим рассуждением и мирным поведением спутников, Эмили молча ехала по тянувшейся вдоль кромки леса овечьей тропе и с восхищением смотрела на дремлющую внизу долину. С севера и востока ее прикрывали террасы Апеннин, изящно и причудливо очерченных на фоне горизонта, а на западе и юге пейзаж незаметно перетекал в низины Тосканы.

– Там море, – пояснил Бертран, словно зная, что Эмили рассматривает сумеречную даль. – Вон там, на западе, хотя мы его не видим.

Эмили уже ощутила, как изменился климат по сравнению с диким горным краем. Чем ниже они спускались, тем заметнее воздух наполнялся ожившим после дождя ароматом тысяч безымянных цветов. Пейзаж выглядел таким спокойным и очаровательным, так поразительно контрастировал с тем мрачным величием, в котором она обитала в последнее время, и с манерами населявших замок людей, что ей ничего не стоило представить, что она находится в Ла-Валле. Зачем Монтони отправил ее сюда? Эмили не могла поверить, что такой жестокий человек выбрал столь очаровательный уголок для осуществления своего злого умысла. Однако его выбор можно было объяснить не столько самим местом, сколько обитавшими здесь людьми, которым тиран мог доверить исполнение своего плана, каким бы тот ни оказался.

Эмили снова осмелилась спросить, далеко ли еще до места назначения, и Уго ответил, что осталось проехать совсем немного.

– Только до той каштановой рощи в долине, где блестит в лунном свете ручей. Хотелось бы когда-нибудь отдохнуть там с фляжкой доброго вина и изрядным ломтем тосканской ветчины.

Услышав, что путешествие почти закончилось, Эмили оживилась.

Вскоре путники въехали в каштановую рощу и увидели вдалеке мерцающий сквозь листву свет из окна хижины. По берегу ручья они достигли места, где густые кроны не пропускали лунного сияния, однако по темной поверхности воды проходила длинная узкая полоска оконного света. Бертран поднялся на порог хижины, постучал и громко позвал хозяина. Тут же открылось небольшое окошко на втором этаже и показался какой-то человек. Спросив, что им нужно, он спустился, впустил путников в дом и велел жене накормить их. Эмили с тревогой следила за его тихим разговором с Бертраном. Крестьянин был высоким, но худым, с бледным лицом и умным, проницательным взглядом. Лицо его не вызывало мгновенной симпатии, а манеры не отличались услужливостью.

Уго нетерпеливо потребовал скорее подать ужин, причем тон его свидетельствовал о непререкаемой уверенности в собственных правах.

– Я ожидал вас час назад, – пояснил хозяин. – Так следовало из письма синьора Монтони. А потом мы с женой решили, что сегодня вы уже не приедете, и легли спать. Как пережили грозу?

– Плохо, – ответил Уго. – И здесь тоже будет плохо, если вы не поспешите. Дайте побольше вина и еды.

Крестьянин поставил на стол все, что было в доме: ветчину, вино, финики и виноград – такой крупный и ароматный, какого Эмили еще не видела.

После ужина жена хозяина проводила гостью в маленькую спальню, и Эмили задала ей несколько вопросов относительно Монтони. Женщина, которую звали Дорина, отвечала скупо, делая вид, что не знает, зачем синьор направил Эмили сюда, однако признала, что муж более осведомлен. Поняв, что узнать ничего не удастся, Эмили поблагодарила Дорину и легла отдыхать, но тревожные мысли прогоняли сон.

Глава 32

Нет ничего вокруг, помимо тишины

Спокойных рощ и ласковых лужаек,

Где маки дивным волшебством полны

И сладкий сон с улыбкой навевают.

Ползучих тварей здесь не виден ход,

Лишь светлые ручьи своей негромкой песней

Зовут пройти вдоль быстрых чистых вод,

Что в мире не отыщется чудесней,

И новый мир найти.

Томсон Дж. Замок праздности

Утром, открыв окно, Эмили удивилась красоте окружающего мира. Хижина стояла на краю чащи, где каштаны изредка перемежались кипарисами, лиственницами и платанами. На севере и востоке сквозь темные ветви виднелся грандиозный амфитеатр Апеннин, но не поросший, как обычно, темными соснами, а увенчанный древними каштанами, дубами и платанами, в эту пору расцвеченными яркими красками осени и щедро украшавшими долину повсюду, кроме редких участков, где, блестя на солнце, сквозь листву проглядывали горные кряжи. У подножия гор тянулись виноградники, а среди оливковых, шелковичных, апельсиновых и лимонных рощ гордо возвышались элегантные виллы тосканской знати. Возделанная долина нежилась в лучах теплого итальянского солнца. Виноградные лозы расцвечивали яркими гроздьями группы скромных финиковых пальм и вишневых деревьев; тучные пастбища окаймляли берега спустившейся с гор и плавно текущей к морю реки. Там, далеко на западе, сливающиеся с небом воды приобретали нежный фиолетовый оттенок, и границу между ними отмечал лишь сияющий в солнечных лучах парус.

Защищенный деревьями дом открывался только вечернему свету и прятался среди виноградных лоз, финиковых пальм и жасмина, равного которому по аромату и буйству цветения Эмили еще не видела. Ее небольшое окно окружали зреющие гроздья винограда, а на противоположном берегу ручья росли лимонные и апельсиновые деревца, но они не закрывали вид из окна, а, напротив, своей темной листвой оттеняли многообразие цвета. На Эмили окружающий пейзаж оказывал удивительно успокаивающее воздействие.

Скоро гостью позвала к завтраку дочка хозяев – девушка лет семнадцати, приятной наружности, черты лица которой говорили о доброте и отзывчивости, в то время как на лицах окружающих ее людей были написаны худшие устремления: жестокость, злоба, хитрость и лицемерие. Последнее качество особенно проявлялось в лицах крестьянина и его жены. Мадделина говорила не много, тихим голосом, и вела себя скромно и любезно, чем завоевала расположение Эмили.

Эмили завтракала за отдельным столом в компании Дорины, в то время как Уго и Бертран пировали вместе с хозяином, от души радуясь вину и тосканской ветчине. Закончив трапезу, Уго поспешно вскочил и потребовал своего мула. Оказалось, что ему было предписано немедленно вернуться в замок Удольфо, в то время как Бертрану предстояло остаться в Тоскане. Это обстоятельство хотя и не удивило, но изрядно расстроило Эмили.

После отъезда Уго она попросила разрешения прогуляться по лесу, но в ответ услышала, что не должна выходить без сопровождения Бертрана, и удалилась в свою комнату. Глядя в окно на могучие вершины Апеннин, она вспомнила поразительный пейзаж и пережитый ночью ужас – особенно в тот момент, когда Бертран простодушно признался в убийстве. Эти воспоминания оживили вереницу образов, которые отвлекли ее от неопределенности нынешней ситуации и сложились в выразительные поэтические строки.

Пилигрим

По склону Апеннин усталым шагом

Сей кроткий пилигрим пустился в путь,

Чтобы почтить молитвы светлым даром

Старинный образ – поклоненья суть.

С вершин далеких гор последний луч

Заглядывал в холодную долину,

И медленно, печально из-за туч

Тьма наступала, пряча дня картину.

Вздыхали сосны, ветру уступая,

Внизу ревел безжалостный поток;

Остановился путник, отдыхая,

Подыскивая на ночь уголок.

Внизу заметил крест: священный скит

Приют дарует на тропе убогой.

Скудна постель, но странник крепко спит

И вещих снов не ведает тревоги.

А за скалой разбойник выжидает,

Добычи жаждет, алчет легкой битвы.

Кинжал кровавый яростно вонзает,

Но слышит лишь слова святой молитвы.

Предпочитая уединение в своей комнате обществу за столом, Эмили решила обедать наверху. Мадделина охотно взялась прислуживать гостье, и из ее простого разговора выяснилось, что крестьянин с женой давно живут в этом доме, купленном для них синьором Монтони в благодарность за какую-то услугу Марко – близкого родственника дворецкого Карло.

– Все это произошло очень давно, синьора, – добавила Мадделина, – так что я ничего не знаю. Но, кажется, отец сделал для синьора что-то очень важное, потому что мама часто повторяет, что этот дом – самая меньшая из возможных наград.

Эмили выслушала это замечание с болезненным интересом: история придавала личности Марко пугающий характер. Не оставалось сомнений, что вознагражденная таким способом услуга была криминального свойства, а если так, имелись все основания считать, что ее неспроста отдали в руки именно этому человеку.

– Тебе когда-нибудь доводилось слышать, сколько лет назад отец оказал синьору важную услугу? – уточнила Эмили, думая об исчезновении из замка синьоры Лорентини.

– Это случилось незадолго до переезда в этот дом, – ответила Мадделина. – Значит, примерно восемнадцать лет назад.

Как раз в это время и пропала синьора Лорентини. Эмили решила, что Марко участвовал в таинственном событии и, возможно, даже выступал в роли убийцы! Ужасная догадка повергла ее в такое глубокое раздумье, что Эмили не обратила внимания, как Мадделина ушла, и долгое время не замечала ничего вокруг. Наконец слезы немного облегчили переживания: Эмили перестала трепетать при мысли о зле, которое могло и не случиться, и постаралась отвлечься от страхов за собственную жизнь. Выбрав одну из нескольких книг, которые не забыла взять даже при поспешных сборах, она села читать у открытого окна, но то и дело устремляла взгляд к прекрасному пейзажу, постепенно настроившему ее на меланхоличный лад.

Эмили просидела у окна до вечера, когда солнце торжественно прошло по горам в западную часть неба, осветило далекое море с редкими парусами и скрылось среди волн. В задумчивый сумеречный час мысли ее обратились к Валанкуру. Эмили снова вспомнила ночную музыку и все, что могло подтвердить ее предположение о его пленении в стенах замка. Уже почти не сомневаясь в том, что слышала голос милого друга, она подумала об Удольфо с печалью и мгновенным сожалением.

Освеженная и ободренная прохладным благоухающим воздухом, успокоенная мирным бормотанием ручья и шелестом леса, Эмили не отошла от окна даже тогда, когда солнце закатилось и погрузило долину в темноту, оставив видимой только линию гор на горизонте. Вскоре взошла луна, и чистый серебряный свет придал пейзажу те же свойства, какие время придает сценам прошлой жизни: смягчил резкие черты и набросил на воспоминания тень отдаленного созерцания. Возникающие в памяти картины счастливого детства и ранней юности в Ла-Валле, прошедшие в любви и заботе дорогих родителей, невольно вызывали печальные сравнения с ее нынешней жизнью. Не желая сталкиваться с грубостью хозяйки, Эмили не спустилась к ужину, а осталась в комнате, снова оплакивая свое горестное положение, мысли о котором уничтожили последние крохи ее самообладания. Поддавшись слабости и отчаянию, в эти минуты она желала только одного: освободиться от тяжкого бремени жизни – и молилась, чтобы Небеса милостиво забрали ее к родителям.

Устав от печали и слез, она наконец легла на кровать и погрузилась в сон, однако вскоре проснулась от стука в дверь. Вздрогнув от страха, она услышала чей-то голос, назвавший ее по имени. В воображении возник образ Бертрана с кинжалом в руке, а потому Эмили не открыла дверь и даже не отозвалась. Голос позвал ее снова, и только тогда она спросила, кто там.

– Это всего лишь я, синьора, – ответила Мадделина. – Впустите, не бойтесь.

– Но почему так поздно? – удивилась мадемуазель Сен-Обер, открыв дверь.

– Тише! Ради бога, синьора, тише. Если нас услышат, мне никогда не получить прощения. Отец, мать и Бертран уснули, – продолжила она, бесшумно прикрывая за собой дверь. – Я принесла ужин, ведь вы до сих пор ничего не ели. Вот виноград, финики и полчашки вина.

Эмили поблагодарила ее за заботу, но выразила беспокойство, что, заметив отсутствие фруктов, Дорина рассердится.

– Отнеси обратно, Мадделина, – попросила она. – Легче перенести голод, чем переживать, что тебя накажут за своеволие.

– Ах, синьора, опасаться нечего, – успокоила ее дочка хозяев. – Мама ничего не заметит, потому что я оставила их от своего ужина.

Эмили настолько удивилась внезапному проявлению щедрости, что заплакала и на некоторое время утратила дар речи. Внимательно наблюдая за ней и не понимая причину слез, Мадделина наконец произнесла:

– Не плачьте так, синьора! Матушка, конечно, порой грубовата, но скоро добреет, так что не принимайте ее обращение близко к сердцу. Она и меня часто ругает, но я уже привыкла терпеть, а потом убегаю в лес, играю на своей мандолине и обо всем забываю.

Улыбнувшись сквозь слезы, Эмили назвала Мадделину доброй девушкой и приняла дар. Ей очень хотелось узнать, не обсуждала ли Дорина с Бертраном намерения синьора Монтони, однако она не захотела провоцировать невинную душу на предательство родителей. Когда Мадделина собралась уходить, Эмили попросила навещать ее как можно чаще; та пообещала и неслышно вернулась в свою спальню.

Так прошло несколько дней. Эмили оставалась наверху, а Мадделина приносила ей еду. Милое личико и скромность девушки радовали, как ничто другое на протяжении многих месяцев. Эмили настолько привыкла к простой и удобной комнате, что начала чувствовать себя в безопасности, как в родном доме. В то же время спокойная, лишенная тревоги и страха жизнь вернула уму прежнюю живость. Эмили снова начала интересоваться книгами и с радостью обнаружила среди них несколько листов чистой бумаги, незаконченные пейзажи и рисовальные принадлежности. Теперь она могла выбрать за окном самые красивые виды и дополнить их своим творческим воображением. В этих небольших зарисовках ей удавалось внедрить в пейзаж характерные группы героев и простым языком рассказать какую-нибудь трогательную историю. А когда воображаемые переживания персонажей рождали слезу сожаления, Эмили на миг забывала о настоящих страданиях.

Однажды, когда знойный день сменился чудесным вечером, свежий воздух наконец-то выманил Эмили на прогулку, хотя она и знала, что Бертран должен ее сопровождать. Она вышла из дома вместе с Мадделиной, а Бертран пошел следом, но позволил девушкам самим выбирать маршрут. В этот тихий прохладный час все вокруг вызывало восторг. Каким восхитительным выглядело ярко-синее небо, бледневшее по мере приближения к шафранному сиянию горизонта! Ему не уступали и разнообразные теплые цвета Апеннин в те минуты, когда вечернее солнце освещало горные вершины. Эмили пошла по тропинке вдоль реки, в тени склонившихся деревьев. На противоположном берегу паслись коровы редкой кремовой масти, а чуть дальше пейзаж украшали лимонные и апельсиновые рощи, плоды которых едва ли уступали по количеству листьям. Эмили направилась в сторону моря, мягко отражавшего солнечные лучи, хотя высившиеся на берегу скалы уже погрузились в полумрак. Справа долина заканчивалась высоким мысом, на вершине которого, нависая над волнами, стояла полуразрушенная башня, сейчас служившая маяком. Остатки укреплений и распростертые крылья кружившей хищной птицы все еще несли отсветы солнца, хотя сам диск уже опустился за горизонт. В то же время нижняя часть башни и скала, на которой она упорно держалась, уже скрылись в сумерках.

Дойдя до мыса, Эмили с почтительным восхищением взглянула на вздымавшиеся на уединенном берегу скалы. Вершины некоторых венчали сосновые леса, а другие демонстрировали лишь голый сероватый мрамор, здесь и там поросший миртами и другими душистыми кустами. Море дремало в нерушимом спокойствии: едва заметно поднимаясь, волны нежно касались берега, а зеркальная поверхность воды отражала золотистые оттенки заката. Глядя на бескрайнее пространство, Эмили вспоминала родину, счастливые дни и мечтала… о, как пылко и напрасно мечтала, что волны эти перенесут ее к далекому дому!

«Ах, вот этот корабль, чьи паруса так элегантно отражаются в воде, возможно, держит путь во Францию! – думала она. – Счастливое, счастливое судно!» И продолжала с восхищением и завистью смотреть до тех пор, пока серая пелена сумерек не скрыла его из виду. Меланхоличный плеск волн у ног углубил тоску и вызвал слезы. Этот звук оставался единственным до тех пор, пока, следуя изгибам морской линии, в воздухе не разнесся хор голосов. Эмили на миг остановилась, чтобы лучше слышать, но, не желая быть обнаруженной, в поисках защиты впервые оглянулась на Бертрана, шагавшего следом на небольшом расстоянии. Успокоившись, Эмили пошла на звук, доносившийся из-за высокого мыса, скрывавшего пляж. Музыка ненадолго стихла, а потом одинокий женский голос запел нечто вроде баллады. Забыв обо всем, Эмили ускорила шаг, обогнула скалу и в уединенной, заросшей вдоль всего берега бухте увидела две группы крестьян: одна сидела в стороне, а другая стояла у воды вокруг поющей девушки, которая держала в руках венок из цветов и собиралась бросить его в волны.

Внимательно прислушавшись, Эмили различила поэтические строки, произнесенные нараспев на чистом, изящном тосканском наречии под аккомпанемент нескольких сельских инструментов:

О, нимфа! В тихий час ночной,

Когда волна послушна музыке иной,

Внемли призыву песни дружной

И из пещеры покажись жемчужной!

Венера встала в сумерках густых.

Луна явила лик среди небес пустых,

Желая осветить таинственный покой

И воздух напоить ночной росой.

Пусть голос твой, всех голосов чудесней,

Пустынный берег услаждает песней.

Летит по морю, тает в тишине,

А звезды отвечают в вышине.

О, нимфа! В тихий час ночной,

Когда волна послушна музыке иной,

Внемли призыву песни дружной

И из пещеры покажись жемчужной!

Хор стройно повторил последние слова, венок закачался на волнах, и звуки рассеялись в вечернем воздухе.

– Что это значит, Мадделина? – спросила Эмили, освобождаясь от волшебного воздействия музыки.

– Сегодня канун праздника, синьора, – ответила спутница, – и крестьяне развлекаются как могут.

– Но они пели о морской нимфе, – продолжила Эмили. – Как эти добрые люди могут думать о морской нимфе?

– Ах, синьора, – пояснила Мадделина, неправильно поняв причину ее удивления, – конечно, уже никто не верит в подобные обряды, но старинные песни рассказывают о них, и порой мы соблюдаем традиции и опускаем венки в море.

Эмили еще в детстве узнала, что Флоренция – колыбель литературы и искусства, но тот факт, что знание классических легенд распространено даже среди тосканских крестьян, вызвал не только удивление, но и восхищение. Ее внимание привлек пасторальный облик девушек: все они были одеты в очень короткие светло-зеленые платья с белыми шелковыми корсажами, широкими рукавами и множеством лент. Свободно спадавшие на плечи волосы были украшены цветами, а небольшая соломенная шляпка, надетая набок и слегка сдвинутая на затылок, придавала милой внешности игривую беззаботность. Завершив песню, некоторые из девушек подошли к Эмили и Мадделине, которую хорошо знали, и пригласили присесть, предложив виноград и финики.

Очарованная естественным благородством манер, Эмили с благодарностью приняла угощение, а вскоре, когда Бертран подошел и начал звать ее домой, один из крестьян поднял фляжку и пригласил того выпить. Перед таким искушением охранник не смог устоять.

– Пусть молодая синьора потанцует с нашими девушками, друг мой, – обратился к нему крестьянин, – а мы тем временем опустошим эту посудину. Танцы сейчас начнутся. Играйте, парни! Веселее играйте на своих тамбуринах и флейтах!

Музыканты взялись за инструменты, а молодежь образовала круг, к которому при другом настроении Эмили с готовностью присоединилась бы. Наблюдая за счастливым хороводом, она забыла о невзгодах и ощутила тихую радость. Однако, пока сидела в стороне от компании, слушала смягченные ветром звуки музыки и смотрела, как луна проливает серебряный свет на волны и окаймлявшие тосканский берег вершины деревьев, задумчивая меланхолия овладела ею с новой силой.

Тем временем Бертран получил такое удовольствие от первой фляжки, что тут же атаковал вторую, и домой Эмили вернулась поздно и с некоторой опаской.

После этого счастливого вечера она часто выходила на прогулку вместе с Мадделиной, и всегда девушек сопровождал Бертран. Постепенно в душе воцарилось относительное спокойствие. Тихая мирная жизнь внушала надежду, что ее прислали сюда не со злыми намерениями. Если бы не вероятность, что Валанкур в это время томится в замке Удольфо, Эмили согласилась бы остаться в доме на краю леса до тех пор, пока не представится возможность вернуться на родину. Однако мотивы, побудившие Монтони отправить ее в Тоскану, по-прежнему оставались неясными: трудно было поверить, что он заботился о ее безопасности.

Эмили прожила в Тоскане продолжительное время, прежде чем вспомнила, что, в спешке покидая замок Удольфо, забыла доверенные покойной тетушкой документы на поместья в Лангедоке. И хотя эта мысль вызвала беспокойство, оставалась надежда, что бумаги спрятаны достаточно надежно и Монтони их не найдет.

Глава 33

Язык мой облечен суровой властью.

Подобно палачу, мне предстоит

Продлить мученье тяжкими словами.

Шекспир У. Ричард II

Обратимся ненадолго к Венеции, где граф Морано страдал под натиском несчастий. Вскоре после возвращения в город его арестовали по приказу сената и без объяснения причины заключили в тюрьму; не смогли помочь даже влиятельные друзья. Граф не знал, что за враг навлек на него беду, но подозревал Монтони, причем небезосновательно.

И действительно, Монтони обвинил графа в попытке отравления, однако, не имея веских доказательств преступления, решил прибегнуть к иным средствам мести помимо судебного преследования. Он нанял надежного человека, чтобы тот опустил обвинительное письмо в пасть одного из львов, помещенных в галерее Дворца дожей специально для сбора анонимной информации против тех, кто способен причинить вред государству. Таким способом любой гражданин мог ложно обвинить личного врага и безнаказанно ему отомстить. Не приходится удивляться тому, что Монтони избрал столь дьявольский способ уничтожения человека, которого считал виновным в покушении на собственную жизнь. В письме он обвинил графа Морано в заговоре против государства и постарался обосновать обвинение со свойственной ему доходчивой простой. Сенат, для которого в то время подозрение служило едва ли не доказательством, арестовал графа на основе этого письма и без объяснения причин бросил в одну из тех тайных тюрем, которые держали венецианцев в ужасе, поскольку люди пропадали там без суда и следствия. Ни родственники, ни друзья не могли ничего узнать. Морано успел внушить личную неприязнь многим членам сената: его образ жизни вызвал раздражение одних, а тщеславие и чрезмерные амбиции породили ненависть других. Трудно было представить, что сборище таких врагов отнесется к его судьбе с состраданием.

Тем временем самого Монтони обступили опасности иного рода. Замок оказался в осаде войска, готового ради победы вынести любые испытания и лишения. Однако стены крепости выдержали атаку, и это обстоятельство, наряду с яростным противостоянием гарнизона и скудостью провизии в диких горах, заставило нападавших снять осаду.

Когда замок Удольфо вернулся во власть Монтони, синьор отправил Уго в Тоскану за Эмили, которую спрятал в безопасном месте. Хозяину не терпелось вернуть пленницу, а потому он поручил Уго вместе с Бертраном доставить ее в замок. Вынужденная подчиниться приказу, Эмили с сожалением простилась с милой Мадделиной и после двух недель безмятежной жизни в Тоскане вновь отправилась в путь, бросая с высот Апеннин печальные взгляды на раскинувшийся у подножия гор волшебный край и на далекое Средиземное море, навевавшее мечты о возвращении на родину. Разочарование немного смягчала мысль, что в Удольфо оставался Валанкур: находиться рядом с ним – пусть он и в заточении – казалось если не счастьем, то утешением.

Дом на краю леса Эмили и провожатые покинули в полдень, а в замок Удольфо вернулись в глубокой тьме. Луна изредка прорывалась сквозь облака. Путники ехали молча, при свете факела. Эмили размышляла о своем странном положении, а провожатые мечтали о бутылке вина и тепле очага: оба ощутили разницу между теплым климатом долины Тосканы и холодом дикого горного края. Вскоре Эмили вывел из задумчивости бой часов на башне замка: ветер разносил звуки по всей округе. Удар следовал за ударом и с угрюмым бормотанием замирал среди вершин: в печальном настроении Эмили воображала, что эти звуки отмеряют последние часы ее жизни.

– Да, старые часы на месте, – заметил Бертран. – Даже пушки не заставили их замолчать!

– Точно, – согласился Уго. – И в пылу схватки они отбивали ход времени так же громко. Я слышал их сквозь залпы пушек! И боялся, что шальное ядро все-таки в них попадет, но ничего: устояли и часы, и сама башня.

Дорога обогнула гору; на миг в глубине долины путники увидели освещенный луной замок, но он тут же пропал в тени, хотя даже мимолетный взгляд пробудил в душе Эмили страх. Высокие неприступные стены напоминали о неволе и страдании, и все же искра надежды не угасала. Здесь обитал не только Монтони, но, возможно, и Валанкур, а одна лишь мысль о милом друге рождала в душе радость.

Дорога вилась по долине, и вскоре Эмили вновь увидела поднимающиеся над лесом старинные стены и башни. Теперь лунный свет позволил рассмотреть нанесенные осадой повреждения: пробоины в стенах и разрушенные укрепления. В лесу, по которому ехали путники, валялись обломки камней. Да и сам лес пострадал от пушечных ударов, так как защитники замка стреляли по прячущимся среди деревьев врагам. Многие благородные исполины оказались поверженными, а другие лишились кроны.

– Лучше спешиться, а мулов взять под уздцы, – предложил Уго, – иначе угодим в воронку от ядра – здесь они повсюду. Я буду светить, а вы смотрите под ноги. Земля еще не очищена от неприятеля.

– Как? – в ужасе воскликнула Эмили. – Здесь лежат неприятели?

– Может быть, уже и нет, – ответил Уго. – Но когда уезжал отсюда, я заметил под деревьями несколько трупов.

Они поехали дальше. Факел отбрасывал тусклый свет на землю, лучи проникали в укромные уголки под деревьями, и Эмили боялась смотреть вперед, чтобы не увидеть что-нибудь жуткое. На тропинке валялись сломанные наконечники стрел и куски разбитых доспехов.

Бертран споткнулся, и под ногами что-то громко загремело.

– Посвети сюда! – потребовал он.

Уго поднес факел, и все увидели нагрудную часть лат, насквозь пронзенную, с залитой кровью подкладкой. Эмили горячо попросила продолжить путь, а Бертран неуклюже пошутил по поводу того несчастного, кому принадлежали пробитые доспехи.

При каждом шаге Эмили боялась наткнуться на новое свидетельство смерти. Скоро они вышли на поляну, и Бертран остановился, чтобы осмотреться. Повсюду валялись стволы и ветки деревьев, еще недавно украшавших это место. Судя по всему, оно оказалось роковым для неприятеля: именно сюда целились пушки со стен замка. Земля была усеяна обломками оружия и обрывками мундиров. Эмили так боялась увидеть мертвые тела, что снова попросила не задерживаться, однако ее спутники были так увлечены, что не услышали просьбу. Отвернувшись от пугающей картины, Эмили посмотрела на замок и увидела на стенах движущийся свет. Вскоре часы пробили полночь, потом зазвучала труба, и Эмили с тревогой спросила, что означает этот сигнал.

– О, всего лишь смену караула, – небрежно ответил Уго.

– Не помню, чтобы раньше о смене караула оповещала труба, – удивилась Эмили. – Какой-то новый обычай.

– Всего лишь восстановили старый порядок, синьора, – пояснил Уго. – Мы всегда следовали ему в военное время. С начала осады замка каждый раз в полночь играет труба.

– Слушайте! – перебила его Эмили, когда труба зазвучала снова.

Потом послышался тихий звон оружия, несколько раз на террасе произнесли пароль, из дальней части замка донесся ответ, и все вокруг опять погрузилось в молчание. Эмили пожаловалась на холод и попросила идти быстрее.

– Сейчас, синьора, – пообещал Бертран, переворачивая концом копья разбитый кусок лат. – Что у нас здесь?

– Слышите? – воскликнула Эмили. – Что это за шум?

– Какой еще шум? – Уго вздрогнул и прислушался.

– Тише! – потребовала она. – Шум доносится сверху, с укрепления.

Все подняли головы и увидели, как по стене движется свет. В следующий миг ветер принес отчетливый голос часового:

– Кто идет? Говори, не то будет худо.

– Ха, мой храбрый друг! Ты ли это? – радостно воскликнул Бертран и протяжно свистнул.

Тут же прозвучал ответный свист, и путники беспрепятственно вышли из леса на ведущую к воротам разбитую дорогу. Обведя глазами громадный замок, Эмили вздохнула и тихо произнесла:

– Увы! Я возвращаюсь в свою тюрьму!

– Честное слово, здесь было горячо! – воскликнул Бертран, освещая факелом землю. – Ядра славно вспахали землю!

– Да, – подтвердил Уго. – Палили вон с того редута, причем без остановки. Враги пытались прорваться сквозь главные ворота, но напрасно тратили силы: кроме пушки на стене на двух круглых башнях стояли лучники и поливали их таким беспощадным дождем стрел, что – святой Петр! – невозможно было устоять! В жизни не видел картины краше: я смотрел, как разбегаются разбойники, и смеялся, пока бока не заболели. Бертран, приятель, жаль, что тебя среди них не было: наверняка ты бежал бы быстрее всех!

– Опять ты за старое? – мрачно пробормотал Бертран. – Считай, что тебе повезло оказаться так близко к замку. Сам знаешь, одного такого я прикончил.

В ответ Уго лишь рассмеялся и продолжил рассказ об осаде. Слушая его, Эмили удивлялась, насколько нынешнее спокойствие вокруг отличается от недавнего кошмара.

Грохот пушек, треск барабанов, визг труб, стоны раненых и крики нападавших сменились глубокой тишиной: казалось, смерть одержала верх и над побежденными, и над победителями. Разбитая башня главных ворот опровергала утверждение Уго о трусливом отступлении врагов. Было ясно, что, прежде чем обратиться в бегство, осаждавшие не только упорно нападали, но и сумели нанести серьезный ущерб. Даже при лунном свете было отчетливо видно, что башня сильно пострадала, а укрепления почти полностью уничтожены. Внезапно в одной из нижних бойниц мелькнул и пропал свет, а в следующий миг в проеме разбитой стены показался поднимающийся по узкой лестнице солдат с лампой в руках. Она вспомнила, что сама проходила здесь той немыслимой ночью, когда Бернардин обманул ее обещанием отвести к мадам Монтони, и вновь испытала давний ужас. Сейчас она стояла возле тех самых ворот, над которыми располагалась мрачная комната, где взору Эмили предстала жуткая картина.

«Возможно, – подумала она, – и сейчас эта комната используется с той же целью. Возможно, солдат идет в этот поздний час, чтобы нести охрану у тела убитого друга!» Скупые остатки самообладания рассеялись перед прошлыми и воображаемыми страхами: печальная судьба мадам Монтони показалась ей предсказанием собственной судьбы. Эмили подумала, что даже если отречется от поместий в Лангедоке, то удовлетворит лишь алчность Монтони, но не его неуемную жажду мести. Больше того, страх расплаты мог заставить синьора лишить ее свободы, если не жизни.

Путники подошли к воротам. Бертран увидел в небольшом окошке свет и крикнул. Выглянул караульный и спросил, кто идет.

– Вот, привел тебе пленника, – бодро ответил Уго. – Открой ворота и впусти!

– Сначала скажи, кто хочет войти, – ответил тот.

– Кто? Старый товарищ! – воскликнул Уго. – Неужели ты не узнаешь Уго? Я притащил связанного по рукам и ногам пленника: того самого парня, который пил тосканское вино, пока мы здесь сражались.

– Смотрю, ты не успокоишься, пока не получишь свое, – мрачно отозвался Бертран.

– А, приятель, это ты? – узнал наконец караульный. – Сейчас спущусь.

Эмили услышала шаги по каменным ступеням, потом упала тяжелая цепь, отодвинулись засовы, и открылась маленькая боковая дверь, через которую путники вошли в замок. Караульный опустил лампу, чтобы осветить порог, и она снова оказалась под низкой аркой. Дверь закрылась и отрезала ее от всего мира – возможно, навсегда. Еще несколько шагов – и Эмили попала в первый двор, с отчаянием оглядев пустынное пространство. Полночная тьма, готическая мрачность окружающих зданий, глухо доносившиеся голоса Уго и караульного обостряли печальные предчувствия. Во втором дворе тишину нарушали отдаленные звуки. Пройдя еще немного вперед, Эмили различила смех и веселые голоса, однако чужой пир не доставил радости.

– Судя по шуму, кажется, что здесь не меньше тосканского вина, чем в долине, – проворчал Бертран. – Похоже, Уго больше занимался возлияниями, чем боем. Кто веселится в такой поздний час?

– Господин и другие синьоры, – ответил караульный. – Наверное, ты чужой в замке, иначе не задавал бы таких вопросов. Этим храбрецам сон не нужен, ночи они проводят в пирах. Эх, если бы и нам досталась хоть капля такой жизни! Холодно шагать ночью по стене, если нечем согреться.

– Мужайся, друг! Храбрость тебя согреет, – напомнил Уго.

– Храбрость! – угрожающе отозвался караульный, и Уго, поспешив вернуться к более безопасной теме застолья, заметил:

– Судя по всему, это новый обычай. Когда я уезжал, синьоры по ночам совещались.

– И заодно выпивали, – возразил Бертран. – Но с началом осады только и делали, что пировали. Надо сказать, на их месте я бы тоже вознаградил себя за отвагу.

Путники миновали второй двор и подошли ко входу в замок. Здесь караульный попрощался и поспешил на место службы. Дожидаясь, пока ее впустят, Эмили размышляла, как бы не столкнуться с Монтони и незаметно вернуться в свою комнату. Встретить в поздний час синьора или кого-то из его приближенных отчаянно не хотелось. Шум усилился, и хотя Уго стучал изо всех сил, никто из слуг его не слышал. Тревога Эмили возросла, хотя появилось время придумать, как пройти незаметно. Главная трудность заключалась в том, что подняться по лестнице без света еще было можно, однако найти в темноте дорогу в комнату все равно не удалось бы. Но где же взять лампу? Слуги никогда не приносили к входной двери ни свечи, ни лампы, так как большой зал достаточно ярко освещался свисавшей с потолка массивной тройной лампой. А если стоять и ждать, пока Аннет принесет свечу, Монтони или кто-то из его друзей обязательно ее заметит.

Наконец дверь открыл старый Карло. Эмили попросила дворецкого как можно скорее прислать Аннет в большую галерею и поспешно направилась к лестнице, а Уго и Бертран пошли вслед за Карло в комнату слуг, где их ждал сытный ужин и теплый очаг. Эмили не оставалось ничего другого, как при тусклом мерцании лампы между колоннами и арками огромного зала попытаться найти дорогу к скрытой в полумраке лестнице. Доносившиеся из дальней комнаты взрывы хохота обостряли тревогу: каждую секунду казалось, что дверь откроется и выйдет кто-нибудь из изрядно подвыпивших синьоров. Не без труда добравшись до лестницы и поднявшись, Эмили присела на верхнюю ступеньку в ожидании Аннет: темнота в галерее не позволила продолжить путь. Прислушиваясь, не идет ли горничная, она улавливала лишь доносившиеся снизу отзвуки веселья. Однажды ей показалось, что позади, в галерее, также раздался шум, и, осторожно обернувшись, Эмили заметила движение неяркого света. Не в силах преодолеть страх, она покинула свое место и спустилась на несколько ступенек ниже.

Аннет все не появлялась. Наверное, легла спать, и никто не захотел ее будить. Эмили представила, что придется провести ночь здесь, на лестнице, или в другом таком же неудобном месте (найти дорогу в свою комнату по лабиринту темных коридоров не стоило даже пытаться) и заплакала от страха и беспомощности.

Вскоре показалось, что странный звук из галереи повторился, однако шум снизу не позволял ничего различить. А еще через некоторое время компания Монтони вышла в большой зал и, громко разговаривая, направилась к лестнице. Эмили вспомнила, что этим путем синьоры расходятся по своим комнатам, и, забыв о страхе, бросилась в темную галерею, чтобы спрятаться в укромном уголке, а потом отыскать путь или в свою комнату, или в комнату Аннет в дальней части замка.

Вытянув вперед руки, она почти на ощупь пробиралась по галерее, все еще слыша доносившиеся снизу голоса: видимо, синьоры остановились у подножия лестницы. Эмили помедлила, опасаясь идти дальше туда, где недавно кто-то бродил. «Они уже знают, что я вернулась, – подумала она в отчаянии, – и сам Монтони идет меня искать! В его нынешнем состоянии намерения у него ужасные!» Потом вспомнила сцену в коридоре накануне отъезда из замка и мысленно обратилась к любимому: «О, Валанкур! Придется навсегда забыть о тебе. Продолжать сопротивление Монтони не мужество, а безумство». Голоса не приблизились, но зазвучали громче. Среди прочих Эмили различила речи Верецци и Бертолини, и немногие услышанные слова заставили с тревогой ждать продолжения. Разговор непосредственно касался ее: отважившись подойти на несколько шагов ближе, Эмили услышала, как эти двое оспаривают какое-то прошлое обещание Монтони. Сам же синьор поначалу пытался убедить друзей вернуться к вину, а потом, устав, предоставил им самим разрешить спор и заявил, что намерен продолжить пир вместе с остальными. Верецци его остановил и нетерпеливо спросил:

– Где она, синьор? Скажите, где.

– Я уже говорил, что не знаю, – нетрезвым голосом ответил Монтони. – Скорее всего поднялась в свою комнату.

Верецци и Бертолини прекратили расспросы и одновременно бросились вверх по лестнице. Услышав их торопливые шаги, дрожащая Эмили внезапно ощутила прилив сил и, словно молодая лань, бросилась бежать по темной галерее, но, прежде чем достигла конца длинного коридора, лампа в руках Верецци осветила стены. Преследователи увидели жертву и бросились за ней. В этот миг нетвердо державшийся на ногах Бертолини споткнулся, растянулся во весь рост и выбил лампу из рук товарища. Вместо того чтобы спасать свет, Верецци воспользовался преимуществом и бросился вслед за Эмили. Ей, однако, удалось разглядеть боковой коридор, где тут же и спряталась. Верецци успел лишь различить направление, в котором она побежала, и ринулся туда же, но звук шагов Эмили скоро пропал в отдалении. Плохо знакомый с галереей, Верецци пошел осторожно, чтобы не упасть с лестницы: в старых замках галереи часто заканчивались крутыми ступенями. Эмили же случайно оказалась в том самом коридоре, куда выходила ее комната. Не слыша шагов преследователей, она остановилась отдышаться и решить, что делать дальше. Она свернула в этот коридор только потому, что случайно его увидела, а сейчас, достигнув конца, ощутила ничуть не меньшую растерянность, не зная, куда идти и как найти путь в темноте. Одно было ясно: возвращаться в свою комнату нельзя, поскольку именно там ее начнут искать в первую очередь. Опасность возрастала с каждым мгновением, потому что она стояла возле двери. Устав до изнеможения, Эмили все-таки решила несколько минут отдохнуть, тем более что никаких шагов слышно не было. Пока она медлила, на противоположной стороне галереи мелькнул свет – под дверью той самой таинственной комнаты, где она увидела зрелище столь страшное, что до сих пор не могла вспоминать без содрогания. Свет, да еще в столь поздний час, не просто удивил, а испугал: казалось, сейчас дверь медленно отворится, и покажется некое жуткое создание. Продолжая прислушиваться и не слыша шагов, Эмили решила, что Верецци вернулся за лампой. Предполагая, что скоро он будет здесь, она снова задумалась, куда идти и как отыскать путь в полной темноте.

Свет под дверью роковой комнаты по-прежнему мерцал, но ужас перед этой комнатой был настолько силен, что она не осмеливалась туда войти, хотя даже самая маленькая свеча обеспечила бы ее безопасность. Эмили по-прежнему с трудом переводила дыхание, когда внезапно услышала какой-то шорох, а затем совсем рядом раздался тихий голос. В следующий миг она узнала Верецци, который, не подозревая о ее присутствии, разговаривал сам с собой:

– Воздух здесь свежее. Должно быть, это коридор.

Враги пугали этого героя меньше, чем темнота, и он старался поддержать мужество рассуждениями с самим собой. Превозмогая страх, Верецци продолжал осторожно двигаться к комнате Эмили, очевидно забыв, что в темноте ей не составит труда спрятаться, пусть даже в спальне. Как всякий нетрезвый человек, он упрямо следовал за овладевшей воображением идеей.

Едва шаги его стали стихать, Эмили покинула убежище и осторожно двинулась в противоположном направлении в надежде свернуть в первое попавшееся по пути ответвление. Однако, прежде чем это случилось, стены осветились. Оглянувшись, она увидела, что Верецци направляется к ее комнате, и свернула в открывшийся слева проход, надеясь, что осталась незамеченной. Но уже в следующий миг в дальнем конце этого узкого коридора тоже мелькнул свет. Остановившись в нерешительности, Эмили поняла, что это идет Аннет, и бросилась ей навстречу, чтобы предупредить любую неосторожность, но не успела: узнав госпожу, горничная радостно воскликнула и взволнованно заговорила. Успокоить ее удалось не сразу, так же как и освободиться из крепких объятий. Когда же наконец Эмили сумела объяснить, в чем дело, обе поспешили в комнату Аннет, в дальний конец замка. Впрочем, никакой страх не мог заставить горничную молчать.

– Ах, дорогая мадемуазель! – тараторила она. – Какого ужаса я здесь натерпелась! Сто раз думала, что умру! Уже и не надеялась снова вас увидеть! В жизни никому не радовалась так, как вам сейчас!

– Тише! – шепотом перебила ее Эмили. – За нами идут: я слышу шаги!

– Нет, мадемуазель, – возразила Аннет. – Просто где-то закрыли дверь. По этим сводчатым коридорам звук летит так, что постоянно обманываешься: стоит только кашлянуть или что-нибудь сказать, сразу разносится такой шум, как будто выстрелила пушка.

– Значит, надо молчать, – решила Эмили. – Прошу, пока не придем в твою комнату, не произноси ни слова.

Наконец они добрались. Аннет заперла дверь, а Эмили присела на кровать, чтобы отдышаться и успокоиться. На вопрос, нет ли среди пленников Валанкура, горничная ответила, что точно ничего не знает, но слышала, что несколько человек заключены в темницу, и вернулась к рассказу об осаде – точнее, к излишне подробному изложению собственных страхов и переживаний.

– Услышав с укреплений победные крики, я решила, что неприятель нас захватил, и приготовилась сдаться в плен. А вместо этого оказалось, что мы разбили нападавших. Я пошла в северную галерею и собственными глазами увидела, как те разбегались по горам. Но стены замка были в ужасном состоянии, а внизу, на окраине леса, кучами лежали убитые враги. Правда, скоро бедняг забрали товарищи. Пока продолжалась осада, синьор, казалось, успевал сразу повсюду. Мне об этом рассказал Людовико, потому что снова, как уже не раз делал, запер меня в комнате в центре замка, куда приносил еду и вообще навещал при каждой возможности. Да, если бы не Людовико, я точно сразу бы умерла.

– А как жилось после снятия осады? – спросила Эмили.

– О, ничего хорошего сказать нельзя, – вздохнула Аннет. – С тех пор синьоры только и делают, что пьют и играют в карты. Сидят ночь напролет и ставят на богатства, награбленные во время воровских походов. А потом начинают ссориться, выясняя, кто победил, а кто проиграл. Говорят, свирепый синьор Верецци постоянно проигрывает, а синьор Орсино у него выигрывает, чем страшно злит, и из-за этого они уже несколько раз ссорились. К тому же все дамы по-прежнему в замке. Всякий раз, встречая кого-нибудь из них в коридорах, я пугаюсь.

– Аннет, – вздрогнув, перебила ее Эмили, – откуда-то доносится шум. Помолчи и послушай сама.

Аннет умолкла, а после долгой паузы ответила:

– Нет, мадемуазель, это ветер гуляет по галерее. Я часто его слышу, когда хлопают старые двери в дальнем конце. Но не хотите ли прилечь, мадемуазель?

Эмили послушалась и легла на кровать, попросив Аннет оставить на камине горящую лампу. После этого горничная устроилась рядом, однако уснуть никак не удавалось: все время казалось, что из коридора доносится шум. Внезапно за дверью отчетливо послышались шаги. Аннет хотела вскочить, но Эмили удержала ее и знаком приказала молчать. Обе в страхе прислушались. Неизвестный потоптался возле двери, а потом подергал ручку и что-то негромко произнес.

– Ради бога, Аннет, не отвечай! – шепотом взмолилась Эмили. – Молчи. Только надо погасить лампу, она нас выдает.

– Пресвятая дева! – забыв об осторожности, воскликнула Аннет. – Ни за что не останусь в темноте!

Пока она говорила, голос за дверью зазвучал громче и назвал горничную по имени.

– Пресвятая дева! – повторила Аннет. – Это же Людовико!

Она поднялась, чтобы открыть дверь, но Эмили остановила ее, желая убедиться, что друг пришел один. Аннет некоторое время говорила с ним через дверь и выяснила, что Людовико явился, чтобы узнать, вернулась ли она к себе после того, как он выпустил ее, чтобы помочь мадемуазель, а сейчас снова собирался запереть. Эмили испугалась, что разговор через дверь будет услышан, и согласилась впустить молодого человека, чье открытое лицо подтвердило сложившееся о нем благоприятное впечатление. Она обратилась к нему за защитой, если Верецци продолжит свои происки, и Людовико пообещал заночевать в соседней комнате, чтобы в случае тревоги сразу прийти на помощь.

Эмили успокоилась, и когда Людовико вышел, опять прилегла и попыталась уснуть, однако хоровод мыслей и волнений прогнал сон. Вспомнился рассказ Аннет о буйстве Монтони и его друзей, но еще бóльшую тревогу вызвало поведение синьора по отношению к ней самой и недавняя опасность, которой едва удалось избежать. Нынешнее положение внушало Эмили ужас. Она видела себя заточенной в замке – гнезде разврата, порока и насилия, где царили беззаконие и несправедливость, – во власти человека, чья настойчивость проявлялась безжалостно и неумолимо, а страсти, среди которых мстительность была далеко не последней, полностью заменили нравственные принципы. Эмили снова призналась себе, что упорствовать в противостоянии безграничной власти не мужество, а глупость. Потеряв надежду на счастье с Валанкуром, она решила, что утром поговорит с Монтони и откажется от прав на поместья в обмен на немедленное возвращение во Францию. Эти размышления долго не позволяли ей уснуть, но Верецци больше не тревожил ее.

Утром состоялась долгая беседа с Людовико: Эмили узнала о многих обстоятельствах жизни в замке и услышала тревожные намеки на ближайшие планы Монтони. Она выразила удивление по поводу того, что, сознавая опасность положения, Людовико до сих пор не покинул замок, а в ответ услышала, что делает он это не по своей воле. Тогда она отважилась спросить, не поможет ли он ей выбраться на волю. Людовико заверил Эмили в полной готовности оказать помощь, но предупредил о трудностях и опасностях, особенно разрушительных, если их поймают прежде, чем удастся перейти через горы, но все же пообещал разработать план побега.

Эмили попросила верного слугу узнать, нет ли среди пленников замка человека по имени Валанкур. Этот разговор пробудил в ней слабую надежду на спасение и заставил отказаться от намерения немедленно заключить компромисс с Монтони. Эмили решила, что разумнее отложить переговоры с синьором до новых известий от Людовико, а если его попытки окажутся безуспешными, сразу отказаться от наследства. Во время этих размышлений за Эмили послал протрезвевший после ночных возлияний Монтони, и она немедленно подчинилась.

Синьор сидел в одиночестве.

– Я узнал, что вы провели ночь не в своей комнате. Так где же вы были? – спросил он строго.

Эмили поведала некоторые подробности вчерашнего поведения Верацци и попросила защиты.

– Условия моей защиты вам известны, – ответил Монтони. – Если вы хотите чувствовать себя в безопасности, то должны беспрекословно их выполнять.

Такое ультимативное заявление показало необходимость немедленного согласия, но прежде Эмили спросила, позволит ли ей господин покинуть замок, если она откажется от прав на поместья. Монтони торжественно заверил, что позволит, и положил на стол готовый документ о передаче владений в его полное распоряжение.

Долгое время Эмили не находила сил поставить подпись. Сердце разрывалось при мысли, что ей предстоит отказаться от счастья будущей жизни, от надежды, поддерживавшей ее во время долгих часов испытаний.

Потеряв терпение, Монтони повторил условия соглашения и напомнил, что время дорого. Эмили заставила себя подписать документ и без сил откинулась на спинку кресла, но вскоре овладела собой и попросила, чтобы синьор распорядился насчет немедленного отъезда и позволил Аннет ее сопровождать.

Монтони улыбнулся и коварно заявил:

– Мне пришлось вас обмануть. Другого способа добиться от вас разумного поведения не существовало. Вы уедете, но не сейчас. Сначала я должен вступить во владение поместьями, и только после этого, если захотите, вы вернетесь во Францию.

Намеренное злодейство, с которым господин нарушил договоренность, поразило Эмили ничуть не меньше, чем осознание напрасной жертвы: она по-прежнему оставалась узницей. Не находилось слов, чтобы выразить свои чувства; впрочем, ни одно возражение не имело смысла. Она жалобно взглянула на тирана, но тот не пожелал продолжать разговор и приказал ей вернуться в свою комнату. Однако Эмили не нашла сил выйти в коридор, а присела на стул возле двери и замерла в неподвижности, без слов и без слез.

– Зачем поддаваться напрасному горю? – не выдержал Монтони. – Не лучше ли покорно вынести то, чего нельзя избежать? Вам не на что жаловаться: немного терпения, и вы вернетесь во Францию. А сейчас идите к себе и успокойтесь.

– Я не осмеливаюсь идти туда, где окажусь во власти синьора Верецци, – ответила Эмили.

– Разве я не обещал вас защитить?

– Обещали, синьор, – подтвердила Эмили после недолгого молчания.

– И что же? Обещания недостаточно?

– Вспомните о другом обещании, синьор, – дрожа, возразила Эмили, – и решите, могу ли я полагаться на ваши слова.

– Вы хотите, чтобы я заявил, что не собираюсь вас защищать? – высокомерно произнес Монтони. – Отправляйтесь к себе, пока я не взял свои слова обратно. Бояться вам нечего.

– Если таково ваше желание, я немедленно повинуюсь.

Эмили вышла и направилась в большой зал; страх встретить Верецци или Бертолини заставил ее ускорить шаг, хотя ноги не слушались. Вскоре она вернулась в свою комнату, заглянула в каждый уголок и, убедившись, что никого нет, села возле окна. Цепляясь за малейшую надежду, способную поддержать ее слабеющий, угасающий дух, Эмили заставляла себя поверить, что Монтони действительно позволит ей вернуться во Францию, как только вступит во владение поместьями, а до тех пор обеспечит защиту от насилия. И все же рассчитывать можно было только на помощь Людовико, хотя он и сам не верил в успех побега. Радовало только одно обстоятельство: благоразумие или страх удержали ее от упоминания в разговоре с Монтони Валанкура, хотя ей очень хотелось перед подписанием документа выдвинуть условие немедленного освобождения шевалье, если тот действительно томился в замке. Сделай она это, ревнивая месть Монтони обрушила бы на узника новые тяготы, а возможно, обрекла бы на пожизненное заточение.

Так прошел долгий грустный день – еще один в череде других, проведенных в этой комнате. С наступлением вечера Эмили отправилась было ночевать к Аннет, но особый интерес задержал ее, несмотря на страх: она решила дождаться, пока в замке все стихнет, и послушать, не раздастся ли опять музыка. Хоть ее звуки и не могли убедить Эмили в присутствии Валанкура, вероятная его близость внушала веру в спасение. Но, с другой стороны, как будет грустно, если музыка не зазвучит! Эмили не хотела даже думать об этом, но с нетерпением дожидалась наступления полночи.

Ночь выдалась бурной; башни и укрепления сопротивлялись ветру, время от времени издавая протяжные стоны, пугавшие слабые умы во время грозы. Как обычно, часовые разошлись по своим постам. Посмотрев внимательно, Эмили заметила, что расчеты удвоились: такая предосторожность показалась оправданной из-за плачевного состояния стен. Знакомые звуки шагов и принесенные ветром далекие голоса солдат напомнили, как прежде, вслушиваясь в своеобразную ночную жизнь, она с грустью сравнивала мрачную действительность с былым счастьем. Однако Эмили не позволила себе погрузиться в печаль, и, поскольку назначенный час еще не настал, закрыла окно и принялась терпеливо ждать. Дверь на потайную лестницу, как обычно, забаррикадировала мебелью, хотя понимала, что для Верецци это вовсе не препятствие. Она часто поглядывала на стоявший у стены тяжелый старинный комод, мечтая когда-нибудь передвинуть его с помощью Аннет. Та, как всегда, задерживалась с Людовико и другими слугами. Чтобы скрасить ожидание, Эмили оживила огонь в камине и села с книгой, хотя сосредоточиться на чтении так и не смогла, размышляя о Валанкуре и собственных несчастьях. Внезапно ветер стих, и послышалась музыка. Эмили подошла к окну, но в этот миг новый порыв заглушил все остальные звуки. Когда ветер снова стих, отчетливо зазвучали мелодичные струны лютни, а потом буря опять одержала верх. Трепеща от страха и надежды, Эмили открыла окно, прислушалась особенно внимательно и произнесла несколько слов, чтобы проверить, не долетит ли ее голос до музыканта. Терпеть неопределенность она больше не могла. Воцарившаяся вокруг тишина позволила различить доносившиеся снизу уже знакомые нежные звуки лютни, а затем и слабый голос в сопровождении мягкого шелеста листьев, скоро утонувшего в шуме вновь разыгравшегося ветра. Кроны сосен заколыхались, и мощный порыв бури прокатился по лесу, почти склоняя деревья к земле, а затем понесся дальше. Ему отвечали другие деревья, пока постепенно рев не успокоился и не растворился в тишине. Эмили прислушивалась со смешанным чувством благоговейного страха, ожидания и надежды. В молчании природы снова зазвучали волшебные струны лютни в сопровождении все того же сдержанного, но торжественного голоса. Теперь уже не сомневаясь, что музыка доносится из комнаты снизу, Эмили перегнулась через подоконник, стараясь различить свет, однако окна замка были так глубоко утоплены в стены, что сквозь толстые решетки не пробивался ни единый луч. Она осмелилась окликнуть незнакомца, но ветер унес ее голос в дальнюю часть террасы, а потом, когда порыв стих, музыка зазвучала снова. В этот момент в комнате тоже раздался какой-то звук. Эмили тут же отошла от окна, но услышала за дверью голос Аннет и впустила горничную.

– Подойди осторожно к окну и послушай вместе со мной. Музыка вернулась.

Обе замолчали, а когда мелодия изменились, Аннет воскликнула:

– Пресвятая дева! Я хорошо знаю эту песню. Старинная французская баллада, одна из любимых на моей дорогой родине.

Эту балладу Эмили уже слышала здесь, в замке, хотя в рыбацкой хижине в Гаскони звучала другая музыка.

– Ах, это наверняка поет француз. Должно быть, месье Валанкур.

– Тише, Аннет. Не говори так громко: нас услышат.

– Кто? Шевалье? – удивилась Аннет.

– Нет, – печально возразила Эмили, – но тот, кто доложит синьору. Почему тебе кажется, что поет месье Валанкур? Ты узнаешь его голос? Я боюсь доверить своей памяти.

– Я ни разу не слышала, как поет шевалье, – ответила Аннет.

К разочарованию мадемуазель Сен-Обер, она тоже решила, что это Валанкур, только потому, что другого француза не представляла. Вскоре зазвучала баллада из рыбацкой хижины, и несколько раз повторилось «Эмили», причем так явственно, что Аннет тоже его услышала. Эмили без сил опустилась в кресло, а горничная громко позвала:

– Месье Валанкур! Месье Валанкур!

Эмили попыталась остановить ее, однако горничная окликнула музыканта еще несколько раз, и лютня внезапно замолчала. Некоторое время Эмили с волнением прислушивалась, но ответа не получила.

– Неважно, – успокоила ее Аннет. – Это точно шевалье, и я с ним заговорю.

– Нет, лучше я заговорю сама, – возразила Эмили. – Он узнает мой голос и ответит. – И, перегнувшись через подоконник как можно ниже, громко спросила: – Кто поет в столь поздний час?

Последовало долгое молчание. Повторив вопрос, Эмили различила в шуме ветра какие-то звуки, однако такие далекие и тихие, что не разобрала слов и не узнала голос. Немного помолчав, она снова заговорила, и снова донесся голос, но такой же слабый, как прежде. Очевидно, существовали другие помехи, кроме силы и направления ветра. Глубина окон не позволяла словам преодолеть препятствие, в то время как звуки музыки распространялись легко. Эмили отважилась поверить, что, поскольку только на ее голос отреагировал незнакомец, это, несомненно, Валанкур и он тоже ее узнал. От радости она едва не утратила дар речи, чего нельзя было сказать об Аннет: горничная опять принялась обращаться к незнакомцу, но тот молчал. Опасаясь, что шум привлечет внимание часовых, Эмили попросила ее замолчать и решила утром расспросить Людовико более настойчиво, чем прежде. Теперь она могла уверенно сказать, что незнакомец по-прежнему оставался в замке, и собиралась направить Людовико в то место, откуда доносилась музыка.

Некоторое время девушки не отходили от окна, однако больше не слышали ни звуков лютни, ни голоса. Радость захлестнула Эмили с неменьшей силой, чем еще недавно угнетала печаль. Она торопливо шагала по комнате, то обращаясь к Валанкуру по имени, то замолкая. Подходила к окну, прислушивалась, но не слышала ничего, кроме торжественного шума леса. Порой стремление как можно скорее побеседовать с Людовико подталкивало ее послать за ним Аннет незамедлительно, однако удерживало осознание неприличия полночного визита. Взволнованная не меньше госпожи, Аннет то и дело прислушивалась возле окна и отходила глубоко разочарованной, а потом, наконец, призналась, что боится, как бы синьор Верецци не проник с потайной лестницы.

– Впрочем, мадемуазель, ночь почти прошла, – заметила она. – На востоке из-за гор уже выглядывает солнце.

Увлеченная последними событиями, Эмили совсем забыла о существовании такого человека, как Верецци, но сейчас опять встревожилась и решила с помощью Аннет придвинуть к двери старинный комод. И все же он оказался настолько тяжелым, что даже вдвоем им не удалось оторвать его от пола.

– Что там хранится, мадемуазель? – поинтересовалась Аннет.

И Эмили ответила, что ни разу его не открывала.

– Тогда я попробую, – решила Аннет и попыталась поднять крышку. Однако выяснилось, что комод заперт на замок, ключа от которого нет.

В окна уже заглядывал дневной свет, а ветер стих. Эмили посмотрела на укутанный туманом лес, на освещенные первыми лучами горы и увидела, что природа после бури отдыхает в тишине: деревья замерли в неподвижности, и даже облака замедлили вечное движение. Один из часовых мерно шагал по террасе, а двое других, устав от ночного бдения, дремали вдалеке. Вдохнув чистый рассветный воздух, наполненный ароматами омытой дождем листвы, Эмили в последний раз прислушалась, не раздастся ли музыка, и легла спать.

Глава 34

В Лапландии далекой, где зима

Сурова, одинока и пустынна,

Где дуют злые бесконечные ветра,

Безжалостно сметая все вокруг,

Внезапно раздается жизни звук:

Несутся с гор потоки, и трава

Спешит явиться, солнцу отвечая,

Деревья зеленеют, свет встречая,

Цветы нам дарят радость, и восторг

Любви сердца переполняет.

Битти Дж. Менестрель, или Странствование гения

Несколько дней Эмили провела в тревожной неизвестности: Людовико смог узнать у солдат только то, что в указанной ею комнате действительно томится пленник-француз, захваченный во время схватки с отрядом его соотечественников. Преследования со стороны Бертолини и Верецци удавалось избегать самым примитивным способом: сидеть в своей комнате, лишь иногда, по вечерам, выходя прогуляться в коридор. Кажется, Монтони выполнил второе обещание, хотя нарушил первое: Эмили объясняла свое спокойствие его защитой. А главное, она не хотела покидать замок, не получив достоверных известий о Валанкуре, и ждала новостей, ничем не жертвуя, поскольку возможности покинуть замок все равно не представлялось.

На четвертый день ожидания Людовико сообщил, что надеется попасть к пленнику, так как следующей ночью должен дежурить знакомый охранник. Надежда оправдалась: сделав вид, что несет кувшин с водой, он прошел в темницу. Благоразумие не позволило ему сообщить часовому об истинной цели посещения, а потому разговор с пленником оказался очень коротким.

Эмили ожидала результата в своей комнате: Людовико пообещал прийти вечером вместе с Аннет и сдержал слово. Дрожащими губами Эмили произнесла: «Валанкур» и умолкла в тревожном ожидании.

– Шевалье не доверил мне своего имени, синьора, – ответил Людовико. – Но как только я упомянул вас, преисполнился радости, хотя и не удивился так, как я ожидал.

– Значит, он помнит меня? – воскликнула Эмили.

– Ах, конечно, это месье Валанкур! – вступила в разговор Аннет и нетерпеливо взглянула на Людовико.

Тот понял ее взгляд и ответил:

– Да, синьора, шевалье вас помнит. Больше того, питает к вам глубокие чувства. А я осмелился сказать, что вы тоже о нем думаете. Тогда он спросил, каким образом вы узнали, что он в замке, и поручили ли мне поговорить с ним. На первый вопрос я не смог ответить, а на второй ответил положительно, и он снова обрадовался так, что я испугался, как бы бурное проявление восторга не вызвало подозрений у часового.

– Но как он выглядит, Людовико? – нетерпеливо перебила его Эмили. – Не загрустил ли, не заболел ли от долгого плена?

– Что касается грусти, то никаких симптомов я не заметил, так как он пребывал в наилучшем расположении духа, какое только можно представить. Внешность его выражала только радость: кажется, на здоровье он не жалуется, но я не спросил.

– Он не передал никакого сообщения? – спросила Эмили.

– Передал, синьора, и даже кое-что еще, – подтвердил Людовико, шаря по карманам. – Надеюсь, не потерял! Шевалье сказал, что, если бы у него были перо и чернила, он непременно написал бы письмо, и собирался передать вам на словах длинное послание, но вошел часовой и он успел отдать только вот это.

Людовико достал из нагрудного кармана живописную миниатюру. Дрожащей рукой приняв подарок, Эмили увидела собственный портрет – тот самый, который матушка когда-то странным образом потеряла в рыбацкой хижине в Ла-Валле.

К глазам подступили слезы радости и нежности, а Людовико тем временем продолжил:

– «Передай своей госпоже, – велел шевалье, отдавая мне портрет, – что это мое единственное утешение в несчастьях. Скажи, что я постоянно носил его на сердце, а сейчас отправляю в знак любви, которая никогда не умрет. За все богатства мира я не отдал бы портрет никому, кроме нее, а сейчас расстаюсь с ним в надежде вскоре получить обратно из ее рук. Скажи…» Но здесь, синьора, вошел часовой, и шевалье умолк, однако прежде попросил устроить встречу с вами. А когда я ответил, что вряд ли удастся заручиться помощью часового, сказал, что это не так уж и важно, попросил принести от вас ответ и пообещал сообщить нечто большее, чем сейчас. Вот и все, что было, синьора.

– Людовико, как мне отблагодарить тебя за помощь? – воскликнула Эмили. – Но сейчас мне нечего передать. Когда ты снова увидишь шевалье?

– Неизвестно, синьора. Все зависит от того, кто из часовых заступит на пост. Среди них есть только пара тех, к кому можно обратиться с просьбой войти в темницу.

– Незачем напоминать, как для меня важно, чтобы ты как можно скорее встретился с пленником, – заметила Эмили. – Когда сможешь, заверь его, что я получила портрет с теми же чувствами, с какими он его передал. Скажи, что я много страдала и по-прежнему страдаю. – Она умолкла.

– Сказать, что вы хотите его увидеть, синьора? – уточнил Людовико.

– Несомненно, – подтвердила Эмили.

– Но когда и где?

– Это зависит от обстоятельств. Место и час встречи пусть выберет сам, исходя из своих возможностей.

– Что касается места, мадемуазель, – вступила в разговор Аннет, – то во всем замке нет более безопасного и надежного, чем этот коридор. А час, если он вообще настанет, надо выбрать такой, когда все синьоры уснут!

– Передай это все шевалье, – добавила Эмили, – и предоставь ему решать, как действовать. Скажи, что мое сердце осталось неизменным. Но главное, постарайся попасть к нему как можно скорее, а я буду с нетерпением тебя ждать!

Пожелав спокойной ночи, Людовико ушел, а Эмили отправилась отдыхать, но уснуть не могла, поскольку радость прогнала сон не менее успешно, чем раньше прогоняла печаль. Монтони вместе с замком исчез из сознания, как пугающее колдовское видение, и она снова вступила в волшебное царство немеркнущего счастья:

Где под лучами летних лун,

Среди родных полей

Иль возле мирного ручья

Витают песни фей.

Прошла целая неделя, прежде чем Людовико удалось снова попасть в темницу: раньше дежурили часовые, которым он не мог довериться, а вызывать подозрение расспросами о пленнике боялся. Зато он регулярно сообщал Эмили о происходящих в замке ужасных событиях: ссорах, драках и безудержных попойках. Эмили сделала неутешительный вывод, что Монтони не только не собирается ее освобождать, но, возможно, имеет на нее собственные далекоидущие планы вроде тех, что пугали ее раньше. Имя Эмили часто звучало в разговорах Бертолини и Верецци, причем почти всегда в спорах. Монтони проиграл Верецци крупную сумму, так что существовала страшная вероятность того, что ее передадут в качестве натуральной оплаты долга. Однако Эмили не знала, что прежде Монтони успел пообещать ее Бертолини в награду за какую-то важную услугу, а потому не понимала сути раздоров между Бертолини и Верецци. Впрочем, причина ссор особого значения не имела: Эмили замечала во всем надвигающееся несчастье, а потому настойчиво умоляла Людовико организовать побег и как можно скорее навестить пленника.

Наконец Людовико сообщил, что снова посетил шевалье, и тот посоветовал довериться одному охраннику, который уже доказал свою доброту и даже пообещал следующей ночью выпустить его на полчаса из темницы, пока Монтони будет пировать с друзьями.

– Конечно, Себастьян поступил великодушно, – добавил Людовико, – но он знает, что, выпуская шевалье, ничем не рискует, поскольку для того, чтобы выбраться за пределы замка, требуется невероятная хитрость. Но шевалье поручил немедленно отправиться к вам и попросить разрешения навестить вас этой ночью, хотя бы на миг, потому что больше не может жить под одной крышей и не видеть ту, которую любит. Час он назвать не смог, так как время зависит от обстоятельств, как вы, синьора, и сказали, а место встречи попросил выбрать вас, исходя из соображений собственной безопасности.

Мысль о близкой встрече с Валанкуром настолько взволновала Эмили, что она не сразу смогла ответить Людовико, а когда наконец приняла решение, то не придумала лучшего места, чем коридор возле своей комнаты. Покинуть его она боялась, чтобы не встретить кого-нибудь из гостей Монтони. Деликатные соображения скромности пришлось отвергнуть из разумных соображений безопасности. Таким образом, было решено, что шевалье придет в коридор в тот час, который Людовико сочтет подходящим для встречи. Не трудно вообразить, что все это время Эмили провела в надежде и радости, тревоге и нетерпении. За все время жизни в замке она ни разу не наблюдала за заходом солнца и наступлением сумерек с таким удовольствием, как этим вечером. Считая удары часов и шаги караульных на бастионе, она радовалась, что миновал еще один час.

– Ах, Валанкур! – восклицала она. – После всех страданий, после долгой разлуки, когда уже трудно было надеяться на встречу, мы все-таки увидимся! Я пережила горе, тревогу, ужас; осталось не сломаться под тяжестью радости!

В эти мгновения Эмили не могла испытывать чувство сожаления или меланхолии в отношении других событий. И даже то мрачное обстоятельство, что пришлось отказаться от поместий, которые смогли бы обеспечить их с Валанкуром будущую жизнь, отозвалось лишь мимолетной грустью. Все чувства сосредоточились на грядущей встрече с любимым.

Наконец часы пробили полночь. Эмили приоткрыла дверь, прислушалась, но различила лишь далекие взрывы смеха и звуки веселья. Судя по всему, в зале продолжался пир.

«Они будут гулять всю ночь. Значит, Валанкур скоро придет», – подумала она, осторожно закрыв дверь, и принялась мерить комнату шагами, то и дело подходя к окну и прислушиваясь, не зазвучит ли лютня, но вокруг стояла полная тишина. Волнение возрастало с каждой минутой, и настал момент, когда Эмили уже не могла стоять и была вынуждена присесть возле окна. Аннет, как всегда, болтала без умолку, однако Эмили не слышала ни слова. Наконец она встала, перегнулась через подоконник и услышала уже знакомый нежный голос в сопровождении искусной игры на лютне:

Любовь и грусть звучали в песне той,

Дышала в ней сердечная тоска;

Печальный вздох и бурной страсти зной

Слились в волшебном голосе певца!

Эмили заплакала от счастья и нежности, а когда музыка прервалась, восприняла это как знак скорого появления Валанкура. Действительно, не прошло и нескольких минут, как в коридоре раздались быстрые легкие шаги. От волнения Эмили с трудом держалась на ногах, но все-таки приоткрыла дверь и вышла, чтобы встретить любимого, а спустя миг оказалась в объятиях незнакомца. Да, и голос, и внешность – все свидетельствовало, что это не Валанкур. Эмили лишилась чувств.

Придя в себя, она увидела, что незнакомец поддерживает ее и с нежной тревогой вглядывается в ее лицо. Не имея сил ни спрашивать, ни отвечать, она со слезами освободилась из его объятий. На лице незнакомца отразились удивление и разочарование, и он обратился к Людовико за объяснением. Вместо него ответила Аннет.

– Ах, месье! – воскликнула она, заливаясь слезами. – Ах, месье! Вы не тот, кого мы ожидали увидеть. Вы не месье Валанкур! Людовико, как ты мог нас обмануть? Моя бедная госпожа никогда этого не переживет, никогда!

Невероятно взволнованный незнакомец попытался что-то возразить, но потом в отчаянии хлопнул себя по лбу и поспешно удалился в противоположный конец коридора.

Аннет вытерла слезы и обратилась к Людовико:

– А что, если есть и другой шевалье? Что, если месье Валанкур по-прежнему остается в темнице?

Эмили подняла голову.

– Нет, – ответил Людовико. – Если этот шевалье не месье Валанкур, то месье Валанкура никогда здесь не было. Если бы вы, месье, – обратился он к незнакомцу, – соизволили назвать свое имя, ошибки удалось бы избежать.

– Совершенно верно, – ответил незнакомец на ломаном итальянском языке. – Но мне чрезвычайно важно утаить свое имя от Монтони. Мадемуазель, – обратился он к Эмили уже по-французски, – позволите ли вы принести извинения за доставленные страдания и вам одной сообщить мое имя и вызвавшие ошибку обстоятельства? Я француз, ваш соотечественник, но встречаемся мы в чужой стране.

Эмили постаралась собраться с духом, однако сомневалась, стоит ли принимать объяснения. Затем, попросив Людовико подождать на лестнице, а Аннет оставив рядом, сказала, что, поскольку горничная почти не понимает по-итальянски, он может говорить на этом языке.

Отойдя в дальний конец коридора, незнакомец тяжело вздохнул и начал свой рассказ:

– Вы, мадемуазель, давно мне знакомы, хотя меня не знаете. Меня зовут Дюпон, и я из Франции, из вашей родной провинции Гасконь. Давно вами восхищен и – зачем скрывать? – в вас влюблен. – Он умолк, но вскоре продолжил: – Моя семья, мадемуазель, скорее всего вам известна: мы жили в нескольких милях от Ла-Валле, и иногда я имел счастье встречать вас во время прогулок. Не стану вас смущать, повторяя, как вы меня интересовали, как я любил бродить по тем местам, где вы часто бывали, как часто заходил в рыбацкую хижину и оплакивал судьбу, в то время не позволявшую мне открыть свою страсть. Не стану объяснять, каким образом я поддался искушению и стал обладателем неоценимого сокровища, которое отдал вашему посланнику, ожидая совсем другого исхода, чем тот, который получил. Думаю, мой рассказ не делает мне чести. Осмелюсь лишь молить о прощении и о возвращении портрета, который я так неосторожно отдал. Мое преступление стало моим же наказанием: украденный портрет только распалил мою страсть, терзающую меня до сих пор.

Эмили, наконец, прервала его излияния:

– Думаю, месье, я должна положиться на вашу честность и предоставить вам решить, следует ли мне вернуть миниатюру после того, как открылось мое отношение к месье Валанкуру. Я должна чувствовать себя польщенной вашим добрым отношением, но… – Она на миг задумалась. – Недоразумение этого вечера избавляет меня от необходимости говорить что-то еще.

– Увы, мадемуазель, действительно избавляет! – вздохнул месье Дюпон и после долгой паузы продолжил: – Надеюсь, вы позволите мне доказать бескорыстную преданность, если не любовь, и примете мои услуги. Впрочем, какие же услуги могу я предложить, сам всего лишь узник, как и вы? Но как бы я ни дорожил свободой, готов пожертвовать ею и приложить все силы, чтобы вызволить вас из этого гнезда порока. Примите помощь друга, не отказывайте мне в награде хотя бы попытаться заслужить вашу благодарность.

– Вы уже ее заслужили, месье, – ответила Эмили. – Желание помочь достойно самой искренней благодарности. Однако позвольте напомнить об опасности, которой вы подвергаете себя, затягивая нашу встречу. Не забывайте, что для меня останется глубоким утешением знать независимо от успеха вашей дружеской попытки меня освободить, что поблизости обитает соотечественник, готовый помочь и защитить.

Месье Дюпон бережно сжал ее руку, которую Эмили лишь слабо попыталась освободить, и почтительно поднес к губам.

– Позвольте пожелать вам счастья и еще раз напомнить о моей привязанности, которую я не в силах победить.

Как только он произнес эти слова, Эмили услышала в своей комнате шум и, обернувшись, увидела человека, ворвавшегося туда с потайной лестницы.

– Я научу, как победить привязанность! – закричал он, выскочил в коридор и набросился на невооруженного Дюпона с кинжалом.

Тому удалось избежать удара и выбить оружие из рук Верецци, ибо это был он.

Пока они боролись, Эмили, а за ней и Аннет, побежали по коридору, окликая Людовико, но тот уже ушел. Донесшийся из большого зала неясный гул напомнил об опасности, и Эмили отправила Аннет на поиски Людовико, а сама вернулась в коридор, где Дюпон и Верецци по-прежнему сражались, доказывая каждый свою правоту. Конечно, Эмили была всецело заинтересована в победе Дюпона, чье поведение независимо от этого случая заслуживало пристального внимания, даже если бы Верецци не внушал ненависти и ужаса. Упав в кресло, Эмили умоляла их остановиться, пока, наконец, Дюпон не повалил Верецци на пол, где тот и остался лежать, оглушенный силой удара. Она обратилась к Дюпону с просьбой бежать из комнаты, пока не появился Монтони или кто-нибудь из его приближенных. Однако Дюпон решительно отказался оставить ее без защиты. Пока Эмили, больше испуганная за него, чем за себя, уговаривала его уйти, на потайной лестнице послышались шаги.

– Ах, вы пропали! – воскликнула Эмили. – Это люди Монтони!

Ничего не ответив, Дюпон приготовился ее защищать, со спокойной уверенностью ожидая появления неприятеля. Однако через мгновение в комнату ворвался Людовико и, поспешно осмотревшись, скомандовал:

– Следуйте за мной, если дорожите жизнью. Нельзя терять ни минуты!

Эмили спросила, что произошло и куда они направляются.

– Некогда объяснять, синьора, – ответил Людовико. – Бежим! Бежим скорее!

Вместе с Дюпоном Эмили бросилась следом сначала вниз по лестнице, а потом по сводчатому коридору, но вскоре вспомнила об Аннет и спросила, где она.

– Ждет нас в условленном месте, синьора, – задыхаясь от бега, ответил Людовико. – Ворота открыты, чтобы впустить возвращающийся с гор отряд. Боюсь, не успеем! Сюда, синьора, в эту дверь, – добавил он, опуская лампу. – Осторожнее, здесь две ступеньки.

Эмили спешила из последних сил, как никогда ясно понимая, что побег из замка зависит от успеха настоящего момента. Дюпон не только ее поддерживал, но и старался вселить бодрость.

– Говорите тише, синьор, – предупредил Людовико. – По этим коридорам эхо разносится по всему замку.

– Осторожнее со светом! – заволновалась Эмили. – От быстрого бега лампа может погаснуть.

Людовико открыл еще одну дверь, за которой ждала Аннет. Все четверо спустились по короткой лестнице в другой коридор, который, как объяснил Людовико, вел непосредственно во внешний двор. Эмили встревожили доносившиеся из внутреннего двора беспокойные, хаотичные звуки.

– Не волнуйтесь, синьора, – успокоил Людовико. – В этом беспорядке заключена наша надежда. Пока все вокруг суетятся, можно успеть незаметно проскочить через главные ворота. Но тише! – остановился он, подойдя к маленькой двери, ведущей во внешний двор. – Подождите здесь, а я пойду вперед и узнаю, открыты ли ворота и свободен ли путь. Синьор, как только услышите мой голос, сразу гасите свет, – добавил он, передавая Дюпону лампу, – и сохраняйте тишину.

С этими словами Людовико вышел во двор, а остальные беглецы закрыли за ним дверь и с тревогой прислушались к его удаляющимся шагам. Однако из внешнего двора не доносилось ни звука, тогда как внутренний двор переполняли взволнованные голоса.

– Скоро мы выйдем на свободу, – тихо обратился Дюпон к Эмили. – Потерпите еще немного, мадемуазель, и все будет хорошо.

Вскоре послышался громкий голос Людовико и еще чей-то. Дюпон сразу задул лампу.

– Ах, слишком поздно! – прошептала Эмили. – Что теперь с нами будет?

Они снова прислушались и поняли, что Людовико разговаривает с часовым. Увязавшийся за хозяйкой преданный Маншон громко залаял.

– Этот пес нас выдаст! – забеспокоился Дюпон. – Возьму его на руки.

– Боюсь, уже выдал! – ответила Эмили.

Однако Дюпон все-таки взял собаку и принялся гладить, успокаивая. Продолжая прислушиваться, они различили слова Людовико:

– Иди, а я пока постерегу ворота.

– Подожди минуту, – ответил часовой. – Скоро лошадей отведут в конюшни, а ворота закроют. Тогда я смогу ненадолго оставить пост, а тебе не придется тратить время.

– Для меня это не работа, приятель, – заверил Людовико. – Когда-нибудь и ты мне поможешь. Иди и принеси вино, не то разбойники, которые только что вернулись, все выпьют.

Часовой в сомнении окликнул всадников во внутреннем дворе и спросил, почему они не выводят лошадей, чтобы можно было закрыть ворота, но те, даже если и слышали его, не сочли нужным ответить.

– Да-да, – подтвердил Людовико. – Слишком заняты дележкой. Если станешь ждать, пока выведут лошадей, заодно дождешься, что выпьют все вино. Я-то уже получил свою долю, но если тебе твоя не нужна, то не откажусь и от нее.

– Ну-ну, не спеши! – разгорячился часовой. – Подежурь минуту, сейчас вернусь.

– Особенно не торопись, – хладнокровно посоветовал Людовико. – Я не впервые стою на часах. Но можешь оставить свое ружье: если вдруг на замок нападут враги, встречу их огнем.

– Возьми, приятель. – Часовой протянул ружье. – Оно знает службу, хотя вряд ли сумеет защитить замок. Могу рассказать забавную историю.

– Лучше расскажешь после того, как выпьешь, – возразил Людовико. – Смотри, они уже выходят со двора.

– Тогда поспешу, – решил часовой, убегая. – Сейчас вернусь!

– Не торопись, время у меня есть, – ответил Людовико, направляясь через двор, но в эту минуту часовой вернулся.

– Куда это ты отправился, приятель? – возмутился он. – Так-то ты стоишь на часах? Наверное, придется караулить самому.

– Что ж, – заметил Людовико, – ты избавил меня от необходимости догонять тебя. Я хотел сказать, что если желаешь хорошего тосканского вина, то иди к Себастьяну: он его разливает. А у Федерико вино дрянь. Но, кажется, тебе не достанется ни того, ни другого. Смотри, они уже идут сюда.

– Святой Петр, и правда! – воскликнул часовой и убежал, а Людовико бросился к двери, за которой во время этого долгого разговора Эмили изнемогала от тревоги.

Сообщив, что путь свободен, он повел всех к воротам, не забыв прихватить двух лошадей: отбившись от остальных, они мирно паслись на скудном островке травы.

Беглецы благополучно миновали ужасные ворота и направились по ведущей в лес дороге: Эмили, Аннет и Дюпон пешком, а Людовико верхом, ведя на поводу вторую лошадь. На краю леса они остановились. Эмили и Аннет сели на лошадей перед своими защитниками и поскакали так быстро, как позволяла разбитая дорога и пробивавшийся сквозь листву свет восходящей луны.

Неожиданное бегство до такой степени поразило Эмили, что она с трудом верила в реальность происходящего и больше того: глубоко сомневалась в успехе приключения, тем более что ветер доносил до них крики, а вскоре показались движущиеся вокруг замка огни. Дюпон хлестнул коня и не без труда заставил его скакать быстрее.

– Ах, бедняга! – вздохнул Людовико. – Он устал: весь день только и делал, что бегал по горам. Но, синьор, все равно придется гнать. Смотрите, огни направляются сюда!

Оба пустили коней галопом, а когда снова оглянулись, огни скрылись вдали, а голоса растаяли в воздухе. Только тогда всадники пожалели животных и, посовещавшись, решили спуститься в долину Тоскану и попытаться добраться до Средиземного моря, чтобы сразу же сесть на корабль и отправиться во Францию. Дюпон собирался выяснить, вернулся ли на родину полк, в составе которого он прибыл в Италию, и проводить мадемуазель Сен-Обер.

Беглецы скакали по той самой дороге, по которой Эмили ехала с Уго и Бертраном, но знавший эти места Людовико сказал, что неподалеку есть тропинка, по которой они могут срезать путь, а на расстоянии нескольких миль покажется городок, где можно будет отдохнуть и купить все необходимое для путешествия.

– Надеюсь, мы не наткнемся на бандитов, – добавил он. – Я знаю, что кое-кто из них сейчас не дремлет. Хорошо, что у меня есть надежное ружье: оно может принести пользу. А вы не вооружены, синьор? – обратился он к Дюпону.

– Вооружен тем самым кинжалом, который хотел воткнуть в меня негодяй, – ответил тот. – Но давайте радоваться спасению из Удольфо, а не мучить себя мыслями о возможных опасностях.

Луна уже поднялась так высоко, что осветила узкую лесистую долину. Теперь путники ясно различали тропинку, избегая препятствий. Они ехали неторопливо, в глубоком молчании, еще не оправившись от потрясения неожиданного бегства. Эмили никак не могла выйти из задумчивого оцепенения, вызванного не только недавними переживаниями, но и спокойной красотой пейзажа, и тихим шепотом ветра в листве. Она с надеждой думала о Валанкуре и Франции; думала бы с радостью, если бы не бурные ночные события, которые подавили все чувства. Дюпон тем временем мечтал о ней и только о ней. Несмотря на недавнее разочарование, близкое присутствие Эмили доставляло ему удовольствие, даже несмотря на то что за время пути они не обменялись ни единым словом. Аннет размышляла о чудесном избавлении; о суете, возникшей в замке после того, как обнаружился побег; о родной стране, куда она надеялась вернуться, и о браке с Людовико, которому больше ничто не мешало, кроме бедности, но бедность она не считала препятствием. Людовико в свою очередь ликовал от того, что спас Аннет и синьору Эмили от опасности, а себя самого от жизни среди людей, чьи манеры глубоко презирал. Он радовался дарованной месье Дюпону свободе и его возможному счастью с объектом своей страсти, а также немало гордился ловким обманом часового и успешным осуществлением замысла.

Так, погруженные каждый в свои мысли, путники ехали около часа. Молчание лишь изредка нарушалось вопросами Дюпона насчет дороги или замечаниями Аннет по поводу возникающих в сумерках неясных картин. Наконец на склоне горы показались огоньки, и Людовико решил, что это тот самый городок, о котором он говорил. Обрадованные новостью, спутники снова погрузились в молчание. Первой опомнилась Аннет, воскликнув:

– Святой Петр! А что нам делать с деньгами? Ни у меня, ни у госпожи нет ни цехина: синьор Монтони об этом позаботился.

Это замечание вызвало серьезное обсуждение. Выяснилось, что Дюпон потерял почти все деньги, как только попал в плен, а оставшиеся монетки отдал часовому, который время от времени позволял ему покидать темницу. Людовико получал жалованье нерегулярно, так что сейчас с трудом мог оплатить ужин в городе.

Бедность казалась тем опаснее, что принуждала задержаться в горах, где их мог догнать и схватить Монтони. И все же не оставалось ничего иного, как продолжить путь по пустынной дикой долине, где низко склонившиеся деревья то пропускали, то скрывали свет луны. Казалось, здесь никогда не ступала нога человека. Даже тропа, по которой ехали беглецы, подтверждала это впечатление: высокая трава и другая пышная растительность доказывали, как редко здесь появляются чужаки.

Наконец издалека донеслось звяканье овечьего колокольчика, а потом послышалось блеянье. Значит, где-то в округе находилось жилье: свет, который, как полагал Людовико, долетал из городка, в течение долгого времени скрывался за горами. Воодушевленные надеждой, путники подстегнули лошадей и вскоре увидели одну из тех волшебных долин, с которых можно писать райские пейзажи: их красота и естественная простота представляли великолепный контраст с величием снежных вершин Апеннин.

Забрезживший на горизонте утренний свет показал приютившийся на склоне горы городок – тот самый, о котором говорил Людовико. Не без труда им удалось найти дом, где получили отдых и люди, и лошади. Эмили предложила не задерживаться дольше, чем требовалось для скромной трапезы. Ее появление вызвало некоторое удивление, поскольку молодая синьора приехала без шляпы, успев лишь накинуть вуаль. Это обстоятельство снова заставило ее пожалеть об отсутствии денег, ведь без них нельзя было купить самые необходимые в дороге вещи.

Людовико изучил содержимое кошелька и обнаружил, что не сможет оплатить даже поданную на стол еду. Дюпон отважился поведать хозяину постоялого двора, чья внешность внушала доверие, что все они спаслись бегством из замка Удольфо, и попросил помощи. Добрый человек пообещал оказать содействие, поскольку сам ненавидел Монтони. Однако, дав свежих лошадей, чтобы добраться до следующего городка, из-за бедности он не смог помочь деньгами. Путники вновь впали в уныние, но в этот момент из конюшней вернулся радостный Людовико. Выслушав его рассказ, остальные воспряли духом. Выяснилось, что, сняв седло, он обнаружил мешочек с награбленным золотом – несомненно, добычей одного из разбойников. Видимо, пока тот праздновал возвращение, лошадь ушла во внешний двор и унесла добычу, а проворный Людовико умыкнул золото вместе с животным.

Пересчитав деньги, Дюпон понял, что этой суммы вполне хватит на дорогу во Францию всем четверым. Он твердо решил сопровождать Эмили вне зависимости от известий о дислокации своего полка. Несмотря на полное доверие к порядочности Людовико, шевалье не смог примириться с мыслью, что кто-то другой позаботится о даме его сердца. А главное, не смог отказать себе в опасном счастье ее постоянного присутствия.

Он спросил, в какой из портов следует направиться, и Людовико, знакомый с географией местности, ответил, что ближайший среди них – Ливорно. Дюпон слышал это название: из этого порта корабли регулярно отправлялись во все точки мира, – так что было решено продолжить путь.

Эмили купила небольшую соломенную шляпку, какие носили в Тоскане крестьянские девушки, и кое-какие необходимые мелочи. Путешественники сменили усталых лошадей на свежих и на восходе покинули гостеприимный дом. В течение нескольких часов они ехали по романтичной горной местности, а потом начали спускаться в долину реки Арно. Здесь Эмили с восхищением замечала гармоничное единство лесного и пасторального пейзажей, украшенных благородными виллами флорентийской аристократии и усовершенствованных новейшими достижениями сельского хозяйства. Как живо смотрелись кусты на склонах в сочетании со спускавшимися с гор лесами! А над этой несказанной красотой парили уже смягченные близостью моря Апеннины! Вдалеке, на западе, Эмили увидела Флоренцию с возвышающимися на сияющем горизонте башнями. У подножия Апеннин расстилались пышные долины, расцвеченные не только садами и богатыми виллами, но также рощами лимонных и апельсиновых деревьев, виноградниками, пшеничными полями и оливковыми плантациями. На западе долина открывалась водам Средиземного моря – таким далеким, что о них напоминала только голубая линия на горизонте и легкая дымка в воздухе.

С полным восторга сердцем Эмили приветствовала волны, готовые перенести ее на родину, хотя воспоминание о Франции отзывалось болью: там не осталось ни родного дома, ни близких, дорогих людей. Как одинокому пилигриму, ей предстояло плакать над печальным местом, где обрел вечный покой отец. Не доставляла радости и мысль, что Валанкур скорее всего находится вместе с полком в дальней части Франции, а встретятся они лишь для того, чтобы оплакать успех злодеяния Монтони. И все же Эмили чувствовала, что, даже не имея возможности соединиться с Валанкуром, все равно радовалась бы тому, что находится в одной стране с любимым.

Полуденная жара заставила путников искать тенистое убежище, где можно было бы несколько часов отдохнуть, и окружающие заросли дикого винограда, малины и фиников обещали подходящее укрытие. Спустя короткое время они свернули на тропу, ведущую в рощу, где густая листва не пропускала солнечных лучей, а воздух освежал бьющий из скалы родник. Пустив лошадей пастись, Аннет и Людовико поспешили собрать фрукты и вскоре вернулись с богатой добычей. Устроившись в тени сосен и кипарисов, на земле, украшенной таким обилием душистых ярких цветов, какого Эмили не встречала даже в Пиренеях, путники подкрепились и с новым восторгом взглянули на спускающийся к морю удивительный пейзаж.

Эмили и Дюпон погрузились в задумчивое молчание. Аннет возбужденно, без умолку болтала, а Людовико держался уверенно и жизнерадостно, но не забывал о почтительной дистанции по отношению к спутникам. Закончив трапезу, Дюпон посоветовал Эмили отдохнуть в знойные часы и предложил слугам сделать то же самое, пообещав покараулить их сон. Но Людовико избавил его от утомительной обязанности и, пока уставшие Эмили и Аннет дремали, честно стоял на часах с ружьем в руках.

Однако, когда Эмили проснулась, то увидела, что охранник крепко спит на посту, а Дюпон бодрствует, погруженный в меланхолические размышления. Солнце стояло еще слишком высоко, чтобы продолжить путь, и поскольку нужно было дать Людовико возможность отдохнуть, Эмили воспользовалась случаем, чтобы расспросить Дюпона, как он попал в плен. Довольный проявленным к нему вниманием, шевалье начал подробный рассказ.

– Я прибыл в Италию в составе полка, находясь на службе своей стране. Во время горной операции наш отряд столкнулся с бандой Монтони, потерпел поражение, и несколько человек, в том числе и я, попали в плен. Когда мне сказали, кому принадлежит замок, я испытал глубокое потрясение, так как знал, что ваша тетя мадам Шерон вышла замуж за итальянца с таким именем, и вы отправились в Италию вместе с ними. Но только спустя некоторое время стало ясно, что это тот самый Монтони, а вы, мадемуазель, живете под одной крышей со мной. Не стану утомлять вас описанием своих чувств, которые я открыл охраннику. Этот солдат настолько проникся ко мне доверием и состраданием, что сделал несколько послаблений, одно из которых было особенно важно для меня и опасно для него. Однако он решительно отказывался передать вам записку или хотя бы сообщить о моем существовании, поскольку справедливо опасался разоблачения и мести Монтони. И все же он несколько раз позволил мне увидеть вас. Вы удивлены, мадемуазель, и я готов объясниться. Мое физическое и душевное здоровье жестоко пострадало от нехватки воздуха и движения; в конце концов, жалость или алчность настолько овладели охранником, что он позволил мне прогуливаться по террасе в темноте.

Эмили слушала с обостренным вниманием, а Дюпон продолжал:

– Допустив столь серьезное послабление, охранник знал, что сбежать мне не удастся: замок надежно охранялся, а ближайшая терраса выходила на отвесную скалу. Поэтому он показал скрытую в кедровой обшивке темницы потайную дверь и научил ее открывать. Эта дверь вела в проход, сделанный в толстой стене, а оттуда – в дальний конец восточного бастиона. Потом я узнал, что мощные стены замка скрывали множество секретных ходов, сделанных специально для того, чтобы можно было выбраться в военное время. Таким образом, в ночной тьме я часто пробирался на террасу и осторожно прогуливался, стараясь, чтобы охранявшие другие части бастиона часовые меня не услышали. К счастью, защищенная высокими башнями, эта часть террасы не охранялась. Во время одной из полночных прогулок я заметил выходившее на бастион освещенное окно, расположенное непосредственно над моей темницей. Почему-то возникла уверенность, что это ваше окно, и я остановился перед ним.

Эмили вспомнила испугавшую ее фигуру и воскликнула:

– Значит, это вы, месье Дюпон, вызывали во мне так много глупых страхов! Тогда я настолько ослабела от переживаний, что пугалась всего!

Высказав глубокое сожаление, Дюпон добавил:

– Стоя напротив вашего окна и думая о вашей и моей печальной участи, я невольно вздыхал и жаловался на судьбу. Эти звуки и привлекли вас к окну. Да, я увидел особу, которую справедливо принял за вас. Ах, я не стану описывать свои чувства! Я хотел заговорить с вами, но благоразумие меня остановило, а потом далекие шаги часового заставили покинуть место. До следующей прогулки прошло немало времени, так как только один из охранников позволял мне выбираться на воздух. Из его рассказов я понял, что ваша комната действительно расположена над моей темницей, так что, когда снова отважился выйти, сразу направился к вашему окну, где снова увидел вас, но не осмелился заговорить. Я только помахал рукой, и вы внезапно исчезли. После этого я забыл о благоразумии и предался горестным излияниям. Вы появились снова и заговорили со мной. Да, я услышал знакомый голос! Неосторожность наверняка бы меня подвела, если бы в этот миг не раздались шаги часового. Я немедленно покинул опасное место, но он успел меня заметить и начал так упорно преследовать, что ради спасения пришлось прибегнуть к смешному средству. Мне доводилось много слышать о суеверии этих людей, а потому я издал странный потусторонний звук в надежде, что часовой примет его за нечто сверхъестественное и прекратит погоню. К счастью, расчет оказался верным: судя по всему, солдат страдал припадками, и испуг вызвал у него нервный приступ, а я спасся. Чувство опасности и повышенная бдительность часовых заставили меня отказаться от прогулок, но в ночной тиши я часто брал в руки добытую охранником лютню и не только играл, но даже пел, но только несколько вечеров назад получил от вас ответ. Тогда мне показалось, что ветер донес до меня ваш голос, но я побоялся произнести что-нибудь, чтобы не услышал часовой. Прав ли я, мадемуазель? Вы обращались ко мне?

– Да, – с невольным вздохом подтвердила Эмили. – Вы абсолютно правы.

Заметив вызванную этим вопросом грусть, Дюпон заговорил о другом:

– Однажды, проходя по тайному коридору, я услышал удивительный разговор.

– В потайном коридоре? – недоверчиво воскликнула Эмили.

– Нет, разговор шел за стеной, в смежной комнате, – пояснил Дюпон. – Очевидно, кладка в том месте была такой тонкой, что отчетливо доносилось каждое произнесенное слово. В это самое время в комнате собрались друзья Монтони, и хозяин начал рассказывать историю дамы, которой до него принадлежал замок. Синьор упомянул некоторые невероятные обстоятельства, но только его совесть способна решить, насколько они правдивы. Однако вы, мадемуазель, несомненно, слышали ту версию таинственной судьбы синьоры, которую он распространяет.

– Слышала, – подтвердила Эмили, – и полагаю, что вы в нее не верите.

– Я сомневался до того момента, пока не подслушал этот разговор, – согласился Дюпон. – Но некоторые упомянутые Монтони подробности значительно усилили мои сомнения. Его рассказ почти убедил меня в том, что он убийца. Я испугался за вас, тем более что слышал, как гости упоминают ваше имя в таком тоне, который не предвещал ничего хорошего. Зная, что самые нечестивые люди обычно отличаются безмерным суеверием, я решил пробудить в них совесть и запугать так, чтобы они отказались от совершения преступления. Внимательно слушая Монтони, в самых драматичных местах я стал повторять его слова измененным жутким голосом.

– Но разве вы не боялись разоблачения? – спросила Эмили.

– Не боялся, потому что понимал: если бы Монтони знал тайну этого коридора, то ни за что не поместил бы меня в ту темницу, куда этот коридор вел. К тому же я слышал, что хозяин Удольфо вообще плохо знает об особенностях своего замка. Некоторое время компания не замечала моего голоса, а потом так встревожилась, что в спешке покинула комнату. Услышав, как Монтони приказал слугам обыскать помещение, я вернулся в свою темницу, расположенную весьма далеко от этой части коридора.

– Я отлично помню ту историю, – призналась Эмили. – Тогда все люди Монтони страшно встревожились. Должна признаться, я оказалась настолько слабой, что разделила общее безумие.

Некоторое время разговор касался синьора Монтони и его деяний, а потом перешел к Франции и предстоящему морскому путешествию. Эмили рассказала, что намерена остановиться в монастыре в Лангедоке, где когда-то встретила теплый прием, и уже оттуда написать родственнику месье Кеснелю и сообщить о своих планах. Там она собиралась дождаться окончания аренды поместья Ла-Валле и вернуться в отчий дом. Дюпон в свою очередь объяснил, что те поместья, которые пытался присвоить Монтони, потеряны не окончательно, и еще раз поздравил Эмили со спасением, так как не приходилось сомневаться, что синьор собирался держать племянницу в плену пожизненно. Возможность вернуть земли тетушки ради их с Валанкуром благополучия обрадовала Эмили, как ничто другое в течение многих месяцев, но она попыталась скрыть радость, чтобы не огорчать месье Дюпона упоминанием о сопернике.

Разговор продолжался до тех пор, пока солнце не стало клониться к западу. Тогда Дюпон разбудил Людовико и Аннет, и они продолжили путешествие.

Спустившись с пологого склона, путники оказались на берегу реки Арно и на протяжении многих миль двигались по живописному краю, радуясь окружающей красоте и навеянным классическими водами историческим воспоминаниям. Издалека доносилась песня работавших на винограднике крестьян; закатное солнце окрашивало воду в золотистый цвет, а сумерки набрасывали на горы пурпурное покрывало. Так наступила ночь. Вспыхнули ярким светом тосканские светлячки, а цикады затрещали еще громче, чем в полуденную жару, явно предпочитая тот час, когда

Английский жук

Вздымает маленький, но острый рог

И в сумерках сердито гонит прочь

Назойливого путника[16].

В лунном свете путешественники на пароме пересекли Арно, а узнав, что Пиза находится всего лишь в нескольких милях вниз по реке, решили отправиться туда на лодке. К сожалению, найти подходящее судно не удалось, и пришлось продолжить путь на усталых лошадях. К воротам города подъехали поздно. С удивлением услышав звуки музыки и увидев на улицах веселые толпы, Эмили снова почувствовала себя в Венеции. Только здесь не было залитого лунным светом моря, качающихся на волнах гондол, палладианских дворцов и прочих волшебных картин. Город пересекала река Арно, но над ее волнами раздавались не поэтичные напевы, а деловитые голоса матросов с судов, пришедших из Средиземного моря, тяжелые вздохи якорей и пронзительные свистки боцманов. Эти звуки напомнили Дюпону о возможности отправиться во Францию на судне из этого порта, а не ехать дальше, в Ливорно. Устроив Эмили и Аннет в гостинице, они с Людовико сразу отправились на причал, но не нашли ни одного судна, уплывающего во Францию в ближайшее время, и вернулись в гостиницу. Дюпон попытался что-нибудь узнать о дислокации своего полка, но также безуспешно. Устав от долгой и нелегкой дороги, путники рано легли спать, а утром встали на рассвете и, не отвлекаясь на осмотр прославленных красот города и даже знаменитой Пизанской башни, в прохладный час продолжили путешествие по прекрасному, богатому вином, фруктами и оливковым маслом краю. Апеннины утратили свой устрашающий вид и смягчились до спокойных волнообразных холмов. Спускаясь со склонов, Эмили с восторгом любовалась видами Ливорно с просторной, полной кораблей бухтой.

Попав в город, она с интересом увидела на улицах людей со всего мира в самых разнообразных одеждах. Эта картина напомнила ей венецианский маскарад с той лишь разницей, что здесь шум и суета не сопровождались весельем и музыкой, а изящество следовало искать только в очертаниях окружающих холмов.

Сразу по прибытии в город месье Дюпон отправился в порт и узнал, что одно из французских судов через несколько дней отбывает в Марсель. Оттуда можно было на другом корабле пересечь Лионский залив в направлении Нарбонны – прибрежного города, в нескольких милях от которого располагался монастырь, куда держала путь мадемуазель Сен-Обер. Он немедленно договорился с капитаном, и Эмили с радостью узнала, что путь во Францию обеспечен. Душа освободилась от страха преследования, а надежда на скорую встречу с родиной – страной, где оставался Валанкур, – возродила радость, какой после смерти отца она еще не знала. В Ливорно Дюпон выяснил, что его полк вернулся во Францию. Это известие чрезвычайно обрадовало его, так как теперь он мог сопровождать Эмили без чувства вины и ожидания недовольства со стороны командира. Все эти дни он старался не тревожить мадемуазель Сен-Обер упоминаниями о своей любви, а она в свою очередь глубоко его ценила и жалела, хотя и не могла ответить на чувство. Дюпон попытался развлечь даму сердца прекрасными пейзажами, и они часто гуляли вместе как по городу, так и по порту, где Эмили с интересом следила за прибытием и отправлением кораблей, радовалась встречам друзей и разделяла грусть тех, кому предстояло расставание. После наблюдения за одной из таких трогательных сцен у нее сложились следующие строки:

Моряк

Весна дышала мягко, спали волны,

Безмолвно море небу улыбалось.

Расправлен парус, свежим ветром полный,

Команда дружно с якоря снималась.

Печальны вздохи близких, грустны взоры,

На палубе толпа: как быстро время мчится!

Корабль выходит в море, где просторы

Молчат о многом, что в пути случится.

Последний миг прощанья! Молодой матрос

Смахнул слезу и грустно улыбнулся.

Невесте крикнул, забирая трос:

«Прощай, любовь моя!» – и тотчас отвернулся.

Он на корме стоял, печали не скрывая.

Все дальше в море парус ускользал.

Уже не видно лиц, толпа густая

Рассеялась. И тихо он сказал:

«В последний раз взгляну в туманный мрак,

Где дом родной теплом любви манит».

На мачту поднимается моряк,

И смотрит, и мечту в душе хранит.

Он видит темный берег, городок,

Где в хижине простой любовь живет.

Он слышит вздох; печали холодок

В душе томится и ответа ждет.

Ночь наступает, зимний ветер лют.

Вода и небеса в одном пространстве тают.

Не видно берега, исчез родной приют,

Грустит моряк и мачту покидает!

Суровый шторм жесток, а парус одинок.

Напрасно борется корабль с морской бедой.

Крик прорезает тьму, летит в поток:

«Элен, Элен, уж нам не быть с тобой!»

Глубины вод свет молнии пронзает,

Раскаты грома ветрам вторят в лад.

Стихия дикая мир Божий потрясает,

Душа страдает, словно сходит в ад!

Увы, напрасен труд, попытки тщетны:

Канаты рвутся, мачты прочь летят.

Корабль разбит, пучина крутит щепки,

Вокруг обломки по волнам скользят!

Печальная судьба постигла моряков.

Беспомощны они, и участь их сурова.

Анри последний возглас был таков:

«Прощай, любовь! Не встретимся мы снова!»

Порой вечерней, в краткий час покоя,

Когда тиха волна и ветер тих,

Простая песня слышится порою

Над бедною могилою Анри.

А в полночь темную напев несется

Над рощей, где покоится Элен.

Страх душ девичьих не коснется:

Сердца влюбленных прогоняют тлен.

Глава 35

О, радость

Молодых идей, дарованных уму

Живительным огнем воображенья!

Все неизвестно в них, а потому

Все новое рождает вдохновенье!

Мор Х. Священные драмы

Теперь вернемся в Лангедок, где в первую очередь следует упомянуть графа де Вильфора – аристократа, унаследовавшего расположенное возле монастыря Сен-Клер поместье маркиза де Виллеруа. Следует вспомнить, что в то время, когда здесь останавливался месье Сен-Обер с дочерью, замок пустовал, и благородный господин чрезвычайно разволновался, обнаружив, что находится в непосредственной близости от Шато-Ле-Блан – места, относительно которого добрый старый Лавуазен обронил несколько намеков, вызвавших острое любопытство Эмили.

В начале 1584 года – года смерти Сен-Обера – Франсуа Бово, граф де Вильфор, вступил во владение замком и большим поместьем под названием Шато-Ле-Блан, расположенным в провинции Лангедок, на берегу Средиземного моря. Веками принадлежавшее некой богатой семье поместье перешло к новому хозяину после кончины его родственника, маркиза де Виллеруа, человека сурового и необщительного. Это обстоятельство, а также условия военной службы, исключали близкие отношения с кузеном графом де Вильфором. В течение многих лет они почти не общались, так что граф получил сообщение о смерти маркиза, произошедшей в отдаленной части Франции, вместе с документами на вступление в наследство, однако лишь в следующем году решил посетить поместье и провести там осень. Он часто представлял прекрасные пейзажи Шато-Ле-Блана, окрашенные воспоминаниями о юношеских радостях, так как много лет назад, еще при жизни маркизы, в том возрасте, когда ум особенно восприимчив к впечатлениям веселья и восторга, однажды приезжал сюда. И хотя долгое время провел в шуме и суете светского общества, нередко развращавшего сердце и портившего вкус, красота Лангедока и величие его пейзажей хранились в чистом уголке его души.

Много лет ныне покойный маркиз де Виллеруа не посещал поместье. В замке жил только старый дворецкий с женой, и заброшенное здание начало разрушаться. Намерение сделать необходимый ремонт и послужило главной причиной, побудившей графа де Вильфора провести осень в Лангедоке, и никакие уговоры и слезы графини – а в случае необходимости она умела убедительно плакать – не смогли изменить его планы. Поэтому графине не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться воле мужа и покинуть веселое парижское общество, где она блистала красотой и остроумием, ради сумеречного полога лесов, одинокого величия гор, торжественности готических залов, тишины длинных галерей, в которых эхом отдавались редкие шаги слуг, и мерного тиканья огромных часов в холле. От меланхоличных мыслей графиня старалась отвлечься думами о традиционных праздниках Лангедока, но и здесь – увы! – вид сельского веселья доставлял мало радости сердцу, под тлетворным влиянием роскоши давно утратившему великодушие.

Сын и дочь графа – дети от первого брака – должны были сопровождать отца в путешествии на юг Франции. Девятнадцатилетний Анри служил в армии, а Бланш, которой еще не исполнилось восемнадцати, до сих пор воспитывалась в монастыре, куда ее отправили сразу после женитьбы отца. Такой совет дала графиня, не желавшая заниматься воспитанием и обучением падчерицы. Больше того, страх перед расцветающей красотой девушки заставил графиню любыми средствами удерживать Бланш в монастыре, и сейчас она с разочарованием поняла, что муж больше не согласится ни на какие уловки. Утешало одно: в сельской местности красота падчерицы останется незаметной для светского общества.

В назначенное утро по приказу графа у ворот монастыря остановился экипаж, чтобы забрать Бланш, чье сердце с восторгом ожидало свободы и новой жизни. В последние дни ее нетерпение стремительно возрастало, а ночь перед отъездом, когда она считала каждую минуту каждого часа, тянулась невыносимо долго. Наконец забрезжил свет, колокол позвал к заутрене, а монахини начали выходить из келий, и Бланш вскочила с постели, чтобы приветствовать новый день, несущий освобождение от строгой монастырской жизни и обещающий вступление в мир, полный улыбок, добра и благословения! Услышав звон надвратного колокола, а вслед за ним скрип колес, она подбежала к окну, увидела внизу отцовский экипаж и легкой походкой направилась вдоль галереи, где ее встретила одна из старших монахинь и передала приглашение явиться к настоятельнице.

Бланш вошла в кабинет настоятельницы и увидела графиню, показавшуюся ей чистым ангелом, ведущим к счастью. Однако графиня при встрече с падчерицей испытала совсем иные чувства, так как Бланш никогда еще не выглядела такой сияющей и прелестной, как в это утро: освещенное радостной улыбкой юное личико изумляло красотой счастливой невинности.

Поговорив несколько минут с настоятельницей, графиня поднялась, прощаясь. Этого момента Бланш ждала с особым нетерпением, видя в нем вершину, откуда открывалась долина счастья. Было ли это время для сожалений и слез? Да. С внезапно изменившимся, печальным лицом она повернулась к пришедшим проводить ее молодым подругам и заплакала. Даже прощание с настоятельницей – такой строгой и сдержанной – вызвало грусть, о которой Бланш еще час назад и не подозревала. Как тяжело мы расстаемся даже с людьми не самыми приятными, зная, что покидаем их навсегда! Бланш снова расцеловала монахинь и со слезами вышла из монастыря, хотя надеялась покинуть это место с улыбкой.

Присутствие отца и разнообразие дорожных впечатлений скоро привлекли ее внимание и развеяли грусть. Не прислушиваясь к разговору графини с компаньонкой мадемуазель Беарн, Бланш сидела в приятной задумчивости и наблюдала, как плывут по голубому небу облака, то скрывая солнце и отбрасывая тень на дальние пейзажи, то во всем блеске представляя живописные картины. Путешествие доставляло невыразимый восторг: каждую минуту взгляду являлись новые виды, а фантазия наполнялась новыми образами.

Вечером седьмого дня пути наконец-то показался Шато-Ле-Блан. Романтическая красота замка разбудила живое воображение Бланш. Она с изумлением любовалась Пиренеями, которые весь день были видны лишь издалека, а сейчас оказались на расстоянии нескольких миль. Дикие скалы и грозные пропасти то появлялись, то пропадали за облаками. Лучи заходящего солнца придавали снежным вершинам розовый оттенок, а нижние склоны окрашивали в разнообразные цвета, в то время как темно-синие пропасти подчеркивали великолепные контрасты света. Далеко на север и восток простирались пышные долины Лангедока, щедро украшенные виноградными лозами, тутовыми, миндальными и оливковыми рощами. На юге синело чистое, как кристалл, отражавшее цвет небес Средиземное море. На волнах покачивались корабли, чьи белые паруса сияли в вечерних лучах и оживляли картину. Замок отца стоял на высоком мысу, почти скрытый от взглядов соснами, дубами и каштанами, с одной стороны спускавшимися в долину, а с другой занимавшими значительную часть побережья.

По мере приближения готические черты замка проявлялись четче: сначала над деревьями показалась укрепленная сторожевая башня, потом взору предстала разрушенная арка огромных ворот. Бланш уже нарисовала в воображении замок, подобный тем, о которых читала в старинных книжках, где охранники смотрели с укреплений на рыцаря в черных доспехах и черном плаще: в сопровождении отряда храбрых товарищей он спешил избавить даму сердца от угнетений соперника.

Экипажи остановились у запертых ворот. Поскольку огромный колокол, когда-то предупреждавший о приезде гостей, валялся на земле, один из слуг взобрался на разрушенную стену, чтобы сообщить о прибытии хозяина.

Глядя в окно, Бланш предалась навеянным тихим вечерним часом нежным чувствам. Солнце уже покинуло землю, и горы утонули в глубоких сумерках. Отражая остатки солнечного света, море казалось узкой полоской на горизонте. Ветер доносил бормотание накатывавших на берег волн, а порой издалека слышался меланхоличный плеск весел. Ничто не отвлекало Бланш от наблюдений, поскольку мысли остальных были сосредоточены на других темах и предметах. Графиня с сожалением вспоминала веселые парижские развлечения и с отвращением созерцала мрачные леса и дикие края. Все вокруг вызывало у нее неудовольствие. Чувства Анри в некоторой степени совпадали с чувствами графини: молодой человек печально вздыхал по столичному веселью и по возбудившей его воображение даме. Однако окружающая местность и неведомый образ жизни привлекали новизной, а потому сожаление смягчалось жизнерадостными юношескими ожиданиями.

Наконец ворота открылись. Экипажи медленно въехали под сень разросшихся и почти скрывших остатки дневного света каштанов и двинулись по некоему подобию аллеи, обозначенной лишь рядами деревьев по обе стороны. Это была та самая дорога, по которой когда-то ехали Сен-Обер и Эмили в надежде найти ночлег, но вскоре остановились, заметив человека, которого возница принял за грабителя.

– Что за несчастное глухое место! – воскликнула графиня, когда экипажи въехали еще глубже в заросли. – Надеюсь, граф, вы не собираетесь провести в этом дремучем лесу всю осень!

– Посмотрим по обстоятельствам, мадам, – невозмутимо ответил граф. – В этом дремучем лесу жили мои предки.

Экипажи остановились возле парадного входа, и у двери появился старый дворецкий в сопровождении парижских слуг, отправленных вперед, чтобы подготовить замок к приезду хозяина. Бланш заметила, что здание не целиком построено в готическом стиле, но имеет и более новые пристройки. И все же огромный мрачный холл сохранял готические черты, а на скрытых полумраком великолепных гобеленах на стенах были изображены сцены из старинных провансальских легенд. Выходящее на юг, заросшее клематисом и розой эглантерией огромное готическое окно притягивало взгляд и сквозь цветущий занавес открывало вид на темные вершины окаймлявших мыс деревьев. Дальше на юг и восток простирались воды Средиземного моря и терялись на горизонте, а на северо-востоке границу очерчивали роскошные берега Лангедока и Прованса, покрытые лесом, виноградниками и тучными пастбищами. На юго-западе возвышались величественные, сейчас скрытые сгустившимся мраком Пиренеи.

Проходя по холлу, Бланш остановилась, чтобы полюбоваться затемненным, но не скрытым тенями прелестным видом. Однако из состояния блаженного восторга ее тут же вывела графиня. Недовольная всем вокруг, мечтая об отдыхе и ужине, она поспешила в большую гостиную, где темные кедровые панели на стенах, узкие заостренные окна и потолок из резного кипариса создавали особенно мрачную атмосферу, подчеркнутую потертым зеленым бархатом кресел и диванов с потускневшей золотой бахромой.

Пока графиня распоряжалась насчет ужина, граф вместе с сыном отправился осматривать замок, а Бланш пришлось остаться с раздраженной мачехой.

– Давно вы живете в этом заброшенном месте? – спросила графиня у пришедшей исполнить свои обязанности старой экономки.

– В день Святого Жерома исполнится двадцать лет.

– А как случилось, что долгое время вы провели здесь почти в полном одиночестве? Кажется, несколько лет замок пустовал?

– Да, мадам, немало воды утекло с тех пор, как покойный господин отправился на войну, но мы с мужем поступили к нему в услужение двадцать лет назад. Дом так велик, а в последние годы стал так пуст, что мы в нем совсем потерялись и через некоторое время перебрались жить в коттедж на краю леса, поближе к арендаторам, а в замок приходим по делам. Когда господин вернулся во Францию с войны, замок чем-то ему не угодил, и он здесь больше не появлялся и не возражал против нашего переселения в коттедж. Увы, увы! Сейчас замок совсем не тот, каким был раньше! Как любила его покойная маркиза! Я помню тот день, когда она приехала сюда молодой женой: здесь было так красиво, – а сейчас лишь запустение и разруха. И больше никогда я не увижу тех прекрасных дней.

Графиня заметно обиделась на простодушное сожаление о былых временах, и Доротея дипломатично добавила:

– Но теперь замок снова наполнится людьми и весельем. Я ни за что не стала бы здесь жить одна.

– Полагаю, этого и не потребуется, – заключила графиня, недовольная тем, что ее высокомерное молчание не смогло остановить красноречие старой сельской экономки, впрочем, сейчас прерванное возвращением графа.

Он рассказал, что осмотрел часть замка и убедился в необходимости значительного ремонта и серьезного обновления, чтобы сделать его удобным для жизни.

– С сожалением это слышу, – ответила графиня.

– Почему же, мадам?

– Потому что ваши усилия не оправдаются. Даже если бы замок находился в раю, на таком расстоянии от Парижа он все равно никому не нужен.

Граф ничего не ответил и быстро отошел к окну.

– Да, месье, здесь есть окна, но они не пропускают света и не позволяют любоваться окружающими видами. Все заполонила дикая природа.

– Не понимаю, что вы имеете в виду под дикой природой, – возразил граф. – Разве долины, прекрасные леса и морская гладь заслуживают этого названия?

– Горы, несомненно, заслуживают, – ответила графиня, показывая на Пиренеи. – А этот замок если и не является творением грубой природной силы, то, на мой вкус, представляет собой произведение дикого искусства.

Граф густо покраснел.

– Этот замок, мадам, был воздвигнут моими предками. И позвольте заметить, что наш разговор не демонстрирует ни вашего хорошего вкуса, ни хороших манер.

Пораженная серьезной размолвкой, Бланш встала, чтобы выйти из комнаты, но в этот момент появилась горничная графини и сообщила, что покои готовы. Мачеха пожелала немедленно подняться к себе и удалилась в сопровождении мадемуазель Беарн.

Пока окончательно не стемнело, Бланш воспользовалась случаем осмотреться в новом месте и, выйдя из гостиной в холл, свернула в широкую галерею, где мраморные пилястры поддерживали украшенный богатой мозаикой сводчатый потолок. Галерея переходила в просторный салон, в дальнее окно которого заглядывали сиреневые вечерние облака. Укутанный сумерками пейзаж терялся в дымке и, слившись в сплошную массу, тусклой серой полосой тянулся к горизонту. К сожалению, полумрак не позволял подробно рассмотреть эту комнату, казавшуюся великолепной и современной. Представлялось только, что она или не была закончена, или пострадала от запустения. Многочисленные большие окна опускались почти до самого пола, открывая обширный и, по мнению Бланш, чудесный вид. Некоторое время она стояла, воображая леса и поля, долины и горы. Далекий лай собаки и шелест ветра в кустах не мешали, а скорее помогали воображению. Порой среди деревьев мелькал свет хижин, а издалека доносился и таял в воздухе звон монастырского колокола. Как только Бланш отвлеклась от окружающей красоты, тишина и полумрак салона подействовали удручающе. Отыскав выход, она направилась по длинной темной галерее и попала еще в одну комнату. При сумеречном свете, поступавшем из открытого портика, взору открылось помещение легкой, воздушной архитектуры с мраморным полом и колоннами, поддерживавшими созданный в мавританском стиле потолок. Остановившись на ступенях портика, в свете поднявшейся над морем луны Бланш увидела красоты возвышенности, на которой стоял замок. К лесу спускался одичавший, заросший высокой травой склон, а пышно разросшиеся деревья почти окружили замок и по южному краю мыса протянулись до берега моря. На севере, за лесом, раскинулись обширные долины Лангедока, а на востоке взгляд остановился на уже знакомом пейзаже с монастырскими башнями, возвышавшимся над темными рощами и освещенными луной.

Смягчавшие картину тени, покачивавшиеся в мерцании луны волны, тихое мерное бормотание воды на песке настроили Бланш на романтический лад.

– Подумать только: я так долго живу на этом свете, но до сих пор не видела подобных красот и не испытывала истинного восторга! Каждая крестьянская девушка из поместий отца с раннего детства вглядывается в лицо природы и на свободе исследует романтические уголки, а я пряталась за монастырскими стенами и не знала о существовании прекрасных мест, созданных для того, чтобы радовать глаз и пробуждать сердце. Могут ли бедные монахи и монахини испытывать истинное религиозное чувство, если не видят, как встает и садится солнце? До этого вечера я не представляла, что такое Божья благодать, потому что ни разу не видела, как солнце опускается за горизонт. А завтра я впервые в жизни увижу его восход. О, кто захочет жить в Париже, на грязных улицах, среди серых стен, когда здесь, в деревне, можно любоваться голубыми небесами и зеленой землей!

Глубоко искренний монолог был прерван шорохом в зале: испытав рожденный одиночеством и полумраком страх, Бланш заметила движение среди колонн и некоторое время молча наблюдала, а потом, устыдившись нелепой трусости, осмелилась спросить, кто там.

– Ах, дорогая мадемуазель, это вы? – откликнулась старая экономка, пришедшая чтобы закрыть окна.

Ее частое, судорожное дыхание удивило Бланш:

– В чем дело, Доротея? Что тебя испугало?

– Нет, не испугало, мадемуазель, – ответила та, пытаясь выглядеть спокойной. – Но я немолода, и любой пустяк заставляет меня вздрагивать.

Бланш улыбнулась.

– Но я рада, что месье граф решил пожить здесь, – продолжила Доротея. – Замок долго стоял заброшенным, а теперь снова оживет и станет выглядеть почти так же, как при моей покойной госпоже.

Бланш спросила, давно ли скончалась маркиза.

– Увы, мадемуазель! – воскликнула экономка. – Так давно, что я уже перестала считать годы! С тех пор все здесь погрузилось в траур, и люди тоже. Но, по-моему, вы заблудились, мадемуазель. Может быть, проводить вас в обитаемую часть дома?

Бланш поинтересовалась, давно ли было построено это крыло.

– Вскоре после женитьбы господина, – ответила всезнающая Доротея. – Замок и без того был огромным: многими комнатами никогда не пользовались, хотя маркиз содержал многочисленный штат. Но старый замок казался ему мрачным, и он действительно мрачен!

Бланш пожелала вернуться в жилые комнаты. Поскольку коридоры уже погрузились во тьму, Доротея повела ее по краю лужайки в противоположную сторону здания, а открыв дверь, ведущую в холл, увидела мадемуазель Беарн.

– Где вы так долго пропадали? – осведомилась та. – Я уже начала думать, не приключилось ли с вами чего-нибудь необыкновенного: вдруг великан из этого зачарованного замка или призрак, который здесь наверняка обитает, утащил вас в подземный дворец, откуда нет выхода.

– Нет, – со смехом ответила Бланш. – Кажется, вы так любите приключения, что я желаю вам испытать их.

– Я готова пережить любые испытания, если потом можно будет о них рассказать.

– Дорогая мадемуазель Беарн, – проговорил вошедший в гостиную Анри, – ни один не проявит такой жестокости, чтобы обречь вас на молчание. Наши призраки вполне цивилизованны и не приговорят даму к столь суровому наказанию.

Мадемуазель Беарн рассмеялась. В эту минуту в комнату вошел граф, и слуги подали ужин. За столом он говорил мало, пребывая в задумчивости, и только несколько раз заметил, что с тех пор, как был здесь в последний раз, место невероятно изменилось.

– Прошло много лет, – признался де Вильфор, – и хотя в общих чертах пейзаж остался тем же, он рождает совсем другие чувства.

– Неужели когда-то пейзаж выглядел красивее, чем сейчас? – удивилась Бланш. – Мне это кажется маловероятным.

Взглянув на дочь с меланхолической улыбкой, граф ответил:

– Когда-то картины природы радовали меня так же, как сейчас радуют тебя. Пейзаж не изменился, но время изменило меня. Сознание утратило иллюзии и свежесть восприятия! Если, дорогая Бланш, ты когда-нибудь вернешься сюда через много лет, то, возможно, вспомнишь и поймешь чувства твоего отца.

Под впечатлением этих слов Бланш умолкла и представила то далекое время, о котором говорил граф. Подумав, что его самого тогда уже не будет в живых, она опустила голову, чтобы спрятать слезы, и взяла отца за руку. А тот, желая скрыть чувства, нежно ей улыбнулся, встал из-за стола и отошел к окну.

Утомленные долгим путешествием, все рано разошлись по комнатам.

Пройдя по длинной галерее, украшенной дубовыми панелями, Бланш оказалась в своей спальне. Надо сказать, что обширное пространство, высокие старинные окна и, как результат всего этого, мрачная атмосфера не примирили ее с удаленным расположением комнаты в древней части замка. Мебель здесь также была старинной. Кровать, покрытая голубым атласным покрывалом с золотой кружевной каймой, скрывалась за высоким балдахином с пологом; стены украшали поблекшие гобелены. Все вокруг казалось Бланш удивительным. Взяв у служанки лампу, она принялась рассматривать настенные изображения и узнала на них сцены покорения Трои, хотя выцветшие краски и выглядели насмешкой над героическими событиями. Бланш рассмеялась нелепости ситуации, но вскоре вспомнила, что соткавшие гобелен мастера, так же как и великий поэт, чьи огненные строки они пытались передать, давно обратились в прах, и с трудом сдержала слезы.

Строго-настрого приказав разбудить ее до восхода солнца, Бланш отпустила горничную, а чтобы развеять печаль непрошеных мыслей, распахнула окно и вновь восхитилась красотой природы. Окутанные темнотой земля, воздух и море отдыхали в неподвижности. По безмятежному небу медленно плыли легкие облака, а между ними время от времени вспыхивали и трепетали звезды. Мысли обратились к Высшему Создателю всего сущего, и сама собой родилась молитва – более горячая и искренняя, чем те, что звучали под монастырскими сводами. Бланш просидела у окна до тех пор, пока полночное покрывало не раскинулось над окрестностями. Только тогда она легла в постель и предалась сладкому сну, знакомому только здоровому и счастливому невинному созданию.

Глава 36

Как передать блаженство юных дней,

Когда в душе все сущее рождало радость:

Долины, горы и лесной ручей,

Чей шепот обещал мечтаний сладость.

Томсон Дж. Замок праздности

Бланш проспала намного дольше, чем собиралась: уставшая с дороги служанка разбудила ее перед завтраком. Разочарование, однако, тут же забылось, стоило открыть окно и увидеть с одной стороны сияющее в утренних лучах море с парусами и весельными лодками, а с другой – свежий от росы лес, бескрайние равнины и возвышающиеся вдалеке синие горы.

Вдохнув свежий воздух, Бланш разрумянилась и с удовольствием встретила новый день.

«Интересно, кто придумал монастыри? – спросила она себя. – И кто убедил людей в них уединяться? Кто превратил религию в притворство, старательно оградив от всего, что способно вызвать веру? Бог с радостью принимает почитание благодарного сердца. А мы, видя его славу, испытываем особенно глубокую признательность. За долгую череду скучных дней в монастыре я ни разу не испытала столь же горячей преданности, как за те несколько часов, что провела здесь. Достаточно посмотреть вокруг, чтобы принять Бога в сокровенной глубине сердца!»

Бланш закрыла окно и отправилась в столовую, где за столом уже сидел граф де Вильфор. Сияние свежего утра рассеяло его меланхолические размышления, и он заговорил с дочерью, приветливо улыбаясь. Вскоре появился Анри, а следом вошли графиня и мадемуазель Беарн. Все оценили вдохновляющее влияние пейзажа. Даже графиня до такой степени подобрела, что милостиво приняла любезности мужа и лишь однажды забыла о великодушии, спросив, есть ли здесь соседи, способные сделать «это варварское место» более терпимым, и считает ли граф, что она сможет существовать без развлечений.

Вскоре после завтрака компания распалась. Граф встретился в библиотеке с управляющим и направился изучать состояние замка, после чего собирался навестить кое-кого из арендаторов. Анри поспешил на берег, чтобы проверить лодку, на которой вечером предстояло совершить морскую прогулку, и проследить за устройством на ней подобия шелкового шатра. Графиня в сопровождении мадемуазель Беарн устроилась в одной из элегантных комнат в современной части замка. А поскольку окна и балкон выходили на море, вид на «ужасные» Пиренеи ее больше не угнетал. Здесь, удобно расположившись на софе и устремив взгляд в морскую даль, она предавалась роскоши скуки, в то время как компаньонка читала вслух пронизанный модными философскими тенденциями сентиментальный роман. Графиня считала себя отчасти философом, особенно в вопросах супружеской неверности, и в определенных кругах ее мнения ждали с нетерпением и воспринимали как доктрину.

Бланш тем временем отправилась на долгую прогулку по окрестностям замка, и, пока бродила по уединенным уголкам, веселое настроение постепенно уступило место лирической задумчивости. Она медленно шагала в тени густо переплетенных веток, по траве, еще блестевшей от свежей росы, а потом резво побежала по освещенной солнцем тропинке. Светлая зелень березы, акации и рябины время от времени сменялась темными тонами кедра, сосны и кипариса, создавая такой же живописный контраст, какой массивный дуб или платан составляют по отношению к воздушной легкости пробкового дерева или изяществу тополя.

Увидев в глубине леса простую деревянную скамейку, Бланш присела отдохнуть. Глядя сквозь деревья на голубой простор Средиземного моря с белыми метками парусов и на сияющие в лучах полуденного солнца величественные горы, она испытала тот возвышенный восторг, который пробуждает воображение и рождает в душе поэзию. Тишину нарушало лишь легкое жужжанье пчел: в хороводе разноцветных насекомых они резвились в тени или собирали нектар со свежих цветов. Наблюдая за полетом бабочки, Бланш представила радости ее короткой жизни и сочинила такое незамысловатое стихотворение:

Мотылек – возлюбленной

Что за чудесная долина

Манит тебя остаться,

Забыв о вересковом клине,

Куда подруги мчатся?

Давно я жду тебя в цветах,

Что утренней росы свежей.

Не виден крыльев всполох. Ах!

Не слышен голос фей.

Лишь тихое журчание потока,

Дыханье рощи, луга аромат

Тебе подскажут истину зарока,

Любви моей откроют дивный сад.

Когда бутоны раскрывают

И первоцвет, и водосбор,

Что берег густо населяют

И украшают косогор;

Когда ветра вокруг вздыхают,

Тревожа хрупкие цветы,

И ароматы робко тают,

Лечу туда, где медлишь ты.

Там, где таинственная тень,

Где не ступает отрок дерзкий,

Где робко вянет душный день

В тоске по синеве небесной,

Порхаю в светлой вышине,

Над склонами и над холмами,

Кружусь в воздушной тишине,

Любуюсь вечными цветами.

Лишь для тебя оставлю чудный край,

Жасмина покажу раздолье,

Открою алых роз нежнейший рай,

Садов и парков подарю приволье.

Отправимся с тобой к вершинам гор,

Отведаем медового нектара.

Долин и склонов девственный простор

Дороже императорского дара.

Но нет ответа на мои мольбы!

И ветра дуновенье молчаливо.

Когда-то лишь со мной летала ты,

Внимала верно ласковым призывам.

Оплакиваю горько промедленье,

Корю коварство дальних берегов.

Но ты права: там ищешь вдохновенья,

Где феи берегут блаженство снов.

Царица фей, тобой покорена,

В далекие края послала мудро,

Чтобы вернулась ты, озарена

Волшебным светом солнечного утра.

Попробовав нектар индийских роз

Или росу неведомых лугов,

Забудешь свежесть наших майских гроз,

Тоску любви и жар горячих снов.

В горах замедлишь быстрый свой полет,

Чтобы красы земной не потерять мгновенье.

Иной покой вечерний свет прольет

И новое дарует вдохновенье.

Но вот летишь навстречу: весела,

Как все цветы весны и краски лета.

Наряд твой ярок; что ты принесла

На крыльях легких? Помнишь ли поэта?

Ко мне ты мчишься. О, лети скорей!

Скорей приди в святой любви чертог!

Нам песню счастья дарит соловей,

И розы лепестки роняют на порог!

Вернувшись в замок, Бланш не пошла в покои графини, а отправилась бродить по самой старой части дома, которой еще не видела: хотя современные комнаты выглядели красивыми и элегантными, старинные апартаменты казались ей более интересными и глубоко волновали воображение. Поднявшись по парадной лестнице и пройдя по дубовой галерее, Бланш оказалась в длинной анфиладе комнат, стены которых или прятались под гобеленами, или скрывались за темными кедровыми панелями, а мебель смотрелась почти такой же древней, как и сами покои. Не сохранившие воспоминаний о былой жизни камины выглядели одинокими и холодными, а вся анфилада производила впечатление пустоты и заброшенности: казалось, что почтенные персоны, чьи пыльные портреты украшали стены, последними жили в этих импозантных, но унылых помещениях.

Покинув анфиладу, Бланш оказалась в другой галерее, один конец которой упирался в черную лестницу, а другой завершался запертой дверью, судя по всему, ведущей в северную часть замка. Бланш спустилась по лестнице, наткнулся на еще одну дверь, отворив которую оказалась в небольшой квадратной комнате западной башни. Из трех окон открывались прекрасные виды: на севере раскинулась провинция Лангедок, на западе холмы переходили в венчавшие пейзаж Пиренеи, а на юге, где синело Средиземное море, манили взгляд дикие берега провинции Руссильон.

Выйдя из башни, Бланш по узкой лестнице спустилась в темный коридор, где, пытаясь найти выход, бродила до тех пор, пока не иссякло терпение. Только тогда она громко позвала на помощь. Вскоре послышались шаги, и под дверью в конце коридора мелькнул свет. Бланш снова громко крикнула, сделала несколько неуверенных шагов и увидела экономку, выглядывавшую из-за двери.

– Дорогая мадемуазель, это вы? – изумилась Доротея. – Как вы сюда попали?

Если бы Бланш не была охвачена собственными страхами, то наверняка заметила бы ужас на лице доброй женщины. Экономка поспешно пошла по лабиринту коридоров и покоев, по виду заброшенных уже больше века, и, наконец, привела молодую госпожу в свою комнату. Бланш с удовольствием приняла предложенные сладости и рассказала об открытии чудесной башни, которую желала использовать по собственному усмотрению. То ли Доротея не обладала тонким вкусом и тягой к красотам природы, то ли постоянная жизнь среди прекрасных пейзажей притупила ее восприятие, но она не поддержала горячего энтузиазма Бланш, чем, впрочем, нисколько не расстроила мадемуазель. На вопрос, куда ведет запертая дверь, экономка ответила, что за ней скрывается анфилада покоев, куда уже много лет никто не входил.

– В одной из этих комнат умерла моя госпожа, и с тех пор я боюсь там появляться.

Бланш нестерпимо захотелось увидеть таинственную комнату, но, заметив в глазах экономки слезы, она не осмелилась попросить ее отпереть дверь и вскоре отправилась переодеваться к обеду.

За столом все собрались в хорошем настроении, кроме графини, чей утомленный ленью праздный ум не позволял радоваться самой и доставлять радость другим.

Стараясь казаться остроумной, мадемуазель Беарн направляла стрелы кокетства в Анри, который отвечал скорее по необходимости, чем из желания заметить особу, чья живость порой забавляла, но тщеславие и бесчувственность вызывали отвращение.

Жизнерадостность Бланш растаяла, как только после обеда она вышла на берег моря и с опасением взглянула на бескрайнее пространство волн, которые прежде с восхищением и удивлением созерцала издалека. Ей потребовалось проявить немало характера, чтобы вслед за отцом сесть в лодку.

В то время как она молча любовалась далеким горизонтом, ощущение опасности уступило место восторгу. Легкий ветерок играл с водой, шевелил шелковый навес лодки и слегка волновал кроны скрывавших скалы деревьев, на которые граф де Вильфор смотрел с гордым чувством собственника.

В некотором отдалении на берегу возвышался павильон, когда-то служивший местом развлечений, да и сейчас еще удивлявший редкой романтической красотой. Там граф приказал подать закуски и напитки; туда, умело огибая множество коварных выступов и мелей, гребцы направили лодку. Издалека, с другого судна, доносились мелодичные звуки духовых инструментов и таяли над водой. Бланш уже преодолела страх; восхищенное спокойствие окутало ее сознание и погрузило в блаженное молчание. Она чувствовала себя слишком счастливой, чтобы вспоминать монастырь и прежние огорчения.

Графиня уже не ощущала столь глубокого разочарования, как во время отъезда из Парижа. Она старалась подавить дурное настроение и даже хотела восстановить расположение супруга. Граф, в свою очередь, смотрел на семью и окружающие красоты с удовольствием и благосклонным удовлетворением, в то время как сын проявлял энтузиазм молодости, предвкушая новые радости и не сожалея о тех, что миновали.

После часовой морской прогулки общество сошло на берег и направилось вверх по узкой заросшей тропинке. В небольшом отдалении от вершины мыса, в лесной тени, показался тот самый павильон. Теперь стало ясно, что он украшен разноцветным мрамором. Поднимаясь вслед за графиней, Бланш то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть на синевшее внизу море, а потом перевести взгляд к пышным кронам деревьев, рождавшим еще более восторженные чувства.

Павильон был готов к приему гостей, однако поблекшая краска на стенах и потолке, так же как полинявшая обивка мебели, свидетельствовали о том, что долгое время это чудесное произведение строительного искусства оставалось во власти капризов природы. Павильон вызвал живое восхищение графини. Правда, возможно, что ее увлекала идея будущего ремонта и обустройства этого чудесного места. Граф же неизменно чувствовал себя счастливым, когда жена думала о простых и практичных вещах, и всегда соглашался со всеми ее планами. Было решено заново покрасить стены и сводчатый потолок, сменить обивку кресел и диванов на светло-зеленый дамаст, в ниши между окнами поставить мраморные статуи лесных нимф с венками из живых цветов на головах. Павильон имел восьмиугольную форму, и из него открывался панорамный вид. Одно из окон выходило на романтическую долину, где взгляд бродил среди лесов и рощ; другое представляло далекие вершины Пиренеев; третье демонстрировало аллею, за которой скрывались серые башни Шато-Ле-Блан и живописные руины; четвертое позволяло взглянуть на украшавшие берега реки Од зеленые пастбища и деревни. Из пятого окна открывался вид на Средиземное море с грозными скалами, а из остальных трех – на лесные пейзажи.

Отдохнув и насладившись разнообразием впечатлений, компания вернулась на берег и опять села в лодку. Чудесная погода и красота вечера подсказали продолжить морскую прогулку. Наполнявший паруса легкий ветерок сменился полным штилем, и гребцы налегли на весла. Поверхность воды казалась бесконечным отполированным зеркалом, отражавшим серые скалы, склонившиеся пышные деревья, слабый отблеск неба на западе и темные тучи, наползавшие с востока. Бланш с интересом наблюдала, как весла тонут в воде, описывают круги и заставляют отражение трепетать, не разрушая общей гармонии.

Внезапно над темным массивом леса ее взгляд уловил тронутые лучами заходящего солнца высокие башни, а издалека донесся стройный хор голосов.

– Что это за звуки? – прислушиваясь, спросил граф.

– Напоминают вечернюю молитву, которую я часто слышала в монастыре, – ответила Бланш.

– Значит, где-то неподалеку есть монастырь, – заметил граф.

И действительно, когда лодка обогнула мыс, все увидели монастырь Сен-Клер. В этом месте скалы внезапно отступали, образуя небольшую бухту, почти окруженную лесом, из-за которого выступали возвышающиеся на берегу готические стены, главные ворота и высокие витражные окна; чуть дальше виднелась часовня со старинной аркой, что когда-то вела в ныне разрушенную часть здания. Сама арка тоже представляла собой величественные руины, открывавшие перспективу бесконечных лесов. На серых стенах разросся мох, а вокруг заостренных окон часовни сплели фантастические венки плющ и переступень.

Вокруг стояла тишина запустения; однако пока Бланш с восхищением любовалась почтенными руинами, освещенными последними лучами солнца, откуда-то из глубины донесся стройный хор множества голосов. Граф приказал гребцам поднять весла. Монахи служили вечерню; среди мужских голосов слышались и женские. Песнопение постепенно нарастало до тех пор, пока звуки органа и хора не слились в торжественной гармонии. А вскоре внезапно оборвалось, чтобы возобновиться тихо и еще более проникновенно, пока, наконец, хор не затих и не растаял в пространстве. Бланш вздохнула. В глазах ее стояли слезы, а мысли витали в небесах вместе с божественными звуками. Пока все сидели в священном оцепенении, показались сначала монахи, а потом монахини в белых одеждах и направились к главному монастырскому зданию.

Графиня первой нарушила молчание:

– Эти заунывные гимны навевают тоску. Давайте вернемся домой, а не то совсем стемнеет.

Граф посмотрел на небо и понял, что приближается гроза. На востоке собрались тучи: на заходящее солнце надвигался тяжелый мрак. Хищные морские птицы с криками кружили над поверхностью воды, хватали добычу и улетали в поисках укрытия. Гребцы изо всех сил налегли на весла. Послышались раскаты грома, и крупные капли дождя застучали по воде. Граф принял решение причалить к монастырю и попросить там убежища. Лодка мгновенно изменила курс. По мере того как тучи продвигались к западу, их темный цвет сменялся красноватым свечением, отражавшимся и в вершинах деревьев, и в разрушенных башнях монастыря.

Разыгравшаяся непогода испугала графиню и мадемуазель Беарн: их жалобные восклицания обеспокоили графа, в то время как Бланш хранила молчание, то со страхом, то с восхищением наблюдая величие небесных сил и прислушиваясь к угрожающим раскатам грома.

Наконец лодка пристала к берегу. Граф отправил слугу сообщить настоятелю об их прибытии и попросить укрытия, и вскоре тот вернулся с гостеприимным приглашением. Тем временем настоятель сам появился у главных ворот и, встретив и благословив гостей, проводил их в большой зал, где сидела аббатиса в окружении монахинь. Лицо аббатисы было исполнено строгого достоинства, которое смягчалось обращенной к графине доброй улыбкой.

Аббатиса лично проводила графиню, мадемуазель Беарн и Бланш в гостиную, в то время как граф и Анри вместе с настоятелем отправились в трапезную.

Уставшая и недовольная графиня приняла любезность аббатисы с небрежной снисходительностью и лениво последовала за ней в гостиную, где витражные окна и панели из лиственницы создавали меланхолический полумрак.

Пока аббатиса распоряжалась насчет ужина и беседовала с графиней, Бланш отошла к окну. Нижняя его часть оставалась прозрачной и позволяла наблюдать за разразившейся грозой. Еще недавно дремавшие черные волны теперь грозно набрасывались на берег, разбивались о камни и рассыпались белой пеной. На западном горизонте тучи светились кроваво-красным сиянием, а робко выглядывавшее солнце освещало далекие берега Лангедока и макушки ближайших лесов. Все прочее пространство оставалось в глубоком мраке, кроме тех редких моментов, когда пробившийся сквозь тучи луч касался белых крыльев птиц или сражавшегося с бурей отважного паруса. Бланш с тревогой наблюдала за судьбой разрезавшего волны корабля, а при каждой вспышке молнии поднимала глаза к разверзшимся небесам и молилась за несчастных моряков.

Солнце окончательно скрылось, а тяжелые тучи отрезали его от мира. И все же судно еще смутно виднелось, заставляя Бланш неотрывно следить за борьбой, пока несколько ярких вспышек молний не разорвали горизонт и не заставили ее поспешно отойти от окна. Она присоединилась к аббатисе и графине, однако разговор то и дело прерывался раскатами грома, а вскоре монастырский колокол призвал обитателей к молитве. Проходя мимо окон, Бланш еще раз взглянула на море и при вспышке молнии увидела, как корабль мужественно разрезает волны, а мачта то склоняется к воде, то снова взлетает в воздух.

Глубоко вздохнув, она последовала за аббатисой и графиней в часовню. Вскоре после окончания службы несколько слуг, отправленных в замок по суше, вернулись в экипажах. Как только гроза немного стихла, граф с семьей благополучно вернулся домой.

Графиня пожаловалась на усталость и сразу удалилась к себе, а граф де Вильфор с детьми направился в столовую. Вскоре с моря донеслись пушечные залпы, в которых граф распознал сигнал тревоги терпящего бедствие судна, и подошел к окну, чтобы понять, что случилось. Однако море уже скрылось во тьме, а рев бури заглушил все прочие звуки. Вспомнив о сражавшемся с волнами корабле, Бланш в тревоге присоединилась к отцу. Спустя несколько мгновений ветер донес второй пушечный залп, а следом раздался удар грома. Вспышка молнии осветила округу, и на некотором расстоянии от берега показался отчаянно боровшийся за жизнь корабль. Затем снова наступила тьма, но при второй вспышке стало видно, как корабль с порванным парусом и сломанной мачтой беспомощно дрейфует к берегу. Бланш схватила отца за руку, да граф и сам проникся трагизмом происходящего и смотрел на море с выражением горечи и безысходности. Зная, что ни одна лодка не выживет в разбушевавшейся стихии, он не отваживался отправить помощь, однако распорядился, чтобы слуги с факелами вышли на скалу, надеясь, что свет послужит подобием маяка или хотя бы предупредит команду об опасности столкновения с берегом. Пока Анри руководил, где именно на скале разжечь огонь, Бланш оставалась возле окна вместе с отцом, время от времени при вспышках молнии замечая корабль, а вскоре увидела на скале необыкновенно яркие во тьме факелы. После очередного залпа факелы поднялись высоко в воздух, словно отвечая на сигнал, и пушка выстрелила снова. И хотя ветер относил звуки в сторону, при вспышке молнии Бланш увидела, что корабль уже гораздо ближе к берегу, чем можно было ожидать.

Слуги графа суетились на берегу. Некоторые отважно подходили к самому краю скалы и, наклонившись, махали факелами на длинных шестах, в то время как другие, чье перемещение удавалось проследить только по движению света, спускались по крутой тропе к кромке воды, чтобы громкими возгласами поддержать моряков. Внезапно крики людей на скале невероятно напугали Бланш, но мучительная неизвестность вскоре закончилась: в комнату вбежал запыхавшийся Анри и сообщил, что судно встало на якорь в бухте, однако находится в таком плачевном состоянии, что готово развалиться прежде, чем команда успеет сойти на сушу. Граф немедленно отправил лодки, чтобы доставить людей на берег, и приказал разместить в замке тех из них, кому не удастся найти приют в деревне. Среди последних оказались Эмили Сен-Обер, месье Дюпон, Людовико и Аннет. Все четверо взошли на корабль в Ливорно и прибыли в Марсель, откуда на другом судне отправились через Лионский залив, где и попали в жестокий шторм. Граф де Вильфор принял путников со свойственным ему гостеприимством. Эмили хотела сразу отправиться в монастырь Сен-Клер, но он не разрешил ей покинуть замок этой ночью. И действительно, пережитый ужас и изнеможение вряд ли позволили бы Эмили продолжить путь.

Месье Дюпон оказался давним знакомым графа, и между ними сразу завязалась теплая беседа. Эмили представили семье хозяина, и его радушное гостеприимство развеяло испытанное ею легкое смущение. Вскоре общество разместилось в столовой за ужином. Искренняя доброта Бланш и радость по поводу чудесного спасения путешественников постепенно подняли настроение Эмили. Дюпон в свою очередь освободился от страхов за нее и за себя и ощутил приятный контраст между недавней борьбой в бушующем океане и нынешним пребыванием в жизнерадостном доме, в окружении изобилия, элегантности и радушных улыбок.

Тем временем Аннет развлекала слуг рассказом о перенесенных опасностях и так бурно выражала свою радость по поводу не только их с Людовико чудесного спасения, но и полученных в доме графа тепла и еды, что в этой части замка то и дело раздавался громкий смех. Людовико радовался спасению не меньше подруги, и все же сдерживал свои чувства и пытался утихомирить Аннет, хотя и безуспешно. Наконец, ее смех долетел до покоев графини, та немедленно послала узнать, что это за шум, и приказала соблюдать тишину.

Эмили рано поднялась в отведенную ей комнату и легла отдыхать, но долго не могла уснуть. Возвращение на родину навеяло немало воспоминаний о событиях и переживаниях минувшего времени. Перед мысленным взором возник образ Валанкура: было невероятно приятно после долгой разлуки снова оказаться в одной с ним стране, однако мысль о том, сколько разных событий могло произойти за это время, лишала душевного покоя. Что, если Валанкура нет в живых или он совсем ее забыл? Об этом не хотелось даже думать. Эмили решила на следующий же день написать Валанкуру и сообщить о своем возвращении во Францию. Никак иначе узнать об этом он не мог. Успокоив себя надеждой, что возлюбленный здоров и не утратил своих чувств к ней, она наконец уснула.

Глава 37

Как часто светлая луна

Средь тихих облаков,

Вдали от шума городов

Являла чистый лик.

Грей Т. Ода музыке

Мадемуазель Бланш, узнав о намерении Эмили поселиться в соседнем монастыре, до такой степени заинтересовалась гостьей, что попросила отца уговорить ее провести в замке больше времени.

– Вы же знаете, как я буду рада новой подруге, – добавила она. – Сейчас мне не с кем гулять и читать, ведь мадемуазель Беарн дружит только с мамой.

Граф улыбнулся юношеской непосредственности дочери и, хотя предупредил о возможной опасности, мысленно обрадовался ее великодушию и доверию к случайной гостье. Весь вчерашний вечер он пристально наблюдал за поведением и манерами Эмили, и девушка произвела на него самое благоприятное впечатление, какое возможно произвести за такое короткое время. Отзыв месье Дюпона также оказался в высшей степени положительным. И все же, проявляя осторожность в отношении друзей дочери и зная, что мадемуазель Сен-Обер не чужая в монастыре Сен-Клер, он решил навестить аббатису и, если та благоприятно отзовется о молодой особе, пригласить Эмили погостить некоторое время в замке. В этом отношении граф прежде всего руководствовался заботой о благополучии и благонравии дочери, и только во вторую очередь – желанием исполнить ее просьбу и приютить сироту, хотя и сам испытывал к молодой особе немалый интерес.

Следующим утром Эмили почувствовала себя слишком слабой, чтобы выйти к общему столу, однако, когда граф де Вильфор появился в столовой, месье Дюпон уже был там, восстанавливая силы плотным завтраком. Как давнему знакомому и сыну старинного друга граф тут же предложил ему продлить свое пребывание в замке, и месье Дюпон с радостью принял приглашение, поскольку оно позволяло оставаться возле мадемуазель Сен-Обер. Шевалье не надеялся на ее ответное чувство и все же не находил в себе душевных сил, чтобы побороть эту нежную привязанность.

Немного отдохнув, Эмили отправилась с новой подругой на прогулку вокруг замка и выразила тот искренний бурный восторг, на который и рассчитывала эмоциональная Бланш. Увидев над лесом башни монастыря Сен-Клер, Эмили заметила, что именно в нем мечтает найти приют.

– Ах! – удивленно воскликнула Бланш. – Я только что покинула монастырь, а вы желаете там запереться? Если бы вы знали, как чудесно гулять на свободе, любоваться небом, полями и морем, то ни за что бы этого не сделали.

Улыбнувшись горячности Бланш, Эмили ответила, что не собирается провести в монастырской келье всю жизнь.

– Может быть, пока и не собираетесь, – возразила Бланш, – но не представляете, на что вас могут уговорить монахини. Уж я-то знаю, какими они могут казаться добрыми и довольными жизнью: видела немало их тонких уловок.

Вернувшись в замок, Бланш сразу повела новую подругу в свою любимую башню, а оттуда в анфиладу старинных комнат, где недавно побывала сама. Эмили с интересом сравнивала здешнюю архитектуру, стиль старинной, но все еще красивой мебели с теми интерьерами, что видела в замке Удольфо, – еще более старинными и причудливыми. Привлекла ее пристальное внимание и экономка, чей дряхлый вид был под стать окружающим предметам. Сама же Доротея смотрела на гостью с таким глубоким интересом, что часто не слышала, что ей говорят.

Глядя в одно из окон, Эмили с удивлением увидела знакомые пейзажи: то самое поле, лес и быстрый ручей, мимо которого она проходила вместе с Лавуазеном, когда шла из монастыря в деревню вскоре после смерти отца. Оказалось, что волей судьбы она попала в тот самый замок, который Лавуазен, бросив несколько загадочных замечаний, старательно обходил стороной.

Чрезвычайно удивленная этим открытием, Эмили глубоко задумалась и вспомнила реакцию отца, когда тот узнал, что находится возле замка Шато-Ле-Блан, а также некоторые другие необычные подробности его поведения. Пришла на память и музыка, в отношении которой Лавуазен давал странные объяснения. Желая что-нибудь о ней выяснить, Эмили спросила Доротею, по-прежнему ли в полночь звучит мелодия и известно ли, кто играет.

– Да, мадемуазель, – ответила экономка. – Иногда музыка звучит и сейчас, но музыканта не нашли и скорее всего никогда не найдут, хотя существуют различные догадки.

– Подумать только! – воскликнула Эмили. – В таком случае почему его не ищут?

– Ах, мадемуазель! Поверьте, искали. Но разве можно найти призрак?

Эмили с улыбкой вспомнила, как совсем недавно сама поддавалась суевериям, и решила противостоять вредному влиянию, однако, несмотря на все усилия, вместе с любопытством ощутила благоговейный страх. Молчавшая до этого Бланш спросила, о какой музыке идет речь и когда она начала звучать.

– С тех пор, как скончалась госпожа, мадемуазель, – ответила Доротея.

– Но ведь в замке нет привидений? – то ли в шутку, то ли всерьез уточнила Бланш.

– После смерти моей хозяйки я стала регулярно слышать эту мелодию, но прежде не слышала ни разу, – продолжила Доротея. – Хотя это ничто по сравнению с другими историями, которые я могу рассказать.

– Пожалуйста, расскажите, – попросила Бланш теперь уже вполне серьезно. – В монастыре от сестер Генриетты и Софи мне приходилось слышать, как они стали свидетельницами чудесных явлений.

– Должно быть, мадемуазель, вы не знаете, что заставило нас с мужем покинуть замок и переехать жить в коттедж? – спросила экономка.

– Не знаю! – в нетерпении ответила Бланш.

– Как и причину того, что маркиз…

Доротея в нерешительности умолкла и попыталась сменить тему, однако любопытство Бланш разыгралось не на шутку: она попыталась заставить экономку продолжить рассказ, но напрасно. Та явно сожалела о том, что наговорила лишнего.

– Насколько я понимаю, – с улыбкой заметила Эмили, – все старые особняки славятся привидениями. Я недавно покинула место, полное чудес. Жаль только, что перед отъездом все чудеса получили вполне земное объяснение.

Бланш молчала, Доротея выглядела серьезной, а Эмили по-прежнему верила в привидения больше, чем хотела признать. Ей вспомнилось зрелище в одной из комнат замка Удольфо, а на ум пришли тревожные строки, увиденные в бумагах, которые она уничтожила по приказу отца. Даже сейчас их смысл заставил ее содрогнуться не меньше, чем ужасное видение, скрытое под черным покрывалом.

Тем временем, так и не сумев разговорить Доротею, Бланш захотела попасть в запертую анфиладу комнат в конце коридора.

– Дорогая мадемуазель, – ответила экономка, – я ведь уже объяснила, почему не хочу открывать эту дверь: я не заходила в эти комнаты с тех пор, как умерла моя дорогая госпожа, и не хочу заходить сейчас. Умоляю, мадемуазель, не просите снова.

– Конечно, не стану, если вам это так тяжело, – согласилась Бланш.

– Увы, очень тяжело, – подтвердила Доротея. – Все мы любили маркизу, и я всегда буду ее оплакивать. Время бежит быстро! После ее кончины прошло уже много лет, но я помню все так, как будто это случилось вчера. Те давние события мне постоянно видятся словно в зеркале.

Она умолкла, однако, проходя по галерее, добавила, обращаясь к Эмили:

– Порой вы напоминаете мне покойную маркизу. Она выглядела такой же цветущей, а когда улыбалась, очень походила на вас. Бедняжка! Какой веселой она приехала в замок!

– А потом уже не была веселой? – спросила Бланш.

Доротея покачала головой, и Эмили взглянула на экономку с неподдельным интересом.

– Давайте присядем, – предложила Бланш, достигнув противоположного конца коридора. – А вы, Доротея, расскажите о покойной маркизе еще что-нибудь. Мне хочется заглянуть в то зеркало, о котором вы только что упоминали, и увидеть те картины, которые оно отражает.

– Нет, мадемуазель, – отказалась Доротея. – Если бы вы знали столько же, сколько знаю я, то не просили бы. Это слишком тяжело. Я часто стараюсь прогнать печальные воспоминания, но они все равно возвращаются. Снова и снова я вижу дорогую госпожу на смертном одре и слышу каждое ее слово. Ужасающая была сцена!

– Почему ужасающая? – уточнила удивленная Эмили.

– Ах, мадемуазель! Разве смерть не всегда ужасна? – в свою очередь спросила Доротея.

В ответ на другие вопросы Бланш экономка просто промолчала. Заметив в ее глазах слезы, Эмили воздержалась от дальнейших расспросов и даже постаралась отвлечь внимание подруги, пригласив ее в сад, где как раз в это время появились граф, графиня и месье Дюпон.

Едва завидев Эмили, граф пошел навстречу и представил ее графине в столь любезных выражениях, на какие был способен только отец. Эмили в большей степени ощутила благодарность, чем неловкость. Графиня встретила гостью с одной из тех очаровательных улыбок, которые порой себе позволяла. Нынешнее ее настроение стало следствием проведенной с ней графом беседы относительно Эмили. Трудно представить, как прошла встреча с аббатисой, которую граф только что посетил, но его обращение к гостье отличалось необыкновенной добротой. Сама же она испытала глубокую благодарность, поскольку с первой минуты знакомства прониклась к графу искренним доверием.

Прежде чем Эмили успела поблагодарить за гостеприимство и выразить намерение немедленно переехать в монастырь, граф и графиня пригласили ее остаться в замке, выразив такую дружескую сердечность, что, несмотря на желание увидеть знакомых монахинь и всплакнуть над могилой отца, она согласилась провести в гостях еще несколько дней.

В то же время она обратилась к аббатисе с письмом, в котором сообщила о возвращении в Лангедок, и попросила принять ее в монастырь в качестве пансионерки. Также она написала месье Кеснелю и Валанкуру, причем последнего уведомила только о том, что приехала во Францию, а поскольку не знала, где тот находится, адресовала послание брату в Гасконь.

Вечером мадемуазель Бланш и месье Дюпон отправились вместе с Эмили в дом Лавуазена, где провел последние дни и умер Сен-Клер. Конечно, время смягчило боль утраты, хотя и не стерло окончательно, а знакомые места навеяли элегические воспоминания. Лавуазен пребывал в добром здравии, и, казалось, так же, как прежде, наслаждался жизнью. Он сидел на скамейке возле дома и с удовольствием наблюдал за играми внуков, время от времени подбадривая тех, кто замешкался. Он сразу узнал Эмили и обрадовался встрече, а та в свою очередь была счастлива услышать, что после ее отъезда в большой семье не случилось печальных событий.

– Да, мадемуазель, – признался старик, – слава богу, все мы живем дружно. В Лангедоке не найти семьи крепче.

Подняться в комнату, где умер отец, Эмили не осмелилась и после получасовой беседы с Лавуазеном и его близкими покинула дом.

Во время жизни в Шато-Ле-Блан ей часто доводилось наблюдать глубокую, хотя и молчаливую меланхолию месье Дюпона. Сожалея о самообмане, лишавшем достойного шевалье мужества уехать, Эмили решила покинуть замок, как только позволит уважение к графу и графине де Вильфор. Уныние друга вскоре встревожило хозяина дома, и в ответ на расспросы Дюпон поведал о своей безнадежной любви. Впрочем, графу оставалось лишь сочувствовать, хотя втайне он решил при случае похлопотать за него. Учитывая деликатное положение Дюпона, граф слабо возражал против намерения того уехать на следующий день, однако взял с него слово вернуться при более благоприятных обстоятельствах. Сама же Эмили, хоть и не могла ответить на чувства Дюпона, глубоко ценила его благородство и испытывала признательность за помощь. С теплыми чувствами она вышла проводить шевалье домой, в Гасконь, а тот простился с таким искренним выражением почтительной любви и печали, что граф еще глубже заинтересовался его судьбой.

Спустя несколько дней Эмили тоже покинула Шато-Ле-Блан, но только после того, как пообещала графу и графине вскоре нанести визит.

Аббатиса встретила Эмили с той же материнской добротой, как и прежде, а монахини приняли как давнюю подругу. Знакомые монастырские стены вызвали грустные воспоминания, однако вместе с ними пришла благодарность Богу за спасение от многочисленных опасностей. Хоть Эмили и всплакнула над могилой отца, горе потери близкого человека уже утратило прежнюю остроту.

Спустя некоторое время после переезда в монастырь Эмили получила от месье Кеснеля ответ на свое письмо, в котором сообщала о возвращении во Францию и спрашивала, когда сможет поселиться в родном доме в Ла-Валле. Как она и ожидала, ответ месье Кеснеля оказался холодным и формальным. Дядюшка не выразил ни сочувствия к пережитым испытаниям, ни радости по поводу благополучного от них избавления. Он не упустил возможности осудить племянницу за отказ графу Морано, которого по-прежнему считал достойным человеком, и выразить недовольство поступками Монтони, которому завидовал. На вопросы относительно замка ответил туманно, хотя и сообщил, что срок аренды Ла-Валле подходит к концу. Однако погостить у себя не пригласил, а посоветовал пока оставаться в монастыре Сен-Клер, поскольку материальные обстоятельства не позволяли Эмили переехать в свой дом. О судьбе старой служанки Терезы дядя умолчал, а в постскриптуме добавил, что месье Моттевиль, в чьих руках оказалась значительная часть состояния покойного Сен-Обера, сумел удачно выпутаться из финансовых затруднений. Таким образом, Эмили могла рассчитывать на возвращение гораздо большей части своих средств, чем предполагалось раньше. В письмо было вложено поручение к одному купцу в Нарбонне выплатить мадемуазель Сен-Обер небольшую сумму.

Спокойная жизнь в монастыре, прогулки по лесам и побережью восхитительной провинции Лангедок постепенно восстановили безмятежное состояние духа Эмили; лишь изредка ее тревожили мысли о Валанкуре, от которого она ждала ответа на свое письмо.

Глава 38

Когда волна, вздымаясь до небес,

На мачты жалкие обрушивает вес

Воды и пены белый столб и ветра вой

Вступает с кораблем в неравный бой,

Страх отвергая, моряки встают

И смерть встречают, как любви приют.

Гомер. Илиада

Вынужденная проводить время в одиночестве, Бланш мечтала о приезде новой подруги, чтобы вместе гулять и наслаждаться прекрасными пейзажами. Теперь рядом с ней не было человека, готового выслушать ее восторги. Ничей взор не вспыхивал в ответ на ее улыбку, ничье лицо не отражало ее счастья, и постепенно юная особа впала в грустную задумчивость.

Заметив хандру дочери, граф де Вильфор охотно уступил ее уговорам и напомнил Эмили об обещании их навестить. Но молчание Валанкура, затянувшееся значительно дольше времени, необходимого для доставки письма из Эстувьера, повергло мадемуазель Сен-Обер в глубокую тоску и побудило отложить визит до лучших времен. Однако сам граф и все его семейство продолжали настаивать, а поскольку объяснить стремление к уединению не представлялось возможным, ее отказ выглядел как каприз и обижал добрых друзей, чьим расположением она дорожила, поэтому спустя некоторое время Эмили все-таки вернулась в Шато-Ле-Блан. Участливое отношение графа де Вильфора побудило ее изложить ему ситуацию с поместьями покойной тетушки и попросить совета относительно возможности их возврата. Граф не сомневался, что закон встанет на ее сторону, и в качестве первого шага предложил написать знакомому адвокату в Авиньоне, которому доверял. Эмили с благодарностью приняла помощь. Успокоенная доброжелательной обстановкой, она снова почувствовала бы себя счастливой, если бы не тревога за Валанкура. Прошло уже больше недели ее жизни в замке, а долгожданного письма все не было. Эмили знала, что если возлюбленный не навестил дом брата, то еще не получил послания, и тем не менее волнение не утихало. Снова и снова возникали мысли о том, что могло с ним произойти за то долгое время, которое она провела в замке Удольфо. Порой навязчивый страх, что Валанкура нет в живых или что он полюбил другую, становился слишком угнетающим, и даже милое общество Бланш казалось невыносимым, поэтому, когда позволял семейный распорядок, Эмили часами сидела в своей комнате в полном одиночестве.

В одну из таких печальных минут она открыла шкатулку, где хранила письма Валанкура и несколько пейзажей Тосканы. Рисунки уже утратили былой интерес, а в письмах шевалье Эмили надеялась найти ту нежность, которая так часто успокаивала ее и хотя бы на миг сокращала расстояние между ними. Но сейчас знакомые строки оказали другое воздействие: мысль, что время и разлука изменили отношение Валанкура к ней, ранила сердце, и даже его почерк доставил немало болезненных воспоминаний. Эмили с трудом прочитала первое письмо и замерла в глубокой задумчивости, со слезами на глазах. В таком состоянии ее и застала Доротея, пришедшая сообщить, что обед будет подан на час раньше обычного времени. Эмили вздрогнула и поспешно убрала листки обратно в шкатулку, однако экономка заметила и волнение, и слезы.

– Ах, мадемуазель! – воскликнула добрая женщина. – Вы так молоды! Неужели есть причина для печали?

Эмили постаралась улыбнуться, но ответить не смогла.

– Увы, дорогая! Когда доживете до моих лет, вы не станете плакать по пустякам. Надеюсь, ничего серьезного не случилось?

– Нет, Доротея. Ничего серьезного, – согласилась Эмили.

Экономка наклонилась, чтобы поднять выпавший из бумаг какой-то предмет, и изумленно воскликнула:

– Пресвятая дева! Что я вижу?

Не в силах устоять на ногах, она присела на ближайший стул.

– Что с вами? – спросила встревоженная Эмили.

– Это же она! Точно такая, какой была незадолго до смерти! – воскликнула экономка.

Эмили испугалась, что бедная женщина внезапно тронулась умом, но попросила объясниться.

– Этот портрет! Откуда он у вас, мадемуазель? Это же моя дорогая госпожа!

Доротея положила на стол миниатюру, когда-то обнаруженную Эмили среди бумаг отца, – ту самую, над которой он проливал горячие слезы. Вспомнив его необычное поведение, Эмили разволновалась настолько, что не смогла задать вопросы, на которые мечтала получить ответы, и только уточнила, действительно ли это портрет покойной маркизы.

– Ах, мадемуазель! – воскликнула экономка. – С какой стати мне так трепетать, если это не моя госпожа собственной персоной? Вот, смотрите: голубые глаза, такие мягкие и нежные! И взгляд тот самый, какой я не раз видела, когда она сидела в задумчивости. А потом по щекам ее текли слезы, но госпожа никогда не жаловалась! Этот взгляд – кроткий и сдержанный – разбивал мое сердце и заставлял особенно ее любить!

– Доротея! – серьезно обратилась к ней Эмили. – Меня интересует причина этого горя, причем намного глубже, чем вам может показаться. Прошу вас, не отказывайтесь отвечать на мои вопросы. Поверьте, это не праздное любопытство.

Произнеся эти слова, Эмили вспомнила бумаги, среди которых находилась миниатюра, и уже не усомнилась, что они касались маркизы де Виллеруа. Однако вместе с этим соображением пришло и сомнение: можно ли выяснять странные обстоятельства, которые отец явно пытался скрыть. Она смогла бы преодолеть любопытство в отношении маркизы, как преодолела любопытство, невольно прочитав навсегда сохранившиеся в памяти ужасные слова, если бы не сомневалась, что в бумагах хранилась история этой особы или что рассказ Доротеи мог попасть под запрет отца. То, что знала экономка, наверняка знали и многие другие люди. Поскольку казалось маловероятным, что Сен-Обер пытался скрыть то, что дочь могла узнать простым путем, Эмили решила, что если в уничтоженных бумагах и излагалась история маркизы, то это были не те обстоятельства, которые могла поведать Доротея, а потому не постеснялась забросать экономку вопросами.

– Ах, мадемуазель! – покачала та головой. – Эту печальную историю мне нельзя рассказывать и сейчас. Но что я говорю? Мне никогда нельзя ее рассказывать. С тех пор прошло много лет, но я не говорила о маркизе ни с кем, кроме мужа. И от меня он услышал много подробностей, о которых больше никому не известно. Я служила маркизе во время ее болезни, а потому видела и слышала больше, чем ее супруг. Ах, господи! До чего же она была терпелива! А когда умирала, я думала, что умру вместе с ней.

– Доротея, – перебила ее Эмили, – можете не сомневаться, что я не пророню ни слова из того, что вы мне расскажете. Повторяю, у меня есть особые причины интересоваться судьбой маркизы, и я готова торжественно пообещать, что не открою вашу тайну.

Серьезность Эмили заметно удивила Доротею. Несколько мгновений она молча смотрела на гостью и, наконец, ответила:

– Мадемуазель, ваш взгляд говорит сам за себя. Он так напоминает взгляд госпожи, что порой мне кажется, будто я вижу ее перед собой. Если бы вы оказались дочерью маркизы де Виллеруа, то и тогда не смогли бы походить на нее больше. Но скоро подадут обед. Не пора ли вам спуститься в столовую?

– Но сначала пообещайте исполнить мою просьбу.

– Может быть, мадемуазель, прежде вы объясните, как портрет попал к вам в руки и почему вы так интересуетесь судьбой моей госпожи?

– Извините, Доротея, но и у меня есть особые причины хранить молчание, – возразила Эмили. – По крайней мере до тех пор, пока я не узнаю больше. Запомните: я вовсе не обещаю когда-нибудь их назвать, так что не соглашайтесь удовлетворить мое любопытство в надежде, что я удовлетворю ваше. Дело в том, что эта тайна касается не меня одной, иначе я не настаивала бы на ее сохранении. Так что пусть уверенность в моей чести убедит вас поведать то, о чем я прошу.

– Что же, мадемуазель, – ответила Доротея после долгого молчания, – вы действительно проявляете необычный интерес. И этот портрет, и ваше сходство с ним заставляют меня думать, что у вас действительно веские на то причины. Поэтому я доверюсь вам и расскажу то, что не рассказывала никому, кроме мужа, хотя кое-кто и догадывался. Я поведаю вам подробности смерти моей госпожи и поделюсь кое-какими подозрениями. Но сначала поклянитесь всеми святыми…

И Эмили торжественно пообещала не передавать ни слова из того, что услышит от экономки.

– Но вот звучит сигнал к обеду, – заспешила та. – Мне пора.

– Когда же я снова вас увижу? – настойчиво спросила Эмили.

Доротея задумалась и наконец ответила:

– Я приду, когда никто меня не увидит. Днем полно дел, а рассказать надо многое, так что, если не возражаете, я дождусь, когда все в доме лягут спать.

– Меня это вполне устроит, – согласилась Эмили. – Не забудьте, сегодня вечером…

– Не забуду, но только сегодня прийти не смогу. По случаю праздника сбора винограда слуги вернутся домой не скоро, а если начнут плясать, то уже не остановятся до самого утра. Во всяком случае, так было во времена моей молодости.

– Ах, значит, сегодня праздник виноградарей? – глубоко вздохнула Эмили, вспомнив, что год назад именно в этот вечер они с отцом прибыли в окрестности замка Шато-Ле-Блан. Предаваясь воспоминаниям, она на миг задумалась, а потом добавила: – Но ведь праздник проходит на лесной поляне, так что вы не понадобитесь и сможете прийти ко мне.

Доротея ответила, что привыкла участвовать в празднике и не хочет пропустить это событие.

– Но если я смогу незаметно улизнуть, то непременно явлюсь.

Эмили поспешила в столовую. Граф встретил ее с присущей ему любезностью, которую графиня разделяла нечасто, хотя ради гостьи отступала от своей обычной высокомерной манеры. Однако, не обладая традиционными женскими добродетелями, она ценила другие качества, считая их необходимыми: так, она отвергала скромность, но прекрасно умела производить впечатление уверенности; поведение ее не отличалось сдержанностью, свойственной женскому характеру. Впрочем, в деревне графиня предпочитала изображать элегантную томность и порой, когда компаньонка читала вслух какую-нибудь чувствительную историю, даже едва не падала в обморок. Но выражение ее красивого лица не менялось, когда требовалась помощь живым существам, а сердце не отвечало на призыв о помощи. Графиня не знала высшей роскоши человеческого сознания: ее великодушие еще ни разу не вызвало улыбки на лице несчастного.

Вечером граф со всей семьей за исключением графини и мадемуазель Беарн отправился на деревенский праздник. Торжество, как всегда, состоялось на защищенной деревьями большой круглой поляне. На ветках красовались гроздья спелого винограда, а под ними были накрыты столы с фруктами, вином, сыром и прочими деревенскими яствами и устроены почетные места для графа и его домашних. В стороне стояли скамейки для пожилых крестьян. Впрочем, мало кто из них удержался, чтобы не присоединиться к начавшейся на закате пляске. Шестидесятилетние старики отплясывали так же бодро и весело, как шестнадцатилетние юноши.

Музыканты расположились на траве под большим деревом, вдохновляясь звуками собственных инструментов, включавших флейты и подобие длинных гитар. Позади стоял юноша с тамбурином и отбивал ритм; порой он вступал в общий пляс, и его смешные движения вызывали у всех собравшихся широкие улыбки и придавали всей сцене особенно яркий деревенский колорит.

Граф де Вильфор с радостью наблюдал за всеобщим весельем, которому немало способствовала его щедрость, а мадемуазель Бланш присоединилась к танцу в паре с молодым шевалье из компании отца. Дюпон предложил руку Эмили, однако она пребывала в грустном настроении, вспоминая, как ровно год назад на таком же празднике отец еще был жив.

Охваченная печальными воспоминаниями, она покинула поляну и углубилась в лес, где смягченные расстоянием звуки музыки принесли ей успокоение. Лунный свет проникал сквозь листву, прохладный ароматный воздух освежал. Задумавшись, Эмили шла, сама не зная куда, пока не осознала, что музыки уже не слышно, а вокруг стоит глубокая тишина, изредка нарушаемая волшебной песней соловья.

Наконец она оказалась на той самой аллее, по которой год назад Михаэль пытался проехать в поисках дома для ночлега. Аллея и сейчас выглядела заброшенной и дикой, поскольку граф де Вильфор, занятый другими делами, еще не позаботился о благоустройстве заросшей разбитой дороги.

Стоя в задумчивости, Эмили внезапно вспомнила фигуру, которая пробиралась между деревьями и не отвечала на призывы Михаэля, и вновь почувствовала страх, предположив, что эти глухие места могут служить укрытием для бандитов. Она повернулась и поспешно зашагала в обратном направлении, когда внезапно услышала на аллее чьи-то шаги. До поляны было еще далеко: оттуда не доносилось ни голосов, ни звуков музыки, – поэтому Эмили ускорила шаг. Однако преследователи настигали, и только узнав голос Анри, она пошла медленнее, чтобы он смог ее догнать. Встретив Эмили в лесу, молодой де Вильфор выразил удивление, и она объяснила, что волшебный лунный свет заманил ее дальше, чем она предполагала зайти. При этих словах спутник Анри что-то изумленно воскликнул, и Эмили показалось, что она слышит голос Валанкура! Да, это действительно был он, и их встреча оказалась точно такой, какую можно представить между влюбленными и надолго разлученными людьми.

От радости Эмили мгновенно забыла обо всех перенесенных страданиях, а Валанкур забыл, что на свете существует еще кто-то, кроме нее. Анри де Вильфор оставался немым, изумленным свидетелем этой встречи.

Валанкур задавал тысячи вопросов относительно Монтони, на которые Эмили не успевала отвечать, а затем рассказал, что ее письмо было отправлено в Париж, тогда как он находился на пути в Гасконь. В конце концов письмо дошло до адресата; узнав, что Эмили вернулась во Францию, Валанкур немедленно выехал в Лангедок. Добравшись до монастыря, откуда было отправлено письмо, Валанкур с сожалением заметил, что ворота уже заперты на ночь, и отправился в свою маленькую гостиницу, чтобы написать той, которую уже и не надеялся увидеть до утра. По дороге он встретил доброго парижского знакомого Анри де Вильфора, который и помог ему разыскать любимую.

Вместе с Валанкуром и Анри Эмили вернулась на поляну. Анри представил товарища отцу, и Эмили заметила, что граф встретил приятеля сына без своего обычного радушия, хотя и пригласил принять участие в празднике. Засвидетельствовав почтение графу, Валанкур присел возле Эмили и с воодушевлением завел разговор. Развешанные на ветках фонари позволили ей рассмотреть дорогие черты, которые она так часто вспоминала. К сожалению, лицо Валанкура заметно изменилось. На нем по-прежнему читался ум и душевная горячность, однако пропала былая бесхитростность и открытая благожелательность. Эмили казалось, что временами тревога и грусть охватывают Валанкура; иногда он на миг задумывался, а потом вздрагивал, словно пытаясь отбросить неприятные мысли, а порой, глядя на Эмили, поддавался внезапному приступу ужаса. В ней он нашел те же доброту и очаровательную простоту, которые привлекли его во время их знакомства. Цветение юношеской красоты слегка поблекло, но милые черты сохранились и стали еще интереснее благодаря легкому налету меланхолии.

По просьбе друга Эмили рассказала о случившихся после отъезда из Франции событиях. Слушая историю злодеяний Монтони, Валанкур испытывал жалость и негодование. Не раз он вскакивал с места и уходил в сторону, охваченный не только возмущением, но и осознанием собственной вины. Он не стал слушать рассказ об убрате поместий, доставшихся Эмили от мадам Монтони, и о том, как трудно будет их вернуть, – Валанкура волновали лишь страдания возлюбленной. Испытывая острую тоску, он внезапно отошел в сторону, а когда вернулся, Эмили заметила, что он плакал, и с нежностью попросила его успокоиться.

– Мои страдания в прошлом. Я спаслась от тирании Монтони и встретилась с вами. Так позвольте же видеть вас счастливым.

Валанкур разволновался еще больше и произнес:

– Я недостоин вас.

Эти слова поразили не столько своим значением, сколько тоном, которым они были произнесены. Эмили взглянула на него печально и вопросительно.

– Не смотрите на меня так, – взмолился Валанкур и, сжав ее руку, отвернулся. – Я не вынесу такого взгляда.

– Я хотела бы знать, что означают ваши слова, – мягко, но взволнованно проговорила Эмили, – однако боюсь, что сейчас этот вопрос слишком вас огорчит. Давайте побеседуем на другие темы. Возможно, завтра вы успокоитесь. Посмотрите на залитый лунным светом лес, на башни вдалеке. Когда-то вы ценили красоту и даже говорили, что способность находить утешение в созерцании восхитительных пейзажей – особое свойство тех, кто невинен душой.

Глубоко тронутый этими словами, Валанкур ответил:

– Да, когда-то я действительно ценил невинные и простые радости, но тогда я был чист сердцем. – Он на миг умолк, а потом спросил: – Помните наше путешествие через Пиренеи?

– Разве можно такое забыть? – удивилась Эмили.

– А я бы с радостью забыл, если бы смог. Это время было самым счастливым в моей жизни! Тогда я искренне любил все величественное и прекрасное.

Эмили не сразу сумела остановить слезы и совладать со своими чувствами.

– Если вы хотите забыть то путешествие, то и я должна выбросить его из памяти. – И, помолчав, добавила: – Ваше признание причиняет мне боль, но сейчас не время для дальнейших расспросов. И все же разве можно хотя бы на миг представить, что вы менее достойны моего уважения, чем прежде? Я по-прежнему верю в вашу искренность и знаю, что если попрошу у вас объяснения, то сразу его получу.

– Да, – подтвердил Валанкур. – Да, Эмили. Я не утратил искренности. Если бы это произошло, я сумел бы скрыть свои чувства, узнав о ваших страданиях, в то время как я… но не произнесу больше ни слова. Я не хотел говорить даже этого: ощущение вины пришло неожиданно. Скажите, Эмили, что не забудете того путешествия, не захотите его забыть, и я успокоюсь. А сам я ни за что на свете не расстанусь с этими воспоминаниями.

– Как противоречиво вы говорите! – воскликнула Эмили. – Но нас могут услышать. Забуду я наше путешествие или сохраню его в памяти, зависит от вас: я поступлю точно так же, как поступите вы. Однако пора присоединиться к графу.

– Сначала скажите, что прощаете причиненное вам сегодня огорчение и по-прежнему меня любите.

– Искренне прощаю. Но люблю ли я вас по-прежнему, вам должно быть лучше известно; ваше сердце подскажет, заслуживаете ли вы этого чувства. Пока хочется верить, что так и есть, – ответила Эмили и, заметив печаль Валанкура, добавила: – Нечего и говорить, сколько боли мне причинит иное мнение. Кстати, молодая особа, которая сюда идет, это дочь графа де Вильфора.

Валанкур, Эмили и мадемуазель Бланш присоединились к общей трапезе. За столом, накрытым под натянутым между деревьями ярким полотняным тентом, помимо графа, Анри и месье Дюпона также собрались самые почтенные арендаторы. Для всех, кроме Валанкура и Эмили, банкет носил праздничный характер.

Вскоре граф засобирался домой, однако не пригласил шевалье стать его гостем, так что тому пришлось проститься с мадемуазель Сен-Обер и вернуться в тихую деревенскую гостиницу.

Прибыв в замок, Эмили поспешно удалилась в свою комнату и предалась тревожным размышлениям о поведении милого друга и об отношении к нему графа. Эти мысли до такой степени овладели ею, что только на рассвете она вспомнила о Доротее. Поняв, что добрая женщина уже не придет, Эмили забылась беспокойным сном.

На следующий день граф случайно встретился с ней на одной из аллей. Разговор зашел о вчерашнем празднике, и он упомянул Валанкура.

– Талантливый молодой человек. Кажется, вы и прежде были с ним знакомы?

Эмили подтвердила.

– Мне он был представлен в Париже, и при первом знакомстве произвел положительное впечатление, – продолжил граф и внезапно умолк.

Эмили с душевным трепетом замерла от желания услышать больше, но боялась проявлять излишний интерес.

– Можно ли спросить, – наконец произнес граф, – как давно вы знакомы с месье Валанкуром?

– Позвольте сначала узнать, почему вы спрашиваете об этом, и тогда я немедленно отвечу, – парировала Эмили.

– Разумеется, – с готовностью согласился граф. – Не стоило труда заметить, что месье Валанкур глубоко вами восхищен, и в этом нет ничего удивительного: каждый, кто вас видит, испытывает те же чувства. Поверьте: я выше банальных комплиментов и говорю искренне, – а боюсь я только одного: что вы благосклонно принимаете его внимание!

– Почему же вы этого боитесь? – уточнила Эмили, стараясь скрыть волнение.

– Потому что считаю шевалье недостойным ваших чувств, – серьезно ответил граф.

Глубоко обеспокоенная, Эмили попросила объяснений.

– Я объяснюсь, если вы поверите, что только острая заинтересованность в вашем благополучии дает мне основания так говорить.

– Я верю, что так и есть, – подтвердила Эмили.

– Давайте присядем вот под этими деревьями, – предложил граф, заметив внезапную бледность спутницы. – Вы устали.

Они присели на скамейку, и граф продолжил:

– Многие молодые дамы на вашем месте сочли бы мое поведение не столько дружественным, сколько нескромным и даже навязчивым. Однако, узнав ваш характер и благоразумие, я не испытываю подобных опасений: несмотря на наше краткое знакомство, я почувствовал к вам уважение и считаю, что вы заслуживаете счастья. И, надеюсь, его получите.

Эмили тихо вздохнула и в знак благодарности склонила голову. Граф немного помолчал, а потом продолжил:

– Я нахожусь в затруднительной ситуации, однако желание оказать вам важную услугу перевешивает личные соображения. Если эта тема не слишком для вас болезненная, не поведаете ли вы мне, как познакомились с месье Валанкуром?

Эмили коротко рассказала об их случайной встрече, а затем так искренне попросила графа открыть важные сведения, что тот понял ее чувства и задумался, как бы поделикатней рассказать встревоженной слушательнице все, что ему известно, и причинить поменьше страданий.

– Шевалье и мой сын, – заговорил он наконец, – познакомились в доме у одного товарища-офицера. Там же и я встретился с ним и пригласил к себе. Тогда я еще не подозревал, что он свел знакомство с низкими людьми, жившими грабежом и убивавшими время в кутежах. Я знал нескольких парижских родственников шевалье и считал их репутацию достаточной рекомендацией для близкого знакомства. Но вам плохо? Пожалуй, мне стоит прекратить этот разговор.

– Нет, граф, – возразила Эмили. – Прошу, продолжайте. Я всего лишь расстроена.

– «Всего лишь»! – воскликнул граф. – Однако продолжу. Вскоре я услышал, что новые друзья втянули шевалье в разгульную жизнь, из которой он не мог и не хотел вырваться. Пристрастился к игре, тратил крупные суммы за карточным столом и, в конце концов, разорился. Я обратился к его настоящим друзьям, но те заверили, что уже устали его уговаривать и убеждать. Позднее я узнал, что дурная компания посвятила Валанкура во все тайны своего ремесла – тем более что он имел весьма значительный талант в игре – и даже выделила ему долю от своих доходов.

– Не может быть! – внезапно воскликнула Эмили. – Но простите, граф, я сама не знаю, что говорю. Отнесите это на счет моего расстроенного ума. Я должна, обязана верить, что вас ввели в заблуждение: наверняка враги шевалье представили его в искаженном свете.

– Я был бы счастлив согласиться с вами, – ответил граф, – но не могу. Только уверенность в том, что дело обстоит именно так, как я и сказал, а также забота о вашем благополучии заставляют меня повторять столь неприятные вещи.

Эмили молчала, вспоминая вчерашние покаянные речи Валанкура. Кажется, граф действительно говорил правду. И все же она не осмеливалась поверить: сердце ее страдало от одного лишь подозрения вины любимого. После долгого молчания граф признался:

– Я понимаю ваше недоверие и, наверное, должен представить доказательства, но не могу этого сделать, не подвергая опасности дорогого человека.

– О какой опасности вы говорите? – спросила Эмили. – Если я могу ее предотвратить, то вы можете положиться на мою честь.

– Да, на вашу честь я полагаюсь в полной мере, – ответил граф, – но могу ли рассчитывать на вашу выдержку? Сможете ли вы устоять против мольбы избранника, когда он попросит назвать имя того, кто лишил его счастья?

– Подобное искушение мне не грозит, сир, – со скромной гордостью возразила Эмили, – ибо не смогу испытывать чувства к тому, кого перестала ценить и уважать. Но я даю вам честное слово.

Однако слезы опровергли первое ее утверждение; она почувствовала, что только время и сила воли способны стереть из сердца привязанность, которая была основана на истинном доверии и поддерживалась давней привычкой и испытаниями.

– Я верю вам, – ответил граф, – поскольку убежденность в виновности шевалье необходима для вашего душевного спокойствия. Мой сын часто оказывался свидетелем дурного поведения Валанкура и несколько раз сам едва не становился соучастником, опустившись до совершения сомнительных поступков, но мне удалось спасти его. Представьте, мадемуазель Сен-Обер, может ли отец, едва не потерявший сына, не предупредить об опасности ту, которая готова отдать свое счастье в неверные руки. Я собственными глазами видел, как шевалье играет с подозрительными людьми. Если вы по-прежнему сомневаетесь, поговорите с моим сыном.

– Я не должна сомневаться в том, что вы видели, – печально ответила Эмили. – Но, возможно, шевалье совершил ошибку, которую больше никогда не повторит. Если бы вы знали его прежние принципы, то поняли бы мои сомнения.

– Увы! – вздохнул граф. – Трудно поверить в то, что делает нас несчастными. Но я не стану утешать вас лестью и ложными надеждами. Всем известно, насколько притягателен порок азарта и как трудно отказаться от этой вредной привычки. Не исключено, что некоторое время шевалье и будет воздерживаться, однако вскоре возьмется за старое. И я боюсь, что дело тут не только в привычке, но и в изменившейся морали. К тому же зачем скрывать, что игра не единственный его порок? Валанкур не чужд и других радостей порока и разврата.

Граф умолк в сомнении, а Эмили со страхом ожидала продолжения. Последовала долгая пауза, и наконец граф дал волю чувствам:

– Только ложная деликатность заставила бы меня смолчать, а потому скажу, что за свое поведение шевалье дважды попадал в парижские тюрьмы. Из надежного источника я узнал, что его вызволила одна известная графиня, с которой он продолжал жить и после моего отъезда из столицы.

Граф опять умолк и, взглянув на Эмили, увидел, что та падает со скамейки. Он успел ее поймать, но она потеряла сознание, и тогда он громко закричал, прося о помощи. К сожалению, они находились слишком далеко от дома и его никто не слышал. Граф боялся оставить спутницу и не знал, как поступить. Внезапно взгляд его упал на фонтан неподалеку. Граф прислонил бесчувственную Эмили к дереву, под которым она сидела, и поспешил за водой. Однако здесь его постигло новое разочарование: оказалось, что воды не во что набрать. С возрастающей тревогой наблюдая за чертами бледного неподвижного лица, спустя некоторое время он заметил, что мадемуазель очнулась.

Когда Эмили пришла в себя, то обнаружила рядом не графа де Вильфора, а Валанкура, который смотрел на нее с глубокой тревогой и что-то говорил дрожащим от волнения голосом. При звуке этого знакомого, дорогого голоса Эмили открыла глаза, но тут же снова закрыла и погрузилась в бесчувствие.

Стоявший рядом с суровым видом граф де Вильфор знаком приказал Валанкуру уйти, но тот лишь тяжело вздохнул, обратился к Эмили по имени и поднес воду к ее безжизненным губам. Граф повторил приказ, но шевалье ответил презрительным взглядом и отказался даже на миг оставить Эмили на попечение другого человека. Однако в следующий момент он, очевидно, догадался, о чем граф говорил с Эмили, и не смог скрыть негодования. Но вскоре на смену негодованию пришло столь глубокое раскаяние, что даже граф посмотрел на него с жалостью. Эмили же, придя в себя, расплакалась, правда, тут же проявила самообладание и, поблагодарив за заботу графа и Анри, с которым Валанкур пришел в сад, направилась к дому, словно не замечая третьего из присутствующих месье. Потрясенный Валанкур тихо воскликнул:

– Боже мой! Чем я заслужил внезапное презрение? Что за слова вызвали столь резкую перемену?

Эмили не ответила, а лишь ускорила шаг.

– Что вас так потрясло? – не унимался Валанкур. – Молю, уделите мне хотя бы минуту. Я так несчастен!

Хоть эти слова были сказаны почти шепотом, граф их услышал и немедленно ответил, что сейчас мадемуазель Сен-Обер не расположена к беседе, но если утром почувствует себя лучше, то встретится с месье Валанкуром. Лицо шевалье вспыхнуло. Он высокомерно взглянул на графа, а потом посмотрел на Эмили с удивлением, печалью и мольбой, которые она поняла и приняла. Ответ ее прозвучал слабо, но определенно:

– Завтра мне будет лучше, так что, если желаете принять позволение графа, я с вами встречусь.

– Встретитесь! – воскликнул Валанкур, бросив на графа гордый презрительный взгляд, а затем, словно опомнившись, добавил: – Я непременно явлюсь, мадемуазель. Я приму позволение графа.

Когда они подошли к двери замка, Валанкур на мгновение помедлил, ибо негодование отступило, с нестерпимо нежным, печальным взглядом пожелал Эмили доброго дня и, слегка поклонившись графу, удалился.

Эмили поднялась в свою комнату в столь глубоком сердечном расстройстве, какого еще никогда не испытывала, и попыталась вспомнить слова графа, чтобы оценить вероятность обстоятельств, в которые он верил, и решить, как себя вести при встрече с Валанкуром. Однако рассудок отказывался подчиняться; она понимала лишь одно: что очень-очень несчастна. На какое-то время возникло убеждение, что Валанкур уже совсем не тот человек, которого она так преданно любила, вера в которого поддерживала ее в испытаниях и вселяла надежду на лучшие дни. Теперь это падшее, никчемное создание, достойное если не забвения, то презрения. Затем, не в силах вынести эту ужасную мысль, Эмили отвергла ее, отказываясь верить, что возлюбленный способен на такое поведение. Очевидно, его ввел в заблуждение какой-то коварный враг. На короткое время она даже усомнилась в честности самого графа и заподозрила его в эгоистичном желании настроить ее против Валанкура. Но это сомнение скоро развеялось: отзывы о графе Дюпона и других лиц, а также собственные наблюдения, свидетельствовали об обратном. Надежда на то, что Валанкура оговорили, также не выдержала испытания: граф утверждал, что основывается на собственных наблюдениях и горьком опыте сына. Оставалось одно – навсегда расстаться с Валанкуром! Разве можно ожидать счастья и спокойствия от союза с человеком, склонным к разврату и пороку? Хоть воспоминания о прошлом и крепкая любовь вряд ли позволят ей презирать и ненавидеть его!

– Ах, Валанкур! Неужели после долгой разлуки мы встретились лишь для того, чтобы стать несчастными и расстаться на веки? – воскликнула Эмили и вспомнила его вчерашнее искреннее и сердечное поведение.

Если бы она отважилась довериться собственному сердцу, оно подарило бы ей надежду. И все же она не отваживалась навсегда отвергнуть любимого, не получив надежных доказательств его пороков, хотя и не знала, как это сделать. Однако надо было что-то решать, и Эмили пришла к мысли, что будет руководствоваться тем, как сам Валанкур встретит ее намеки в отношении его непристойного поведения.

В подобных размышлениях пролетело время до обеда, и, вытерев слезы, Эмили спустилась в столовую. Граф окружил ее всевозможным вниманием. Графиня и мадемуазель Беарн сначала удивленно взглянули на ее расстроенное лицо, а затем завели обычный разговор о пустяках. Мадемуазель Бланш смотрела на подругу озадаченно, а та отвечала печальной улыбкой.

После обеда Эмили постаралась как можно скорее покинуть столовую. Бланш последовала за ней, засыпая вопросами, однако Эмили попросила избавить ее от объяснений. Разговоры на другие темы оказались слишком болезненными, так что вскоре Эмили просто замолчала, и Бланш покинула подругу с глубоким сочувствием к неизвестной печали, которую она не могла облегчить.

Тем временем Эмили решила через день-другой вернуться в монастырь: в нынешнем настроении всякое общество, а особенно постоянное присутствие графини и мадемуазель Беарн, представлялось ей невыносимым. В тишине монастыря, окруженная добротой аббатисы, она надеялась восстановить ясность ума и подготовиться к неизбежному тяжкому событию.

Смерть Валанкура и даже женитьба на другой причинили бы меньше страданий, чем внезапное осознание его морального падения, которое доставило несчастье ему самому и лишило Эмили драгоценного образа. Тяжелые размышления прервала записка от Валанкура, в которой он, пребывая, очевидно, в смятении, просил встречи этим вечером, а не следующим утром. Эта просьба вызвала такое глубокое волнение, что Эмили не смогла ответить: с одной стороны, ей хотелось его увидеть и положить конец нынешней неопределенности, с другой – разговор ее пугал. Не отважившись самостоятельно принять решение, Эмили обратилась к графу и попросила совета. Прочитав почтительные строчки, граф де Вильфор заключил, что, если мадемуазель Сен-Обер в состоянии выдержать разговор, то может назначить встречу на вечер.

– Чувства шевалье к вам несомненны, – добавил граф. – Он выглядит настолько расстроенным, а вы, дорогая, до такой степени растеряны, что чем скорее вопрос разрешится, тем лучше.

В результате Эмили написала Валанкуру, что готова принять его сегодня вечером, а остаток времени провела в попытках собраться с силами для нелегкой встречи – так непохожей на ту, о которой она мечтала!

Глава 39

Неужто наш союз,

Минуты и часы былого счастья,

Боязнь разлуки – все забыто?

Неужто ты отвергнешь прежнюю любовь?

Шекспир У. Сон в летнюю ночь

Вечером, когда Эмили сообщили, что граф де Вильфор желает ее видеть, она решила, что Валанкур уже ждет ее внизу. Собравшись с духом, она вышла из комнаты, однако возле двери библиотеки, где, очевидно, должна была состояться встреча, чувства нахлынули на нее с новой силой, и пришлось на долгое время вернуться в холл, чтобы совладать с нервами.

Войдя в библиотеку, Эмили увидела там графа и Валанкура. При ее появлении оба встали, но она не осмелилась взглянуть на шевалье. Граф подвел ее к креслу и немедленно удалился.

Эмили сидела, потупив взор, не в силах произнести ни слова и едва дыша. Валанкур опустился в соседнее кресло, но тоже молчал. Услышав его тяжкие вздохи, Эмили подняла глаза и увидела, как жестоко он страдает.

Наконец Валанкур заговорил:

– Я попросил вас о встрече сегодня, чтобы сократить часы мучительной неизвестности, которая вызвана переменой в вашем поведении и только в некоторой степени объясняется намеками графа. Эмили, я понимаю, что у меня есть враги и завистники, стремящиеся разрушить мое счастье. Я понимаю и то, что время и расстояние ослабили былое чувство, и теперь не трудно убедить вас забыть меня.

Последние слова прозвучали с дрожью в голосе, но Эмили продолжала упорно хранить молчание.

– О, что это за встреча! – воскликнул Валанкур и, вскочив, принялся мерить комнату торопливыми шагами. – Что за встреча после долгой-долгой разлуки! – Он снова сел и после короткой паузы добавил твердо, хотя и с заметным отчаянием: – Это слишком жестоко! Эмили, неужели вы не хотите со мной разговаривать?

Словно стараясь скрыть свои чувства, он прикрыл лицо ладонью, а другой рукой взял Эмили за руку, и она ее не отдернула. Слезы полились ручьями. Увидев, что любимая плачет, Валанкур вновь испытал надежду и воскликнул:

– О, вы все-таки жалеете меня! Все-таки любите! Вы по-прежнему остаетесь моей Эмили. Позвольте поверить, что ваши слезы означают именно это!

Эмили попыталась вернуть твердость духа, поспешно вытерла глаза и заговорила:

– Да, я жалею и оплакиваю вас. Но должна ли я думать о вас с любовью? Наверное, вы помните, как вчера вечером я сказала, что по-прежнему уверена в вашей искренности и надеюсь получить от вас необходимые объяснения. Сейчас эти объяснения уже ни к чему, я все отлично знаю, но хотя бы докажите, что ваша искренность заслуживает моего доверия. Ответьте, считаете ли вы себя тем же достойным доверия и уважения Валанкуром, которого я когда-то любила?

– Когда-то любила! – с болью повторил шевалье. – Я тот же самый! – Он умолк, стараясь справиться с наплывом чувств, а потом добавил голосом одновременно торжественным и печальным: – Нет, я не тот же! Я погиб и больше не достоин вас!

Валанкур снова закрыл лицо руками. Эмили слишком глубоко переживала его искренний ответ, чтобы сразу заговорить, и пока старалась заглушить зов сердца и проявить необходимую твердость, поняла, что в присутствии любимого не сможет достаточно долго проявлять решимость, а потому поспешила завершить мучительный разговор. И все же при мысли о том, что эта встреча – последняя, мужество мгновенно покинуло ее, а остались только нежность и печаль.

Валанкур, окончательно поддавшись раскаянию и горю, сидел словно парализованный и, казалось, не замечал присутствия Эмили. Лицо его по-прежнему было закрыто руками, а из вздымающейся груди вырывались тяжкие порывистые вздохи.

– Избавьте меня от необходимости… – с усилием заговорила Эмили. – Избавьте меня от необходимости упоминать о тех обстоятельствах вашего поведения, которые вынуждают меня разорвать наши отношения. Мы должны расстаться. Я вижу вас в последний раз.

– Нет, это невозможно! – воскликнул Валанкур, словно очнувшись от забытья. – Вы не можете всерьез думать о том, что говорите. Вы не можете оттолкнуть меня навсегда!

– Мы должны расстаться навсегда, – настойчиво повторила Эмили. – И вы добились этого своим поведением.

– Это решение принял граф де Вильфор, а не вы, – высокомерно произнес Валанкур. – И я непременно выясню, на каком основании он вмешивается в наши отношения.

Он встал и снова в возбуждении заходил по комнате.

– Вы заблуждаетесь, – возразила не менее взволнованная Эмили. – Это решение приняла я. И если вы задумаетесь о своем поведении, то сразу поймете, что этого требует мой душевный покой в будущем.

– Ваш будущий душевный покой требует разлуки навсегда! – повторил Валанкур. – Вот уж не ожидал услышать от вас таких слов!

– А я не ожидала, что мне придется их произнести! – ответила Эмили. Голос ее смягчился, а на глазах снова выступили слезы. – Я не ожидала, что вы, Валанкур, утратите мое доверие!

Потрясенный осознанием потери, он принялся горько раскаиваться в своем предосудительном поведении и, в конце концов, разрыдался, утратив способность связно говорить.

Его бурное раскаяние и искреннее горе, конечно, не смогли оставить Эмили безучастной. Если бы она не вспомнила изложенные графом де Вильфором отвратительные подробности и его же предупреждение об опасности сочувствия под влиянием страсти, то скорее всего прислушалась бы к голосу сердца и забыла о недостойном поведении любимого.

Валанкур вернулся в кресло и тихо заговорил:

– Я низко пал, это правда: я погиб для себя самого, – но разве смогли бы вы, Эмили, так скоро и внезапно отступиться от меня, если бы не разлюбили прежде или не подчинились эгоистичному руководству со стороны другого человека? Разве в ином случае вы не надеялись бы на мое возрождение? Неужели оттолкнули бы меня, повергнув в отчаяние и одиночество?

Эмили разрыдалась.

– Нет, Эмили, нет. Если вы все еще любите меня, то не поступите так, а обретете счастье в моем спасении.

– Надежда на это слишком призрачна, чтобы я доверила ей благополучие всей моей жизни, – ответила Эмили. – Позвольте узнать: вы бы заговорили об этом, если бы действительно меня любили?

– Действительно ли любил! – повторил Валанкур. – Неужели вы сомневаетесь в моих чувствах? Впрочем, неудивительно, что вы усомнились, поскольку я в большей степени готов втянуть вас в погибель вместе с собой, чем страдать от разлуки. Да, Эмили, я погиб! Погиб безвозвратно, погрязнув в долгах, которые никогда не смогу заплатить!

Горькие слова Валанкур произнес с выражением мрачного отчаяния. Восхищаясь его искренностью, Эмили с болью заметила переменчивость и внезапность его чувств, как и глубину несчастья, куда переживания могли его повергнуть. Прошло еще несколько минут, прежде чем она нашла в себе силы завершить свидание.

– Не стану более затягивать нашу встречу бесполезными разговорами. Прощайте, Валанкур.

– Вы не уйдете! – горько воскликнул он. – Вы не покинете меня прежде, чем я смирюсь с безысходностью и отчаянием!

Эмили испугалась его сурового взгляда и произнесла мягче:

– Вы же сами признали, что нам необходимо расстаться. Если вы хотите, чтобы я поверила в вашу любовь, то повторите признание.

– Никогда и ни за что! Я был вне себя, когда произнес эти слова. Ах, Эмили! Мое положение невыносимо! Хоть вы и знаете о моих прегрешениях, ваше внезапное озлобление вызвано влиянием со стороны. Между нами встал граф, однако это препятствие продержится недолго.

– Вы действительно не в себе, – возразила Эмили. – Граф де Вильфор вовсе вам не враг. Напротив, он мой друг, а потому в некоторой степени и вы можете считать его своим другом.

– Ваш друг! – поспешно перебил ее Валанкур. – Как долго он остается вашим другом, если может так легко заставить вас забыть возлюбленного? Это он рекомендовал месье Дюпона, который сопровождал вас в пути из Италии и который, судя по всему, украл ваше сердце? Но я не имею права задавать вам вопросы: вы сама себе хозяйка. Возможно, Дюпону суждено недолго торжествовать победу!

Еще больше испугавшись безумного взгляда Валанкура, Эмили едва слышно взмолилась:

– Ради бога, ведите себя разумно! Месье Дюпон вовсе вам не соперник, а граф не его адвокат. У вас нет соперника, как нет и другого врага, кроме себя самого. Сердце мое измучено болью, которая лишь обостряется по мере того, как ваше безумное поведение ясно доказывает, что передо мной совсем не тот человек, которого я любила.

Валанкур не ответил, а молча закрыл лицо ладонями. Эмили стояла рядом и дрожала от горя и страха оставить любимого в смятенном состоянии.

– О, бездна несчастья! – внезапно воскликнул Валанкур. – В своих страданиях я должен винить только себя. Я не могу думать о вас, не вспоминая о поступках, из-за которых вас и потерял! Зачем только я отправился в Париж? Зачем поддался искушениям, ввергнувшим меня в пучину порока? Как бы я желал вернуться в безмятежные дни невинности и покоя, в первые дни нашей любви!

Это воспоминание смягчило его сердце; отчаяние растворилось в слезах. После долгого молчания Валанкур взял Эмили за руку и произнес совсем иным, мягким голосом:

– Неужели вы сможете выдержать разлуку? Неужели отвергнете сердце, которое хотя и грешило, много грешило, но не утратило любви и способно возродиться?

Слезы не позволили Эмили произнести ни слова, а Валанкур продолжал:

– Сможете ли вы забыть былые дни счастья и доверия, когда я не представлял, что способен скрыть от вас хотя бы одну мысль? Когда у меня не было ни единого занятия, в котором не участвовали бы и вы?

– Ах, не побуждайте меня вспоминать те дни, – возразила Эмили, – если не можете научить равнодушию. Я не собираюсь вас упрекать: иначе не плакала бы, – но зачем вы бередите рану, вспоминая о своих былых добродетелях?

– Былые добродетели смогли бы вернуться, если бы питающая их любовь оставалась прежней. Но боюсь, что вы уже не можете любить, иначе прежнее счастливое время не оставило бы вас равнодушной. Но зачем я мучаю себя воспоминаниями? Зачем остаюсь здесь? Разве не безумие вовлекать вас в свои несчастья, даже если бы сердце ваше по-прежнему принадлежало мне? Я не стану больше вас огорчать. И все же, прежде чем уйти, – добавил Валанкур с особым значением, – позвольте повторить: какой бы ни оказалась моя дальнейшая судьба, что бы ни пришлось мне вынести в грядущем, я буду всегда любить вас. А теперь, Эмили, прощайте. Прощайте навсегда!

Голос его дрогнул, и Валанкур снова упал в кресло. Эмили не находила сил выйти из комнаты. Порочное поведение и безрассудство шевалье стерлись из памяти, в душе остались только сожаление и печаль.

– Моя выдержка иссякла, – признался Валанкур. – Я не имею сил вас оставить, не могу проститься навсегда. Пообещайте хотя бы еще раз встретиться.

Сердце Эмили отозвалось на его просьбу, и она заставила себя поверить, что не должна ему отказывать. И все же смущала мысль, что она гостит в доме графа де Вильфора, которого вовсе не обрадует возвращение Валанкура. Однако вскоре перевесили другие соображения, и она согласилась при условии, что шевалье не будет считать графа своим врагом, а месье Дюпона – соперником. Заручившись согласием любимой, Валанкур удалился, причем ее обещание настолько его вдохновило, что ощущение несчастья почти стерлось.

Эмили немедленно поднялась к себе, чтобы собраться с мыслями и уничтожить следы слез, которые непременно вызвали бы язвительные замечания графини и ее компаньонки, а также любопытство других членов семьи. Однако успокоиться так и не удалось: не позволили воспоминания о разговоре с Валанкуром и предстоящая утром новая встреча, которая теперь казалась страшнее предыдущей. Искреннее признание шевалье, равно как сила и нежность его чувства, произвели на нее глубокое впечатление. Несмотря на все препятствия, любовь продолжала жить в ее сердце и все громче заявляла о себе. Уже казалось невозможным, что Валанкур виноват в тех прегрешениях, которые ему приписывали. В этом убеждали его искренность и чувствительность. Что бы ни говорили о совершенных им в Париже проступках, трудно было поверить в полную правдивость этих обвинений и в неспособность Валанкура вернуться к праведной жизни. Его глубокое раскаяние вселяло надежду. Хоть Эмили и не знала, что обещания молодых людей часто бывают непрочны, а признания порой обманывают не только тех, кто их слышит, но и тех, кто произносит, она могла бы поддаться на уговоры собственного сердца и мольбы Валанкура. Спасала только высшая мудрость графа. Он доходчиво изложил ей опасность как обещаний исправиться, данных под влиянием страсти, так и слабой надежды на возрождение счастья, основанного на восстановлении расстроенных обстоятельств и отказа от дурных привычек. Граф глубоко сожалел о том, что Эмили согласилась на вторую встречу, поскольку понимал, насколько ей будет трудно устоять против искушения и остаться верной принятому решению.

Личные интересы настолько властно захватили сознание Эмили, что она совсем забыла о старой экономке и обещанной ей истории, еще недавно вызывавшей такое острое любопытство. Судя по всему, Доротея не очень спешила сдержать свое слово: один час сменял другой, а она все не появлялась. Эмили провела бессонную ночь: чем дольше вспоминала разговор с Валанкуром, тем заметнее таяла ее решимость, – пришлось перебрать в памяти все аргументы графа, все советы покойного отца относительно самообладания, чтобы разумно и достойно преодолеть главное испытание жизни. Порой сила духа покидала ее, и тогда Эмили не находила сил отвергнуть Валанкура. Возрождение его казалось неизбежным; доводы графа де Вильфора теряли силу; она верила в то, во что хотела верить, и была готова преодолеть любое зло, кроме немедленного разрыва.

Ночь прошла в бесплодной борьбе любви и рассудка, и утром Эмили встала совершенно разбитая и не отдохнувшая.

Глава 40

Приди, поплачь со мной —

Былая надежда, былое исцеление,

Былая помощь.

Шекспир У. Ромео и Джульетта

Тем временем Валанкур испытывал муки совести и отчаяние. Встреча с Эмили возродила в нем прежний пыл любви, временно погасший из-за разлуки и суеты столичной жизни. Получив письмо и отправившись в Лангедок, он прекрасно понимал, что безрассудство довело его до морального падения и материальных потерь, и не собирался скрывать от Эмили это печальное обстоятельство. Валанкур сожалел лишь о том, что его беспутное поведение приведет к отсрочке свадьбы, и вовсе не предполагал, что Эмили решит расстаться с ним навсегда. Как только перспектива разлуки проникла в уязвленное раскаянием сознание, Валанкур впал в состояние, близкое к безумию, и все же надеялся, что сможет вымолить прощение. Утром он послал человека узнать, в котором часу Эмили готова его принять, и тот явился в замок в ту минуту, когда она общалась с графом де Вильфором. Граф не упустил возможности снова побеседовать с ней о Валанкуре: он видел, насколько потрясена Эмили, и больше обычного опасался, что твердость духа ее оставит. Как только Эмили отпустила посыльного, граф вернулся к главной теме, подчеркнув, насколько опасно уступать уговорам и к каким несчастьям приведет страх перед нынешними сложностями. Он неоднократно повторил свои веские доводы, что само по себе могло защитить от чувств к Валанкуру, и Эмили решила следовать советам умудренного опытом наставника.

Настал час встречи. Эмили явилась внешне спокойная и сдержанная, тогда как Валанкур до такой степени волновался, что несколько минут не мог говорить, наконец признался:

– Эмили, я люблю вас, люблю больше жизни, хотя и повержен собственным безрассудным поведением. Я не стану пытаться сохранить отношения, в которых вы окажетесь несчастной, вместо того чтобы подвергнуть себя заслуженному наказанию – расставанию с вами. Да, я пропащий человек, но больше никогда не совершу злодейства. Я не осмелюсь поколебать вашей решимости, идя на поводу своей эгоистической страсти. Я оставляю вас, Эмили, и попытаюсь найти утешение в сознании, что даже если я несчастен, вы можете быть счастливой. Заслуга жертвы мне не принадлежит, поскольку я никогда не нашел бы сил, чтобы добровольно от вас отказаться, если бы вы сами благоразумно того не потребовали.

Валанкур на миг умолк, а Эмили попыталась скрыть подступившие слезы. Она хотела заметить, что он говорит так же, как в былые времена, но сдержалась.

– Простите меня, Эмили, за все доставленные страдания, – продолжил Валанкур, – а когда вспомните обо мне, то знайте: единственным моим утешением будет осознание того, что больше я не вызываю у вас горьких сожалений.

Эмили безудержно расплакалась, а Валанкур не смог скрыть отчаяния. Призвав на помощь остатки самообладания, она решила немедленно закончить эту мучительную встречу. Увидев ее слезы и поняв, что она намеревается уйти, Валанкур постарался побороть собственные чувства и успокоить любимую.

– Воспоминание об этой горькой минуте послужит мне надежной защитой в будущем. О, никогда больше ничей пример и никакое искушение не склонят меня к пороку и злу, ибо перед глазами будет стоять ваша безмерная печаль.

Эмили приняла его заверение и ответила с надеждой:

– Мы расстаемся навсегда, но если мое счастье вам дорого, то не забывайте: ничто не сможет его укрепить так же, как осознание вашего возрождения.

Валанкур сжал ее дрожащую от волнения руку. Глаза затуманились слезами, а слова прощания утонули в тяжелых вздохах. Через несколько мгновений Эмили с трудом проговорила:

– Прощайте, Валанкур. Желаю счастья! – и попыталась освободить руку, однако он не отпускал, продолжая орошать ладонь слезами. – Зачем растягивать мучение? – едва слышно спросила Эмили. – Ведь нам обоим слишком тяжело.

– Да, слишком тяжело! – воскликнул Валанкур.

Выпустив ее руку, он упал в кресло, закрыл лицо ладонями и разрыдался.

Спустя некоторое время Эмили справилась со слезами и снова встала, чтобы уйти.

– Я причиняю вам страдания, но пусть моя боль послужит мне оправданием! – воскликнул Валанкур и дрожащим голосом добавил: – Прощайте, Эмили, вы навсегда останетесь в моем сердце. Вспоминайте иногда несчастного Валанкура – пусть не с уважением, но с жалостью. Ах, что для меня весь мир без вашего уважения! Однако я опять совершаю ту же ошибку: испытываю ваше терпение своим бесконечным отчаянием.

Шевалье поднес руку Эмили к губам, взглянул ей в глаза в последний раз и поспешил прочь из комнаты.

Эмили осталась сидеть в кресле. Сердечная боль едва позволяла ей дышать, пока она слушала шаги Валанкура, все тише и тише отдававшиеся на мраморном полу холла. Спустя некоторое время донесшийся из сада голос графини вернул ее к жизни. Первое, что привлекло ее внимание, было пустое кресло, в котором только что сидел Валанкур. Вырвавшиеся на свободу слезы принесли облегчение. Эмили почувствовала, что способна встать и вернуться в свою комнату.

Глава 41

Это не дело рук человека

И не земные звуки.

Шекспир У. Буря

Вернемся к Монтони, чьи гнев и разочарование вскоре поблекли на фоне более насущных проблем, чем те, которые вызвала несчастная Эмили. Его грабительские набеги превзошли все границы и достигли масштабов, немыслимых даже для продажного сената Венеции. Было решено подавить его противозаконную власть и прекратить чинимые им разбои. Пока собирался отряд для похода на замок Удольфо, один молодой офицер, движимый как давней обидой на Монтони, так и стремлением выделиться, добился встречи с руководившим операцией чиновником и доложил, что расположение замка не позволит взять его открытым наступлением, без сложных подготовительных действий, что сам Монтони недавно доказал, что способен проявить немалое искусство в обороне замка и что республике не принесет чести долгосрочная осада регулярным войском логова кучки бандитов. По словам офицера, цели можно было добиться легче и быстрее сочетанием силы и хитрости. Он предложил встретить Монтони и его войско вне стен замка и атаковать на открытом пространстве или пустить в ход небольшие отряды, воспользовавшись предательством или небрежностью, а потом неожиданно напасть на замок Удольфо.

Его советы получили положительную оценку, а сам офицер встал во главе боевого отряда и начал действовать согласно плану. Сначала он заручился поддержкой кондотьеров, желавших отомстить несправедливому хозяину и вымолить прощение у сената, затем узнал численность войска Монтони и выяснил, что после недавних побед оно значительно возросло. Скоро план увенчался успехом. Вернувшись из очередного набега, Монтони с подельниками с удивлением обнаружил в замке вражеский отряд. Вскоре подоспело подкрепление, и состоялся короткий бой, в результате которого гарнизон замка сдался. Среди захваченных в плен вместе с Монтони оказался убийца Орсино, которого выдал граф Морано после безуспешной попытки выкрасть Эмили. Захват Орсино, лишившего жизни члена сената, и послужил главной целью военной операции. Несмотря на тайные доносы Монтони, граф Морано был немедленно освобожден из темницы. Вследствие ловкости и быстроты, с какой провели операцию, она осталась в тайне и даже не была занесена в письменные отчеты и официальные сообщения, поэтому, находясь в Лангедоке, Эмили ничего не знала об унизительном поражении своего мучителя.

Все помыслы ее наполняли страдания, недоступные голосу разума. Граф де Вильфор искренне старался облегчить участь гостьи: порой позволял оставаться в желанном одиночестве, иногда призывал в дружеские компании, а главное – неизменно старался защищать от расспросов и критических комментариев графини. Он часто приглашал мадемуазель Сен-Обер на прогулки вместе с дочерью, во время которых деликатно вел беседы на разные темы, незаметно отвлекая от предмета печали и пробуждая в ней другие интересы. Эмили нашла в лице графе просвещенного старшего друга и защитника своей невинной юности и вскоре прониклась к нему дочерними чувствами, а Бланш принимала в качестве доброй сестры, чьи простота и безыскусность вполне компенсировали отсутствие других, более блестящих качеств. Прошло немало времени, прежде чем Эмили достаточно успокоилась после расставания с Валанкуром и была готова выслушать когда-то живо интересовавшую ее историю Доротеи. Экономка сама ей напомнила о своем обещании, и Эмили попросила ее прийти в ту же ночь.

Поскольку мысли по-прежнему оставались в плену недавних переживаний, стук в дверь вскоре после полуночи удивил Эмили настолько, будто встреча не была назначена.

– Вот, наконец, добралась, – заговорила Доротея. – Сама не понимаю, отчего сегодня у меня так трясутся ноги и руки. Пока шла по коридору, пару раз едва не упала.

Эмили усадила добрую женщину в кресло и попросила успокоиться, прежде чем начать рассказ.

– Увы! – вздохнула Доротея. – Боюсь, что именно это обстоятельство меня и расстраивает. По пути к вам я проходила мимо комнаты покойной госпожи. Все вокруг было так тихо и мрачно, что показалось, будто я снова вижу ее на смертном одре.

Эмили села поближе, и Доротея продолжила:

– Прошло уже двадцать лет с тех пор, как маркиза приехала в замок молодой женой и хозяйкой. Ах, я прекрасно помню, как она вошла в главный холл, где ее торжественно встречали все слуги, и каким счастливым выглядел маркиз. Кто бы тогда мог подумать о трагедии, что разыграется в будущем? И все же, мадемуазель, мне показалось, что, несмотря на красоту и улыбки, в глубине души маркиза не чувствовала себя счастливой. Я сказала об этом мужу, а он ответил, что все это глупости, поэтому потом я наблюдала молча. Маркиза была примерно в вашем возрасте и, как я уже не раз замечала, очень похожа на вас. Долгое время маркиз держал замок открытым и часто устраивал такие пышные приемы и праздники, каких впредь никогда не бывало. Я тогда была молода и весела! Помню, как танцевала с дворецким Филиппом… На мне было розовое платье с желтыми лентами и чепец, но не такой, как носят сейчас, а украшенный пышными рюшами. Я выглядела такой красивой, что сам маркиз меня заметил. Ах, тогда он был еще добродушным господином! Кто бы мог представить, что…

– Но что же маркиза? – напомнила ей Эмили.

– Ах да, маркиза… Так вот, мне всегда казалось, что в глубине души она несчастна. Однажды, вскоре после свадьбы, я застала ее плачущей, но, едва увидев меня, она сразу вытерла глаза и постаралась через силу улыбнуться. Тогда я не осмелилась спросить, в чем дело, но увидев слезы в следующий раз, задала вопрос, который госпоже не понравился, поэтому больше не поднимала эту тему, но спустя некоторое время узнала, в чем дело. Оказалось, что отец заставил ее выйти замуж за маркиза из-за его богатства, но она любила другого аристократа, и тот разделял ее чувство. Думаю, маркиза тяжело переживала потерю, но никогда об этом не говорила и всегда старалась скрыть слезы от мужа; часто после глубокой печали, как только он входил в комнату, она сразу становилась спокойной и веселой. Однако внезапно маркиз изменился: выглядел мрачным, раздражительным и иногда очень плохо обращался с женой. Хоть госпожа не жаловалась, я видела, как глубоко она переживала. Старалась ублажить супруга, делала все, чтобы поднять ему настроение. Но маркиз упрямился и отвечал грубо. А она, видя, что все усилия напрасны, уходила к себе и отчаянно рыдала! Из передней я слышала, как страдает моя бедная госпожа, но редко осмеливалась к ней войти. Иногда я думала, что маркиз ревнует. И то сказать, госпожа вызывала бурное поклонение, но держалась выше подозрений. Среди множества посещавших замок кавалеров был один, который, как мне всегда казалось, особенно подходил маркизе: такой вежливый, галантный… Во всем, что он делал и говорил, присутствовало особое благородство. Я часто замечала, что после визитов этого господина маркиз особенно мрачнел, а госпожа пребывала в глубокой задумчивости. Я предполагала, что это тот самый шевалье, за которого она хотела выйти замуж. Но разве можно сказать наверняка?

– Как же звали этого шевалье? – нетерпеливо уточнила Эмили.

– Его имени я не открою даже вам, мадемуазель, потому что ничего хорошего из этого не выйдет. Однажды я слышала от одного человека, теперь уже умершего, что на самом деле моя госпожа не была законной супругой маркиза, потому как прежде тайно вышла замуж за другого, которого любила, но побоялась сказать отцу, так как тот был очень жесток. Но эта история мне кажется маловероятной, и я в нее не верю. Так вот, после визитов того шевалье маркиз настолько грубо обращался с женой, что, в конце концов, она почувствовала себя глубоко несчастной. Он перестал принимать гостей и заставил жену жить в одиночестве. Я ей прислуживала, так что видела ее страдания, однако она никогда не жаловалась. Прошел почти год такой жизни, и маркиза внезапно заболела. Я думала, что причина недомогания кроется в постоянных переживаниях, но – увы! – все оказалось намного хуже.

– Хуже? – воскликнула Эмили. – Разве такое возможно?

– Боюсь, что возможно, мадемуазель. У меня были свои догадки… но расскажу только о том, что случилось. Маркиз…

– Тише, Доротея! Что это за звуки? – перебила ее Эмили.

Экономка изменилась в лице. Прислушавшись, обе уловили в ночной тишине пение необыкновенной красоты.

– Я уже слышала этот голос! – воскликнула Эмили.

– А я слышу часто, причем в одно и то же время, – уверенно заявила Доротея. – Если духи способны создавать музыку, то это, несомненно, музыка духов!

Звуки приблизились, и Эмили узнала ту самую мелодию, которая звучала накануне смерти отца. То ли воспоминания о печальном событии, то ли суеверный страх едва не лишил ее чувств.

– Кажется, я уже говорила, мадемуазель, что впервые услышала эту мелодию вскоре после смерти госпожи, – добавила Доротея. – Я отлично помню ту ночь!

– Вот, снова кто-то поет! – воскликнула Эмили. – Давайте откроем окно и послушаем!

Так они и сделали, но вскоре звуки уплыли вдаль и снова воцарилась тишина. Музыка растворилась в лесу, среди верхушек деревьев, заметных на фоне ясного горизонта, в то время как остальной пейзаж скрывался в ночной тьме, оставив взору лишь смутные очертания некоторых объектов в саду.

Эмили перегнулась через подоконник и с благоговейным страхом взглянула сначала на темноту внизу, а потом на освещенный одними лишь звездами безоблачный купол небес. Доротея тем временем негромко продолжила историю:

– Да, я хорошо помню, когда впервые услышала эту мелодию. Ночью, вскоре после смерти маркизы, я засиделась в людской позже обычного, думая о своей бедной госпоже и о печальной сцене, свидетельницей которой недавно стала. В замке стояла тишина. Наверное, еще и поэтому подступили грустные мысли: я чувствовала себя очень одинокой и постоянно прислушивалась, пытаясь уловить малейший звук. Вы же знаете: если рядом кто-то есть, не так страшно. Но все слуги уже легли спать, а я все думала и думала, пока не стала бояться смотреть вокруг. То и дело перед мысленным взором появлялось лицо умирающей маркизы, а раз-другой показалось, что я вижу ее наяву! И вдруг прямо под окном зазвучала прекрасная музыка! Никогда не забуду, что я тогда почувствовала: не смогла даже встать со стула, – но потом узнала голос дорогой госпожи и заплакала. При жизни она часто пела, причем очень хорошо. Я не раз роняла слезы, когда по вечерам она сидела с лютней в руках, играла печальные песни и пела так… о, мелодии проникали в самое сердце! Летом маркиза сидела перед открытым окном до полной темноты, а когда я заходила, чтобы его закрыть, даже не знала, который час. Но, как уже было сказано, мадемуазель, – продолжила Доротея, – впервые услышав эту музыку, я подумала, что это играет и поет покойная госпожа. А потом мелодия стала звучать время от времени, иногда пропадала на несколько месяцев, но потом возвращалась.

– Удивительно, что музыканта до сих пор не обнаружили, – заметила Эмили.

– Если бы речь шла о земных звуках, то уже давно бы нашли, но кому хватит мужества искать привидение? Да и зачем? Вы же знаете, мадемуазель, что духи могут принимать любую форму или не принимать никакой. Сейчас они здесь, а спустя миг уже совсем в другом месте!

– Но вернитесь к истории маркизы и расскажите о ее смерти, – попросила Эмили.

– Хорошо, мадемуазель. Только, может быть, отойдем от окна?

– Прохладный воздух освежает, – возразила Эмили. – Я люблю слушать, как ветерок шелестит в кронах деревьев, и смотреть на темный пейзаж. Когда музыка нас прервала, вы говорили о маркизе.

– Маркиз становился все более мрачным, а госпожа слабела день ото дня, пока однажды вечером не заболела очень тяжело. Меня позвали наверх, и, войдя, я поразилась тому, как изменилось ее лицо! Жалобно посмотрев на меня, она попросила, чтобы я снова пригласила маркиза, потому что он еще не пришел, а ей нужно было сообщить ему что-то очень важное. Наконец он явился, очень за нее переживая, но почти ничего не говоря. Госпожа сказала, что умирает, и пожелала поговорить с мужем наедине. Я вышла из комнаты, но никогда не забуду выражения его лица. Вернувшись, я отважилась напомнить маркизу о необходимости послать за доктором, так как подумала, что от горя он обо всем забыл. Но он словно не принял ее болезнь всерьез – пока не начались страшные мучения! О, никогда не забуду, как она кричала! Тогда наконец маркиз отправил экипаж за доктором, а сам принялся в отчаянии ходить по всему замку. Я же осталась со своей дорогой госпожой, чтобы облегчить ее страдания. Порой ей становилось легче, и в один из таких моментов она снова позвала мужа. Когда маркиз пришел, я хотела оставить их вдвоем, но она меня не отпустила. Никогда не забуду эту сцену! Маркиз почти впал в безумие, а супруга проявила невероятную доброту и постаралась его утешить. Даже если он и подозревал ее в чем-то, то сейчас должен был понять, что ошибался. И, конечно, раскаивался в своем к ней отношении, причем так бурно, что от переживаний она потеряла сознание. Я убедила маркиза покинуть комнату. Он отправился в библиотеку, упал на пол и остался там лежать, не желая слушать никаких уговоров. Когда госпожа пришла в себя, первым делом спросила о муже, но потом решила, что не вынесет его горя, и попросила, чтобы ей дали умереть спокойно. Да, мадемуазель, она скончалась у меня на руках, и отошла тихо, как дитя, потому что перед кончиной боли исчезли.

Доротея умолкла и заплакала, и Эмили заплакала вместе с ней, думая о кротости и ангельском терпении несчастной маркизы.

– Когда приехал доктор, – продолжила рассказ Доротея, – увы, слишком поздно! – то поразился ее виду, потому что вскоре после смерти лицо маркизы ужасно почернело. Выпроводив из комнаты всех слуг, он начал задавать мне странные вопросы, в особенности относительно ее нездоровья. Слушая мои ответы, он качал головой и, казалось, о чем-то сосредоточенно думал. Но я поняла его слишком хорошо, хотя никому ничего не сказала, кроме мужа, а он потребовал держать язык за зубами. Некоторые из слуг тоже кое-что заподозрили, и по округе поползли странные слухи. Услышав о смерти супруги, маркиз заперся у себя и не принимал никого, кроме доктора, который проводил у него по часу, если не больше. После этого доктор уже ни разу не заговаривал со мной о госпоже. Когда ее хоронили в церкви монастыря, вон там… если выйдет луна, вы увидите башни, мадемуазель… все вассалы пришли проводить госпожу в последний путь, и все плакали, потому что она много помогала бедным. Маркиз впал в глубокую печаль, а порой предавался таким жестоким приступам ярости, как будто терял рассудок. Спустя некоторое время он отправился на войну. Вскоре все слуги, кроме нас с мужем, получили расчет. Больше я его не видела. В замок он не вернулся, хотя здесь было очень хорошо, и так и не достроил прекрасные комнаты в западном крыле. До приезда графа замок стоял закрытым.

– Смерть маркизы выглядит необычной, – заметила Эмили, желая знать больше, чем осмелилась сказать экономка.

– Да, мадемуазель, – согласилась Доротея. – Действительно необычная кончина. Я поведала все, что видела своими глазами, так что можете легко догадаться, о чем я думаю. Не могу сказать больше, так как не желаю распространять неприятные графу слухи.

– Вы правы, – согласилась Эмили. – Но где скончался сам маркиз?

– Кажется, на севере Франции, – ответила Доротея. – Я очень обрадовалась, узнав, что граф де Вильфор собирается здесь жить, потому что на протяжении многих лет это место оставалось заброшенным. Здесь раздавались такие странные звуки, что мы с мужем решили переселиться в соседний коттедж. Ну вот, мадемуазель, теперь уж точно я рассказала все, что знаю. А вы помните, что обещали никому об этом не говорить.

– Обещала, – подтвердила Эмили, – и сдержу слово. Ваш рассказ заинтересовал меня больше, чем вы думаете. Вот только хотелось бы услышать имя того шевалье, которого вы считали достойным маркизы.

Доротея, однако, наотрез отказалась и вернулась к теме внешнего сходства Эмили с маркизой.

– Есть еще один портрет госпожи – он висит в одной из комнат запертой анфилады. Как я слышала, он был написан перед свадьбой, и там она похожа на вас еще больше, чем на миниатюре.

Когда Эмили выразила острое желание увидеть этот портрет, Доротея заявила, что не хочет отпирать эти комнаты. Однако Эмили напомнила, что граф намеревался их открыть, и тогда экономка призналась, что ей было бы легче войти туда вместе с Эмили, и, в конце концов, пообещала показать портрет.

Было уже очень поздно, а рассказ о страшных событиях подействовал на Эмили слишком глубоко, чтобы отправиться в анфиладу немедленно. Поэтому она попросила экономку прийти завтра вечером, когда их никто не заметит. Помимо желания увидеть портрет ею двигало любопытство посетить ту самую комнату, где маркиза умерла, тем более что Доротея утверждала, будто бы там все осталось в том же виде, как в день похорон: и мебель, и кровать. Мрачные чувства в ожидании грустного зрелища гармонировали с ее нынешним гнетущим настроением, а жизнерадостные впечатления скорее усилили бы, чем облегчили, депрессию. Возможно, Эмили слишком глубоко поддалась меланхолии и неразумно оплакивала несчастье, на которое никак не могла повлиять, хотя искренне сожалела о падении человека, когда-то любимого всей душой.

Доротея пообещала вернуться завтра с ключами от анфилады, пожелала доброй ночи и удалилась.

Эмили, однако, осталась у окна, размышляя о трагической судьбе маркизы и в суеверном ужасе ожидая возвращения музыки. Впрочем, тишина ночи долго оставалась нерушимой, если не считать шелеста ветра в лесу и звона монастырского колокола, пробившего час. Эмили отошла от окна, присела на кровать и погрузилась в привычные грустные мысли, когда внезапно тишину нарушила вовсе не музыка, а странные звуки, доносившиеся то ли из соседней комнаты, то ли снизу. Рассказ об ужасной трагедии и произошедших впоследствии таинственных событиях до такой степени потряс воображение Эмили, что на миг она поддалась суеверным страхам. Звуки, однако, не повторились. Эмили легла в постель и, только уснув, забыла жуткую историю маркизы.

Глава 42

Приходит поздний темный час,

Когда зовут могилы нас.

Из каждой слышен тихий глас —

Тот, что несет святой наказ.

Шекспир У. Сон в летнюю ночь

Следующим вечером, в тот же поздний час, Доротея пришла к Эмили с ключами от анфилады комнат, где обитала покойная маркиза. Комнаты эти тянулись вдоль северного крыла замка, образуя часть старого здания. Поскольку спальня Эмили располагалась в южной части, им предстояло пройти почти через весь замок, мимо комнат других обитателей, внимания которых Доротея старалась избегать, чтобы не возбуждать слухов и не вызывать недовольства графа, поэтому она попросила мадемуазель подождать до тех пор, пока все слуги лягут спать. Только около часа ночи замок затих, и Доротея сочла возможным отправиться в путь. Во время долгого ожидания она вновь предалась размышлениям о трагических событиях и о том, что ей предстоит увидеть те места, где эти события происходили и где она не была много лет. Эмили тоже переживала, однако в ее чувствах преобладал не страх, а трепет.

Сначала лампу несла Доротея, но от слабости и волнения ее рука так дрожала, что Эмили взяла у нее лампу и предложила для опоры свой локоть.

Спустившись по парадной лестнице, они пересекли замок, поднялись по другой лестнице, ведущей к анфиладе, затем осторожно прошли по открытому коридору, огибавшему холл, куда выходили покои графа, графини и мадемуазель Бланш, а уже оттуда спустились по мраморным ступеням – миновали холл, комнату слуг, где в камине еще теплились угли, а вокруг стола в беспорядке стояли преграждавшие путь стулья, и приблизились к задней лестнице. Здесь Доротея остановилась, посмотрела по сторонам и прошептала:

– Давайте послушаем, нет ли голосов или других звуков. Вы ничего не слышите?

– Ничего, – ответила Эмили. – Все, кроме нас, наверняка спят.

– Я никогда не была здесь в столь поздний час, а после всего, что мне довелось узнать, моя тревога не выглядит странной.

– Что же вам довелось узнать? – уточнила Эмили.

– Ах, мадемуазель, сейчас не время для разговоров. Пойдемте дальше. Надо отпереть вон ту дверь слева.

Поднявшись по лестнице, экономка вставила ключ в скважину и, стараясь его повернуть, проговорила:

– Ах, прошло столько лет, что, боюсь, ничего не получится.

Попытка Эмили увенчалась успехом, и вскоре они вошли в старинную просторную комнату.

– В последний раз я была здесь, когда хоронила свою дорогую госпожу! – горестно воскликнула Доротея.

Потрясенная этим признанием и сумрачным видом покоев, Эмили молчала. Экономка провела ее по длинной анфиладе в более просторную и богато убранную, хотя и заметно обветшавшую комнату.

– Давайте немного отдохнем, мадемуазель, – слабым голосом попросила Доротея. – Сейчас мы войдем в спальню, где умерла госпожа! Вот эта дверь. Ах, зачем я согласилась сюда прийти?

Эмили придвинула одно из тяжелых кресел и попросила, чтобы Доротея села и постаралась успокоиться.

– Как много воспоминаний навевают эти покои! – вздохнула та. – Кажется, будто все случилось только вчера!

– Тише! Что это за шум? – насторожилась Эмили.

Доротея вскочила и принялась оглядываться, но вокруг стояла тишина и она вернулась к теме своих переживаний.

– Эта гостиная при жизни госпожи была самой красивой комнатой в замке, убранной по ее вкусу. Прекрасная мебель! Но из-за пыли ничего не видно, да и свет у нас тусклый. Ах, как здесь все сияло в прежние дни! Мебель привезли из самого Парижа, она была сделана по образцу обстановки Лувра – вся, кроме зеркал. Их привезли из какой-то заморской страны вместе с дорогими гобеленами. Как за долгие годы поблекли цвета!

– Вы говорили, прошло двадцать лет, – заметила Эмили.

– Около того, мадемуазель, – подтвердила Доротея. – А время промелькнуло совсем незаметно. Этими гобеленами все восхищались: на них изображены сцены из какой-то знаменитой книги, только я забыла название.

Эмили подошла поближе и, прочитав под каждой сценой стихи на провансальском диалекте, поняла, что на гобеленах представлены сцены из самых знаменитых старинных романов.

Немного успокоившись, экономка встала, отперла дверь в соседнюю комнату, и Эмили вошла в высокие, украшенные темными шпалерами покои, такие просторные, что лампа, которую она держала, не освещала их целиком. Доротея сразу упала в глубокое кресло и с тяжелыми вздохами принялась оглядываться. Спустя некоторое время, когда глаза привыкли к полумраку, Эмили различила кровать, в которой, судя по рассказам, умерла маркиза, но, пройдя в дальний конец комнаты, обнаружила высокий балдахин из зеленого дамаста со спускавшимися наподобие шатра полузадернутыми занавесями: очевидно, в таком положении они оставались все двадцать лет назад. На кровать было накинуто свисавшее до пола черное бархатное покрывало. Эмили с трепетом подняла лампу и заглянула под балдахин, почти ожидая увидеть там человеческое лицо. Внезапно вспомнив, какой ужас испытала, обнаружив в восточной башне замка Удольфо умирающую мадам Монтони, Эмили отвернулась, едва дыша. В этот миг подошедшая сзади Доротея воскликнула:

– Пресвятая дева! Кажется, я вижу на покрывале госпожу, как видела ее в последний раз!

Испуганная Эмили снова заглянула под балдахин, однако не заметила ничего, кроме черного бархата. Доротея расплакалась, и слезы принесли ей облегчение.

– Ах! – проговорила она наконец. – Вот здесь я сидела той ужасной ночью, держала госпожу за руку, слушала ее последние слова и разделяла страдания.

– Не поддавайтесь тяжелым воспоминаниям, – попросила Эмили. – Лучше покажите портрет, о котором вы говорили, если это не слишком для вас тяжело.

– Он висит в алькове, – ответила экономка, подходя к небольшой двери в изголовье кровати.

Эмили с лампой в руке последовала за ней.

– Вот моя госпожа, мадемуазель. – Доротея указала на портрет дамы. – Собственной прекрасной персоной! Так она выглядела, когда приехала сюда, в Шато-Ле-Блан. Видите, она была цветущей и полной жизни, как вы, а очень скоро встретила свой конец!

Пока Доротея говорила, Эмили внимательно рассматривала изображение, обладавшее определенным сходством с миниатюрой, хотя выражение лица на них несколько отличалось. Однако в чертах женщины на портрете сквозила та же задумчивая меланхолия, что была характерна и для миниатюры.

– Пожалуйста, мадемуазель, встаньте возле портрета, чтобы я посмотрела на вас обеих, – попросила добрая женщина, а когда просьба была исполнена, снова воскликнула, изумляясь сходству.

При взгляде на портрет Эмили подумала, что где-то видела очень похожее лицо, хотя и не могла вспомнить, где именно.

Здесь сохранилось много вещей покойной маркизы: на кресле лежал как будто только что снятый халат, тут и там – различные предметы туалета. На полу стояли черные атласные туфли, на туалетном столике были небрежно брошены перчатки и черная вуаль. Едва Эмили коснулась ее, чтобы рассмотреть, вещь начала рассыпаться.

– Ах! – вздохнула Доротея. – Эту вуаль оставила здесь сама госпожа, и больше никто и никогда ее не трогал!

Эмили вздрогнула и положила вуаль на место.

– Я хорошо помню, как госпожа ее снимала, – продолжила Доротея. – Она только что вернулась с прогулки по саду, куда я уговорила ее отправиться. Я еще сказала, как хорошо она выглядит, а маркиза в ответ слабо улыбнулась. Но ни одна из нас и не думала, что эта ночь станет последней!

Она снова расплакалась, взяла вуаль и накинула на голову Эмили, отчего та вздрогнула и попыталась ее сбросить, но Доротея попросила так постоять хотя бы минуту.

– Я подумала, что в этой вуали вы станете еще больше похожи на мою дорогую госпожу. Пусть же ваша жизнь окажется счастливее, чем ее!

Эмили наконец сняла вуаль, положила на прежнее место и принялась осматривать комнату, где все говорило о покойной маркизе. В большой нише с витражным окном стоял стол, на котором лежало серебряное распятие с открытым молитвенником. Эмили вспомнила, что, по словам экономки, госпожа часто играла здесь на лютне, а вскоре увидела и сам инструмент: он лежал на углу стола, словно только что оставленный той рукой, которая так часто его оживляла.

– Печальное одинокое место! – вздохнула Доротея. – После смерти госпожи я не нашла сил навести порядок ни здесь, ни в спальне, а маркиз больше ни разу сюда не входил. Так что все осталось точно таким же, как в день похорон.

Пока экономка говорила, Эмили с интересом рассматривала удивительно красивую испанскую лютню, а потом неуверенно взяла ее в руки и осторожно тронула струны. Даже расстроенные, они издали глубокий, полный звук. Доротея вздрогнула и проговорила:

– Госпожа так любила эту лютню! И в последний раз играла на ней вечером перед смертью. Как обычно, я пришла, чтобы ее раздеть. Услышала доносившуюся из этой комнаты мелодию и остановилась, чтобы послушать. Хоть и печальная, музыка звучала так красиво! Устремив полные слез глаза к небу, госпожа пела вечернюю песню, нежную и торжественную. Голос ее дрожал. Потом она на миг остановилась, вытерла слезы и продолжила уже тише. Ах, я часто слушала, как поет госпожа, но ни разу ее пение не было таким проникновенным. Я сама едва не расплакалась. Наверное, перед этим она молилась, потому что рядом лежала раскрытая книга. Так она и осталась на столе. Пойдемте отсюда, мадемуазель. Сердце мое разрывается!

Вернувшись в спальню, она снова захотела посмотреть на кровать. Когда они оказались возле ведущей в гостиную приоткрытой двери, в тусклом свете лампы Эмили заметила в темной части комнаты легкое движение. Нервы ее были уже расшатаны от переживаний, иначе видение, будь то настоящее или воображаемое, не произвело бы столь глубокого впечатления. Эмили постаралась скрыть испуг от Доротеи, однако та заметила ее изменившееся лицо и спросила, не больна ли она.

– Пойдемте отсюда скорее, – попросила Эмили. – В этих комнатах тяжелый воздух.

Но, представив, что придется пройти по комнате, где только что мелькнула пугающая тень, она ослабела и без сил присела на край кровати.

Решив, что мадемуазель глубоко переживает случившуюся здесь трагедию, Доротея попыталась ее подбодрить: присела рядом и принялась рассказывать новые подробности истории, совсем не думая о том, что они могут доставить Эмили еще большее огорчение.

– Незадолго до смерти госпожи, когда боль немного отступила, она позвала меня, и я присела вон там, где балдахин касается кровати. Хорошо помню ее взгляд: в нем застыла сама смерть! Даже сейчас я живо представляю картину. Вот здесь она лежала. Бледное лицо покоилось на этой подушке. Черного покрывала тогда еще не было. Его постелили после смерти, а госпожу положили сверху.

Эмили обернулась и заглянула во мрак балдахина, словно желая увидеть то, о чем говорила экономка. Из-под черного бархата выглядывал только угол белой подушки. Но ей показалось, что само покрывало шевельнулось, и Эмили молча схватила Доротею за руку. Удивленная этим движением и выражением ужаса на лице спутницы, та тоже посмотрела на кровать и увидела, как покрывало медленно приподнялось и снова опустилось.

Эмили хотела тут же убежать, однако экономка стояла не шевелясь и не сводила глаз с кровати.

– Это всего лишь ветер, мадемуазель! – наконец заключила она. – Мы оставили все двери открытыми. Смотрите, как трепещет свет от лампы! Это точно ветер.

Едва она произнесла эти слова, как покрывало зашевелилось более заметно. Стыдясь суеверного страха и желая убедиться в правоте слов экономки, Эмили вернулась к кровати и заглянула под балдахин. В этот миг покрывало снова ожило, и над ним появилась человеческая фигура.

Закричав от ужаса, обе бросились бежать, оставляя все двери распахнутыми настежь. Добравшись до лестницы, Доротея ворвалась в комнату, где спали служанки, и без чувств рухнула на постель. Потрясенная Эмили предприняла лишь слабую попытку скрыть от женщин причину своего испуга. Немного придя в себя, Доротея попыталась посмеяться над своим суеверием, и Эмили ее поддержала, но служанки все равно убежали из комнаты, расположенной так близко к пугающим покоям.

Вернувшись в комнату Эмили, экономка и молодая госпожа принялись обсуждать странное событие: если бы не свидетельство Доротеи, Эмили не поверила бы собственным впечатлениям. Упомянув о замеченном в гостиной движении, она спросила Доротею, действительно ли та уверена, что ни одна дверь не была оставлена открытой и в покои не мог тайно кто-нибудь пробраться. Экономка уверенно ответила, что всегда носит ключи с собой, а обходя замок, проверяет все двери, поэтому предположить, что кто-то пробрался в покои, вряд ли возможно, но даже если и так, злоумышленник не стал бы выбирать для ночлега такое неуютное место.

Эмили высказала предположение, что кто-то мог их увидеть и ради шутки пошел следом, чтобы напугать, а пока они оставались в маленькой комнатке, спрятался под покрывалом. Поначалу Доротея согласилась с ней, но потом вспомнила, что, войдя в покои маркизы, заперла внешнюю дверь, чтобы никто из обитателей замка не заметил их и не смог войти следом. К тому же она настаивала, что отвратительное видение не имело ничего человеческого, а напоминало ужасный призрак.

Эмили испытала глубочайшее потрясение. Независимо от того, было ли видение настоящим или сверхъестественным, в судьбе несчастной маркизы сомневаться не приходилось. Непонятное явление на месте ее страданий и смерти повергло ее воображение в суеверный страх. Возможно, после всего, что пришлось увидеть и пережить в замке Удольфо, она не поддалась бы слабости, однако печальный рассказ Доротеи не прошел даром. Эмили обратилась к экономке с просьбой сохранить ночное происшествие в тайне, чтобы тревожные слухи не дошли до графа и его семьи.

– Время объяснит нам таинственное видение, а пока давайте хранить молчание.

Доротея согласилась и тут же вспомнила, что оставила незапертыми все двери в северной части анфилады, но побоялась вернуться туда в одиночестве. С усилием поборов страх, Эмили предложила проводить экономку до задней лестницы и подождать там, пока та поднимется. Вместе они покинули спальню.

Ни единый звук не нарушал тишину замка, но возле лестницы решимость Доротеи снова поколебалась. Постояв немного, она прислушалась и только потом поднялась, заперла входную дверь анфилады и поспешила обратно.

Следуя по коридору, они услышали доносившиеся из холла жалобные восклицания и в тревоге остановились. Вскоре Эмили узнала голос Аннет: та шла по холлу вместе с другой молодой служанкой. Бедняжку так напугали уже распространившиеся слухи, что она решила спастись в комнате госпожи. Попытки Эмили обратить эту историю в шутку и успокоить Аннет успеха не имели, так что пришлось позволить горничной провести ночь в своей спальне.

Глава 43

Приветствую тебя, уединенье,

Ты спутник и наперсник вдохновенья.

Тобою дышит утренняя свежесть,

С тобой беседует цветов полдневных нежность.

Но стоит вечеру спуститься в дивный сад

И скрыть от глаз веселый блеск аркад,

Приносишь ты печальные виденья

И грустные рождаешь размышленья.

Томсон Дж. Гимн одиночеству

Все обращения Эмили к Аннет с просьбой не раскрывать причину ее страха оказались напрасными. Ночное происшествие вызвало у слуг немалую тревогу: все подтвердили, что часто слышали в Шато-Ле-Блан необъяснимые звуки, и скоро сам граф де Вильфор узнал, что в северном крыле замка обитает привидение. Поначалу он принял известие за шутку, однако поняв, что слуги напуганы всерьез, под угрозой наказания запретил распространять нелепые слухи.

Приезд множества гостей отвлек его от размышлений о сверхъестественных явлениях, да и слугам было некогда об этом рассуждать. Разве что после ужина, собравшись в людской, они рассказывали друг другу страшные истории до тех пор, пока не начинали вздрагивать при звуке закрывающейся двери и бояться в одиночку выходить из комнаты.

На общем фоне особенно выделялась Аннет. Когда она рассказывала о пережитых и воображаемых чудесах замка Удольфо, включая таинственное исчезновение синьоры Лорентини, слушатели замирали словно загипнотизированные. Аннет с готовностью изложила бы и собственные подозрения относительно синьора Монтони, если бы Людовико, который теперь служил у графа де Вильфора, всякий раз не останавливал ее словесный поток.

Среди гостей был давний друг графа барон де Сен-Фуа со своим сыном шевалье Анри – разумным и любезным молодым человеком. В прошлом году он познакомился с мадемуазель Бланш в Париже и с тех пор слыл ее страстным поклонником. Принимая во внимание многолетнюю дружбу с бароном и равенство их положения, граф тайно одобрял завязавшиеся отношения, но считал дочь слишком юной для выбора спутника жизни, а также желал убедиться в искренности чувств шевалье, поэтому пока отклонил его ухаживания, хотя и оставил надежду на будущее. Теперь молодой человек явился в сопровождении отца, чтобы заявить о твердости своих намерений.

Присутствие гостей превратило замок в место, полное веселья и роскоши. Павильон в лесу служил комнатой для ужинов, всякий раз завершавшихся концертами, в которых непременно участвовали граф и графиня – оба искусные музыканты, шевалье Анри и де Сен-Фуа, а также мадемуазель Бланш и Эмили, чьи чистые голоса и тонкий вкус компенсировали недостаток мастерства. Некоторые из слуг графа играли на духовых инструментах в разных местах парка, гармонично вторя музыке, звучавшей из павильона.

В другое время эти собрания доставили бы Эмили истинное наслаждение, однако сейчас ее душой всецело владела меланхолия, не подвластная никакому, даже самому изысканному, развлечению. Напротив, нежные, а порой печальные, мелодии наводили на нее болезненную тоску.

Она особенно любила гулять по мысу, далеко выступавшему в море. Густая тень деревьев успокаивала разгоряченный ум, а открывавшиеся виды Средиземного моря с далекими парусами наполняли душу восторгом красоты и величия. Тропинки в лесу были дикими и порой даже заросшими, однако владелец не спешил расчищать их от веток и кустов. На краю мыса, в самом уединенном месте, располагалась грубо вырубленная в стволе упавшего дуба скамейка. Некоторые ветки благородного дерева еще зеленели и вместе с соседними березой и сосной создавали подобие шатра. Сидя в его тени, Эмили скользила взглядом по Средиземному морю. Слева, на скале, сквозь ветки и листву виднелась разрушенная сторожевая башня.

Эмили часто приходила сюда по вечерам и, успокоенная пейзажем и тихим плеском волн, сидела до тех пор, пока темнота не заставляла ее вернуться в замок. Нередко она посещала и башню, откуда открывался вид на окрестности. Прислонившись к старинной стене, она думала о Валанкуре, воображая, что из-за отказа графа в гостеприимстве, он приходит сюда так же часто, как и она.

Однажды вечером она задержалась дольше обычного: присев на ступени, с грустным восхищением наблюдала за наступлением темноты, пока серые воды Средиземного моря и лесной массив не остались единственными видимыми чертами пейзажа. Глядя то на них, то на синий небесный свод, где появилась первая бледная звезда, Эмили описала свои впечатления в следующих строках:

Песнь вечернего часа

В последний час бледнеющего дня

Брожу по тропам сумрачного леса.

Нимф голоса стихают близ меня

Под сенью щедрою зеленого навеса.

Лазурный свод теряет красоту.

Темнеют краски, взгляд скользит напрасно.

Лишь одинокий луч пронзает высоту

И освещает дальний путь бесстрастно.

Чреду пустых часов дневного пира

Мой голос сохраняет в тишине.

Земной народ владеет этим миром,

А ветры вольные летают в вышине.

Когда на западе скользит последний луч

В долину ту, где ночи места мало,

Вершины гор взирают из-за туч,

И дремлет океанский бог устало,

Тайком я пробираюсь по Вселенной.

Росы прохлада душу освежает.

Трав аромат, цветов ковер бесценный

В прозрачном воздухе парят и тают.

Повсюду царствуют безмолвие и сон.

Мир тонет в сумраке бескрайнего покоя.

И только волн морских негромкий стон

Ответ находит в голосе прибоя.

Летят по свету вольные ветра,

Вздыхают в рощах и ночных садах,

Мысль путника свободна и быстра,

Шаг одинок, душе неведом страх.

Камыш прибрежный тихо шелестит,

Мелодию простую напевая,

Морской волны соленый вздох летит,

Вечерний воздух светом наполняя.

Веселый хоровод крылатых фей

И эльфов озорных вокруг витает.

При свете звезд божественный Орфей

Эфир волшебной флейтой оглашает.

В пространстве вольном музыка парит,

Из плена сладкого найдя надежный путь.

На небе и земле торжественно царит,

Всего святого воплощая суть.

Лесные нимфы в час любви резвятся,

Плетут венки на берегах ручьев.

В волшебном хороводе с песней мчатся,

И лес веселье их принять готов.

Но скоро вечер к полночи склонится.

Луны серебряной холодный свет прольется.

Последний солнца луч в пещере притаится

И завтра утром снова к нам вернется.

Из-за моря поднималась луна. Эмили любовалась ее неторопливым движением, отсветами на воде, сверканием весел, посеребренным парусом, едва тронутыми бесстрастными лучами вершинами деревьев и зубцами сторожевой башни, у подножия которой сидела. Настроение ее гармонировало с пейзажем. Внезапно по воздуху поплыли звуки, в которых она сразу узнала звучавшую в полночь мелодию. Благоговейное восхищение смешалось со страхом. Эмили хотела встать и уйти, но мелодия раздавалась с той стороны, куда лежал ее путь, и она продолжала сидеть в трепетном ожидании. Звуки приближались, становилась громче, а потом смолкли так же внезапно, как и появились. Оставаясь в неподвижности, Эмили заметила, как из леса появилась фигура и прошла по берегу невдалеке. Однако волнение помешало рассмотреть ее в подробностях.

Покинув башню с твердым намерением больше никогда не приходить сюда одной в столь поздний час, Эмили направилась к замку и услышала зовущие ее голоса: граф отправил на ее поиски слуг. Войдя в столовую, она натолкнулась на укоризненный взгляд де Вильфора, а его сдержанные упреки заставили ее густо покраснеть.

Происшествие произвело на Эмили глубокое впечатление, и когда она поднялась в свою комнату и вспомнила все, что случилось несколько дней назад в комнатах покойной маркизы, то не на шутку испугалась. Просидев допоздна, она чутко прислушивалась, но не уловила никаких необычных звуков и в конце концов легла спать. Однако сон продолжался недолго: из галереи, куда выходила ее комната, донесся странный шум. Сначала явственно послышались стоны, а затем в дверь ударило что-то тяжелое. Эмили громко спросила, кто там, но ответа не получила, хотя время от времени по-прежнему слышала нечто вроде тихих стонов. Страх лишил ее способности двигаться. Вскоре в дальнем конце галереи раздались шаги. Эмили закричала еще громче, и шаги остановились возле ее двери. Донеслись голоса нескольких слуг: судя по всему, они были заняты происходящим за дверью и не ответили на ее призыв. Через несколько минут к ней вошла Аннет и попросила воды. Выяснилось, что одна из горничных упала в обморок. Эмили распорядилась внести ее в комнату и помогла привести в чувство. Когда бедняжка смогла говорить, то поведала, что, возвращаясь к себе по задней лестнице, на второй площадке встретила самое настоящее привидение. Лампу она держала низко, чтобы не упасть на полуразрушенных ступеньках, а когда подняла глаза, то увидела призрак. Он немного постоял в углу площадки, а потом легко взлетел по лестнице и исчез за дверью комнаты покойной маркизы, а вскоре оттуда донеслось глухое завывание.

– Значит, у самого дьявола есть ключи от этой анфилады, – вставила возмущенная Доротея. – Никто другой не мог туда попасть: я лично заперла дверь!

Бедная горничная бегом спустилась по лестнице, с жалобными стонами промчалась по галерее и упала возле двери Эмили.

Та мягко отчитала ее за поднятый шум и пристыдила за необоснованные страхи, однако девушка упорно повторяла, что видела настоящее привидение, и согласилась вернуться в свою комнату только под надежной охраной. Бедняжку повели все слуги, кроме Доротеи: по просьбе мадемуазель та осталась с ней на ночь. Эмили испытывала растерянность, а экономка, не в силах избавиться от ужаса, рассказывала многочисленные истории, убедительно доказывающие существование мистических сил. Так, однажды она сама встретила очень похожее привидение, причем на том же самом месте. Предавшись воспоминаниям, она остановилась и не спешила отпирать анфиладу в северном крыле. Эмили не стала делиться своими соображениями, а лишь внимательно выслушала Доротею, чей рассказ вызвал немало размышлений и сомнений.

После событий этой ночи слуг охватил такой страх, что некоторые из них решили уволиться и покинуть замок. Граф де Вильфор втайне разделял их тревогу, но счел необходимым развеять суеверные страхи и в шутливой форме убедить слуг, что бояться сверхъестественных сил незачем. Однако страх оказался сильнее рассудка, и здесь на помощь пришел не кто иной, как Людовико, решив доказать свое мужество и отблагодарить графа за доброту и участие. Смельчак вызвался дежурить по ночам в северном крыле, заявив, что не боится никаких привидений, а если существо в человеческом обличье и появится, он на деле докажет свое бесстрашие.

Граф не спешил с ответом. Слуги с сомнением переглядывались, а встревоженная Аннет принялась со слезами его отговаривать.

– Ты храбрый парень, – с улыбкой заявил граф. – Но прежде чем решиться окончательно, хорошенько подумай, что тебя ждет. Если ты уверен в своем намерении, я приму предложение, и твоя храбрость не останется без награды.

– Награда мне не нужна, – гордо возразил Людовико. – Я мечтаю лишь о вашей похвале, хотя вы и так относитесь ко мне с редкой добротой. Но чтобы сразиться с врагом, необходимо оружие.

– Меч не защитит тебя от привидения, – ответил граф, с иронией взглянув на остальных слуг. – Равно как засовы и замки. Всем известно, что привидения способны проникать сквозь замочные скважины.

– Дайте мне меч, – повторил Людовико, – и тогда я повергну все привидения, какие попадутся у меня на пути.

– Что ж, – согласился граф, – ты получишь и меч, и доброе напутствие, а твои храбрые товарищи наберутся смелости провести в замке еще одну ночь, поскольку твое бесстрашие навлечет на тебя все злые силы.

У некоторых слуг любопытство действительно победило страх, и они решили дождаться исхода безумной затеи Людовико.

Услышав о его намерении, Эмили удивилась и встревожилась настолько, что даже несколько раз едва не рассказала графу о том, что видела в северном крыле. Несмотря на доводы разума, она не могла полностью освободиться от тревоги за безопасность Людовико, но необходимость хранить доверенную Доротеей тайну не позволила ей признаться графу в посещении анфилады покойной маркизы, поэтому Эмили принялась утешать Аннет. Бедняжка не сомневалась в неминуемой гибели друга, а доводы госпожи действовали на нее слабее, чем сочувствие Доротеи, которая при каждом жалобном восклицании «Людовико!» поднимала глаза к небесам и глубоко вздыхала.

Глава 44

Вы, боги тишины благословенной!

В покое вашем дремлют лес и горы.

Молчат бескрайние сады Вселенной,

Внимая тайным песнопениям Авроры.

И лишь мое перо плетет стихов узоры.

Томсон Дж. Замок праздности

Граф распорядился отпереть анфиладу в северном крыле и приготовить комнаты к приходу Людовико, но Доротея, помня о недавно увиденном там зрелище, побоялась исполнить приказ. Никто из слуг тоже не отважился отправиться в анфиладу, так что покои остались запертыми до тех пор, пока Людовико не заступил на дежурство. Этого часа с нетерпением ждали все обитатели замка.

После ужина по приказанию графа смельчак явился к нему в спальню, где оставался около получаса. Передавая ему меч, граф игриво заметил:

– Это оружие участвовало во многих смертельных схватках. Ты достойно воспользуешься им в битве с бестелесным существом и, надеюсь, завтра доложишь, что в замке не осталось ни одного привидения.

Людовико принял меч с почтительным поклоном:

– Будет выполнено, господин. Я сделаю все, чтобы ни один призрак больше не потревожил покой людей.

Они прошли в столовую, где их уже ждали гости, чтобы проводить героя до дверей северного крыла. Доротея принесла ключи и торжественно вручила отважному рыцарю, который возглавил процессию. У задней лестницы кое-кто из слуг испугался и отказался продолжить путь, а остальные поднялись на верхнюю площадку и собрались вокруг смельчака. Тот вставил ключ в замочную скважину с таким видом, словно исполнял магический ритуал, но справиться с причудливым замком не смог. На помощь позвали стоявшую позади Доротею, и под ее рукой дверь медленно отворилась. Заглянув в сумрачную комнату, экономка вскрикнула и в ужасе отпрянула. Словно по сигналу, толпа сочувствующих слуг бросилась вниз. Остался только Людовико с мечом, который он успел вытащить из ножен, граф с лампой в руке, и Анри с корзинкой провизии для бесстрашного воина.

Торопливо осмотрев первую комнату, где ничто не вызвало тревоги, все трое прошли во вторую. Здесь тоже царило спокойствие, и они шагнули в третью комнату. Граф иронично посмеялся над своей доверчивостью и спросил Людовико, в какой из комнат тот собирается провести ночь.

– Помимо этих здесь есть еще несколько помещений, – ответил Людовико, указывая на дверь. – Говорят, в одной из комнат стоит кровать: проведу ночь там, – когда устану сторожить, смогу прилечь.

– Хорошо, – одобрил граф. – Пойдемте дальше. Видите, в этих комнатах нет ничего, кроме сырых стен и старой испорченной мебели. Со дня приезда я постоянно был так занят, что до сих пор не удосужился сюда заглянуть. Завтра надо сказать экономке, чтобы открыла все окна. Атласные шторы рассыпаются. Велю их снять, а мебель вынести.

– Право, отец! – вступил в разговор Анри. – Вот кресло с таким количеством позолоты, что напоминает королевский трон в Лувре!

– Да, – согласился граф, на миг остановившись. – С этим креслом связана целая история, но рассказывать ее сейчас некогда. Пойдемте дальше. Анфилада оказалась намного длиннее, чем я предполагал: я был здесь последний раз много лет назад. Но где же та спальня, о которой ты говорил, Людовико?

– Как мне сказали, кровать стоит в последней комнате анфилады, сразу за парадной гостиной.

– О! А вот и гостиная, – заметил граф, входя в то самое просторное помещение, где отдыхали Эмили и Доротея.

Он на минуту остановился, чтобы рассмотреть поблекшее величие убранства: роскошные гобелены, низкие длинные диваны с бархатной обивкой и резными позолоченными подлокотниками, – мраморный пол, устланный дорогим ковром, отражавшие каждый угол гостиной огромные венецианские зеркала, которые в ту эпоху еще не умели производить во Франции. В былые времена загадочные стекла отражали изысканное общество, ибо именно в этих покоях маркиза принимала гостей и праздновала свое замужество. Если бы волшебная палочка могла воскресить мелькавшие в зеркалах лица, как бы они отличались от современной картины! Сейчас, вместо сияющих огней и яркой веселой толпы, помутневшее стекло являло одинокий луч лампы в руках графа и три растерянные фигуры, в недоумении рассматривавшие комнату.

– Ах! – наконец заговорил граф де Вильфор, обращаясь к сыну. – Как здесь все изменилось с тех пор, как я видел эту гостиную в последний раз! Тогда я был молодым человеком. Покойная маркиза поражала красотой. Многих других уже тоже нет на свете! Вот здесь помещался оркестр, а мы без устали танцевали, и наш смех эхом отдавался от стен! А сейчас здесь слышен только мой слабый голос, да и тот скоро затихнет! Сын мой, помни, что и я когда-то был так же молод и что ты тоже уйдешь, как ушли все, кто жил до тебя, кто в этой комнате веселился, пел и танцевал, забывая, что каждый прожитый миг приближает их к могиле! Но такие размышления бесполезны и, я бы сказал, почти преступны, если не готовят нас к вечности. В ином случае они просто мешают нашему счастью в настоящем, не направляя к счастью будущему. Но достаточно пустых рассуждений. Пойдемте дальше.

Людовико открыл дверь в спальню. Граф поразился ее мрачному виду благодаря темным шпалерам. Он медленно подошел к кровати, увидел, что она застелена черным бархатным покрывалом, и остановился.

– Что это значит? – спросил он, не отводя глаз от покрывала.

Заглядывая под балдахин, Людовико ответил:

– Мне довелось слышать, что маркиза де Виллеруа скончалась именно в этой комнате и оставалась здесь до погребения. Очевидно, этим обстоятельством и объясняется черное покрывало.

Граф промолчал и несколько мгновений простоял в глубокой задумчивости, потом повернулся к Людовико и серьезно спросил, действительно ли тот выдержит здесь всю ночь.

– Если не уверен, – добавил он, – то не стыдись признаться. Я освобожу тебя от обязательства и уберегу от насмешек слуг.

Людовико не спешил с ответом. Гордость его боролась со страхом. Гордость, разумеется, победила: он покраснел и перестал сомневаться.

– Нет, господин. Я честно пройду это испытание, хотя и благодарен вам за заботу. Я разведу огонь в камине, а с запасами еды в этой корзинке мне ничего не страшно.

– Хорошо, будь по-твоему, – согласился граф. – Но как же ты развеешь ночную скуку, если не будешь спать?

– Если очень устану, то не побоюсь и уснуть. Но на всякий случай я приготовил книжку, чтобы развлечься.

– Что ж, – продолжил граф, – надеюсь, ничто тебя не побеспокоит. Но если вдруг всерьез встревожишься, то приходи ко мне. Я слишком хорошо знаю твою смелость и рассудительность, чтобы поверить, что ты испугаешься без серьезной на то причины. Завтра я отблагодарю тебя за верную службу. Эти комнаты будут открыты, а мои люди убедятся в безосновательности своих страхов. Доброй ночи, Людовико. Приходи ко мне рано утром и не забудь, что я тебе сказал.

– Все исполню, господин. Доброй ночи вам и вашему сыну.

Освещая путь лампой, он проводил графа и Анри к выходу из анфилады. На лестничной площадке стояла другая лампа, в спешке забытая кем-то из испуганных слуг. Взяв ее, Анри еще раз пожелал смельчаку хорошо провести ночь. Тот почтительно поблагодарил, закрыл дверь и запер ее на ключ. Направляясь в спальню, Людовико внимательно осмотрел каждую из комнат, подозревая, что там мог кто-то спрятаться нарочно, чтобы его напугать. Никого не заметив, он оставил все двери открытыми и вернулся в гостиную, поражавшую размерами и молчаливым мраком. На миг он остановился, оглядываясь назад, на длинную анфиладу, которую только что миновал, а обернувшись и увидев собственное отражение в зеркале, вздрогнул и поспешно вернулся в спальню. Заметив дверь в смежную комнату, Людовико рывком распахнул ее. Внутри стояла глубокая тишина. Оглядевшись, он заметил портрет покойной маркизы и долго, внимательно его рассматривал. Затем вернулся в спальню и развел в камине огонь. Дрова весело загорелись и поддержали его дух, который уже начал слабеть от темноты и тишины, ибо безмолвие нарушали только порывы ветра. Людовико придвинул к камину небольшой стол и стул, достал из корзинки бутылку вина и холодную провизию, славно поужинал, а закончив трапезу, положил меч на стол и, не желая спать, вынул из кармана книжку, о которой говорил графу: том старинных провансальских легенд. Помешав дрова, чтобы огонь горел ярче, он прикрутил лампу и начал читать, целиком погрузившись в события далеких дней.

Граф тем временем вернулся в столовую, куда, услышав крик экономки, прибежали испуганные слуги и гости. Они начали расспрашивать хозяина о таинственных комнатах, а тот посмеялся над их паническим бегством и суеверными страхами. Затем возник важный вопрос: позволено ли духу после того, как он оставил тело, вернуться на землю? А если так, позволено ли духу являться взглядам живых? Барон де Сен-Фуа высказал мнение, что первое вполне вероятно, а второе – возможно, и подкрепил утверждение цитатами из авторитетных источников, как древних, так и современных. Граф, однако, не смог с ним согласиться. Разгорелся жаркий спор, в котором с обеих сторон прозвучали веские и убедительные аргументы, но каждый из оппонентов так и остался при своем мнении. На слушателей спор произвел разное впечатление. Хоть граф и превосходил барона в искусстве аргументации, сторонников у него оказалось намного меньше, поскольку свойственная человеку склонность ко всему, что способно поразить и ввергнуть в недоумение, привлекла бóльшую часть компании на сторону барона. Многие из положений графа звучали неоспоримо, но его оппоненты сочли это обстоятельство следствием недостаточных знаний по столь абстрактной теме, а вовсе не результатом отсутствия убедительных доводов.

Бланш слушала, побледнев от волнения, пока насмешливый взгляд отца не заставил ее покраснеть и выбросить из головы все услышанные в монастыре суеверные истории. Эмили с интересом следила за дискуссией и с благоговейным страхом вспоминала странное явление, свидетельницей которого стала в спальне маркизы. Несколько раз она едва не решилась рассказать об этом, но сдержалась, опасаясь расстроить графа и стать мишенью его насмешек. В конце концов она решила, что ее молчание будет зависеть от того, чем закончится авантюра Людовико.

Наконец все разошлись по своим комнатам.

Воспоминание о заброшенных комнатах в собственном замке повергло графа в глубокую задумчивость. Однако вскоре странное явление заставило его вернуться к действительности.

– Что это за музыка? – спросил он камердинера. – Кто играет в столь поздний час?

Слуга промолчал, а граф прислушался и добавил:

– Это не простой музыкант. Он обращается с инструментом с особой деликатностью. Кто это, Пьер?

– Господин… – нерешительно произнес тот.

– Кто играет? – настойчиво повторил граф.

– Разве вы ничего не знаете? – спросил камердинер.

– Что ты имеешь в виду? – сурово уточнил граф.

– Ничего, господин. Ровным счетом ничего, – покорно ответил слуга. – Вот только эта музыка часто звучит в полночь, и я думал, что вы уже слышали ее раньше.

– Музыка в полночь! Вот забавно! И что же, никто не танцует?

– Думаю, господин, что играют не в самом замке. Говорят, звуки доносятся из леса, хотя и кажутся такими близкими. Но привидение способно на все.

– Несчастный! – воскликнул граф. – Ты так же глуп, как и остальные. Завтра ты убедишься в своем нелепом заблуждении. Но тише! Что это за голос?

– Ах, господин! Этот голос часто поет под аккомпанемент струн.

– Часто, – повторил граф. – Но насколько часто? Пение прекрасное.

– Я слышал его раза два-три, но здешние старожилы гораздо чаще.

– Что за великолепное крещендо! А потом чудесная каденция! – восхищенно воскликнул граф. – Поистине нечеловеческое исполнение!

– Так и говорят, – подтвердил Пьер. – Что играет и поет не человек. Если позволите высказать свое мнение…

– Тихо! – перебил его граф, продолжая внимать неземным звукам, а когда музыка стихла, отвернулся от окна и произнес: – Странно! Закрой ставни, Пьер.

Слуга послушался, и вскоре граф его отпустил, однако не забыл о звуках, еще долго живших в сознании, рождая удивление и недоумение.

Тем временем, сидя в одиночестве в гостиной покойной маркизы, Людовико слышал, как хлопают двери: это обитатели замка расходились на ночлег. Потом часы в холле пробили двенадцать.

– Полночь, – произнес он вслух и с подозрением огляделся.

Огонь в камине почти погас: увлекшись чтением, Людовико забыл обо всем на свете, а сейчас встал и подложил дров – но не потому, что замерз, хотя ночь выдалась бурной, а потому, что не хотел сидеть в темноте. Снова прикрутив лампу, он налил еще вина, подвинул стул ближе к камину и, стараясь не слушать завывание ветра и не поддаваться упрямой меланхолии, снова принялся читать. Книгу ему дала Доротея, а она когда-то нашла ее в укромном уголке библиотеки маркиза. Восхитившись историями, экономка оставила книгу у себя. Обложка ее была покорежена, а страницы покрылись плесенью, так что некоторые буквы было трудно разобрать. Прекрасные произведения писателей Прованса, либо заимствованные из арабских легенд, занесенных сарацинами из Испании, либо повествующие о благородных подвигах крестоносцев, которых трубадуры сопровождали в походах на восток, поражали великолепием сюжета и языка. Неудивительно, что и Доротея, и Людовико были покорены этими историями, поражавшими воображение читателей в давние времена. Некоторые новеллы, однако, отличались простым содержанием, не характерным для произведений двенадцатого века, и были проникнуты суеверным духом Средневековья. Такой оказалась и новелла, которую Людовико собирался прочитать:

Провансальская легенда

В провинции Бретань жил благородный барон, знаменитый своим богатством и любезным гостеприимством. Замок его охотно посещали самые красивые дамы и блестящие кавалеры, ибо оказанная им честь привлекала храбрых героев принять приглашение, а двор его выглядел роскошнее дворов многих принцев. На службе барона состояли восемь менестрелей: под аккомпанемент арф они исполняли романтические баллады, воспевали подвиги рыцарей-крестоносцев и славные военные деяния своего господина. Сам же господин в окружении прекрасных дам и благородных кавалеров пировал в парадном зале замка. Стены там украшали дорогие гобелены с изображением подвигов предков; витражные окна создавали причудливое цветное освещение; с потолка свисали боевые знамена; в буфетах красного дерева мерцала золотая и серебряная посуда; столы ломились от богатых яств, а многочисленные слуги щеголяли в ярких ливреях. Все это великолепие создавало картину, какой уже не встретишь в наши дни упадка нравов.

Однажды, поздно закончив пир и распустив слуг, барон вернулся в свои покои и с удивлением увидел незнакомца благородной, но печальной наружности. Предположив, что самозванец заранее спрятался в комнате, поскольку пройти через переднюю незаметно для пажей он бы не смог, барон громко позвал своих людей, вытащил меч и приготовился защищаться. Медленно приблизившись, незнакомец сказал, что бояться нечего: он пришел не со злым умыслом, а чтобы передать важное сообщение.

Успокоенный вежливой манерой странного персонажа, барон внимательно на него посмотрел, вернул меч в ножны и попросил объяснить, каким образом и зачем тот проник в покои.

Не отвечая ни на один из вопросов, незнакомец заявил, что не может ничего объяснить, но если барон дойдет вместе с ним до опушки растущего неподалеку от стен замка леса, то убедится в важности сообщения.

Эти слова снова встревожили барона: он не верил, что самозванец пытается увлечь его в уединенное место среди ночи, не покушаясь на жизнь, а потому отказался идти, заметив, что если бы непрошеный гость явился с благородной целью, то не отказался бы объяснить цель своего прихода здесь, на месте.

Говоря, он внимательно рассматривал пришельца, но не заметил ни изменений в лице, ни каких-то других признаков злого умысла. Одет он был по-рыцарски, обладал высокой стройной фигурой и достойными манерами. И все же упорно отказывался раскрыть причину своего визита в другом месте, кроме названного, хотя и намекнул на некие тайные обстоятельства, вызвавшие любопытство барона и, в конце концов, побудившие его согласиться на требование незнакомца, однако на особых условиях.

– Господин рыцарь, – проговорил он, – я готов отправиться с вами в лес в сопровождении четырех слуг, которые станут свидетелями нашей беседы.

Разумеется, рыцарь отказался.

– То, что я готов сообщить, относится только к вам, – заявил он торжественно. – На свете живут лишь три человека, посвященных в тайну. Она касается вас и вашего дома, но больше я не могу сейчас сказать. Потом вы будете вспоминать эту ночь или с признательностью, или с раскаянием – в зависимости от принятого сейчас решения. Если вы хотите достичь процветания, следуйте за мной. Даю честное слово рыцаря, что ничего дурного с вами не приключится. Если же вы готовы бросить вызов будущему, то оставайтесь здесь, а я удалюсь так же, как пришел.

– Господин рыцарь, – обратился барон, – разве может будущее благоденствие зависеть от нынешнего решения?

– Об этом нельзя говорить, – ответил тот. – Я уже объяснил все, что мог. Становится поздно. Если вы готовы следовать за мной, то надо идти немедленно. Так что подумайте и примите окончательное решение.

Барон углубился в размышления, а взглянув на рыцаря, заметил, что лицо его приняло крайне серьезное выражение.

В этот момент Людовико услышал какой-то шум, оглядел комнату и даже поднял лампу, чтобы лучше видеть, но не заметил ничего подозрительного и продолжил чтение.

Некоторое время барон молча мерил шагами комнату, боясь поверить словам незнакомца и в то же время опасаясь тому отказать. Наконец он ответил:

– Господин рыцарь, я вас совсем не знаю. Назовите себя. Разумно ли довериться незнакомцу в поздний час, в темном лесу? Скажите хотя бы, кто вы такой и кто помог вам проникнуть в мои покои.

Нахмурившись, рыцарь некоторое время хранил молчание, а потом с суровым выражением лица заявил:

– Я – английский аристократ. Зовут меня сэр Бивис из Ланкастера. Деяния мои известны на Святой земле. Возвращаясь оттуда домой, я был посвящен в рыцари в ближайшем лесу.

– Ваше имя мне знакомо, я его слышал, – ответил барон, и рыцарь окинул его высокомерным взглядом. – Но почему герольд не сообщил о вашем прибытии в замок? Почему вы не появились на банкете, где ваше присутствие встретили бы радостно, а вместо этого рыщете по темным коридорам и тайком проникаете в мою спальню?

Рыцарь нахмурился и отвернулся, однако барон настойчиво повторил вопросы.

– Я пришел не для того, чтобы удовлетворять любопытство, а для того, чтобы являть факты. Если вы хотите узнать больше, следуйте за мной. Еще раз даю честное слово, что вы вернетесь целым и невредимым. Поспешите с решением: мне пора идти.

После недолгого раздумья барон все-таки отважился. Снова вытащил из ножен меч, взял лампу и попросил рыцаря идти первым. Тот повиновался. Открыв дверь, они прошли в переднюю, где, к своему огромному удивлению, барон обнаружил пажей спящими. Он остановился и хотел их разбудить, чтобы отчитать за праздность, однако рыцарь махнул рукой и взглянул так выразительно, что барон обуздал негодование и продолжил путь.

Спустившись по лестнице, рыцарь распахнул потайную дверь, о которой, как считал барон, никто, кроме него, не знает, и, миновав несколько узких извилистых коридоров, достиг маленьких ворот, ведущих за стены замка. С изумлением обнаружив, что незнакомцу прекрасно известны все секретные ходы, барон следовал за ним молча, с трудом сдерживая желание отказаться от приключения, чреватого не только опасностью, но и изменой. Однако вспомнив, что сам он вооружен, а спутник обладает благородной внешностью и манерами, все-таки собрался с духом и решил довести отважное начинание до победного конца.

Оказавшись на поросшем вереском поле перед главными воротами замка, он поднял голову и увидел свет в окнах тех комнат, где гости готовились ко сну. Дрожа на холодном ветру и глядя в холодную пустоту, с тоской вспомнил об уюте теплой спальни, где в камине ярко пылали дрова.

Здесь Людовико оторвался от чтения, посмотрел на свой огонь и помешал дрова, чтобы лучше горели.

Барон с тревогой взглянул на лампу, опасаясь, что она погаснет на ветру, однако пламя трепетало, но держалось, и он следовал за провожатым, который часто вздыхал, но молчал.

На краю леса рыцарь остановился и поднял голову, словно собираясь что-то сказать, но тут же плотно сжал губы и пошел дальше.

Под сводами высоких темных деревьев барон испытал сомнения и спросил, далеко ли еще идти. Рыцарь ответил лишь жестом, и барон с подозрением последовал дальше по узкой извилистой тропинке, а потом снова спросил, куда они направляются, и отказался идти дальше, не получив конкретного ответа.

Причем, произнося решительные слова, он посмотрел сначала на свой меч, а потом на рыцаря. Тот покачал головой, а его печальный вид на миг лишил барона подозрений.

– Место, куда я вас веду, находится чуть дальше, – ответил рыцарь. – Ничего плохого не приключится: я же дал слово чести.

Успокоенный барон послушно продолжил путь, и скоро они пришли в чащу, где высокие темные каштаны полностью скрывали небо, а густой подлесок затруднял движение. Рыцарь постоянно вздыхал и иногда останавливался, а достигнув места, где деревья стояли почти вплотную, повернулся и с ужасным выражением лица показал на землю, где лежало залитое кровью тело. На лбу зияла страшная рана, а смерть уже исказила черты.

Увидев трагическую картину, барон вздрогнул, взглянул на рыцаря в ожидании объяснений и собрался поднять тело, чтобы проверить, не теплится ли в нем жизнь, однако в ответ спутник посмотрел так мрачно и печально, что он отступил.

Но каково же было изумление барона, когда, поднеся лампу к телу, он увидел, что черты умершего в точности соответствуют чертам того самого рыцаря, от которого он ждал объяснений! Пока барон смотрел, лицо незнакомца изменилось и начало терять четкость линий, а постепенно и вся фигура словно растаяла! Барон стоял, застыв в изумлении, а неведомый голос произнес такие слова…

Людовико вздрогнул и отложил книгу: ему показалось, что голос прозвучал в комнате, и он посмотрел на кровать, но увидел только темный балдахин и черное покрывало. Не дыша, Людовико прислушался, однако уловил лишь далекий рев моря и порывы ветра, и снова вернулся к чтению.

– Перед вами лежит тело доблестного английского рыцаря, сэра Бивиса из Ланкастера. Возвращаясь из Святой земли на родину, этой ночью он попал в засаду и был убит. Исполните долг благородного человека и закон милосердия: предайте тело земле по христианскому обычаю, а убийц накажите. От того, исполните вы завет или нет, зависит будущее счастье или несчастье не только ваше, но и всего вашего дома!

Очнувшись от благоговейного ужаса и оцепенения, барон вернулся в замок и приказал немедленно доставить тело сэра Бивиса. На следующий день рыцаря с почестями похоронили в часовне в присутствии всех благородных кавалеров и дам, гостивших в доме барона де Брунна.

Дочитав историю до конца, Людовико закрыл книгу. Глаза слипались. Положив в камин еще немного дров и выпив очередной стакан вина, он поудобнее устроился в кресле и вскоре заснул. Во сне ему привиделась комната, в которой он сидел, а пару раз дремоту нарушило смотревшее из-за высокой спинки кресла человеческое лицо. Эта мысль так прочно внедрилась в его сознание, что, открыв глаза, он почти ожидал встретить чужой взгляд. Людовико встал, обошел кресло кругом и убедился, что там никого нет.

Так завершился час.

Глава 45

Вкуси медово-сладкий сон;

Твой ум не занят мыслями пустыми,

Что крутятся в сознании других.

Поэтому ты спишь так глубоко.

Шекспир У. Юлий Цезарь

Ночью граф де Вильфор спал мало, а рано встав, сразу отправился в северное крыло, чтобы поговорить с Людовико. Однако дверь в анфиладу была заперта еще с вечера, так что пришлось громко стучать. Ответа не последовало. Граф решил, что спальня находится слишком далеко, а Людовико скорее всего устал и крепко уснул, поэтому отправился гулять по своим владениям.

Осеннее утро выдалось хмурым. Встающее над Провансом солнце посылало лишь слабый свет: лучи пробивались сквозь дымку испарений, поднимавшуюся над морем и летавшую над разноцветными вершинами деревьев. Шторм миновал, однако волны все еще вздымались, а ветер наполнял паруса поднявших якоря кораблей. Тишина раннего часа радовала графа, и он медленно шел, погрузившись в размышления.

Эмили также проснулась чуть свет и отправилась на обычную прогулку по мысу, нависавшему над Средиземным морем. События в замке Шато-Ле-Блан мало ее волновали: главным героем печальных мыслей оставался Валанкур. Эмили еще не научилась думать о шевалье равнодушно, хотя здравый смысл постоянно укорял ее за привязанность, жившую в сердце. Она то и дело вспоминала его прощальный взгляд и голос, произносивший последние слова. Случайные ассоциации с особой силой оживляли эти воспоминания и рождали горькие слезы.

Дойдя до сторожевой башни, Эмили присела на разрушенные ступени и обратила грустный взор к волнам: скрытые туманом, пенные гребни накатывались на берег и брызгами разбивались о камни. Невнятное бормотание воды и поднимавшийся над скалами серебряный туман придавали пейзажу новую торжественность. Эмили сидела, вспоминая прошлое, до тех пор, пока болезненные чувства не заставили ее быстро встать и уйти. Проходя мимо маленькой двери сторожевой башни, она заметила вырезанные в камне буквы и, заинтересовавшись, остановилась, чтобы взглянуть повнимательнее. Несмотря на грубое исполнение, почерк показался ей знакомым. Узнав почерк Валанкура, она с трепетным волнением прочитала следующие поэтические строки:

Кораблекрушение

Торжественная ночь! На одиноком склоне,

Под стенами разрушенной старинной башни,

Где тени дикие гуляют бесшабашно,

Я отдыхаю. Внизу раскинулась пучина.

Сквозь облака холодный свет мерцает,

Невидимые ветры гонят волны,

И голос мой в их диком реве тает.

В минуты тишины я слышу в отдаленье

Чудесных песен звуки неземные

И вижу образы певцов небесных.

Но вдруг предсмертный крик летит в моленье.

Там парус тонкий рвется, гнется мачта,

Покорная стихии злобной бури!

Ах, горе морякам! Их утлый челн

Не ведает чудесного спасенья!

Стихотворение свидетельствовало о том, что Валанкур был в этой башне, причем, судя по строкам, этой ночью, и ушел совсем недавно, потому что в темноте вырезать буквы было невозможно. Не исключено, что он по-прежнему оставался где-то в парке.

Все эти мысли молнией пролетели в сознании Эмили и вызвали бурю противоречивых чувств. Первым было стремление избежать встречи. Немедленно покинув башню, она поспешила в замок, по пути вспомнив музыку, доносившуюся рядом с башней, и промелькнувшую фигуру. В первый момент возникла мысль, что это Валанкур, однако другие обстоятельства доказывали ошибочность этого предположения. Свернув в лесную чащу, Эмили увидела медленно идущего вдалеке человека и, погруженная в мысли о Валанкуре, решила, что это он, вздрогнула и остановилась. Ускорив шаг, человек приблизился и, прежде чем она успела скрыться из виду, заговорил. Эмили узнала голос графа де Вильфора: он выразил удивление по поводу ее столь ранней прогулки и подшутил над привычкой гулять в одиночестве, – но скоро понял, что тема не годится для насмешек, изменил тон и принялся нежно укорять в излишней чувствительности. Понимая справедливость его укоров, Эмили не смогла сдержать слез, и граф поспешил оставить болезненную тему. Выразив удивление, что адвокат из Авиньона до сих пор не ответил на письмо относительно поместий мадам Монтони, он с пылкой уверенностью попытался убедить Эмили в удачном исходе. Сама же она чувствовала, что даже поместья не добавят счастья в ее жизнь без Валанкура.

Они вернулись в замок. Эмили сразу поднялась в свою комнату, а граф де Вильфор направился в северное крыло. Дверь в анфиладу по-прежнему оставалась запертой, однако, твердо решив разбудить Людовико, граф принялся кричать еще громче, но все было напрасно. Граф испугался, что с Людовико что-то случилось, и ушел с намерением позвать слуг и общими усилиями взломать дверь.

На вопрос графа, кто видел или слышал Людовико, все в страхе ответили, что с прошлого вечера не осмелились даже подойти к северному крылу.

– Наверное, он крепко спит, – заключил граф. – А спальня расположена так далеко от входной двери, что придется сломать замок, чтобы войти. Принесите инструменты и идите за мной.

Слуги стояли в нерешительности и не спешили выполнять распоряжение хозяина. Доротея тем временем поведала о другой двери, что вела в гостиную покойной маркизы с главной лестницы. Она находилась значительно ближе к спальне, а потому Людовико мог проснуться, услышав шум. Именно туда направился граф, но его крики так же не получили ответа. Всерьез обеспокоенный участью Людовико, де Вильфор уже собрался взломать дверь, но заметив необыкновенной красоты резьбу, остановился. На первый взгляд казалось, что дверь сделана из черного дерева: такой темной, ровной и гладкой выглядела его структура, – но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это всего лишь лиственница из Прованса, где в то время эти деревья росли в изобилии. Необыкновенное изящество полировки, красивый цвет и тонкая резьба не позволили графу испортить это произведение искусства, и он решил вернуться на заднюю лестницу. Дверь сломали; граф вошел в первую комнату в сопровождении сына Анри и нескольких самых отважных слуг. Все остальные столпились на площадке в ожидании.

Граф миновал несколько пустых комнат, вошел в гостиную и громко позвал Людовико. Снова не получив ответа, он распахнул дверь в спальню и переступил порог.

Глубокая тишина подтверждала его худшие опасения: не было слышно даже дыхания спящего человека, а закрытые ставни не позволяли ничего увидеть, и граф приказал их открыть.

В полной темноте один из слуг направился к окну, но обо что-то споткнулся и упал. Его крик так испугал немногих товарищей, что все они в панике убежали, и граф с сыном остались вдвоем.

Анри подбежал к окну и распахнул ставни. При проникшем в комнату дневном свете стало ясно, что слуга споткнулся о то самое кресло, в котором прежде сидел Людовико. Встревоженный граф поспешил открыть и другие ставни, чтобы внимательнее осмотреть комнату. Людовико нигде не было. Граф в растерянности остановился, но потом его взгляд наткнулся на кровать, и он подошел, чтобы проверить, не спит ли смельчак. Кровать оказалась пустой. Тогда де Вильфор прошел в смежную комнату, где все оставалось точно таким же, как прошлым вечером. Людовико как сквозь землю провалился.

Пытаясь совладать с недоумением и тревогой, граф подумал, что, испугавшись одиночества, Людовико покинул пост. Однако в таком случае он, естественно, вернулся бы к людям, а все слуги дружно заявили, что его не видели. Дверь внешней комнаты также оставалась запертой, и ключ торчал в замке, изнутри. Таким образом, пройти через нее никто не мог. Да и все другие двери анфилады оказались закрытыми на засовы и замки, с ключами внутри. Оставалось одно: парень покинул помещение через окно. Граф не поленился проверить каждое из окон и выяснил, что те, размер которых позволял пролезть человеку, были забраны крепкими решетками и оставались нетронутыми. К тому же зачем прыгать из окна с риском сломать шею, если можно спокойно выйти через дверь?

От удивления граф де Вильфор потерял дар речи, но все-таки вернулся в спальню, где не заметил никаких следов беспорядка, если не считать перевернутого слугой кресла. Возле него стоял небольшой стол, на котором по-прежнему лежал выданный графом меч и раскрытая книга, стояла лампа и бутылка с каплей вина на дне. На полу виднелась корзина с остатками еды.

Анри и слуга не сдерживали своего изумления. Хоть граф говорил мало, серьезность его лица не оставляла сомнений. Возможно, Людовико покинул покои по какому-то тайному ходу, потому что в сверхъестественную природу событий граф не верил. И все же, если такой ход действительно существовал, оставалось непонятным, почему он им воспользовался. Странным казалось и отсутствие малейших следов. Все в комнате сохранилось в таком порядке, как будто Людовико ушел обычным путем.

Граф собственноручно помогал приподнимать гобелены в поисках скрытой двери, однако ничего подозрительного не обнаружил. Наконец, он покинул покои, заперев дверь в анфиладу и положив ключ в карман, первым делом приказал начать поиски Людовико, причем не только в замке, но и в округе, а сам удалился в свою комнату вместе с Анри. Трудно сказать, о чем именно шел разговор, но молодой человек вышел от отца серьезным и сдержанным.

После бесследного исчезновения Людовико барон де Сен-Фуа укрепился в своем мнении относительно возможности существования привидений, хотя трудно было установить связь между двумя явлениями или объяснить ее иначе, чем предположив, что таинственное событие вызвало у него помутнение ума и еще больше склонило к суеверию. Можно определенно утверждать, что с этого времени барон и его сторонники еще крепче утвердились в своих убеждениях, а страх среди графских слуг достиг такого масштаба, что некоторые из них немедленно уволились, а остальные согласились работать только до тех пор, пока им найдут замену.

Тщательные поиски Людовико успеха не принесли. После нескольких дней неустанных обследований всей округи бедная Аннет предалась отчаянию, а остальные обитатели Шато-Ле-Блан впали в растерянность.

Эмили глубоко сожалела о трагической судьбе покойной маркизы, в чьей таинственной связи со своим отцом уже почти не сомневалась. История Людовико потрясла ее больше, чем остальных, ведь она испытывала к нему глубокую благодарность за искреннюю помощь и благородство. Сейчас ей особенно хотелось укрыться от мира в монастыре, однако даже намек на это вызвал у Бланш неподдельное горе и был решительно отклонен графом де Вильфором, к которому Эмили испытывала почтительную любовь и дочернее восхищение, а с позволения Доротеи даже рассказала о странном видении в спальне покойной маркизы. В другое время де Вильфор посмеялся бы над ее рассказом и сказал бы, что он существует только в ее воспаленном воображении, но сейчас выслушал очень серьезно и попросил сохранить событие в тайне.

– В чем бы ни заключались причина и значение этих странных происшествий, – добавил граф, – только время способно дать убедительное объяснение. Я буду внимательно следить за всем, что происходит в замке, и воспользуюсь всеми доступными средствами, чтобы выяснить судьбу Людовико. А пока следует хранить благоразумие и молчание. Я лично проведу ночь в северном крыле, однако пока об этом никто не должен знать.

Затем граф призвал Доротею и попросил ее молчать о тех сверхъестественных явлениях, которые она уже видела и может увидеть в будущем. Старая экономка поведала ему подробности кончины маркизы де Виллеруа. Кое-что граф уже знал, а о чем-то услышал впервые и был изумлен. Под впечатлением от рассказа Доротеи он удалился в кабинет, где оставался в одиночестве несколько часов, а вышел таким мрачным, что Эмили встревожилась, хотя и промолчала.

После исчезновения Людовико все гости разъехались. Остался только барон де Сен-Фуа с сыном и Эмили. Вскоре мадемуазель Сен-Обер со смущением и огорчением узнала о прибытии месье Дюпона и решила немедленно вернуться в монастырь. Проявленный им при встрече восторг доказывал, что шевалье по-прежнему испытывает к ней пылкие чувства. Эмили встретила гостя сдержанно, а граф с радостной улыбкой, всем своим видом показывая, что надеется на успех друга и готов его поддерживать. Сам месье Дюпон проявил больше чуткости, понял поведение дамы сердца и вскоре утратил живость, впав в меланхолию.

На следующий день, однако, он попытался объяснить цель своего визита и возобновил сватовство, чем немало озадачил Эмили. Она не хотела доставлять ему боль и попыталась смягчить повторный отказ заверениями в своем уважении и дружбе. Впрочем, безысходное состояние шевалье вызывало в ней глубокое сочувствие. Острее, чем обычно, осознавая неловкость своего пребывания в замке, Эмили немедленно разыскала графа и сообщила о твердом намерении вернуться в монастырь.

– Дорогая Эмили, – ответил тот, – я с крайней озабоченностью наблюдаю, как вы предаетесь иллюзиям, свойственным молодым и чувствительным умам. Недавно сердце ваше получило тяжелый удар, и сейчас вам кажется, что вы никогда не сможете забыть о потере. И вы готовы поддерживать эту уверенность до тех пор, пока привычка к печали не лишит вас жизненных сил и надежд на будущее. Позвольте мне развеять эти иллюзии и напомнить о грозящей вам опасности.

Эмили грустно улыбнулась.

– Я предполагала, что вы это скажете, дорогой граф, а потому заранее приготовила ответ. Я знаю, что сердце мое не способно к новому чувству, и даже если вступлю в другие отношения, все равно не смогу восстановить душевное спокойствие.

– Понимаю ваши чувства, – произнес граф. – Знаю и то, что время их сгладит, если вы не станете переживать их в одиночестве и, простите меня, с романтической нежностью. Я имею право рассуждать на эту тему, поскольку знаю, что значит любить и оплакивать любимого человека. Да, – продолжил он со слезами на глазах, – я много страдал! Но те времена миновали, давно миновали, и сейчас я могу вспоминать о них спокойно.

– Но, дорогой граф, – робко обратилась Эмили, – что значат эти слезы?

– Это слезы слабости, – ответил граф, вытирая глаза. – Я хочу, чтобы вы оказались выше подобного безволия. И все же это лишь бледные следы горя, которое, не встретив упорного сопротивления, довело бы меня до безумия! Теперь судите сами, имею ли я право предостерегать вас от ошибки. Месье Дюпон – разумный и любезный человек, давно и глубоко к вам привязанный. Его семья и состояние безупречны. Незачем объяснять, что я был бы рад вашему счастью, которое он вполне мог бы обеспечить. Не плачьте, Эмили, – добавил граф, нежно пожимая ее руку, – вас ждет счастье. – Он на миг умолк, а потом продолжил уже тверже: – Я вовсе не хочу, чтобы вы преодолевали ваши чувства усилием воли. Прошу лишь отказаться от мыслей о прошлом и обратиться к настоящему и время от времени думать о бедном месье Дюпоне с симпатией, не обрекая его на горькое разочарование, от которого я так стараюсь избавить вас.

– Ах, дорогой граф! – снова воскликнула Эмили, не справившись со слезами. – Не расточайте свою доброту и не вводите месье Дюпона в заблуждение, что я когда-нибудь приму его руку. Если я верно понимаю свое сердце, то этого никогда не случится.

– Позвольте и мне понять ваше сердце, – ответил граф со сдержанной улыбкой. – Если вы готовы принять мои советы по другим вопросам, я прощаю вам ваше недоверие в отношении месье Дюпона и даже не стану задерживать вас в Шато-Ле-Блан дольше, чем вы сами пожелаете, но хочу заручиться обещанием бывать в замке с визитами.

Со слезами благодарности и нежного сожаления Эмили поблагодарила графа за дружбу и поддержку, пообещала следовать его советам во всех вопросах, кроме одного, и заверила, что с удовольствием примет новое приглашение, но только если в замке не будет месье Дюпона.

Граф улыбнулся выдвинутому условию и согласился.

– Пусть так, тем более что монастырь расположен настолько близко, что мы с дочерью сможем часто вас навещать. Вы ведь не станете возражать, если мы захватим с собой кого-нибудь еще?

Эмили не скрыла огорчения, но промолчала.

– Что ж, – продолжил граф, – больше не стану возвращаться к этой теме и прошу прощения за то, что позволил себе сказать лишнего. Думаю, вы не сомневаетесь, что мною движет лишь желание счастья вам и моему близкому другу месье Дюпону.

Оставив графа, Эмили отправилась проститься с графиней, и та встретила ее сообщение об отъезде с вежливым сожалением. Поднявшись к себе, Эмили первым делом написала аббатисе записку, в которой сообщила о намерении вернуться в монастырь, а вечером следующего дня покинула замок. Месье Дюпон наблюдал за ее отъездом с нескрываемым огорчением, а граф пытался поддержать его дух рассуждениями о том, что когда-нибудь мадемуазель Сен-Обер обратит к нему более благожелательный взор.

Эмили была рада вновь оказаться в спокойном уединении монастыря, испытать материнскую доброту аббатисы и сестринское внимание монахинь. До них уже дошло известие о необыкновенном происшествии в замке. В первый же вечер, после ужина, все собрались в общей комнате и попросили Эмили рассказать известные ей подробности истории, но она лишь коротко передала кое-какие обстоятельства относительно Людовико, чье исчезновение, по общему мнению, стало действием сверхъестественных сил.

– Давно считается, что Шато-Ле-Блан населен привидениями, – высказала свое мнение сестра Франсес. – Я удивилась, услышав, что граф де Вильфор намерен здесь жить. Кажется, прежний владелец совершил страшный грех, который хотел искупить. Так будем же надеяться, что добродетели нынешнего хозяина отведут от него наказание за преступления предшественника, если он таковые действительно совершил.

– В каком же преступлении его подозревали? – спросила пансионерка мадемуазель Фейдо.

– Давайте молиться за его душу! – призвала молчавшая до этого монахиня. – Если он действительно преступник, земного наказания уже достаточно.

Эти слова прозвучали так торжественно и многозначительно, что Эмили, пораженная, замерла, однако, судя по всему, мадемуазель Фейдо не заметила особой интонации монахини и повторила вопрос.

– Я не осмелюсь предположить, в чем именно заключалось преступление, – ответила сестра Франсес, – однако слышала немало странных историй о покойном маркизе де Виллеруа и, среди прочего, о том, что вскоре после смерти супруги он покинул Шато-Ле-Блан и больше никогда туда не возвращался. В то время меня здесь еще не было, так что я передаю только слухи. После смерти маркизы прошло так много времени, что мало кто из сестер знает больше.

– Я знаю, – подала голос сестра Агнес.

– Значит, вы можете рассказать об обстоятельствах, позволяющих судить, был ли маркиз преступником и что за вину ему вменяли, – заявила мадемуазель Фейдо.

– Могу, – подтвердила монахиня. – Но кто отважится выпытывать мое мнение? Один лишь Бог ему судья, и к этому судье он отправился.

Эмили с сестрой Франсес обменялись многозначительными взглядами.

– Я только хотела узнать, что вы об этом думаете, – робко объяснила мадемуазель Фейдо. – Если эта тема вам неприятна, я готова сейчас же ее сменить.

– Неприятна! – воскликнула монахиня. – Мы ведем праздные разговоры и не взвешиваем смысл произносимых слов. «Неприятна» – плохое слово. Пойду молиться.

И сестра Агнес, глубоко вздохнув, вышла из комнаты.

– Что это может значить? – удивленно спросила Эмили, когда она удалилась.

– Ничего особенного, – ответила сестра Франсес. – Она часто высказывается подобным образом, но не имеет в виду ничего серьезного. Порой ее рассудок страдает. Вы еще не видели ее в таком состоянии?

– Никогда, – призналась Эмили. – Правда, иной раз я замечала в ее взгляде меланхолию и даже безумие… Бедная душа, я буду за нее молиться!

– Твои молитвы, дочь моя, соединятся с нашими, – заметила аббатиса. – Они необходимы сестре Агнес.

– Матушка, – обратилась к настоятельнице мадемуазель Фейдо, – а что думаете о покойном маркизе вы? Странное происшествие в замке настолько возбудило мое любопытство, что вы простите мне этот вопрос. В чем заключалось его преступление и на какое наказание намекала сестра Агнес?

– Мы должны с осторожностью высказывать свое мнение, – сдержанно ответила настоятельница. – Особенно по такому деликатному предмету. Не возьмусь утверждать, что покойный маркиз был преступником, и не знаю, в каком именно преступлении его подозревали, но что касается упомянутого сестрой Агнес наказания, лично мне о нем ничего не известно. Возможно, она имела в виду муки уязвленной совести. Бойтесь, дочери мои, навлечь на себя столь жестокое наказание: это чистилище земной жизни! Я хорошо знала покойную маркизу. Она была образцом добродетели. Святой орден может уверенно следовать ее примеру. В нашем монастыре упокоились ее бренные останки, а дух, несомненно, вознесся на небеса!

Пока настоятельница произносила эти торжественные слова, прозвучал колокол к вечерне, и она, поднявшись, призвала сестер:

– Пойдемте, дочери мои, помолимся за несчастных, исповедуемся в грехах и постараемся очистить души для лучшего мира, куда ушла она!

Необычность обращения тронула Эмили, и она, вспомнив об отце, тихо добавила:

– Для лучшего мира, куда ушел он! – И, подавив вздох, последовала за настоятельницей и сестрами в часовню.

Глава 46

Будь ты благим видением иль демоном проклятым,

Неси с собой небесный свет иль адский мрак,

Храни намерения святые или злые,

Готов я говорить с тобой.

Шекспир У. Гамлет

Граф де Вильфор наконец-то получил письмо от адвоката из Авиньона, который подтвердил права Эмили на поместья мадам Монтони. Примерно в это же время прибыл посланник месье Кеснеля и сообщил, что обращение за наследством по закону стало излишним, поскольку единственный человек, который был способен оспорить полноправное владение поместьем мадемуазель Сен-Обер, покинул этот мир. Живший в Венеции друг месье Кеснеля написал ему о смерти синьора Монтони, которого судили вместе с Орсино как сообщника убийства венецианского аристократа. Орсино был признан виновным, приговорен к смерти и казнен, однако Монтони и еще несколько его приспешников не получили обвинительного приговора. Все, кроме Монтони, вышли на свободу. Его же сенат признал особо опасным для общества и заключил в тюрьму, где он и скончался при странных обстоятельствах; подозревали, что отравился. Источник этих сведений не позволил месье Кеснелю усомниться в их достоверности. Дядюшка напомнил Эмили, что для получения наследства ей достаточно лишь заявить о своих правах, а сам он окажет все необходимое содействие. Тем временем срок аренды поместья Ла-Валле почти истек. Месье Кеснель подчеркнул это обстоятельство и посоветовал отправиться туда через Тулузу, где был готов ее встретить и помочь вступить во владение поместьями мадам Монтони, избавив от возможных трудностей, с которыми она могла бы столкнуться по неопытности. Месье Кеснель полагал, что Эмили необходимо прибыть в Тулузу примерно через три недели.

Благополучное разрешение денежного вопроса, судя по всему, пробудило в душе месье Кеснеля неожиданную доброту к племяннице. Оказалось, что к богатой наследнице он относился с большей благосклонностью, чем к бедной сироте.

Радость, с которой Эмили получила это известие, серьезно омрачила мысль, что тот, ради кого она мечтала о материальном достатке, уже не достоин быть ее спутником жизни. Однако, вспомнив дружеские наставления графа, она пресекла печальные размышления и постаралась вызвать чувство признательности судьбе за неожиданное благо. Приятно было осознавать, что Ла-Валле – родной дом, где все напоминало о родителях, – вернулся в ее полное распоряжение. Именно там Эмили собиралась жить. Хоть скромный дом не поддавался сравнению с замком в Тулузе ни по размерам, ни по великолепию, милые пейзажи и воспоминания детства так властно овладели ее сердцем, что принести их в жертву тщеславию казалось преступлением. Эмили сразу написала месье Кеснелю, поблагодарила за участие и пообещала приехать в Тулузу в назначенное время.

Когда граф де Вильфор вместе с Бланш пришел в монастырь, чтобы сообщить новости от адвоката, Эмили передала ему содержание письма месье Кеснеля, и графу оставалось только сердечно поздравить ее с удачным развитием событий. Однако, едва прошло первое радостное возбуждение, лицо графа приняло мрачное выражение, и Эмили не смогла удержаться, чтобы не спросить о причине его недовольства.

– Причина не нова, – ответил граф. – Я огорчен и озадачен той неразберихой, которая возникла в замке из-за глупого суеверия. То и дело слышатся праздные толки, которые невозможно ни принять как истинные, ни опровергнуть в качестве ложных. А главное, я очень тревожусь о судьбе бедного Людовико, о котором по сей день ничего не известно. Мы обыскали все уголки замка и окрестностей. Не знаю, что еще можно сделать. Я даже назначил крупную награду за любое известие о парне. После его исчезновения ключи от северного крыла всегда в моем кармане, а сегодня я собираюсь провести там ночь.

Глубоко обеспокоенная, Эмили присоединилась к мольбам Бланш изменить это решение.

– Чего бояться? – спросил граф. – В сверхъестественные силы я не верю, а к противостоянию человеку подготовлюсь. Больше того, я обещаю не ходить туда в одиночку.

– Но кому же хватит смелости отправиться вместе с вами? – удивилась Эмили.

– Моему сыну, – ответил граф. – Если ночью меня не похитят, завтра вы все узнаете.

Вскоре отец и дочь покинули Эмили и вернулись в замок. Граф сообщил сыну о ближайших планах, и не без тайного опасения Анри согласился покараулить в северном крыле. После ужина, когда об этом намерении было объявлено во всеуслышание, графиня пришла в ужас, а барон и месье Дюпон присоединились к ее мольбам не испытывать судьбу подобно бедному Людовико.

– Нам не известна ни природа, ни сила злого духа, – добавил барон. – А то, что этот дух обитает в северном крыле, сомневаться уже не приходится. Не провоцируйте его месть, граф, ибо он уже доказал нам свою злобность. Я допускаю, что души мертвых возвращаются на землю только в исключительных случаях, но теперешняя их цель – вас уничтожить.

Граф не сдержал ироничной улыбки.

– Неужели вы верите, что моя смерть так важна, что стала достаточным поводом для возвращения на землю души усопшего? Увы, мой добрый друг, чтобы погубить любого из нас, необязательно прибегать к потусторонним силам. В чем бы ни заключалась тайна, я надеюсь сегодня ночью ее раскрыть. Вы же знаете, я не суеверен.

– Я знаю, что вы скептик, – возразил барон.

– Называйте это, как вам угодно. Я хочу лишь сказать, что свободен от суеверий, и если в северном крыле произошло что-то сверхъестественное, то оно произойдет и со мной. И если над моим домом витает какая-то опасность или с ним связано какое-то необыкновенное событие, я скорее всего об этом узнаю. Так что в любом случае меня ждет открытие. А если мне предстоит схватка со смертным, чего я ожидаю больше всего, то я постараюсь надежно вооружиться.

Граф удалился с притворным весельем, плохо, впрочем, скрывавшим тревогу и неуверенность, и вместе с сыном отправился в северное крыло. Барон, месье Дюпон и некоторые из слуг проводили его до двери в анфиладу и пожелали доброй ночи. В комнатах все оставалось по-прежнему. Даже в спальне ничего не изменилось. Граф сам развел огонь в камине, поскольку никто из слуг не согласился переступить порог роковых покоев. Тщательно осмотревшись, отец и сын придвинули кресла к камину, поставили на стол лампу и бутылку вина, положили мечи и, время от времени помешивая дрова, завели беседу на различные отвлеченные темы. Однако Анри часто умолкал, окидывая комнату настороженным взглядом, так что граф прекратил разговор и погрузился в чтение сочинений Тацита.

Глава 47

Не давай своим мыслям языка.

Шекспир У. Гамлет

Тревога за друга помешала барону де Сен-Фуа спокойно спать. Он рано проснулся и сразу направился в северное крыло, чтобы выяснить, как прошла ночь. Но, проходя мимо спальни графа, услышал внутри шаги и постучал в дверь. Открыл сам хозяин. Радуясь, что тот жив-здоров, и желая услышать подробности, барон не сразу заметил необычное выражение его лица, и только сдержанные ответы графа заставили обратить внимание на его мрачность. Граф попытался улыбнуться и свести разговор к шутке, однако барон не отступал и допрашивал так настойчиво, что, в конце концов, де Вильфор перестал притворяться и ответил серьезно:

– Умоляю, друг мой, не требуйте подробностей и не удивляйтесь, если что-то в моем поведении покажется вам странным. Не побоюсь сказать, что я несчастен и что ночное дежурство не помогло найти Людовико. Насчет остальных подробностей предпочту умолчать.

– Но где же Анри? – с удивлением и разочарованием уточнил барон.

– С ним все в порядке, он у себя, – ответил граф. – Прошу вас не заводить с ним разговор на эту тему.

– Разумеется, – согласился расстроенный де Сен-Фуа, – раз это вам неприятно. Но, пожалуй, вам следует положиться на мою сдержанность и оставить излишнюю осторожность. Осмелюсь предположить, что вы поверили в разумность моих доводов и настроены уже не столь скептически.

– Давайте оставим эту тему, – возразил граф. – Но поверьте, что не самые обычные обстоятельства заставляют меня молчать перед другом, которого я знаю почти тридцать лет. Так что сдержанность моя не должна вызывать у вас сомнений ни в моем уважении, ни в искренности дружбы.

– Я ни на миг не усомнюсь, – подтвердил барон, – хотя позвольте выразить удивление по поводу столь упорного молчания.

– И тем не менее я убедительно прошу вас не сообщать об этом моим близким и не обращать внимания на странности в моем обращении с ними.

Барон с готовностью пообещал исполнить просьбу. Немного побеседовав на отвлеченные темы, друзья спустились к завтраку. Граф поприветствовал всех с жизнерадостной улыбкой, на все расспросы отшучивался и в необычно веселой манере заверил всех, что северного крыла бояться незачем, поскольку они с Анри вернулись оттуда целыми и невредимыми.

Анри, однако, скрывал чувства не так умело, как отец. Лицо его до сих пор хранило выражение ужаса. Он часто умолкал в задумчивости, а когда пытался шутить над навязчивыми расспросами мадемуазель Беарн, получалось это плохо.

Вечером граф, как и обещал, навестил Эмили. Смесь игривой шутливости и сдержанности в его поведении удивила ее. Граф ни слова не произнес о том, что произошло в северном крыле, а когда Эмили осмелилась напомнить ему об обещании поделиться результатами наблюдений и спросила, получил ли он доказательства существования сверхъестественных сил, граф де Вильфор на миг погрузился в мрачную задумчивость, а потом спохватился и с улыбкой ответил:

– Дорогая Эмили, не позволяйте почтенной аббатисе забивать вашу голову фантазиями: она научит вас искать призраков в каждой темной комнате. Поверьте, – добавил он с глубоким вздохом, – призраки не являются ради собственного развлечения, чтобы напугать трусов… Но хватит об этом.

Вскоре граф де Вильфор ушел, а Эмили встретилась с сестрами, которые удивили ее своей осведомленностью о событиях в замке. Все восхищались мужеством графа, решившегося провести ночь в той самой комнате, откуда пропал несчастный Людовико. Как выяснилось, монахини получили эти сведения от принесших фрукты крестьян, которые после исчезновения Людовико внимательно следили за происшествиями в замке.

Эмили молча выслушала разные мнения сестер о поступке графа. Большинство осуждали его за самонадеянность и дерзость, считая, что такое поведение вызовет особенно жестокую месть потусторонних сил.

Сестра Франсес, однако, утверждала, что граф действовал храбро; он знал, что ни в чем не повинен, а потому защищен высшей силой – Тем, кто наказывает грешников и поддерживает невинных.

– Грешники не имеют права на защиту! – неожиданно заявила сестра Агнес. – Если бы граф задумался о своем поведении, то ни за что не посмел бы надеяться на помощь высших сил. Но кто готов назвать себя невинным? Земная непогрешимость лишь относительна. Пропасть греха бездонна, и как глубоко мы можем пасть! О!

Умолкнув, монахиня судорожно вздохнула и устремила на Эмили пристальный взгляд, а потом встала, взяла ее за руку и с особым выражением произнесла:

– Вы молоды и невинны! То есть невинны в отношении серьезных проступков. Но в вашем сердце живут страсти-скорпионы: сейчас они спят. Бойтесь их разбудить! Тогда они отравят вас своим ядом!

Потрясенная этими словами и торжественностью тона, Эмили не смогла сдержать слез.

– Ах вот как? – смягчившись, воскликнула сестра Агнес. – Такая молодая и уже такая несчастная! Все мы здесь сестры, а грешники не могут быть связаны узами добра, – добавила она, окинув всех диким взглядом. – В них нет ни сочувствия, ни покоя, ни надежды! Когда-то мне были знакомы эти чувства, и мои глаза умели плакать, но теперь все слезы пролиты, потому что душа моя тверда и бесстрастна! Больше я не жалуюсь!

– Давайте лучше покаемся и помолимся, – предложила другая монахиня. – Нас учат надеяться, что молитва и раскаяние подарят спасение. Надежда существует для всех, кто покаялся!

– Кто покаялся и обратился к истинной вере, – уточнила сестра Франсес.

– Но только не для меня! – торжественно провозгласила сестра Агнес и, помолчав, неожиданно добавила: – Голова горит: кажется, я больна. Ах, если бы удалось изгнать из памяти все воспоминания! Эти образы, терзающие как фурии, я вижу во сне и наяву. И даже сейчас они стоят перед глазами!

Она застыла в ужасе, медленно обводя глазами комнату, словно действительно что-то искала. Одна из сестер бережно взяла ее за руку, чтобы вывести из гостиной. Агнес успокоилась, прикрыла глаза и со вздохом произнесла:

– Исчезли, исчезли… У меня жар… сама не знаю, что говорю. Такое случается, но потом проходит. Скоро мне станет легче. Кажется, звонят к вечерне?

– Нет, – ответила Франсес. – Вечерня уже закончилась. Пусть Маргарет отведет вас в келью.

– Вы правы, – согласилась Агнес. – Там мне будет лучше. Доброй ночи, сестры. Помяните меня в молитвах.

Как только они ушли, сестра Франсес обратилась к Эмили со словами утешения:

– Не волнуйтесь, наша сестра часто впадает в безумие, хотя давно я не видела ее такой яростной. Обычное состояние Агнес – пассивная меланхолия. Этот приступ назревал в течение нескольких дней. Покой и привычная работа помогут.

– Но как разумно она говорила поначалу! – заметила Эмили.

– Да, – подтвердила монахиня. – И это не ново. Иногда она рассуждает не только здраво, но и проницательно, а потом внезапно срывается в бездну безумия.

– Кажется, ее мучает совесть, – с сожалением предположила Эмили. – Вам не доводилось слышать, что именно повергло ее в это плачевное состояние?

– Я знаю, – ответила одна из монахинь, но больше не произнесла ни слова, пока Эмили не повторила вопрос.

Тогда она многозначительно посмотрела на других пансионерок и тихо добавила:

– Сейчас я не могу рассказать, но если вам это интересно, то приходите в мою келью, когда все уснут, и тогда услышите больше. Но не забудьте, что в полночь у нас молитва, так что приходите или до, или после полуночи.

Вскоре пришла аббатиса, и больше никто не упомянул о несчастной сестре Агнес.

Тем временем граф де Вильфор вернулся домой и обнаружил месье Дюпона в глубоком отчаянии, вызванном давней безответной любовью к мадемуазель Сен-Обер. Впервые он увидел предмет своей страсти в Гаскони еще при жизни отца. Узнав о чувстве сына к особе, значительно уступавшей ему в материальном достатке, тот запретил просить ее руки и вообще о ней думать. Пока отец здравствовал, шевалье исправно следовал первому приказанию, но не мог выполнить второго, а потому утешался тем, что время от времени посещал любимые места Эмили, в том числе рыбацкую хижину, и посвящал ей стихи, послушно скрывая свое имя. Он же исполнял патетичную арию, которую Эмили слушала с глубоким восхищением. На столе в хижине Дюпон нашел ту самую миниатюру, которая окончательно лишила его покоя. Во время его пребывания в Италии отец скончался, однако освобождение от отцовской непреклонности наступило в самый неподходящий момент, потому что объект страсти оказался недосягаемым для признаний. Уже известно, где и как шевалье отыскал Эмили и даже помог ей освободиться из ужасного заключения. Неосторожно позволив своей любви разгореться с новой силой, он безуспешно пытался преодолеть это чувство.

Граф де Вильфор с дружеским упорством продолжал убеждать месье Дюпона, что терпение, настойчивость и благоразумие рано или поздно принесут ему счастье рядом с мадемуазель Сен-Обер.

– Время сотрет печаль, оставленную в ее сердце разочарованием, и она оценит ваши неоспоримые достоинства. Ваша помощь уже заслужила признательность, а страдания вызвали сочувствие. Поверьте, друг мой, в таком чувствительном сердце, как ее, благодарность и сопереживание ведут к любви. Когда мадемуазель Сен-Обер освободится от нынешних заблуждений, то с радостью примет поклонение столь уважаемого месье, как вы.

Слушая ободряющие слова графа, Дюпон то и дело вздыхал. Вера друга вселяла в него уверенность, и он охотно согласился продлить свое пребывание в Шато-Ле-Блан, который мы оставляем, отправляясь в монастырь Сен-Клер.

Когда насельницы разошлись по кельям, Эмили прокралась к сестре Франсес и нашла ее молящейся перед аналоем. Коротко кивнув в знак приветствия, сестра вернулась к молитве, а Эмили присела на край соломенного матраса и принялась ждать, когда та освободится. Вскоре Франсес поднялась с колен, сняла со стены лампаду и поставила на стол, на котором Эмили увидела песочные часы, а рядом человеческий череп и кости. Впрочем, монахиня не заметила ее волнения, присела рядом на матрас и заговорила:

– Любопытство, сестра, привело вас ко мне, но вы не услышите о бедной Агнес ничего особенного. Я не стала говорить о ней при пансионерках лишь потому, что не хотела посвящать их в совершенное ею преступление.

– Я сочту ваше доверие величайшим благом и не воспользуюсь им понапрасну, – заверила ее Эмили.

– Сестра Агнес происходит из благородной семьи, – продолжила Франсес, – как, должно быть, вы заметили по ее манерам. Однако я не назову фамилию, чтобы не позорить ее род. Любовь довела Агнес до преступления и безумия. Она любила и была любима человеком низшего сословия, но отец предназначил ее другому – тому, кто был ей отвратителен. Неуправляемая страсть стала причиной ее погибели: все обязательства добродетели и долга оказались забытыми, и она нарушила брачный обет. Несчастная наверняка пала бы жертвой мести мужа, если бы отцу не удалось освободить ее из-под его власти. Не знаю, какими средствами он этого достиг, но он сумел укрыть Агнес в нашем монастыре и заставил принять монашество, распространив слухи о ее смерти. Ради спасения дочери отец пошел на ложь и даже сумел убедить ее мужа, что она пала жертвой его ревности. Вы удивлены, – добавила Франсес, глядя на Эмили. – Допускаю, что история необычная, но не лишена параллелей.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила девушка. – Очень интересно!

– На этом рассказ закончен, – покачала головой сестра Франсес. – Добавлю только, что долгая борьба Агнес с любовью, раскаянием и чувством долга, возложенным на нее после вступления в монастырь, в конце концов окончательно расстроила ее и без того уязвленный рассудок. Поначалу приступы неистовства резко сменялись депрессией, потом она долгое время пребывала в глубокой меланхолии, хотя время от времени и вела себя агрессивно, но в последнее время вспышки ярости заметно участились.

История сестры Агнес поразила Эмили, а кое-какие эпизоды из ее жизни заставили вспомнить судьбу маркизы де Виллеруа, которую отец также заставил бросить любимого человека и выйти замуж за того, кого выбрал сам. Судя по рассказам Доротеи, маркиза не избежала мести мужа, хотя сомнений в ее невиновности не возникало. Печально вздыхая об участи сестры Агнес, Эмили все-таки проронила несколько слезинок и о несчастной маркизе. Вернувшись к разговору о монахине, она спросила Франсес, помнит ли та Агнес в молодости и была ли она красива.

– Когда она принимала монашество, меня в монастыре еще не было, – ответила сестра. – Это случилось так давно, что никто из нынешних сестер не присутствовал на церемонии, и даже матушка аббатиса не служила тогда настоятельницей. Но я хорошо помню то время, когда Агнес была невероятно красива. Увы, как вы сами могли убедиться, от былой красоты не осталось и следа, и я редко замечаю на ее лице те прелестные черты, которые когда-то оживляли ее образ.

– Странно… – заметила Эмили. – Порой ее лицо кажется мне знакомым! Должно быть, вы решите, что я фантазирую, да я и сама так думаю, потому что до прихода в монастырь никогда не видела сестру Агнес. Скорее всего я встречала особу, очень на нее похожую, хотя и не помню, где и когда.

– Вас заинтересовала глубокая меланхолия, которой проникнуто ее лицо, – заметила Франсес. – Скорее всего это впечатление и пробудило ваше воображение. Должна признаться, что я нахожу сходство между вами и Агнес. Но вы не могли ее видеть где-то помимо монастыря, хотя она обитает здесь почти столько же лет, сколько вы живете на свете.

– Действительно… – произнесла Эмили.

– Но почему это обстоятельство вас удивляет?

Девушка, словно не услышав вопроса, несколько мгновений сидела в глубокой задумчивости, а потом заметила:

– Это случилось примерно в то время, когда скончалась маркиза де Виллеруа.

– Странная мысль, – ответила Франсес.

Отвлекшись от размышлений, Эмили улыбнулась и сменила тему, однако вскоре разговор вернулся к несчастной монахине, и мадемуазель Сен-Обер оставалась в келье сестры Франсес до тех пор, пока не прозвучал колокол, призывающий к полуночной молитве.

Эмили вернулась к себе, а сестра Франсес с мерцающей свечой в руке направилась в часовню.

Прошло несколько дней. Эмили не видела ни самого графа де Вильфора, ни членов его семьи, а когда он наконец появился, с тревогой заметила на его лице следы глубоких переживаний.

– Чувства мои в смятении, – признался он в ответ на ее расспросы, – и я хочу на некоторое время уехать, чтобы успокоиться. Мы с дочерью решили погостить в поместье барона де Сен-Фуа. Его замок расположен в той части долины Пиренеев, которая обращена в сторону Гаскони. Думаю, когда вы решите отправиться в Ла-Валле, мы сможем проехать часть пути вместе. Я буду рад разделить с вами дорожные впечатления.

Эмили поблагодарила графа за дружеское предложение и высказала сожаление, что не сможет его принять, поскольку должна сначала заехать в Тулузу.

– Однако поместье барона находится неподалеку от Ла-Валле, – добавила она, – и я надеюсь, что вы не уедете из наших краев, не навестив меня. Незачем говорить, с какой искренней радостью я приму вас и дорогую мадемуазель Бланш.

– Не сомневаюсь, – ответил граф. – Я не откажу ни себе, ни дочери в удовольствии погостить у вас, если обстоятельства позволят вам оказаться в Ла-Валле в то время, когда нам удастся туда приехать.

Эмили упомянула, что надеется увидеть у себя и графиню, однако совсем не расстроилась, узнав, что та в сопровождении мадемуазель Беар собирается на несколько недель отправиться в гости в Нижний Лангедок.

Поговорив еще немного о своем предстоящем путешествии и планах Эмили, граф простился.

Месье Кеснель прислал второе письмо, в котором сообщил, что поместье Ла-Валле освободилось, что он уже прибыл в Тулузу, ждет ее, причем как можно скорее, потому что дела требуют его немедленного возвращения в Гасконь. Эмили простилась с семейством графа и обитательницами монастыря и отправилась в Тулузу в сопровождении несчастной Аннет и под охраной надежного слуги графа де Вильфора.

Глава 48

Ютясь в укромных тайниках ума,

Все мысли сплетены в почтенные тома.

Одну лишь разбуди, и множество летит!

И каждая свой образ властно утвердит.

Роджерс С. Удовольствия памяти

Возвращаясь в Тулузу, которую покинула вместе с мадам Монтони, Эмили много думала о печальной судьбе тетушки. Если бы не ее собственная неосмотрительность, она вполне могла бы счастливо жить в этом прекрасном краю! Монтони тоже нередко возникал в ее воображении – таким, каким был в дни триумфа: дерзким, полным энергии и властным, – и каким стал позже, в дни злобы и мести. Прошло всего лишь несколько месяцев, а он уже не обладал ни волей, ни способностью к преступным деяниям: превратился в прах, и бурная жизнь его растаяла как тень! Если бы Эмили не помнила о непреклонной жестокости этого человека, то всплакнула бы над его судьбой так же, как всплакнула над судьбой несчастной тетушки, забыв о ее несправедливости и прегрешениях и думая только о пережитых ею несчастьях.

По мере того как Эмили приближалась к знакомым местам и представляла, что Валанкур потерян для нее навсегда, ею овладевали другие мысли и чувства. Наконец она оказалась на вершине того холма, откуда, уезжая в Италию, в последний раз увидела милый сердцу пейзаж, леса и поля, где часто гуляла с Валанкуром. Взору вновь открылась цепь Пиренеев, подобно облакам, поднимавшимся над Ла-Валле.

– Здесь, у подножия могучих гор, раскинулась родная Гасконь! – горячо воскликнула Эмили и добавила, вытирая застилавшие глаза слезы: – Ах, мой отец, моя матушка! А вот и Гаронна, Тулуза, особняк тетушки… Ах, любимые! Все вы безвозвратно ушли! Неужели я больше никогда, никогда не увижу вас?

Слезы опять подступили к глазам. Эмили продолжала плакать до тех пор, пока на крутом повороте дороги экипаж едва не опрокинулся. Тогда, подняв голову, она увидела другую часть знакомого пейзажа Тулузы. Все пережитые в момент прощания с этими местами воспоминания нахлынули с прежней силой. Эмили вспомнила, с какой острой тревогой заглядывала в будущее, мечтая о счастье с Валанкуром, какой глубокий страх одолевал ее. В памяти всплыли даже последние слова, произнесенные ею при прощальном взгляде на долину: «Если бы я знала, что когда-нибудь сюда вернусь, а Валанкур будет по-прежнему жить ради меня, то уехала бы с миром!»

И вот долгожданное будущее настало: она возвращалась, но с какой ужасной пустотой в душе! Валанкура для нее больше не существовало! Ибо это был уже не тот Валанкур, чей образ она помнила и любила, утешаясь в печальные часы, черпая силы для противостояния Монтони и питая надежду на избавление! Теперь Эмили понимала, что сама создала идеальный предмет любви, а когда иллюзия развеялась, в душе возникла саднящая рана. Пожалуй, женитьба шевалье на другой и даже его смерть принесли бы ей меньше боли, чем это открытие: тогда, несмотря на горе, можно было бы черпать силы в безупречном образе и утешаться в страдании.

Вытерев слезы, Эмили вновь взглянула на пейзаж, вызвавший грустные мысли, и увидела, что проезжает по тому самому берегу, где простилась с Валанкуром в то утро, когда покидала Тулузу. Воображение нарисовало молодого человека таким, каким он предстал тогда: печально прислонившимся к стволу высокого дерева и устремившим на нее полный нежности и страдания взгляд. Это воспоминание больно ранило ее сердце. Эмили откинулась на спинку сиденья и больше не смотрела в окно до тех пор, пока экипаж не остановился у ворот замка, перешедшего в ее владение.

Ворота отворил слуга, и экипаж въехал во двор.

Войдя в особняк, Эмили поспешно миновала пустынный холл и прошла в дубовую гостиную – любимую комнату покойной мадам Монтони. Месье Кеснеля там не оказалось, зато на столе лежало письмо, в котором он сообщал, что неотложные обстоятельства заставили его покинуть Тулузу на два дня раньше. Эмили вовсе не расстроилась, а лишь отметила, что дядюшка по отношению к ней так же равнодушен и эгоистичен, как прежде. Далее в письме говорилось об успехах, которых он добился в делах племянницы, а в конце указывалось, какие формальности она должна соблюсти. Необязательность и душевная черствость месье Кеснеля недолго занимали мысли Эмили; вскоре она задумалась об обитавших когда-то в доме людях и прежде всего о несчастной мадам Монтони. Утром перед отъездом в Италию они с тетушкой завтракали в этой самой комнате, так что сейчас в памяти Эмили всплыли как собственные переживания, так и радужные надежды мадам. Мадемуазель Сен-Обер посмотрела в сад, увидела ту самую аллею, где простилась с Валанкуром вечером накануне отъезда, и живо вспомнила его заботу о благополучии и счастье любимой, нежные упреки в излишнем доверии Монтони, искренность чувств. В этот миг трудно было поверить, что Валанкур оказался не достоин ее любви, и Эмили усомнилась в правоте недобрых слов, что слышала о нем, и даже в искренности его собственных речей, подтверждавших отзыв графа де Вильфора. Охваченная воспоминаниями, Эмили отвернулась от окна и упала в кресло, где и просидела в печали до тех пор, пока не вошла Аннет с чашкой кофе.

– Дорогая мадемуазель! – воскликнула горничная. – До чего же грустно здесь сейчас по сравнению с тем, что было раньше! Горько возвращаться домой, где никто не встречает!

Эмили не вынесла справедливого замечания: слезы потекли снова. Взяв чашку, она удалилась в свою комнату, где надеялась восстановить душевное равновесие. Однако возбужденная память по-прежнему являла картины прошлого: Эмили видела Валанкура – сильного, интересного и великодушного рыцаря без страха и упрека, каким он предстал в начале их знакомства, когда она надеялась провести с ним всю жизнь. Но наконец сон сморил ее, прервав горькие видения.

Следующим утром предаться грустным размышлениям помешали дела. Спеша покинуть Тулузу и вернуться в Ла-Валле, Эмили во исполнение поручений месье Кеснеля подробно расспросила управляющего о состоянии особняка и сделала все необходимые распоряжения. Чтобы сосредоточиться на делах, ей пришлось отвлечься от привычных переживаний, однако в результате она вновь почувствовала, что работа – лучшее лекарство от печали.

День прошел в хозяйственных хлопотах. Среди прочих забот мадемуазель Сен-Обер нашла время выяснить, как живут бедные арендаторы, чтобы облегчить их существование.

К вечеру настроение настолько улучшилось, что она нашла в себе силы выйти в сад, где часто гуляла с Валанкуром.

Торопливо миновав ведущие в сад ворота, она поспешила по главной аллее, не позволяя памяти хотя бы на миг остановиться на моменте прощании с Валанкуром, и вскоре оказалась у лестницы, что вела на террасу. Тут Эмили разволновалась и усомнилась, стоит ли подниматься, однако вскоре решила продолжить путь.

«Ах, – подумала Эмили, шагая по ступеням, – здесь растут все те же высокие деревья, а под ними цветут все те же пышные кусты ракитника, дикой розы и дерена. А здесь, на краю, сохранились те растения, которые Валанкур так заботливо посадил! Сколько времени прошло с тех пор, как я видела их в последний раз!» Она пресекла опасную мысль, но не смогла остановить слезы. После нескольких минут прогулки по знакомым местам волнение охватило ее с такой властной силой, что пришлось остановиться и опереться на балюстраду. Вечер выдался спокойным и мягким. Лучи заходящего солнца освещали пышные вершины раскинувшихся внизу рощ. Когда-то в этот час влюбленные любовались красотой заката, а накануне отъезда в Италию на этом самом месте Валанкур признавался ей в страстной любви и убеждал не покидать родные края. Картины природы напомнили подробности их последнего разговора: тревожные сомнения Валанкура в отношении Монтони, впоследствии так печально подтвердившиеся; мольбы и доводы в пользу немедленного тайного брака; нежность его любви и остроту горя; не раз высказанное убеждение, что им больше не удастся испытать счастье! Все эти воспоминания ожили в душе и пробудили давние чувства. Любовь к Валанкуру наполнилась такой же силой, как в те моменты, когда казалось, что она расстается с ним всегда, но твердость духа позволила преодолеть страдание и не согласиться на тайный брак, чтобы в будущем избежать упреков совести.

«Увы! – вздохнула Эмили, заново переживая воспоминания. – Чего я достигла твердостью духа? Счастлива ли я сейчас? Валанкур тогда сказал, что нам больше не удастся испытать счастье, но разве думал он о том, что его собственное поведение разлучит нас и станет причиной того зла, которого он так боялся!»

Эти мысли обострили боль, но Эмили признала, что твердость духа если и не привела ее к счастью, то по крайней мере избавила от неминуемой беды, от самого Валанкура! Однако в этот момент она не могла поздравить себя со спасительным благоразумием, а лишь горько оплакивала обстоятельства, толкнувшие милого друга к образу жизни, далекому от того, который обещали добродетели, вкусы и устремления юности. До сих пор Эмили любила его так преданно, что, несмотря на порочное поведение, не верила в порочность его сердца. Вспомнилось неоднократно произнесенное отцом суждение: «Этот молодой человек никогда не бывал в Париже». Тогда это замечание вызвало удивление, но теперь Эмили ясно его поняла и воскликнула:

– О, Валанкур! Если бы в Париже рядом с тобой оказался такой друг, как отец, твоя благородная искренняя натура осталась бы безгрешной!

Солнце скрылось. Отвлекшись от грустных мыслей, Эмили продолжила путь. Сумерки ее радовали, а соловьи в соседних рощах отвечали друг другу волновавшими душу затейливыми трелями. Свежий вечерний воздух оживил ароматы цветущих кустов, хотя едва шевелил листья.

Наконец Эмили дошла до террасы, где простилась с Валанкуром перед неожиданным отъездом из Тулузы. Дверь оказалась закрытой, но желание вновь увидеть место далекого счастья пересилило сомнения, и она вошла. Внутри все уже погрузилось в полумрак, однако сквозь заросшие виноградом окна виднелась освещенная последними солнечными лучами Гаронна. Возле одного из окон стоял стул, как будто кто-то здесь сидел, но другая мебель оставалась на своих местах. Тишина и уединение добавили чувствам Эмили торжественности; она слышала лишь тихий шепот ветерка в листьях винограда и далекое бормотание реки.

Сев возле окна, Эмили вновь предалась сердечной грусти. Здесь она провела самые счастливые часы в жизни, когда тетушка благоволила их с Валанкуром союзу: Эмили занималась рукоделием, в то время как Валанкур что-нибудь рассказывал или читал. С какой точностью суждений, с какой энергией он повторял лучшие строки любимых авторов! Как часто останавливался, чтобы восхититься мудростью содержания и красотой слога, с каким нежным восторгом выслушивал ее замечания и исправлял ошибки!

– Неужели возможно, – произнесла Эмили в пустоту, – чтобы такой восприимчивый к великому и прекрасному человек оказался способным опуститься до низменных пороков и поддаться распутным искушениям?

Она вспомнила, как часто замечала в глазах друга слезы восхищения и слышала чувственную дрожь голоса, когда он читал вдохновенные строки.

– Неужели такой ясный ум, такое благородное сердце с легкостью пали жертвой соблазнов большого города? – воскликнула Эмили.

Устав от тяжких воспоминаний, она покинула террасу и направилась к дому. Вдали, под деревьями, энергично шагал человек, однако сгустившиеся сумерки не позволили его рассмотреть. Предположив, что это прогуливается кто-то из слуг, Эмили подошла ближе. Звук ее шагов заставил человека обернуться, и Эмили показалось, что это сам Валанкур!

Кем бы ни был незнакомец, он торопливо скрылся в кустах, а Эмили застыла на месте и, дрожа от нервного напряжения, несколько мгновений не могла сделать ни шагу. Постепенно самообладание к ней вернулось, и она поспешила к дому. Боясь выдать свои чувства, Эмили не решилась спросить у слуг, кто ходит по саду, а ушла в свою комнату и попыталась вспомнить походку, фигуру и черты увиденного человека. Однако тот промелькнул так стремительно, что вспомнить что-то конкретное оказалось нелегко. И все же общий вид фигуры и то, как внезапно он исчез, подсказывали, что это был Валанкур. Но тогда возникал вопрос, зачем он оказался в Тулузе, а главное – как проник в сад. Ей не терпелось спросить, открыты ли ворота для посторонних, но нежелание выдать свои чувства останавливало. Вечер прошел в тревожных раздумьях и попытках отвлечься. Множество неподвластных рассудку чувств возникало при мысли, что Валанкур где-то здесь, рядом. Страх, что это так, сменялся страхом, что она ошиблась. В то время как Эмили пыталась убедить себя, что не хочет видеть любимого, сердце ее упорно твердило иное.

Следующий день прошел в визитах нескольких знакомых с мадам Монтони соседних семейств. Все они прибыли, чтобы выразить Эмили соболезнования по поводу потери близкой родственницы и вместе с тем поздравить с наследованием поместий, а также расспросить о Монтони и странных слухах по поводу отношений новой хозяйки с Валанкуром. Все формальности были соблюдены, любопытство удовлетворено, и посетители удалились так же чинно, как приехали.

Эмили устала от пустых разговоров и раболепных манер тех, кто не так давно, видя в бедной племяннице приживалку мадам Монтони, не считал нужным обращать на нее внимание.

«Поистине, – сказала она себе, – богатство обладает магической силой, которая заставляет людей поклоняться, даже если не приносит им непосредственной выгоды. Разве не странно, что богатый глупец или мошенник получает больше уважения, чем порядочный, умный, но бедный человек?»

Гости разъехались только к вечеру, и она захотела освежиться, прогулявшись по саду, однако побоялась туда идти, чтобы снова не встретиться с незнакомцем, которым мог оказаться Валанкуром. Желание увидеть любимого, оставаясь при этом незамеченной, подталкивало ее отправиться в сад, но благоразумие и гордость сдержали порыв. В итоге Эмили решила несколько дней воздержаться от прогулок, а когда спустя неделю все-таки осмелилась пройтись, то взяла с собой Аннет и выбрала маршрут по нижнему саду, но все равно часто вздрагивала от шороха листьев, представляя, что в кустах кто-то скрывается, а на каждом повороте аллеи настороженно смотрела вперед. Эмили шла, погрузившись в задумчивость: волнение не позволяло ей вести беседу. Аннет, однако, настолько тяжело переносила молчание, что в конце концов сама начала разговор:

– Дорогая мадемуазель! Почему вы так часто вздрагиваете? Можно подумать, будто вы знаете, что здесь случилось.

– А что здесь случилось? – дрожащим голосом спросила Эмили, пытаясь успокоиться.

– Позапрошлой ночью в сад забрался грабитель.

– Грабитель! – недоверчиво повторила Эмили.

– Думаю, что грабитель. А кто же еще?

– Где ты его видела, Аннет? – уточнила Эмили, оглянувшись и повернув в сторону замка.

– Сама я не видела, но видел садовник Жан. В полночь он шел через двор к черному ходу, когда вдруг заметил, что кто-то идет по центральной аллее, от садовых ворот! Жан сразу сообразил, в чем дело, и поспешил в дом за пистолетом.

– За пистолетом! – воскликнула Эмили.

– Да, мадемуазель, точно так. А потом опять вышел во двор, чтобы проследить за злоумышленником, и вскоре увидел, как тот снова прошел по аллее, а потом, прислонившись к садовым воротам, долго смотрел на замок. Наверняка изучал, в какое окно проще забраться.

– Но пистолет! – волновалась Эмили. – Пистолет!

– Да, мадемуазель, всему свое время. Вскоре незнакомец открыл ворота и вошел во двор. Тогда Жан спросил, что ему здесь нужно. Человек не ответил. Он снова спросил, но тот лишь развернулся и ушел в сад. Тогда Жан выстрелил ему в спину.

– Выстрелил! – в ужасе повторила Эмили.

– Да, выстрелил. Но, пресвятая дева, почему вы так побледнели? Кажется, он не убит, а если и так, то сообщники унесли его, потому что, когда утром Жан отправился на поиски тела, то не увидел ничего, кроме кровавого следа на земле. Жан пошел по следу, чтобы узнать, как незнакомец проник в сад, но вскоре трава все скрыла, и…

Аннет пришлось умолкнуть: госпожа лишилась чувств, и если бы горничная ее не подхватила и не подвела к ближайшей скамейке, упала бы на землю.

Придя в себя после продолжительного обморока, Эмили попросила проводить ее в комнату. Не терпелось выяснить подробности, однако сейчас она слишком плохо себя чувствовала, чтобы слушать о злоумышленнике, который мог оказаться Валанкуром. Отпустив Аннет, Эмили попыталась вспомнить, как выглядел человек на террасе, и все-таки воображение рисовало фигуру Валанкура. Теперь уже почти не оставалось сомнений, что это был именно он и в него стрелял садовник. Описанное Аннет поведение незнакомца ничем не напоминало грабителя. К тому же вряд ли грабитель попытался бы в одиночку проникнуть в такой большой дом.

Оправившись в достаточной степени, чтобы выслушать Жана, Эмили послала за ним, однако садовник не сказал ничего конкретного о личности незнакомца. Отчитав его за то, что стрелял пулями, и приказав разузнать по округе про раненого, Эмили отпустила не в меру добросовестного работника, а сама осталась в состоянии тревоги и неизвестности.

Осознание опасности разбудило дремавшую в душе нежность. Чем дольше Эмили обдумывала происшествие, тем больше убеждалась, что любимый пришел в сад, чтобы успокоить разбитое сердце среди картин былого счастья.

– Дорогая мадемуазель, – обратилась к ней вернувшаяся Аннет, – никогда прежде я не видела вас такой потрясенной! Успокойтесь, скорее всего тот человек жив.

Эмили вздрогнула и резко осудила садовника за трагическую поспешность.

– Я знала, что вы очень рассердитесь, иначе рассказала бы об этом раньше. И садовник тоже знал, что ему достанется, поэтому попросил ничего вам не говорить. «Комната госпожи с другой стороны дома, так что, возможно, она ничего не слышала, но если узнает и увидит кровь, станет меня ругать. Но как можно содержать сад в порядке, если нельзя выстрелить в злоумышленника, который туда пробрался?» – сказал Жан.

– Хватит об этом, – перебила ее Эмили. – Оставь меня.

Аннет повиновалась, а Эмили вернулась к мучительным переживаниям, пока на ум не пришла спасительная догадка: если незнакомец действительно Валанкур, значит, он пришел в сад один и, следовательно, смог скрыться без посторонней помощи, а стало быть, рана его не слишком серьезна. Этими рассуждениями она успокаивала себя, пока слуги обследовали округу. Так проходили день за днем, но никаких известий не было. В конце концов, не выдержав страданий и неизвестности, Эмили заболела нервной лихорадкой. Вызванный по требованию Аннет местный доктор не смог назначить другого лечения, кроме свежего воздуха, легких физических нагрузок и умеренных развлечений. Но где же найти умеренные развлечения? Эмили попыталась развеять тревогу заботой о счастье других: когда выдавался приятный вечер, она отправлялась к самым бедным из арендаторов, кого считала возможным поддержать.

Нездоровье и дела в поместье задержали ее пребывание в Тулузе, а сейчас ей не хотелось покидать то единственное место, где можно было что-то выяснить по самому важному для нее вопросу. Однако обстоятельства требовали возвращения в родной дом: пришло письмо от мадемуазель Бланш, в котором та сообщила, что они с графом гостят у барона де Сен-Фуа и готовы навестить Эмили, как только узнают о ее приезде в Ла-Валле. В заключение мадемуазель де Вильфор добавила, что они с отцом надеются уговорить ее вместе с ними вернуться в Шато-Ле-Блан.

В ответ Эмили заверила, что прибудет в Ла-Валле через несколько дней, и принялась поспешно собираться в путь. Выехав из Тулузы, она успокаивала себя мыслью, что, если бы с Валанкуром случилось что-то серьезное, это уже стало бы известно.

Вечером накануне отъезда она отправилась на прощальную прогулку. День выдался душным, однако на закате дождь освежил воздух и придал лесам и лугам новую яркость. Капли еще дрожали на листьях кустов, сверкая в последних закатных лучах, а воздух дышал ароматами цветов и щедрой земли. Но чудесный пейзаж больше не вызывал восторга. Глядя вокруг, Эмили тяжело вздыхала и не могла думать о возвращении в Ла-Валле без слез, оплакивая отца с такой остротой, как будто потеряла его только вчера. Войдя на террасу, она села у окна и, устремив взор на все еще мерцавшие на горизонте далекие горы Гаскони, вздохнула:

– Увы! Я возвращаюсь в родные места, но больше не увижу любимых родителей, согревавших их сердечным теплом. Не встречу приветливых улыбок, не услышу добрых голосов. Родной дом стоит пустым и холодным.

При воспоминании о далеком счастье по щекам потекли слезы, однако вскоре Эмили успокоилась и обвинила себя в неблагодарности по отношению к живым друзьям, а спустя некоторое время покинула террасу, не заметив ни Валанкура, ни кого-либо другого.

Глава 49

О, милые холмы!

О, ласковые склоны!

Где детство светлое

Не ведало тоски!

Грей Т. Ода далекой перспективе Итонского колледжа

На следующий день Эмили покинула Тулузу и на закате прибыла в Ла-Валле. Меланхолия при встрече с родным домом вскоре сменилась нежным удовольствием. Время притупило остроту горя, и любое напоминание о родителях рождало теплые чувства. В каждой комнате, где она привыкла их видеть, они как будто снова ее встречали. Ла-Валле по-прежнему оставался ее любимым домом. Одной из первых Эмили посетила библиотеку: устроившись в отцовском кресле и вспоминая прошлое, она проливала слезы.

Вскоре после приезда ее почтил визитом месье Барро, решивший немедленно приветствовать дочь любимого соседа, вернувшуюся в давно покинутый родной дом. Эмили с радостью приняла давнего друга семьи, и они провели приятный час, вспоминая прошлое и обсуждая некоторые события теперешней жизни.

Месье Барро удалился так поздно, что Эмили уже не осмелилась выйти в сад, однако наутро с нетерпением отправилась изучать милые сердцу уголки. Шагая под посаженными отцом деревьями, где когда-то они гуляли вместе, она вспоминала его лицо, улыбку, даже голос, и радовалась воображаемой встрече.

Осень всегда была его любимым временем года: они вместе любовались богатыми оттенками рощ и магическим освещением гор. Сейчас созерцание знакомого пейзажа оживило вдохновение и навеяло стихотворное обращение к осени:

К осени

Задумчивая осень! Твой покой

Душе дарует светлые мгновенья!

Иду знакомой издавна тропой,

Встречая сердцу милые виденья!

Любимые друзья давно на небесах,

Но образы рождают вдохновенье.

Воспоминания теряются в слезах,

Но слезы чистые приносят облегченье.

Грустна твоя улыбка, осень, но порой

Прощанье светлое в печали утешает.

Сияние небес, шелест листвы лесной

С весной далекой встречу обещает.

Задумчивая осень! План твой строг:

Повсюду грусти вздох сменяет радость.

Приходит молодость на жизненный порог,

И отступает в утомленье старость.

Приехав в Ла-Валле, Эмили первым делом осведомилась о судьбе Терезы – старой служанки отца, которую месье Кеснель выгнал на улицу без содержания. Узнав, что теперь экономка живет в коттедже неподалеку, она отправилась туда и была приятно удивлена, увидев, что маленький аккуратный дом стоит на зеленом склоне в окружении дубов и выглядит ухоженным и уютным. Старушка перебирала фасоль и, увидев молодую госпожу, искренне обрадовалась:

– Ах, моя дорогая! Когда вы уехали в далекую страну, я решила, что больше уже никогда не увижу вас на этом свете. Пока вас не было, со мной обращались сурово: вот уж не думала, что на склоне лет меня выгонят из дома хозяина, где я провела всю жизнь!

Эмили выразила ей сочувствие, заверила, что теперь беспокоиться не о чем, и выразила восхищение милым коттеджем.

Тереза со слезами поблагодарила ее и между прочим добавила:

– Да, мадемуазель, один добрый друг помог мне в ваше отсутствие и поселил здесь!

– И кто же этот добрый друг? – спросила Эмили. – Кем бы он ни оказался, я буду считать его и своим другом.

– Ах, мадемуазель! Этот скромный человек запретил мне говорить о его благородном деянии: я не должна называть его имя. Но как же вы изменились после отъезда! Выглядите худенькой и бледной, но улыбка как у моего покойного господина. Увы! С его смертью бедняки потеряли заботливого хозяина!

Упоминание об отце глубоко тронуло Эмили. Тереза это заметила и сменила тему:

– Я слышала, мадемуазель, что мадам Шерон вышла замуж за иностранного месье и увезла вас с собой за границу. Как она поживает?

Эмили сказала, что тетушка умерла.

– Ах! – вздохнула Тереза. – Если бы она не доводись сестрой моему доброму хозяину, никогда бы ее не любила: слишком уж сурова. А как дела у замечательного молодого человека, месье Валанкура? Красивый юноша и такой хороший. Надеюсь, с ним все в порядке?

Эмили разволновалась.

– Да благословит его Господь! – продолжила разговорчивая Тереза. – Не стесняйтесь, дорогая мадемуазель, я уже все знаю. Вы думаете, не догадывалась о его любви? После вашего отъезда он приходил в замок и бродил по нему в тоске. Обходил все комнаты в нижней части дома, а порой садился в кресло и, глядя в пол, все думал и думал несколько часов кряду. Он очень любил южную гостиную, потому что я сказала, что это ваша комната. Подолгу там стоял, рассматривая картины, которые вы написали, играл на вашей лютне, до заката читал ваши книги. А потом ему пришлось вернуться в дом брата и…

– Достаточно, Тереза, – остановила ее Эмили. – Как давно ты живешь в этом доме и чем я могу тебе помочь? Ты хочешь остаться здесь или переселишься ко мне?

– Право, мадемуазель, – произнесла Тереза, – не стесняйтесь бедной старой служанки: нет ничего постыдного в том, чтобы любить такого хорошего молодого человека.

Эмили глубоко вздохнула.

– Ах, как же он любил о вас говорить! – продолжала служанка. – А я за это полюбила его. Точнее, он любил слушать мои рассказы, потому что сам все больше молчал. Я быстро поняла, зачем он приходил в замок: отправлялся в сад, на террасу, садился под большим деревом и целый день сидел с какой-нибудь из ваших книг в руках, но, кажется, почти не читал. Однажды я пошла в ту сторону и услышала чей-то разговор. Кто бы это мог быть, подумала я, ведь никого, кроме шевалье, не впускала. И вот я тихо подкралась и увидела, что месье Валанкур разговаривает сам с собой, и все о вас. Он повторял ваше имя, тяжело вздыхал и говорил, что потерял вас навсегда, потому что вы никогда больше к нему не вернетесь. Думаю, в эту минуту бедняга был слегка не в себе, но я ничего не сказала и так же незаметно ушла.

– Хватит этой ерунды, – перебила ее Эмили, пробуждаясь от задумчивости. – Мне неприятно это слушать.

– А когда месье Кеснель сдал замок в аренду, я думала, что сердце шевалье разобьется.

– Тереза! – воскликнула Эмили. – Больше не упоминай о шевалье!

– Не упоминать? – воскликнула экономка. – А что случилось? Ведь я люблю его почти так же, как своего прежнего хозяина и вас, мадемуазель!

– Возможно, ты ошиблась в своей любви, – ответила Эмили, пытаясь спрятать слезы. – Как бы то ни было, мы с ним больше не встретимся.

– Не встретитесь! Ошиблась в любви! – горячо повторила Тереза. – Что я слышу? Нет, мадемуазель, я нисколько не ошиблась, потому что шевалье Валанкур не только купил для меня этот дом, но и поддерживал с тех самых пор, как месье Кеснель выгнал на улицу.

– Шевалье Валанкур! – с трепетом воскликнула Эмили.

– Да, мадемуазель, он самый, хоть я и нарушила обещание никому об этом не говорить. Но как не говорить, когда слышишь, как его несправедливо осуждают? Ах, мадемуазель, если вы дурно с ним обошлись, то плачьте: на свете нет другого молодого человека с таким добрым сердцем. Он помог мне в тот момент, когда вы оказались слишком далеко, а месье Кеснель даже думать об этом не захотел и посоветовал устроиться на работу. А я для этого слишком стара! Так вот, шевалье меня разыскал, купил этот домик, дал денег на обстановку, посоветовал найти такую же бедную женщину, чтобы жила со мной, и приказал управляющему брата регулярно выплачивать мне определенную сумму. Теперь подумайте, мадемуазель, разве я могу говорить о нем плохо? Боюсь, он даже навредил себе из-за своей щедрости: срок выдачи денег давно миновал, а они так и не пришли! Но не плачьте так горько, мадемуазель. Разве доброта шевалье вас расстраивает?

– Еще как расстраивает! – подтвердила Эмили и заплакала еще отчаяннее. – Но как давно ты его видела?

– Не так уж и давно, мадемуазель.

– А известия от него поступали? – продолжила взволнованно расспросы девушка.

– Ни разу с тех пор, как он внезапно уехал в Лангедок; тогда он только вернулся из Парижа, иначе я бы с ним встретилась. Уж не случилось ли с ним чего? Если бы я не жила так далеко от Эстувьера и не чувствовала себя так плохо, то уже отправилась бы туда и узнала, в чем дело. А послать мне некого…

Тревога Эмили о судьбе Валанкура стала невыносимой. Поскольку правила приличия не позволяли ей отправить посыльного в дом брата, она попросила Терезу нанять кого-нибудь и от своего имени обратиться к управляющему с вопросом о деньгах, а попутно разузнать о Валанкуре, но первым делом потребовала, чтобы старая экономка ни в коем случае не упоминала о ее заинтересованности. Верность старушки ее отцу служила гарантией, что та не нарушит данного обещания.

Тереза с радостью занялась поисками посыльного, а Эмили, оставив ей приличную сумму на повседневные нужды, в глубокой печали отправилась домой, больше прежнего сожалея о том, что столь благородное и великодушное сердце уступило мирским порокам, но в то же время радуясь доброте, проявленной Валанкуром к ее старой служанке.

Глава 50

Свет меркнет, и вороны

Спешат укрыться в чаще леса:

Дневные блага никнут и слабеют

Пред черными деяньями ночными.

Шекспир У. Макбет

Тем временем граф де Вильфор с дочерью провели две приятные недели в гостях у барона и баронессы де Сен-Фуа, совершая романтические экскурсии в горы и наслаждаясь необыкновенными пиренейскими пейзажами. Граф с грустью попрощался со старыми друзьями, не теряя, впрочем, надежды на скорое объединение семейств, ибо было решено, что сын барона, молодой месье Сен-Фуа, ныне сопровождавший гостей в Гасконь, получит руку мадемуазель Бланш сразу по прибытии в Шато-Ле-Блан. Путь из поместья барона в Ла-Валле проходил по самым диким тропам Пиренеев. Там, где экипажи не могли пройти, граф нанимал крепких мулов, а также пару надежных провожатых – хорошо вооруженных, знакомых со всеми перевалами, лощинами и ущельями, помнивших названия всех горных пиков, знающих каждый лесок, каждый брод в быстрых речках и точное расстояние до охотничьих и пастушьих хижин. Впрочем, последние сведения не требовали хорошей памяти, так как подобные обители встречались в этих диких местах крайне редко.

Граф выехал из поместья барона де Сен-Фуа рано утром с намерением провести ночь в маленькой горной гостинице примерно на полпути в Ла-Валле, о которой узнал от проводников. Хоть этим постоялым двором пользовались преимущественно испанские погонщики мулов по дороге во Францию и рассчитывать на комфорт не приходилось, выбора у графа не было, поскольку других гостиниц просто не существовало.

После долгого утомительного дня путешественники оказались в лесистой долине, окруженной крутыми высокими горами. Много миль они проехали, не встречая человеческого жилья и только изредка слыша доносившийся издалека меланхолический звон овечьих колокольчиков, а сейчас неожиданно зазвучала веселая музыка и на небольшой поляне показалась группа пляшущих горцев. Граф, неспособный равнодушно воспринимать как печаль, так и радость других людей, остановился, чтобы насладиться картиной незамысловатого удовольствия. Группа французских и испанских крестьян, жителей соседних деревень, под звуки лютни и тамбурина исполняла зажигательный танец, который сменился паваной[17].

Сравнивая эту сцену неподдельного народного веселья с картинами парижской жизни, где фальшивый вкус заменял естественную искренность, а притворство отравляло воздух, граф с грустью подумал, что простые радости и невинные удовольствия процветают лишь на лоне природы, в диких краях, и умирают в духоте светского общества. Однако сгустившиеся тени настойчиво напомнили о необходимости ночлега: оставив веселых горцев, путники поехали дальше, к гостинице, где предстояло остановиться.

Лучи заходящего солнца окрасили желтым сиянием верхушки сосен и каштанов и озарили снежные вершины. Но вскоре даже этот свет погас, пейзаж принял суровый, если не мрачный, характер. Там, где еще недавно поток виднелся, сейчас был только слышен; где раньше дикие скалы поражали разнообразием форм, сейчас смутно вырисовывалась лишь темная громадина, и даже пугавшая своей глубиной долина скрылась в ночи. Лишь на самых высоких альпийских пиках сохранились неяркие отблески, делая тишину еще более жуткой.

Бланш молча смотрела в окно экипажа, прислушиваясь к шелесту сосен и разносившимся в воздухе далеким голосам горных серн. Однако вскоре интерес сменился страхом: вдоль дороги протянулась глубокая пропасть, а почти полная тьма сулила множество других опасностей. Бланш спросила отца, далеко ли еще до гостиницы и не слишком ли рискованно ехать по такой дороге в столь поздний час. Граф обратился к проводникам: те не ответили ничего определенного, но уверенно заявили, что если станет еще темнее, то будет лучше остановиться и дождаться, когда выйдет луна.

– Продолжать путь вряд ли небезопасно, – ответил граф дочери, однако проводники заверили, что пока бояться нечего.

Успокоенная их уверенностью, Бланш снова предалась созерцанию: наступая на леса и горы, ночь скрывала подробности пейзажа, оставляя глазу лишь общие очертания величия природы. Вскоре выпала свежая роса, и каждый цветок, каждое душистое растение подарили воздуху свой аромат. Пчелы и другие насекомые уснули, и в тишине стали слышны голоса множества потоков и ручейков, днем тонувшие в деловитом жужжании. Казалось, из всех живых существ остались бодрствовать только летучие мыши. Замечая, как они мелькают на фоне темного неба, Бланш вспомнила сочиненные Эмили строки:

Летучая мышь

От взгляда чуждого назойливого света

Ты прячешься в развалинах могучих

Или в аллеях темных и дремучих,

Где тени прошлого не ждут ответа.

Там царствуют забвенье и покой,

Но в сумеречный дивный час,

Когда природы замолкает глас,

Летишь бесшумной дикою стрелой.

Дразня волшебной легкостью движенья,

Кругами вьешься над лесной тропой,

Где путника пугливый взор порой

Свободу отдает воображенью.

Из теплых стран весна тебя зовет;

Ночь – твой удел, судьба твоя – полет.

Бесшумно скользящие в воздухе непонятные существа доставляют богатому воображению больше восторга, чем самые конкретные дневные образы. Пока фантазия блуждает по ею же созданным лабиринтам, сознание пребывает в блаженном вдохновении, испытывая тончайшие чувства и рождая творческие слезы.

Далекий шум потока, шелест ветра в листве, то теряющиеся, то вновь появляющиеся звуки человеческого голоса – все это удивительным образом оживляет ум. Молодой де Сен-Фуа, в полной мере испытавший буйство фантазии и переживший порывы творческого энтузиазма, время от времени нарушал всеобщее молчание, показывая Бланш впечатляющие ночные виды. Сама же Бланш, забыв о страхе, с удовольствием разделяла внимание жениха. Молодые люди тихо разговаривали, скорее уступая настроению ночи, чем опасаясь, что их услышат. Подчиняясь велению сердца, через некоторое время де Сен-Фуа заговорил уже не о красоте пейзажа, а о собственных чувствах. Бланш увлеченно его слушала, так что постепенно горы, леса и магический эффект сумерек потеряли для нее значение.

Вечерние тени сменились ночным мраком, вокруг гор стал собираться туман, напоминая темные венки. Проводники предложили остановиться на отдых, пока не взойдет луна, и заметили, что надвигается гроза. Осмотревшись в поисках надежного места для укрытия, на скале, чуть ниже по склону горы, они увидели нечто похожее на охотничью или пастушью хижину, и все осторожно направились туда. К сожалению, ожидания не оправдались: подойдя ближе, они обнаружили воздвигнутый на месте убийства массивный каменный крест.

Темнота не позволила прочитать надпись, но проводники вспомнили, что крест поставлен в память о графе де Бейяра, несколько лет назад убитом здесь бандой разбойников.

Монументальный размер памятника свидетельствовал, что он установлен в честь знатного человека. Бланш с содроганием слушала ужасные подробности судьбы графа, рассказанные одним из проводников шепотом, как будто его пугал звук собственного голоса. Пока путники медлили возле креста, тучи разорвала вспышка молнии, вдалеке заворчал гром, и пришлось поспешно покинуть страшное место в поисках укрытия.

Отправившись дальше, проводники пытались развлечь графа де Вильфора и его спутников историями об ограблениях и убийствах, случившихся в тех самых местах, по которым им неизбежно предстояло проехать, особо подчеркивая собственное мужество и невероятные случаи чудесного спасения. Главный проводник – точнее, тот, кто оказался лучше вооружен, – показал на один из четырех заткнутых за пояс пистолетов и поклялся, что за год застрелил из него троих грабителей. Потом он раскрыл огромных размеров складной нож и собрался красочно описать совершенную этим ножом казнь, но де Сен-Фуа, заметив ужас на лице Бланш, пресек его красноречие. Граф де Вильфор тем временем решил посмеяться над страшными историями и глупым хвастовством разговорчивого горца: шепотом предупредив дочь, он принялся живо описывать собственные подвиги, бесконечно превосходившие рассказы проводника.

Он так искусно придал своим удивительным историям видимость правды, что мужество горцев поколебалось: они еще долго молчали после того, как граф закончил повествование. Говорливый главный проводник сник, зато обострились его зрение и слух. Он с тревогой ловил раскаты грома и часто останавливался, когда в соснах шумел ветер. Но когда он внезапно замер перед группой нависавших над дорогой пробковых деревьев и, намереваясь отразить нападение бандитов, выхватил пистолет, граф не смог удержаться от смеха.

Увидев тихое удобное место, защищенное скалами и высокой лиственницей, и не представляя, сколько еще ехать до гостиницы, путешественники решили остановиться и отдохнуть, пока не выйдет луна или не утихнет гроза. Вернувшись к реальности, Бланш со страхом смотрела вокруг, однако с помощью де Сен-Фуа все-таки осмелилась выйти из экипажа, и вся компания укрылась в некоем подобии пещеры. Проводники умело развели огонь, который принес не только свет, но и тепло: хоть день и выдался жарким, ночью воздух в горном краю быстро остывал. К тому же огонь отгонял населявших эти места волков.

Разложив провизию, семейство графа приступило к ужину, показавшемуся в этих грубых условиях роскошным. С нетерпением ожидая появления луны, де Сен-Фуа пошел побродить по краю пропасти, направляясь в ту сторону, откуда был ясно виден восток, однако все вокруг тонуло во тьме, а молчание ночи нарушалось только шелестом лесов далеко внизу, сердитым ворчанием грома и негромкими голосами его спутников. Со сверхъестественным страхом он смотрел на длинные ряды адских облаков и на вырывающиеся из них молнии: то молчаливые, то сопровождаемые угрюмыми громовыми раскатами, отдающимися эхом в горах. В такие моменты и горизонт, и пропасть, над которой он стоял, освещались яркими вспышками. Затем опять наступала темнота. Свет исходил лишь от горящего в пещере костра.

Де Сен-Фуа остановился, чтобы рассмотреть укрывшуюся в пещере живописную группу. Изящный образ Бланш подчеркивался величественной фигурой графа, сидевшего рядом с дочерью на грубом камне. На заднем плане разместились проводники и слуги. Свет костра создавал интересный эффект: слегка выделял окружающие предметы, но ярко сверкал на оружии, окрашивая в красные оттенки склонившуюся лиственницу и плавно сливаясь с ночной тьмой.

Пока Сен-Фуа созерцал эту сцену, над восточными вершинами, прорвав облака, взошла луна и неярко осветила величие небес: скопившийся в пропасти туман и смутные очертания гор.

Что за восторг здесь, на краю обрыва,

Стоять, подобно страннику морей,

И созерцать туман, волнами

Уходящий к горизонту![18]

Романтические размышления де Сен-Фуа прервали голоса проводников: те громко звали молодого человека по имени, а эхо многократно повторяло их зов, и казалось, что сотни голосов просили его скорее вернуться. Де Сен-Фуа поспешил войти в пещеру и развеять беспокойство Бланш и графа. Поскольку гроза приближалась, они не решились покинуть укрытие. Сидя между дочерью и месье де Сен-Фуа, граф постарался успокоить страхи Бланш и заговорил о разнообразных природных явлениях этой местности. Он поведал о сохранившихся в глубине ущелий минералах и окаменевших остатках животных; о месторождениях мрамора и гранита; о наслоениях раковин возле горных вершин, намного выше уровня моря и на огромном расстоянии от нынешних берегов; о глубоких пропастях и беспорядочных нагромождениях камней; о гротескных формах горных образований и прочих удивительных следах, оставленных человечеству Великим потопом. От естественной истории он перешел к гражданской истории Пиренеев: назвал несколько самых известных крепостей, воздвигнутых на горных перевалах как Францией, так и Испанией, и коротко поведал о знаменитых осадах и битвах, когда честолюбие стремилось изгнать уединение из пустынной местности, лязганьем оружия сотрясая горы, прежде слышавшие лишь шум потоков, и орошая кровью девственные тропы!

Внимательно слушая рассказ отца и с трепетом думая о том, что находится на исторической земле, Бланш внезапно услышала принесенный ветром посторонний звук: лай сторожевой собаки. Проводники с надеждой вообразили, что лай доносится из той самой гостиницы, которую они искали, и граф решил продолжить путь. Выйдя из-за рваных облаков, луна озарила местность пусть и неярким, но достаточно устойчивым светом. Ориентируясь на звук, проводники направились по краю пропасти, помогая луне единственным факелом: надеясь прибыть в гостиницу до заката, они не позаботились о запасе горючих материалов. Лай собаки то и дело прерывался, а потом окончательно стих. Проводники пытались следовать намеченным курсом, однако вскоре мощный шум потока окончательно сбил их с толку, и вскоре путь преградила глубокая расщелина. Бланш, граф и де Сен-Фуа спустились с мулов, а проводники пошли по краю ущелья в поисках моста для переправы на противоположную сторону. Однако после продолжительных поисков они признались в том, что граф уже давно подозревал: они заблудились.

Неподалеку обнаружилась грубая и крайне опасная переправа: переброшенная через пропасть огромная сосна. Очевидно, охотник повалил дерево для погони за серной или волком. Все, кроме проводников, пришли в ужас при виде типично альпийского моста без перил. Падение с него означало смерть. Проводники готовились перевести мулов, а Бланш стояла на краю и дрожала, прислушиваясь к реву воды. Поток срывался с поросшей соснами вершины и, мерцая в лунном свете, обрушивался в бездну. Бедные животные прошли по мосту с инстинктивной осторожностью, не боясь шума водопада и не доверяя обманчивой тени нависших деревьев. В эти минуты единственный факел оказал незаменимую услугу: вслед за его красным огоньком испуганная, трепещущая, но твердо решившая преодолеть страх Бланш с помощью отца и жениха благополучно перебралась на другой берег.

Они поехали дальше по узкой тропе, над которой возвышались горы. Внизу шумел поток. К счастью, вновь послышался собачий лай: очевидно, какой-то отважный пес охранял стадо овец от ночного нападения волков. Теперь лай слышался намного ближе, чем прежде. Вскоре показался огонек, а вместе с ним появилась надежда на спокойный ночлег. Свет то пропадал, то вновь появлялся, как будто его скрывали ветки деревьев. Проводники громко закричали, однако ответа не получили, и тогда, чтобы дать о себе знать, один из них выстрелил из пистолета. Горы вернули лишь гулкое эхо, но и оно утонуло в тишине, не нарушенной дружеским приветствием человека. Тем временем свет стал ярче, а вскоре послышались голоса, но как только проводники снова громко закричали, голоса внезапно стихли, а свет погас.

Бланш уже изнемогала от тревоги, усталости и дурных предчувствий. Даже общими усилиями отцу и жениху не удавалось поддерживать ее дух. Продолжая осторожно двигаться вперед, при свете луны путники внезапно увидели на вершине скалы нечто напоминавшее сторожевую башню. Во всяком случае, граф де Вильфор твердо решил, что это так и есть. Полагая, что свет пробивается оттуда, он постарался поддержать дочь обещанием скорого убежища и отдыха, хотя на удобства рассчитывать не приходилось.

– В Пиренеях было построено немало сторожевых башен, – пояснил граф с единственной целью: отвлечь Бланш от страхов и усталости. – А о приближении врага они сообщали с помощью разведенных на крышах костров. Таким способом сигналы иногда передавали на расстояние до нескольких сотен миль. В результате, когда возникала необходимость защитить какой-нибудь важный перевал, из лесов и укромных крепостей выходили отряды, прятались на горных склонах и поражали идущих внизу по равнине, ничего не подозревающих врагов градом камней. Древние укрепления и сторожевые башни возле перевалов тщательно сохраняются, хотя некоторые все-таки приходят в запустение и тогда становятся мирным убежищем пастухов или охотников. После тяжких трудов они укрываются там вместе с верной собакой и возле уютного очага забывают об усталости и тревоге.

– Но всегда ли обитатели башен такие мирные люди? – спросила Бланш.

– Нет, – честно ответил граф. – Порой старинные сооружения дают приют французским и испанским контрабандистам, которые переходят горы с незаконным товаром. Особенно грешат испанские разбойники, и против них король нередко посылает войска. Однако отчаянные нарушители закона совершают походы большими, хорошо вооруженными группами и часто одерживают верх над солдатами. Впрочем, контрабандисты ищут только безопасности и, если могут избежать боя, никогда не нападают первыми. Регулярные войска также понимают, что им угрожает опасность, а слава недостижима, поэтому столкновения случаются очень редко, но когда это все-таки происходит, мир наступает только после отчаянного, кровавого боя… Да ты не слушаешь, Бланш, – добавил граф. – Я утомил тебя долгим рассказом. Но посмотри туда: в лунном свете видно то самое сооружение, куда мы идем. Нам повезло добраться до начала грозы.

Бланш посмотрела наверх и увидела, что стоит у подножия скалы, на которой возвышалась башня, но сейчас оттуда не пробивался свет и не доносился собачий лай. Проводники начали сомневаться, действительно ли это то, что они ищут. С немалого расстояния, при неверном свете луны, сооружение казалось масштабнее одинокой сторожевой башни, но проблема заключалась в том, как туда добраться. Никакой, даже самой узкой и крутой, тропинки заметно не было.

В конце концов, проводники с факелом отправились обследовать скалу, а граф остался у подножия вместе с дочерью и будущим зятем и попытался скоротать время в разговорах, однако Бланш по-прежнему не могла сосредоточиться и отвечала невпопад. Тогда он отвел де Сен-Фуа в сторону, чтобы обсудить, разумно ли, если тропинка все-таки найдется, подниматься в башню, возможно, оккупированную бандитами. Они пришли к общему мнению, что их группа не так уж и мала, причем несколько человек хорошо вооружены. Ночевка под открытым небом – возможно, в грозу – таила куда большие опасности, чем попытка искать убежище в башне, даже занятой незнакомцами.

Голос проводника привлек их внимание, а уже через пару минут один из слуг вернулся и сообщил, что путь найден. Все начали подъем по крутой, прорубленной среди зарослей извилистой тропе и после тяжких усилий достигли вершины, где в лунном свете увидели несколько полуразрушенных башен, окруженных стеной. Стояла полная тишина: вокруг явно никого не было, – но граф все-таки призвал к осторожности:

– Старайтесь ступать неслышно, пока мы не обследуем местность.

Они добрались до ворот, внушавших почтение даже в разрушенном состоянии, и после недолгого сомнения вошли во двор, однако возле входа на террасу, которая тянулась вдоль края пропасти, снова помедлили. Над террасой возвышалось главное сооружение, при ближайшем рассмотрении оказавшееся вовсе не сторожевой башней, а одной из разрушенных временем и стихией древних крепостей. И все же некоторые ее части были целыми. Крепость была построена из серого камня, в массивном готическо-саксонском стиле, с огромными круглыми башнями и соответствующих размеров вертикальными опорами. Арка ворот отличалась округлой формой, так же как и окно наверху. Дух мрачной торжественности, должно быть, характерный для сооружений былых времен, сейчас значительно усиливался за счет поврежденных башен и полуразрушенных стен, а также из-за огромного количества разбросанных вокруг обломков, заросших высокой травой. Привлекали внимание останки величественного дуба, должно быть, выросшего здесь и погибшего вместе с крепостью. Даже сейчас он грозно защищал строение голыми, поросшими мхом ветками, размер которых подсказывал, каким огромным дерево было в лучшие времена. Крепость обладала несокрушимой силой, а своим расположением могла не только напугать неприятеля, но и отразить нападение. Рассматривая все еще мощное укрепление, граф де Вильфор с удивлением пытался понять, почему ему позволили превратиться в руины. Уединенность и заброшенность этого места рождали в его душе тоску. Внезапно он услышал донесшиеся из глубины строения тихие голоса и еще раз внимательно осмотрел фасад, но не заметил даже мерцания свечи. Прежде чем постучать в ворота, он решил обойти крепость кругом и осмотреть ее дальнюю часть, откуда, по всей видимости, и доносились звуки. Граф поднялся на террасу, где в толстых стенах виднелись остатки пушки, но не успел сделать и нескольких шагов, как на него с лаем выскочила собака – судя по всему, та самая, чей лай привел сюда путников. Теперь уже не оставалось сомнений, что башня обитаема. Граф вернулся, чтобы посоветоваться с Сен-Фуа, стоит ли пытаться попасть внутрь. Дикий вид строения вызывал сомнения, однако, в конце концов, граф укрепился в прежнем решении, поэтому приказал одному из слуг постучать в ворота. Тот отправился выполнять распоряжение, но в этот миг в бойнице одной из башен показался свет, и граф громко крикнул. Не получив ответа, он сам подошел к воротам и постучал посохом с металлическим наконечником, служившим ему опорой при восхождении. Когда эхо ударов стихло, тишину нарушил лишь лай собак, теперь уже нескольких. Граф отошел на несколько шагов, чтобы посмотреть, есть ли в башне свет. Увидев, что там темно, он вернулся к воротам и хотел снова постучать, но услышал внутри строения голоса и остановился. Голоса действительно звучали, но очень далеко, и тогда граф изо всех сил ударил по воротам. Сразу наступила глубокая тишина. Судя по всему, обитавшие внутри люди слышали стук, и их осторожность по отношению к незнакомцам произвела на графа благоприятное впечатление.

– Должно быть, это пастухи или охотники, – заключил граф. – Подобно нам они ищут в этих стенах защиты от ночных опасностей и теперь боятся впустить незнакомцев, думая, что мы разбойники. Постараюсь развеять эти страхи.

– Мы не враги, а путешественники, – громко прокричал он. – Просим приюта на ночь.

Спустя несколько мгновений внутри послышались шаги, и чей-то голос спросил:

– Кто зовет?

– Друзья, – коротко ответил граф. – Откройте ворота, и узнаете больше.

Массивные засовы отодвинулись, появился человек с охотничьим копьем в руке и строго осведомился:

– Что привело вас в такой час?

Граф кивнул в сторону своих спутников и ответил, что хочет выяснить путь до ближайшего жилища.

– Неужели вы так плохо представляете эти места, если даже не знаете, что жилья нет на протяжении нескольких миль? Я не могу показать вам дорогу, придется искать самим. Луна светит ярко.

Сказав это, он начал закрывать ворота, и граф уже собирался повернуть назад, но в эту минуту откуда-то сверху донесся голос:

– Подожди, друг.

Подняв голову, граф увидел в окне над воротами свет и лицо другого обитателя башни.

– Вы заблудились? – спросил тот. – Должно быть, охотники, как и мы? Сейчас спущусь.

Голос умолк, а свет исчез. Бланш испугала внешность человека, открывшего ворота, и она попросила отца поскорее уйти. Однако граф не торопился, желая дождаться развития событий. Вскоре ворота открылись, и вышли несколько человек в одежде охотников. Выслушав графа, они пригласили его внутрь, вежливо усадили за стол и предложили разделить с ними ужин. Пока охотники говорили, граф внимательно их слушал и смотрел по сторонам. В душе его рождались смутные подозрения, но усталость взяла свое; к тому же он боялся приближающейся грозы и опасностей, поджидающих их в горах. Рассчитывая на численность и силу своих спутников, он все-таки решил принять приглашение, позвал своих спутников, и те последовали за ним в крепость. Охотники привели их в большой мрачный зал, частично освещенный ярко пылавшим очагом, возле которого сидели четыре человека в охотничьих одеждах, а на ковре спали собаки. В центре зала стоял огромный стол, а над огнем на вертеле жарилась часть туши какого-то животного. Увидев графа, сидевшие люди встали, а собаки приподнялись, зло посмотрели на чужаков, но, услышав мирные голоса хозяев, опять легли.

Бланш, настороженно оглядев просторный мрачный зал, перевела взгляд на отца и незнакомых людей. Граф с веселой улыбкой обратился к охотникам:

– Это гостеприимный очаг. Тепло и свет его согревают и радуют после долгих блужданий по диким горам. Ваши собаки устали. Хороша ли добыча?

– Как обычно, – ответил один из охотников. – Мы добываем дичь с умеренным успехом.

– Это тоже охотники, которые заблудились, – объяснил один из тех, кто привел графа, – и я сказал им, что в крепости хватит места всем.

– Правда, правда, – поддержал его товарищ. – Повезло ли вам в охоте, братья? Вот мы, например, убили двух серн, и это совсем неплохо.

– Вы ошибаетесь, приятель, – возразил граф. – Мы не охотники, а путешественники. Но если вы примете нас в охотничье братство, ответим на доброту благодарностью.

– Тогда садитесь, братья, – пригласил один из охотников. – Жак, подложи еще дров, козленок скоро поджарится. И принеси удобный стул для госпожи. Мадемуазель, не желаете ли нашей водки? Настоящая испанская. Прозрачная как слеза.

Бланш смущенно улыбнулась и хотела отказаться, но отец опередил ее и с улыбкой принял предложенный дочери стакан. Сидевший рядом месье Сен-Фуа сжал руку невесты и взглянул ободряюще, однако ее внимание сосредоточилось на человеке, который молча расположился у очага и пристально рассматривал Сен-Фуа.

– У вас здесь весело, – одобрительно заметил граф де Вильфор. – Жизнь охотника приятна и приносит здоровье, а труды вознаграждаются щедрой добычей.

– Да, – подтвердил один из охотников. – Наша жизнь действительно хороша. Мы проводим здесь летние и осенние месяцы. Зимой становится холодно, а бурные потоки не дают преследовать дичь.

– Свобода и удовольствия, – заключил граф. – Хотел бы я провести месяц так же, как вы.

– Ружьям тоже находится работа, – добавил другой охотник, стоявший в отдалении. – Здесь водится множество вкуснейшей дичи, выросшей на чабреце и других травах горных долин. Кстати, в галерее висит связка только что добытых птиц. Принеси, Жак: самое время их приготовить.

Граф живо задавал вопросы касательно охотничьего промысла и с интересом слушал ответы, когда у ворот прозвучал рог. Бланш робко взглянула на отца, но тот спокойно продолжал беседу, хотя и напряженно смотрел в сторону ворот. Рог прозвучал снова, и раздались приветственные крики.

– Вернулись с охоты наши товарищи, – объяснил один из охотников и лениво направился к выходу.

Через пару минут появились еще двое с ружьями за плечами и пистолетами за поясом.

– Что за праздник, ребята? – спросили они, подходя.

– А вы добыли что-нибудь на ужин? – поинтересовались в ответ друзья. – Иначе ничего не получите.

– Ха! Кого, черт возьми, вы притащили сюда? – спросили новоприбывшие на плохом испанском, заметив компанию графа. – Откуда они – из Франции или из Испании? И где вы их нашли?

– Это они нас нашли, – ответил один из охотников на хорошем французском языке. – Шевалье и его спутники заблудились и попросили приюта на ночь.

Новоприбывшие ничего не ответили, но бросили на пол мешки и достали из них несколько связок дичи. Когда один из мешков ударился об пол, граф понял, что в нем что-то тяжелое, к тому же в глубине его блеснуло золото. Он внимательно вгляделся в хозяина мешка. Это был высокий крепкий человек с жестким лицом и короткими, вьющимися на затылке черными волосами. Вместо охотничьего костюма на нем был военный мундир и широкие короткие брюки, а на ногах сандалии. На голове красовалась кожаная шапка, фасоном напоминавшая древнеримский шлем, однако густые нахмуренные брови скорее выдавали завоевавшего Рим варвара, чем римского воина. Граф отвернулся и некоторое время провел в задумчивом молчании, а когда снова поднял взгляд, увидел стоявшего в темной части зала человека, неотрывно наблюдавшего за де Сен-Фуа, в то время как шевалье беседовал с Бланш и ничего не замечал. Вскоре граф заметил, как тот же незнакомец из-за плеча солдата следит за ним самим. Как только их взгляды встретились, тот поспешно отвернулся. Граф почувствовал тревогу, но, чтобы не выдавать себя, с улыбкой обратился к дочери с каким-то обыденным вопросом. А когда вновь обернулся, ни солдата, ни его товарища уже не было.

Из галереи вернулся тот, кого все звали Жаком.

– В галерее уже горит очаг и готовится птица, – доложил он. – И стол накрыт, потому что там теплее, чем здесь.

Товарищи одобрили перемещение и пригласили гостей пройти с ними в галерею. Бланш расстроилась, но промолчала, а де Сен-Фуа посмотрел на графа, который ответил, что предпочел бы уютное тепло очага, возле которого сидел. Охотники, однако, принялись так упорно приглашать в галерею, что граф согласился, желая скрыть посетившие его сомнения. Длинные мрачные коридоры, по которым пришлось идти, внушали страх, но раскаты грома не позволяли даже думать о том, чтобы покинуть укрытие, а потому он постарался не провоцировать обитателей крепости проявлением недоверия.

Охотники шли впереди с лампами, граф и де Сен-Фуа, чтобы проявить любезность, несли стулья, а Бланш неуверенно семенила следом. Внезапно подол ее платья зацепился за гвоздь. Она остановилась, чтобы освободиться, но граф и де Сен-Фуа этого не заметили и свернули за угол, оставив ее в одиночестве и в полной темноте. Она крикнула, но раскаты грома заглушили ее зов. Отцепив подол, Бланш побежала за ними. Свет вдалеке манил, и она направилась к открытой двери, откуда он выбивался, решив, что это и есть та самая каменная галерея, о которой говорили охотники. Подойдя ближе и услышав голоса, она остановилась, чтобы убедиться в своей правоте, и при свете свисавшей с потолка лампы увидела четырех мужчин, сидевших вокруг стола и погруженных в разговор. В одном из них она узнала того, кто пристально рассматривал де Сен-Фуа. Сейчас он что-то говорил серьезным тоном, пока один из собеседников не возразил ему, и между мужчинами разгорелся горячий спор.

Увидев, что ни отца, ни жениха здесь нет, и испуганная страшным видом незнакомцев, Бланш хотела уйти и уже повернулась, чтобы отправиться на поиски галереи, как один из сидевших за столом произнес:

– Хватит спорить. Кто говорит об опасности? Последуйте моему совету и ничего не бойтесь. Схватите этих, а остальные окажутся легкой добычей.

Потрясенная, Бланш задержалась, чтобы узнать больше.

– Остальные не нужны, – ответил другой собеседник. – Незачем проливать кровь без необходимости. Уберите двоих, и дело сделано. Остальные могут спокойно идти дальше.

– Ну уж нет! – с грубым ругательством воскликнул первый разбойник. – Отпустить, чтобы они рассказали, как мы расправились с их хозяином, и наслали на нас королевские войска! Ты всегда даешь дельные советы! Я еще не забыл вечер Святого Фомы в прошлом году!

Бланш похолодела от ужаса и попыталась уйти, но ослабевшее тело отказывалось подчиняться. Сделав несколько шагов в темную часть коридора, она была вынуждена остановиться и продолжить слушать рассуждения разбойников. Теперь сомнений в их преступных планах уже не осталось.

– Но почему ты хочешь убить всю компанию?

– Наши жизни стоят их жизней, – ответил подельник. – Если мы не убьем их, они повесят нас. Лучше пусть они умрут, чем мы попадем на виселицу.

– Лучше, лучше! – поддержали его другие.

– Совершить убийство – ненадежный способ избежать казни, – заметил первый разбойник. – И все же многие честные ребята именно так попали в петлю!

Наступила недолгая пауза: видимо, все задумались.

– К черту наших лентяев! – нетерпеливо воскликнул один из разбойников. – Им уже давно пора бы вернуться. Если бы они были уже здесь, провернуть дело не стоило бы труда. А так, сегодня ничего не получится: нас меньше, чем их. А утром они сразу соберутся в путь, и как тогда мы их задержим без применения силы?

– У меня есть один неплохой план, – проговорил один из разбойников. – Если мы бесшумно разделаемся с двумя шевалье, справиться с остальными будет легче.

– Ничего не скажешь, осуществимый план! – с презрительной улыбкой возразил другой. – Это как сказать: «Если я смогу прогрызть тюремную стену, то окажусь на свободе!» Как же ты предлагаешь убрать их тихо?

– Очень просто: отравить, – ответил первый.

– Отлично! – одобрил второй разбойник. – К тому же их смерть станет долгой и мучительной, и я буду отмщен. В следующий раз эти бароны побоятся сердить нас.

– Сына я узнал сразу, как только увидел, хотя меня он не знает, – заявил тот, который наблюдал за де Сен-Фуа. – А вот отца почти забыл.

– Можешь говорить, что угодно, – возразил третий разбойник, – но я все равно не верю, что это был барон, хотя пережил не меньше вашего: ведь я был среди тех храбрых ребят, кто напал на него, а потом пострадал.

– А разве меня там не было? – возмутился первый. – Говорю тебе, что это барон. Но какая разница? Неужели мы позволим этой добыче просочиться сквозь пальцы? Нечасто выпадает такая удача. Обычно нам приходится рисковать жизнью ради контрабанды нескольких фунтов табака или ломать шею в погоне за дичью. А еще время от времени везет ограбить брата-разбойника или пристрелить бедного пилигрима, на которого жалко тратить порох. Так неужели мы выпустим из рук такую ценную добычу? Пожалуй, у них достаточно денег, чтобы мы могли жить безбедно…

– Я против! – воскликнул третий грабитель. – Давайте постараемся извлечь как можно больше выгоды. Только если это действительно барон, я хочу сам его пристрелить в память о наших друзьях, которых он отправил на виселицу.

– Хорошо, хорошо. Пали сколько угодно. Но говорю тебе: барон намного выше, – возразил первый.

– К черту ваши споры! – перебил его второй разбойник. – Отпустим мы их или нет? Если мы задержимся слишком долго, они почувствуют опасность и сбегут, не попрощавшись. Кем бы они ни были, богатства у них хватает, иначе откуда все эти слуги? Видели, какой перстень у того, кого вы называете бароном? С бриллиантом. Правда, он увидел, что я смотрю на его палец, и снял.

– А какое колье на шее у красотки? Даже не спрятала. Если бы оно так не блестело, я бы не заметил, потому что платье почти его скрывает. Тоже бриллианты, да так много!

– Но как же провернуть дело? – спросил второй разбойник. – Давайте обсудим. Добычи-то много, но как ее получить?

– Да-да, – поддержали его подельники, – давайте обсудим. Времени терять нельзя.

– Я все-таки за яд, – заметил третий, – но их слишком много. Когда я увидел у ворот такую толпу, не хотел впускать.

– А я подумал, что это враги, – добавил второй. – И не обратил внимания на количество.

– Но сейчас придется обратить, иначе будет хуже. Нас только шестеро; как справиться с десятью открытой силой? Потому и говорю, что некоторым надо дать дозу, и тогда остальные притихнут.

– А у меня идея получше, – нетерпеливо заявил другой. – Наклонитесь-ка поближе.

Бланш слушала разговор с неописуемым ужасом, но больше не различала слов, так как разбойники говорили совсем тихо. Однако желание спасти близких от смерти добавило ей сил и решимости попасть в галерею. К сожалению, страх и темнота действовали против нее: пройдя несколько ярдов, она оступилась на неровном полу и упала.

Шум вспугнул разбойников. Они мгновенно умолкли и бросились в коридор, чтобы проверить, не подслушал ли кто их разговор. Бланш видела, как они идут, и даже различала хищные лица, но, прежде чем успела встать, они заметили ее, схватили и с яростными ругательствами потащили в комнату.

Опять началось обсуждение: что делать с захваченной мадемуазель.

– Давайте сначала выясним, что она слышала, – предложил главарь. – Давно вы здесь прячетесь, и что привело вас сюда?

– Прежде всего надо забрать драгоценность, – заявил один из разбойников, подойдя к дрожащей Бланш. – Прекрасная госпожа, попрошу добровольно отдать это колье, иначе я заберу его силой.

Умоляя о пощаде, Бланш сразу отдала украшение, а другие разбойники окружили ее и начали выяснять, что именно она слышала. Когда смятение и страх поведали то, что не желал сказать язык, разбойники многозначительно переглянулись, и двое отошли в дальнюю часть комнаты, чтобы принять решение.

– Ради святого Петра, здесь настоящие бриллианты! – воскликнул тот, кто забрал колье. – Да тут еще и портрет! Такой красивый молодой человек. Полагаю, мадам, это ваш супруг, потому что он только что был с вами.

Растерявшись от страха, Бланш продолжала просить о милости и даже отдала кошелек, пообещав никому не говорить ни слова, если ее отпустят к друзьям.

Разбойник иронически улыбнулся, но в этот момент его внимание привлек далекий шум. Крепко сжав руку жертвы, словно боясь, что та вырвется и убежит, он прислушался. Бланш снова позвала на помощь.

Приближавшийся шум привлек разбойников из дальней части комнаты.

– Нас предали, – заявили они. – Но давайте послушаем: возможно, это наши товарищи возвращаются с гор, и тогда все в порядке. Тише!

Где-то вдалеке раздался выстрел, затем в коридоре послышался звон мечей, смешанный с громкими криками и стонами. Пока разбойники готовили оружие, из-за стен крепости донесся резкий звук рога. Сразу поняв, что он означает, трое из них выбежали из комнаты, оставив пленницу на попечение четвертого.

Умоляя о пощаде и едва не теряя сознание, Бланш среди шума в коридоре уловила голос де Сен-Фуа, а спустя минуту появился и он сам, весь залитый кровью. Следом в комнату ворвались разбойники. Больше Бланш ничего не видела и не слышала: голова у нее закружилась, свет померк, и она потеряла сознание в руках разбойника.

Придя в себя, при тусклом свете она поняла, что находится все в той же комнате, однако ни граф, ни де Сен-Фуа, ни кто-то другой не появились, и Бланш продолжала лежать на полу неподвижно, в состоянии, близком к оцепенению. Страшные образы пережитого вернулись, и она попыталась подняться, чтобы разыскать близких. Вдруг неподалеку раздался тихий стон, напомнивший ей о де Сен-Фуа и о том, состоянии, в котором он появился в комнате. Усилием воли Бланш заставила себя встать, прошла туда, откуда доносились стоны, и при мерцающем свете лампы различила бледное израненное лицо жениха. Не трудно представить ее ужас: на зов он не отвечал, глаза оставались полузакрытыми, а неподвижная рука была покрыта холодным потом. Пока она напрасно повторяла его имя и звала на помощь, в коридоре послышались шаги, и вскоре в комнату вошел человек, но вовсе не отец, граф де Вильфор, а Людовико собственной персоной! Почти не обратив внимания на Бланш, он поспешно перевязал раны де Сен-Фуа и, поняв, что тот потерял много крови, бросился за водой. Уже через несколько мгновений в коридоре послышались другие шаги. Бланш испугалась, что идут разбойники, однако пламя факела высветило встревоженное лицо де Вильфора, который разыскивал дочь. При звуке родного голоса Бланш поднялась и бросилась в его объятия, а граф выронил окровавленный меч и в порыве радости прижал Бланш к груди, а затем спросил о де Сен-Фуа, который начал подавать признаки жизни. Вскоре вернулся Людовико с водой и бренди. Воду поднесли к губам раненого, а бренди смочили виски и руки. Де Сен-Фуа открыл глаза и первым делом произнес имя невесты. Однако радость, испытанная Бланш, омрачилась новой тревогой: Людовико сказал, что раненого необходимо немедленно перенести в надежное место, и добавил:

– Еще одна группа разбойников должна была вернуться еще час назад. Если мы задержимся, они обязательно нас застанут. Этот рог звучит только в самых отчаянных случаях и разносится по горам на много миль вокруг. Однажды, услышав этот звук, разбойники вернулись аж с Пеликановой ноги. Стоит ли у главных ворот хотя бы один часовой, господин?

– Никого нет, – ответил граф. – Не знаю, где мои остальные люди. Иди, Людовико, собери кого сможешь и прислушайся, не доносится ли топот мулов.

Людовико поспешил исполнять поручение, а граф задумался, как вывезти де Сен-Фуа: ведь даже если он и сможет удержаться в седле, то не выдержит тряски.

Пока де Вильфор рассказывал, что разбойники, на которых они наткнулись в крепости, надежно заперты в темнице, Бланш заметила, что отец тоже ранен и совершенно не владеет левой рукой, однако тот лишь улыбнулся и заверил, что рана пустяковая.

Вскоре появились слуги, кроме тех двоих, что остались сторожить у ворот, а вслед за ними и Людовико.

– Кажется, я слышал топот мулов в долине, – заметил он, – хотя убедиться в этом мешал рев водопада. Зато я принес кое-что полезное для шевалье. – Он показал прикрепленную к двум длинным палкам медвежью шкуру, приспособленную для переноса раненых, разложил ее на земле, сверху положил несколько козлиных шкур и соорудил подобие постели, куда бережно переложил де Сен-Фуа. После этого проводники подняли носилки на плечи и ровной, надежной поступью пошли прочь. Некоторые из слуг также получили ранения, хотя не слишком серьезные, и после перевязки тоже направились к воротам. Проходя по залу, все услышали громкий шум. Бланш опять испугалась, и Людовико поспешил ее успокоить:

– Не бойтесь, мадемуазель, это кричат разбойники, которых мы заперли в темнице.

– Наверное, пытаются выбить дверь, – заметил граф.

– Это невозможно, – возразил Людовико, – она железная, так что бояться нечего. Но позвольте, я пойду первым и осмотрюсь.

Все быстро зашагали следом за ним и обнаружили, что мулы преспокойно пасутся неподалеку. Тишину нарушал лишь шум водопада да вздохи ветра в ветвях старого дуба. Первые отсветы зари уже окрасили горные вершины в розовые тона. Как только сели на мулов, Людовико взял на себя роль проводника и повел всю компанию в долину более надежным путем, пояснив:

– Надо держаться подальше от восточной стороны, господин, иначе нарвемся на разбойников. Утром они отправились именно туда.

Вскоре путешественники покинули опасные места и оказались в тянувшейся на северо-запад узкой долине. Рассвет быстро набирал силу, и постепенно обнаруживались поросшие пробковым деревом и вечнозеленым дубом подножия скал. Грозовые тучи рассеялись, небо было безмятежно голубым, так что Бланш ощутила свежесть ветра и зелень омытых дождем растений. Вскоре встало солнце: поросшие кустами темные скалы и крутые склоны засияли в золотых лучах. Так проехали примерно милю, и де Сен-Фуа пожаловался на крайнюю слабость. Пришлось остановиться, чтобы дать отдых и ему, и носильщикам.

Людовико захватил из крепости несколько фляг хорошего испанского вина, и сейчас целебный напиток подбодрил не только раненого, но и всю компанию. Впрочем, несчастный де Сен-Фуа испытал лишь временное облегчение: вино закипело в жилах, так что он уже не смог скрыть боль и попросил скорее доставить его в гостиницу, где путники собирались провести прошлую ночь.

Во время отдыха в тени темных сосен граф де Вильфор убедил Людовико поведать, как ему удалось покинуть северное крыло Шато-Ле-Блан, как он угодил в руки разбойников и как смог верой и правдой послужить семье, поскольку именно Людовико организовал их спасение из оказавшейся ловушкой башни. Герой приготовился рассказать, как все произошло, но в этот миг со стороны крепости донеслось эхо выстрела и путники поспешили дальше.

Глава 51

Ах, почему Судьба манит

Неведомыми тропами

И вчуже радости сулит!

Битти Дж. Отставка

Тем временем в Ла-Валле Эмили по-прежнему волновалась о судьбе Валанкура. Тереза наконец-то нашла посыльного и сообщила, что он вернется на следующий день. Эмили решила сама прийти в дом экономки и там дождаться известий.

Вечером она в одиночестве вышла из замка, охваченная мрачными ожиданиями. Осень уже подходила к концу: горы тонули в сыром тумане; вздыхая среди буковых лесов, дул холодный ветер; дорожку устилали последние желтые листья. Кружась в порывах ветра и предвещая смерть года, они навевали на Эмили тоскливое предчувствие смерти Валанкура. В пути страх то и дело охватывал ее с такой непреодолимой силой, что Эмили хотела вернуться домой, чтобы не столкнуться с невыносимой правдой, но всякий раз брала себя в руки и заставляла идти дальше.

Медленно шагая, она наблюдала за плывущими клубами тумана и мечущимися среди туч ласточками – то исчезавшими, то снова появлявшимися, словно олицетворение причудливых изгибов ее собственной судьбы. За последний год жизнь побросала ее по волнам, позволяя лишь краткие минуты покоя, если покоем можно назвать временное отсутствие зла. И вот теперь, когда удалось избежать множества опасностей, получить независимость от воли тех, кто ее угнетал, стать обладательницей солидного состояния – теперь, когда можно было надеяться на счастье, – оказалось, что счастье так же далеко, как и прежде. Эмили обвинила бы себя в слабости и алчности из-за того, что многие блага, которыми обладала, перевешивались одним-единственным несчастьем… если бы это несчастье касалось ее одной. Но когда она оплакивала живого Валанкура, уступившего пороку и, следовательно, испытывавшего несчастье, отчаяние требовало этих слез, а сила духа еще не научила ее отделять их от слез любовных переживаний. В настоящее время угнетала не столько уверенность в вине возлюбленного, сколько предчувствие его смерти – смерти, в которой она, пусть и невольно, сыграла определенную роль. Страх рос по мере того, как приближался момент истины, так что, подойдя к дому Терезы, Эмили до такой степени расстроилась и растерялась, что, не в силах идти дальше, опустилась на скамейку возле дорожки. Стонавший в вершинах деревьев холодный ветер звучал в воспаленном воображении далеким плачем, а в паузах между порывами слышались далекие вздохи горького сожаления, однако, прислушавшись, она убеждалась, что это не больше чем фантазия. Внезапно сгустившийся мрак заставил ее встать и пойти дальше, и нетвердой походкой Эмили направилась к дому. В окне виднелось жизнерадостное пламя камина, а сама Тереза уже вышла навстречу и проговорила:

– Холодный вечер, мадемуазель. Собирается гроза, и я решила, что вы захотите согреться. Присядьте скорее здесь, возле огня.

Поблагодарив за заботу, Эмили устроилась возле камина и, посмотрев в освещенное пламенем лицо экономки, испугалась его выражения. Не в силах произнести ни слова, она откинулась на спинку стула с таким откровенным горем, что старая служанка сразу поняла его причину, но ничего не сказала.

– Ах! – наконец вздохнула Эмили. – Незачем спрашивать о результате. Твое молчание и твой взгляд ясно говорят, что он мертв!

– Увы, моя дорогая мадемуазель, – со слезами на глазах ответила Тереза. – Этот мир построен из несчастий: богатым достается не меньше, чем бедным, – но приходится терпеть все, что угодно Небесам!

– Значит, мертв, – перебила ее Эмили. – Валанкур мертв!

– Ничего не поделаешь! Боюсь, так и есть.

– Боишься! – повторила Эмили. – Всего лишь боишься?

– Да, мадемуазель, боюсь! Ни управляющий, ни семейство брата не слышали о нем с тех пор, как он покинул Лангедок. Господин глубоко переживает. Говорит, что он всегда пунктуально писал, а после отъезда из Лангедока не прислал ни строчки. Собирался приехать домой еще три недели назад, но не приехал и ничего не сообщил, так что они думают, что с ним что-то случилось. А я все время плачу. Если бы я умерла, никто бы обо мне не пожалел, но он…

Эмили ощутила слабость и попросила воды. Встревоженная ее дрожащим голосом, Тереза поспешила поднести ей стакан, и продолжила:

– Дорогая мадемуазель, не принимайте это так близко к сердцу! Несмотря ни на что, шевалье, вполне возможно, жив и здоров. Будем надеяться на лучшее!

– Нет-нет, я не могу надеяться, – возразила Эмили. – Я знаю обстоятельства, которые не позволяют мне надеяться. Но, кажется, мне немного лучше, так что я готова тебя выслушать. Прошу, расскажи подробно все, что тебе известно.

– Подождите еще немного, мадемуазель. Вы выглядите очень слабой!

– Нет, Тереза, поведай все, что знаешь, пока у меня есть силы слушать, – продолжала настаивать Эмили. – Умоляю!

– Что же, мадемуазель, раз велите… но управляющий сообщил немногое. Ричард сказал, что тот словно стеснялся говорить о месье Валанкуре, так что почти все он узнал от Габриеля, одного из слуг, а тот услышал от лакея самого господина.

– И что же услышал? – нетерпеливо уточнила Эмили.

– Видите ли, мадемуазель, у Ричарда плохая память, так что он многое забыл. Если бы я не задавала множество вопросов, то почти ничего не узнала бы. Но он поведал, что Габриель и другие слуги очень тревожатся о месье Валанкуре: он такой добрый шевалье, все любят его как брата. Подумать только, что с ним произошло! А ведь он всех защищал: если кому-то доводилось провиниться, месье Валанкур непременно заступался перед господином. А если какая-нибудь бедная семья переживала трудности, месье Валанкур первым приходил на помощь, хотя кое-кто неподалеку был побогаче и скорее мог себе это позволить, чем он. К тому же он был со всеми вежлив. Хоть и выглядел благородным, никогда не командовал и не распоряжался подобно большинству важных людей, и оттого не казался хуже. За это слуги любили его еще сильнее, были готовы немедленно исполнить любую просьбу и боялись расстроить его больше, чем тех господ, кто обращался с ними грубо.

Эмили уже не видела для себя опасности выслушивать неумеренные похвалы Валанкуру и не пыталась остановить красноречие Терезы, а просто сидела и внимала ее словам, хотя и сквозь плотную завесу горя.

– Господин ужасно тревожится о месье Валанкуре, – продолжила экономка. – Тем более что в последнее время обращался с ним довольно резко. Со слов лакея господина Габриель рассказал, что месье Валанкур очень плохо вел себя в Париже и истратил слишком много денег: намного больше, чем хотелось бы господину, потому что деньги он любит больше, чем месье Валанкура. За это месье Валанкур попал в Париже в тюрьму. Габриель сказал, что господин отказался его выкупить, потому что он заслужил наказание. А старый дворецкий Грегори, как только услышал, что случилось с молодым месье, сразу собрался в Париж, чтобы его навестить, но вскоре пришло известие, что тот возвращается домой. О, это был счастливый день! Но шевалье заметно изменился. Господин смотрел на него сердито, и он горевал. А потом уехал в Лангедок, и больше его не видели.

Тереза умолкла, а Эмили продолжала сидеть, глядя в пол и тяжело вздыхая. После долгого размышления она спросила, что еще слышала экономка, а потом добавила:

– Впрочем, какая разница? Того, что ты сказала, и так более чем достаточно. Ах, Валанкур, ты пропал, пропал навеки! Я погубила тебя!

Горькое признание и отчаянный вид, с которым оно прозвучало, встревожили Терезу: добрая старушка испугалась, что потрясение повлияло на рассудок госпожи.

– Дорогая мадемуазель, успокойтесь и не произносите таких страшных слов. Вы погубили месье Валанкура! Подумать только!

Эмили ответила тяжелым вздохом.

– Дорогая мадемуазель, сердце разрывается, когда вы сидите так, потупив взор, бледная и печальная. Даже страшно становится.

Эмили продолжала молчать, как будто не слышала.

– К тому же, мадемуазель, месье Валанкур вполне может оказаться живым и здоровым.

При звуке дорогого имени Эмили подняла глаза и устремила на Терезу дикий взгляд, словно пыталась уловить смысл сказанного.

– Да, моя дорогая, – продолжила Тереза, неправильно поняв значение этого взгляда, – месье Валанкур может оказаться живым и здоровым.

До сознания Эмили наконец дошло значение ее слов, но это лишь углубило ее разочарование. Она торопливо встала и принялась ходить по маленькой комнате, то и дело вздыхая, заламывая руки и вздрагивая.

Тем временем Тереза честно пыталась создать ей все возможные удобства: подложила в камин дров, помешала их, чтобы ярче горели, подмела ковер, поставила стул, на котором сидела Эмили, ближе к огню и достала из буфета бутылку вина.

– Ночь выдалась ненастной, мадемуазель. Дует холодный ветер. Сядьте туда, где потеплее, и выпейте вина: оно вас утешит, как много раз утешало меня. Это не простое вино, какое попадается каждый день, нет, а лангедокское отборное, последняя из шести бутылок, которые месье Валанкур прислал накануне отъезда из Гаскони в Париж. Я использую это вино как лекарство и всякий раз вспоминаю, какие добрые слова он тогда сказал: «Тереза, ты уже немолода и время от времени должна выпивать стаканчик доброго вина. Я пришлю несколько бутылок, чтобы иногда ты вспоминала меня, своего верного друга». Да-да, так и сказал: «своего верного друга»!

Эмили продолжала мерить комнату шагами, словно не слышала слов экономки, а та продолжала:

– Да, я часто вспоминала бедного молодого шевалье! Ведь он обеспечил меня крышей над головой, помогал деньгами. А сейчас он на небесах вместе с моим дорогим благословенным хозяином!

Голос старушки дрогнул, она заплакала и поставила бутылку, не в силах налить вина в стаканы. Горе доброй служанки отвлекло Эмили от собственных переживаний. Девушка была потрясена осознанием, что Тереза оплакивает ее возлюбленного.

Внезапно сквозь вой ветра пробилась мягкая мелодия гобоя или флейты. Красота музыки не оставила Эмили равнодушной: она остановилась и прислушалась. Нежные жалобные звуки трогали сердце, и, не выдержав, Эмили расплакалась.

– Это Пьер, сын нашего соседа, играет на гобое, – пояснила Тереза. – Такая сладкая музыка, а рождает грусть.

Эмили не отвечала, продолжая плакать.

– Он часто играет по вечерам. Иногда молодежь танцует под его музыку. Но, дорогая мадемуазель, не плачьте так и попробуйте вино. – Она наполнила стакан, подала Эмили, и та неохотно его взяла. – Выпейте за месье Валанкура, ведь это он его подарил.

Руки Эмили так дрожали, что вино расплескалось.

– За кого выпить? Кто подарил это вино? – спросила она срывающимся голосом, плохо что понимая.

– Месье Валанкур, мадемуазель. Это последняя бутылка, вот я и подумала, что вам будет приятно.

Эмили поставила стакан на стол и разрыдалась. Разочарованная и встревоженная, Тереза попыталась успокоить госпожу, но та лишь замахала рукой, давая понять, чтобы ее оставили в покое.

Стук в дверь помешал Терезе немедленно исполнить приказание. Она пошла открывать, но Эмили остановила ее, запретив впускать кого бы то ни было. Потом вспомнила, что за ней должен прийти Филипп, чтобы проводить домой, и это скорее всего он, и пока Тереза отпирала дверь, постаралась сдержать слезы.

Снаружи послышался голос, который она узнала бы из тысячи. Эмили насторожилась и повернулась к двери. Пришедший переступил порог, попал в круг света… Он… Валанкур! Вскочив со стула, она задрожала, но не смогла удержаться на ногах и опять села, лишившись чувств.

Тереза тоже узнала Валанкура и радостно вскрикнула, однако его внимание сосредоточилось на фигуре, которая в этот момент сползала со стула на пол. Он поспешил на помощь и тут понял, что это Эмили! Бурю чувств, охвативших Валанкура при внезапной встрече с той, которую он считал навсегда потерянной и вдруг увидел в своих объятиях бледной и бездыханной, трудно описать, так же как сложно передать переживания девушки, когда та открыла глаза и увидела возлюбленного. Глубокое волнение Валанкура мгновенно сменилось радостью и нежностью, едва стало ясно, что она возвращается к жизни. Но едва он воскликнул: «Эмили!» – как она слабо попыталась высвободить руку. Однако в первый момент, развенчавший смерть любимого, она забыла о его вине и, увидев Валанкура таким, каким он завоевал ее чувства, испытала нежность и радость. Увы, солнце выглянуло лишь на несколько мгновений; воспоминания поднялись подобно тучам, заслонили сознание и снова представили Валанкура падшим, недостойным ее уважения и любви. Ощущение счастья померкло. Высвободив руку, Эмили отвернулась, пытаясь скрыть свое горе, а молодой человек, по-прежнему смущенный и взволнованный, не произнес ни слова.

Сознание собственного достоинства остановило слезы и заставило преодолеть смешанное чувство радости и печали. Эмили встала, поблагодарила его за помощь и пожелала Терезе доброго вечера. Когда же она собралась выйти из дома, Валанкур словно очнулся ото сна и жалобным голосом попросил уделить ему хотя бы минуту внимания. Сердце Эмили молило столь же настойчиво, однако она твердо решила противостоять как этим просьбам, так и уговорам Терезы не возвращаться в замок одной, в темноте. Эмили открыла дверь, и тут же порыв ветра заставил ее прислушаться к увещеваниям экономки.

Молчаливая и смущенная, она вернулась к камину. Валанкур нервно ходил по комнате: явно хотел заговорить, но боялся, – а Тереза бурно выражала радость и удивление по поводу его неожиданного появления.

– Боже мой, месье! В жизни так не удивлялась и не радовалась! До вашего прихода мы страшно горевали, потому что считали вас мертвым, и оплакивали вас в тот самый момент, когда вы постучали в дверь. Молодая госпожа рыдала так, что сердце мое разрывалось…

Эмили взглянула на нее недовольно, однако, прежде чем собралась заговорить, Валанкур, не сдержав вызванных неразумным откровением Терезы чувств, воскликнул:

– Ах, моя Эмили! Значит, я все-таки вам дорог? Значит, вы не скупитесь ради меня на сожаление и даже слезы? О небеса! Вы плачете! Плачете обо мне!

– Вы были очень щедры к Терезе, – холодно ответила Эмили, – а потому она переживала из-за того, что давно о вас ничего не слышала. Но поскольку я вернулась, от вас больше ничего не требуется.

– Эмили, – обратился к ней Валанкур, не в силах сдержать обиду, – так вы встречаете того, кого когда-то почтили своей милостью; того, кто вас любит и страдает? Но что мне остается сказать? Простите меня, простите, мадемуазель Сен-Обер. Сам не знаю, что говорю. Я не имею права на то, чтобы вы меня помнили, я утратил и ваше уважение, и вашу любовь! Да! Позвольте не забывать, что когда-то я располагал вашими чувствами. Осознание, что я утратил их, тяжелейшее для меня испытание. Испытание… это слишком мягко сказано.

– Ах, господи! – вздохнула Тереза, не давая Эмили ответить. – Что же говорить о ее чувствах? Моя дорогая госпожа и сейчас любит вас больше, чем весь остальной мир, пусть и не хочет признаться!

– Это невыносимо! – возмутилась Эмили. – Тереза, ты сама не знаешь, что говоришь! Месье, если вы уважаете мой покой, то прошу: избавьте от продолжения этого мучения!

– Я уважаю ваш покой настолько, что никогда не решусь добровольно его нарушить, – ответил Валанкур, в груди которого гордость соперничала со страстью. – Я не стану занимать ваше время и прошу лишь несколько мгновений внимания, хотя сам не знаю зачем. Вы больше не цените меня, и рассказ о моих страданиях не вызовет у вас жалости, а только уронит меня еще ниже в ваших глазах. И все же признаюсь, что я очень несчастен! – закончил Валанкур полным отчаяния голосом.

– Что? – возмутилась Тереза. – Мой дорогой молодой господин собирается уйти в такой ливень? Нет, он даже шага не сделает! Подумать только, как благородные люди разбрасываются собственным счастьем! Будь вы бедны и просты, ничего подобного не случилось бы. Говорить об отсутствии уважения и любви, когда я точно знаю, что во всей провинции Гасконь больше нет таких искренних, глубоко преданных друг другу мадемуазель и месье!

В глубоком раздражении Эмили встала.

– Мне пора.

– Подождите, Эмили! Подождите, мадемуазель Сен-Обер! – остановил ее Валанкур. – Я больше не стану утомлять вас своим присутствием. Простите, что не послушался раньше, и, если сможете, иногда жалейте того, кто, теряя вас, теряет надежду! Будьте счастливы, Эмили, каким бы несчастным ни остался я!

На последних словах голос его дрогнул, а лицо потемнело от горя. Бросив на Эмили последний взгляд, полный невыразимой печали и нежности, Валанкур ушел.

– Боже мой! Боже мой! – взывала Тереза, провожая его. – Месье Валанкур! Какой дождь! Разве можно выходить в такую ночь? Только искать смерти, и больше ничего! А ведь вы только что его оплакивали, мадемуазель! Да, у молодых настроение меняется каждую минуту!

Эмили не ответила, потому что ничего не слышала. Погруженная в печальные размышления, она смотрела на огонь, но видела лишь Валанкура.

– Месье Валанкур так изменился, мадемуазель, – продолжала причитать Тереза. – Такой худенький, бледненький, грустный, и рука на перевязи.

При этих словах Эмили подняла на нее глаза: последнего обстоятельства она не заметила. Теперь уже не осталось сомнений, что садовник в тулузском замке ранил его. Чувство вины смешалось с жалостью, и она раскаялась, что позволила ему уйти в непогоду.

Вскоре прибыли в экипаже слуги. Отчитав Терезу за неподобающие разговоры и строго-настрого запретив повторять намеки на ее чувства, безутешная Эмили отправилась домой.

Тем временем Валанкур вернулся в маленькую деревенскую гостиницу, куда прибыл за несколько минут до посещения дома Терезы по пути из Тулузы в замок брата, графа де Дюварни. Там он не был с тех самых пор, как попрощался с любимой в Шато-Ле-Блан. Он еще долго бродил в окрестностях замка, не находя сил окончательно расстаться с дамой сердца. Порой горе и отчаяние побуждали его явиться к Эмили и попытаться возродить отношения, однако, к его чести, гордость и глубина чувства не позволили ему вовлечь любимую в собственные неурядицы. Валанкур покинул Шато-Ле-Блан, и все же его фантазия еще блуждала в тех местах, где расцветала любовь. По пути в Гасконь Валанкур остановился в Тулузе и пробыл там до приезда Эмили, прячась и находя утешение в том самом саду, где когда-то провел вместе с ней немало счастливых часов. В памяти часто представал последний вечер перед отъездом Эмили в Италию, когда она неожиданно встретила его на террасе. Погруженный в меланхолические размышления, Валанкур внезапно увидел на той же самой террасе Эмили, которая только что приехала в Тулузу. Трудно описать охватившие его чувства, но молодой человек настолько подчинил воле любовный порыв, что скрылся в густой тени и тут же покинул сад. И все же видение тревожило его ум. В беспокойстве Валанкур возвращался в сад, чтобы в ночной тишине пройти по тем аллеям, где днем гуляла она, и взглянуть на окна, за которыми она отдыхала. Во время одной из таких тайных прогулок садовник принял его за грабителя, выстрелил и серьезно ранил в руку. Пришлось надолго задержаться в Тулузе, где искусство хирурга поставило шевалье на ноги. Он не счел нужным известить о своем состоянии родственников, чья холодность давно убедила его в полном равнодушии, но как только здоровье позволило, по пути в Эстувьер он заехал в Ла-Валле, чтобы узнать об Эмили, а заодно навестить Терезу, которой, как он подозревал, не выплатили крошечное пособие. Явившись в дом экономки, Валанкур неожиданно застал там мадемуазель Сен-Обер.

Внезапная встреча, проявившая и глубину любви Эмили, и силу решимости, разбередила старую рану, залечить которую Валанкур никак не мог. Облик любимой, звук ее голоса, взгляд – все действовало на него с прежней силой, рождая в душе любовь и отчаяние.

Тем же вечером Валанкур вернулся к экономке, чтобы побыть там, откуда Эмили только что ушла, и поговорить о ней с Терезой. Радость верной служанки быстро сменилась тревогой: от проницательного взгляда не укрылся ни безумный, отрешенный вид любимца, ни глубокая меланхолия.

Валанкур долго и внимательно слушал рассказ Терезы об Эмили, а потом отдал почти все имевшиеся в наличии деньги, хотя экономка энергично отказывалась, объясняя, что госпожа щедро ее обеспечила. Перед уходом Валанкур снял с пальца дорогое кольцо и в качестве последнего одолжения попросил передать его мадемуазель Сен-Обер, чтобы та иногда смотрела на подарок и вспоминала того, кто его преподнес.

Взяв кольцо, Тереза расплакалась, но не столько от дурных предчувствий, сколько от сопереживания, а прежде чем успела что-то ответить, Валанкур ушел. Она бросилась следом, умоляя его вернуться, однако ответа не получила и больше никогда с ним не виделась.

Глава 52

Верни того, кто бросил нас,

Прервав о храбром Камбускане

Свой увлекательный рассказ.

Мильтон Дж. Меланхолия

Следующим утром, когда Эмили сидела в гостиной и вспоминала вчерашнюю встречу, в комнату ворвалась запыхавшаяся Аннет и без слов бросилась в кресло. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла ответить на расспросы госпожи и, наконец, взволнованно воскликнула:

– Я видела его призрак, мадемуазель, я видела его призрак!

– О ком ты? – в крайнем нетерпении уточнила Эмили.

– Он выходил из холла, когда я направлялась в гостиную.

– Кто выходил из холла?

– И был одет точно так, как одевался всегда, – добавила Аннет. – Ах, кто же мог подумать…

Терпение Эмили иссякло, и она принялась отчитывать горничную за буйную фантазию, когда вошел слуга и доложил, что явился незнакомец и просит позволения с ней поговорить.

Эмили решила, что пришел Валанкур, и сразу ответила, что занята и не может никого принять.

Слуга, передав отказ, тут же вернулся, чтобы передать настойчивую просьбу незнакомца принять его, поскольку он должен сообщить нечто важное. Прежде сидевшая неподвижно Аннет вдруг вскочила и с криком «это Людовико, Людовико!» выбежала из комнаты. Эмили приказала слуге последовать за ней, и если это на самом деле Людовико, пригласить его в гостиную.

Спустя несколько минут действительно появился Людовико собственной персоной в сопровождении счастливой Аннет. Забыв о приличиях, горничная болтала без умолку, не давая никому произнести ни слова. Увидев лакея в добром здравии, Эмили искренне обрадовалась. Отважный молодой человек передал ей письма от графа де Вильфора и Бланш, в которых сообщалось о приключении в горах и о том, что из-за серьезного ранения месье де Сен-Фуа им пришлось остановиться в гостинице. В конце письма Бланш добавила, что только что приехал барон де Сен-Фуа, чтобы отвезти сына в замок, где тому предстоит оставаться до полного выздоровления, а потом вернуться в Лангедок. Тем временем они с отцом планируют прибыть в Ла-Валле на следующий день. Бланш настаивала, чтобы Эмили непременно присутствовала на ее свадьбе, а для этого должна быть готовой уже через несколько дней отправиться в Шато-Ле-Блан. Насчет подробностей приключений Людовико Бланш посоветовала обратиться к самому герою. Крайне заинтересованная его исчезновением из северного крыла замка Шато-Ле-Блан, Эмили все-таки сдержала любопытство до тех пор, пока Людовико не подкрепится и не наговорится с Аннет, чья радость не могла бы проявиться более бурно, даже если бы возлюбленный встал из могилы.

Тем временем Эмили еще раз перечитала письма друзей, особенно близко приняв к сердцу выражение теплых чувств, утешавших ее в сожалении и печали.

Приглашение в Шато-Ле-Блан граф с дочерью дополнили отдельным письмом от графини. Повод отличался особой важностью, а потому Эмили не сочла возможным отказаться приехать, хотя предпочла бы насладиться тишиной и покоем родного дома. В то же время она сознавала, как неловко ей пребывать здесь одной, поскольку Валанкур снова находился рядом. Порой ей казалось, что перемена места и приятное праздничное общество быстрее восстановят душевное равновесие.

Когда Людовико вернулся, Эмили попросила его подробно рассказать о событиях в Шато-Ле-Блан и о том, как оказался в башне вместе с разбойниками, где его и увидел граф.

Людовико охотно подчинился, а Аннет, до сих пор не успевшая расспросить его об этом, приготовилась внимательно слушать и даже осмелилась укорить госпожу в неверии в призраков замка Удольфо, подчеркнув собственную прозорливость. Эмили возразила, что если бы приключения Людовико подтвердили суеверия Аннет, то он не сидел бы сейчас здесь.

Людовико улыбнулся Аннет, поклонился мадемуазель Сен-Обер и неспешно начал свой рассказ:

– Возможно, вы вспомните, мадемуазель, что той ночью, когда я отправился в северное крыло, вместе со мной пошли граф де Вильфор и месье Анри. Пока они оставались там, ничто не вызывало тревоги. Когда же провожатые удалились, я зажег камин в спальне и устроился у огня с книгой, которую прихватил, чтобы отвлечься. Признаюсь, что время от времени я оглядывался по сторонам с неким опасением.

– Ах, еще бы! – перебила его Аннет. – Ну а если бы ты знал правду, то дрожал бы с головы до ног.

– Не все так плохо, – с улыбкой возразил Людовико. – Правда, несколько раз, когда по замку гулял ветер и хлопали старые ставни, мне мерещились странные голоса. Раз-другой я вставал и оглядывался, но ничего, кроме мрачных фигур на гобеленах, не видел. Казалось, они недовольно хмурились. Так я просидел больше часа, а потом снова услышал шум и осмотрел комнату, чтобы понять, откуда он доносится, но ничего не заметил и вернулся к чтению, а закончив новеллу, незаметно уснул. Но вскоре меня разбудил прежний шум, причем доносился он из той части комнаты, где стояла кровать. Не знаю, подействовала ли на мою фантазию прочитанная история или повлияли слухи об этих покоях, но когда я снова посмотрел на кровать, то увидел из-за темного полога человеческое лицо.

Здесь Эмили вздрогнула, вспомнив нечто странное, виденное в спальне покойной маркизы.

– Признаюсь, мадемуазель, что в этот миг мое сердце ушло в пятки, – продолжил Людовико. – Однако повторившийся шум отвлек мое внимание от кровати, и тогда я отчетливо услышал, как в замке поворачивается ключ. Но больше всего меня удивило то, что самой двери в том месте, откуда шел звук, заметно не было. А в следующий миг гобелен возле кровати медленно приподнялся, и из маленькой двери в стене появился человек. Лицо его было скрыто гобеленом, я видел лишь пронзительно горевшие глаза. Пару мгновений он стоял в нерешительности, а затем приподнял ткань, и я увидел за его плечом лицо другого человека. Не знаю, как это случилось, но хотя мой меч лежал рядом на столе, схватить его не было сил, и я сидел неподвижно, наблюдая за ними из-под опущенных век, как будто спал. Наверное, они мне поверили и принялись обсуждать, что делать дальше. С минуту они шептались, а потом я заметил другие лица в полумраке за дверью, откуда раздавался громкий шепот.

– Это странно, – заметила Эмили. – Насколько мне известно, граф приказал поднять все гобелены и тщательно осмотреть стены, подозревая, что они скрывают тайный ход, по которому ты мог уйти.

– Ничего странного, мадемуазель, – возразил Людовико, – что дверь ускользнула от их внимания. Она замаскирована под узкий шкаф во внешней стене. Если граф ни разу через нее не проходил, то вполне мог подумать, что бесполезно искать дверь там, где нет коридора. Правда же состоит в том, что коридор скрывается в самой стене. Но вернемся к людям, которых я смутно увидел за дверью. Оказалось, что в покое они оставили меня ненадолго: уже через пару минут стремительно ворвались в комнату и окружили, но я успел схватить меч. И все же что может сделать один против четверых? Разбойники быстро меня разоружили, связали руки, заткнули рот и повели через потайную дверь, оставив меч на столе, чтобы те, кто придет за мной утром, могли воевать с призраками. Мы шли по длинным узким коридорам в стенах и вниз по нескольким лестницам, пока не достигли глубокого сырого подвала. Там разбойники открыли неотличимую от самой стены каменную дверь и потащили меня дальше по длинному коридору, затем вниз по прорубленной в скале лестнице, и, наконец, через очередную дверь мы попали в пещеру. После долгих блужданий в темноте я оказался на морском берегу, под самим замком, где стояла наготове лодка. Разбойники усадили меня на узкую скамейку, взялись за весла, и вскоре мы подошли к небольшому судну на якоре, где находились другие люди. Двое из тех, кто меня привез, поднялись на борт, а двое отправились обратно к берегу. Мы вышли в море. Вскоре я понял, что все это значит и что разбойники делали в замке. Мы пристали к берегу в Руссильоне, и ждали там несколько дней, пока с гор не спустились другие разбойники. Они увели меня в полуразрушенную крепость, где я и оставался вплоть до неожиданного появления графа. Сбежать я не мог, так как по горам меня везли с завязанными глазами. Впрочем, предосторожность была излишней: невозможно найти путь к спасению в дикой местности. В крепости меня содержали как пленника и никогда не выпускали без двух-трех сопровождающих. Скоро жизнь так мне опостылела, что я часто хотел с ней расстаться.

– Но они не запрещали тебе говорить, – заметила Аннет. – После того как вывели из замка, тебе больше не затыкали рот, так что непонятно, чем тебе так надоела жизнь. Тем более что у тебя всегда оставалась надежда встретиться со мной.

Людовико улыбнулся, а Эмили спросила, зачем разбойники его похитили.

– Вскоре я выяснил, – ответил он, – что это были пираты, в течение многих лет хранившие свою добычу в подвалах замка. Его близость к морю отлично соответствовала их целям. Чтобы их не выследили, они поддерживали миф о призраках, а обнаружив тайный ход в запертое после смерти маркизы северное крыло, преуспели в своих преступных планах. Охранявшие замок экономка Доротея и ее муж так испугались странных ночных звуков, что переселились в коттедж. Скоро уже вся округа наполнилась слухами о привидениях тем охотнее, что люди верили, будто бы маркиза скончалась каким-то странным, сверхъестественным образом, а маркиз больше никогда здесь не появлялся.

– Но чем пиратов не устраивала пещера? – спросила Эмили. – Почему они сочли необходимым хранить добычу в замке?

– Пещера, мадемуазель, открыта всем, – ответил Людовико, – там сокровища недолго оставались бы нетронутыми. А в подвалы никто бы не сунулся, пока люди верили в привидения. Ничто не мешало им привозить туда награбленное и хранить до тех пор, пока не подвернется удобная возможность выгодно продать товар. Эти пираты тесно связаны с испанскими контрабандистами из диких краев Пиренеев, которые перевозят по горам такие грузы, какие трудно представить. Вот с такими прекрасными парнями я и жил до тех пор, пока не явился граф де Вильфор. Никогда не забуду, что я почувствовал, увидев его. Но я понимал, что, если выдам себя, разбойники догадаются, кто он такой, и, чтобы сохранить свою тайну, убьют нас всех. Поэтому старался держаться в стороне, твердо решив в случае опасности вступить в схватку. Вскоре я услышал, как они планируют расправиться со всеми путешественниками, и нашел способ поговорить со слугами графа. Вместе мы решили, как следует поступить. Тем временем, графа встревожило отсутствие мадемуазель Бланш, но от разбойников он не получил убедительного ответа, так что граф и месье де Сен-Фуа пришли в ярость. Настало время привести наш замысел в исполнение. Я ворвался в комнату и крикнул: «Измена! Монсеньор граф, защищайтесь!» Его светлость и шевалье сразу вытащили мечи, и завязалась кровавая битва. Но в конце концов мы победили, как вам, мадемуазель, уже известно от графа де Вильфора.

– Удивительная история, – отозвалась Эмили. – Твоя храбрость и смекалка, Людовико, заслуживают особой чести. Вот только некоторые обстоятельства относительно северного крыла продолжают вызывать у меня вопросы. Может быть, ты сумеешь на них ответить. Ты ни разу не слышал, чтобы разбойники рассказывали об этих комнатах что-нибудь странное?

– Нет, мадемуазель, – покачал головой храбрец. – Ни разу не слышал ничего, кроме насмешек над доверчивостью старой экономки: однажды она едва не поймала одного из пиратов. Это случилось вскоре после приезда в замок графа.

Эмили слегка покраснела и попросила Людовико объясниться.

– Видите ли, мадемуазель, однажды ночью один из парней, находясь в спальне, услышал, что в соседнюю комнату кто-то вошел. Поднять гобелен и юркнуть в дверь он уже не успевал, поэтому спрятался в кровати. Думаю, лежа там, он дрожал от страха.

– Как дрожал и ты во время дежурства, – добавила Аннет.

– Да, – согласился Людовико, – испугаться в такой ситуации неудивительно. И вот вскоре в спальню вошла экономка вместе с другой дамой. Обе приблизились к кровати. Пират подумал, что сейчас они его обнаружат, и решил напугать, пошевелив покрывалом, но это не помогло и ему пришлось показать лицо. Женщины в страхе убежали, как будто увидели самого дьявола, и он преспокойно ушел из комнаты.

Эмили не сдержала улыбки от такого простого объяснения своих суеверных страхов и все же, с благоговейным ужасом вспомнив звучавшую в полночь таинственную музыку, спросила Людовико, не может ли он как-то это объяснить.

– Нет, мадемуазель, – ответил доблестный спаситель. – Знаю лишь одно: пираты здесь ни при чем. Я слышал, как они со смехом говорили, что дьявол с ними заодно.

– Это уж точно! – убежденно заявила Аннет. – Я никогда не сомневалась, что или он сам, или злые духи связаны с северным крылом, и вот наконец доказательство.

– Трудно отрицать, что духи дьявола любят эту часть замка, – с улыбкой заметила Эмили. – Но удивительно, Людовико, что пираты не отказались от своих замыслов даже после приезда графа. Разве они не думали, что может начаться расследование?

– Подозреваю, мадемуазель, – ответил Людовико, – что они собирались там оставаться не дольше, чем это было необходимо для вывоза награбленных товаров из подвалов. Они начали этим заниматься вскоре после появления графа. Но поскольку работа шла только в течение нескольких ночных часов и в то же время осуществлялись другие планы, к тому времени, когда меня захватили, подвалы не опустели даже наполовину. Разбойники гордились возможностью поддерживать суеверные слухи о северном крыле замка и старались оставлять комнаты в том виде, в каком их нашли, чтобы посмеяться над ужасом, испытанным обитателями замка после моего исчезновения. А чтобы я не выдал их секрет, увезли меня как можно дальше. Они уже считали замок почти своим, но из их разговора я понял, что однажды едва не провалились. Придя ночью в северное крыло, чтобы, как всегда, напугать слуг, и собираясь отпереть потайную дверь, они внезапно услышали голоса в спальне. Потом граф сказал мне, что в ту ночь, когда дежурили в комнате они с Анри, внезапно услышали дикие вопли и завывания. Он признался, что в ту минуту испытал нечто большее, чем удивление, но ради сохранения покоя домочадцев решил промолчать и потребовал молчания от сына.

Эмили вспомнила, как изменилось настроение графа после ночного дежурства в северной анфиладе, и поняла причину такой резкой перемены. Задав Людовико еще несколько вопросов, она отпустила бесстрашного молодого человека и отправилась отдавать распоряжения по устройству своих гостей.

Вечером, несмотря на слабость, Тереза пришла, чтобы вручить Эмили то самое кольцо, которое ей передал Валанкур. Глядя на подарок, Эмили глубоко растрогалась, вспомнив, что любимый носил его в их счастливые дни. Однако она осталась недовольна, что Тереза приняла столь дорогое украшение, и наотрез отказалась его взять, хотя обладание им доставило бы ей грустное удовольствие. Тереза принялась уговаривать госпожу, описывая печаль Валанкура, и несколько раз повторила сказанные им слова. Эмили не смогла скрыть грусть и расплакалась.

– Увы! Моя дорогая госпожа! – горячо воскликнула Тереза. – Зачем эти терзания? Я знаю вас с детства, люблю как собственную дочь и искренне хочу видеть счастливой. С месье Валанкуром, я, конечно, знакома не так давно, но тоже люблю его как родного сына. Вы так искренне преданы друг другу, так к чему все эти страдания и слезы?

Эмили замахала рукой, прося добрую женщину замолчать, но та и не думала слушаться.

– Вы так схожи характерами и мыслями, что, если поженитесь, станете самой счастливой парой во всей провинции. Так что же вам мешает? Подумать только, как люди отвергают собственное счастье, а потом плачут и сожалеют, как будто рыдать приятнее, чем жить в покое. Ученость, конечно, прекрасная и полезная вещь, но если учат только этому, я лучше останусь неграмотной.

Возраст и долгая служба давали Терезе право свободно высказывать свои мысли, однако, несмотря на справедливость суждений, Эмили попыталась остановить ее поток красноречия и не сочла нужным объяснять обстоятельства, определившие ее отношение к Валанкуру. Она только заявила, что ей неприятен этот разговор и что существуют причины так себя вести, о которых она не готова говорить. Она велела вернуть кольцо хозяину, сказав, что принять подарок ей не позволяют приличия, и если Тереза ценит ее доброе отношение, то пусть постарается больше никогда не выполнять поручения Валанкура. Экономка обиделась, но предприняла еще одну попытку вызвать интерес к своему благодетелю, однако на лице Эмили отразилось столь острое неудовольствие, что Тереза предпочла оставить эту тему и с громкими причитаниями удалилась.

Чтобы хотя бы немного отвлечься от печальных воспоминаний, Эмили занялась приготовлениями к отъезду в Лангедок. Пока Аннет радостно щебетала о благополучном возвращении Людовико, Эмили размышляла, каким образом сможет поддержать счастье верных слуг. В конце концов, она решила, что, если привязанность Людовико осталась такой же искренней, как беззаветная любовь простой честной Аннет, ей следует выделить хорошее приданое и поселить пару в удобном месте на своих землях. Это намерение заставило вспомнить о наследстве отца, в силу обстоятельств перешедшем в руки месье Кеснеля. Эмили давно хотела его вернуть, поскольку в свое время Сен-Обер сожалел, что главные угодья предков, где он родился и провел детство, попали в другую семью. Поместья в Тулузе не вызывали у нее особой привязанности, поэтому Эмили планировала продать их, чтобы купить отцовские земли. Поскольку месье Кеснель часто рассуждал о жизни в Италии, такая возможность казалась реальной.

Глава 53

Сладко дышит летний дождь,

Сладкий мед несет пчела,

Сладко музыка звучит,

Но нет на свете ничего.

Грей Т. Ода музыке

Приезд любимой подруги обрадовал Эмили, и Ла-Валле снова превратился в веселый гостеприимный замок. Пережитый страх и недомогание лишили Бланш обычной живости и энергии, но нежная простота осталась при ней, как сохранилось и природное обаяние. Тяжелое испытание, выпавшее на их долю в Пиренеях, заставило графа де Вильфора поторопиться домой, а потому через неделю, проведенную в Ла-Валле, Эмили собралась отправиться вместе с друзьями в Лангедок, на время своего отсутствия поручив заботу о замке верной Терезе. Вечером накануне отъезда экономка опять принесла кольцо и со слезами умоляла госпожу принять подарок, потому что после того вечера она больше ни разу не видела месье Валанкура и ничего о нем не слышала. При этих словах лицо доброй женщины выражало больше тревоги, чем она хотела показать, однако Эмили совладала с собственным беспокойством и решила, что шевалье вернулся в дом брата. Снова отказавшись принять кольцо, она велела Терезе сохранить его до следующей встречи с Валанкуром, и та неохотно согласилась.

Утром граф де Вильфор, мадемуазель Бланш и мадемуазель Сен-Обер покинули Ла-Валле и тем же вечером прибыли в Шато-Ле-Блан, где их с радостью и поздравлениями встретили графиня, Анри и месье Дюпон, которого Эмили не ожидала увидеть. Она с волнением и сожалением заметила, что граф по-прежнему поощряет привязанность друга, чье поведение свидетельствовала о том, что разлука не ослабила его чувства. Особенно расстроило то, что на второй вечер после приезда граф разлучил ее с Бланш и снова завел разговор о надеждах месье Дюпона. Спокойствие, с которым Эмили поначалу слушала его речи, ввело доброжелателя в заблуждение. Он решил, что чувства Эмили к Валанкуру остыли и месье Дюпон получил шанс на успех, а когда она осмелилась возразить, искренне бросился на защиту счастья двух дорогих сердцу людей и принялся укорять ее за то, что разрушает собственное благополучие.

Расстроенный молчанием и отрешенным выражением лица собеседницы, граф заключил:

– Больше я ничего не скажу, но по-прежнему буду верить, что вы, дорогая мадемуазель Сен-Обер, не станете и впредь отвергать столь достойного человека, как мой друг месье Дюпон.

Удалившись, господин избавил Эмили от болезненной необходимости ответа, и она продолжила гулять по аллее, немного обиженная тем, что граф упорно продолжает настаивать на союзе, который она уже многократно отвергала. Глубоко задумавшись, Эмили внезапно обнаружила, что дошла до леса, за которым скрывался монастырь Сен-Клер, и решила навестить настоятельницу и монахинь.

Проходя по лужайке, протянувшейся от монастыря к морю, она с удивлением заметила сидящих перед кельями монахов. Предаваясь благочестивым размышлениям, они то и дело отвлекались на созерцание пейзажа, в этот вечерний час менявшего яркие дневные краски на более сдержанные сумеречные тона. Перед кельями буйно разросся огромный древний каштан, заслоняя ветками картину, способную вызвать у монахов земные желания. И все же между густой листвой соблазнительно проглядывало синее море со скользящими по волнам парусами, а справа и слева раскинулись пышные леса. Возможно, мирская красота была призвана вселить в душу наблюдателя страх перед опасностями и превратностями реальной жизни и утешить их убежденностью, что они спаслись от зла. Пока Эмили медленно шла вперед, размышляя, скольких несчастий смогла бы избежать, приняв святой обет и после смерти отца оставшись в монастыре, зазвонил колокол, призывающий к вечерней молитве, и монахи потянулись в часовню. Она же вошла в большой зал, где царила необычайная тишина. Гостиная тоже оказалась пустой. Эмили догадалась, что все обитатели монастыря собрались в часовне, и присела, чтобы несколько минут отдохнуть перед возвращением в замок, тем более что сгущавшиеся сумерки не позволяли медлить.

Прошло совсем немного времени, и в гостиную вошла монахиня поинтересоваться, нет ли здесь аббатисы. Не узнав Эмили, сестра хотела было удалиться, но девушка назвала себя и монахиня сообщила, что вскоре состоится месса за здравие души сестры Агнес, которая пребывает между жизнью и смертью.

Монахиня с грустью рассказала о страданиях умирающей, о приступах ужаса, сменившихся таким мрачным унынием, что его не могли облегчить ни общие молитвы, ни уговоры исповедника. Сознание несчастной ни на миг не просветлялось.

Эмили выслушала рассказ с глубоким сочувствием. Вспоминая безумное поведение и выражение ужаса на лице Агнес, а также рассказ сестры Франсес, она прониклась к несчастной почти болезненным состраданием. Поскольку совсем стемнело, Эмили решила не навещать Агнес и не участвовать в мессе. Передав привет всем знакомым монахиням, она покинула монастырь и направилась обратно в Шато-Ле-Блан, предаваясь размышлениям обо всем, что узнала.

Ветер разбушевался. По дороге Эмили часто замирала, чтобы послушать, как он гонит бьющиеся о камни волны и стонет в кронах деревьев. Остановившись на скале неподалеку от замка и окинув взглядом мерцающее в сумерках морское пространство, она обратилась к ветру такими поэтическими строками:

Невидимы, вы мчитесь по небесным сводам,

Но мир подлунный так спокойно спит.

Ветра всесильные! Полет ваш тих и ровен,

Пока порыв могучий слух не возмутит.

С восторгом слушаю, как вашим голосам

В ужасный шторм стихия отвечает.

Морские волны катятся и тают,

Послушно уступая небесам.

В минуты тишины иные звуки

Вдруг возникают в воздухе ночном.

Песнь дивная несется над челном,

И весла легкие сжимают крепко руки.

Увы! Ваш сон недолог. Пробужденье

Отчаянных ветров внушает страх певцу.

Мелодия торопится к концу,

Челн утлый к берегу спешит в волненье.

О как я ненавижу сей ужасный час!

С жестокою тоской смотрю на море,

Где буря глохнет в громких криках горя,

В отчаяньи ловя спасенья глас.

Ах, сжальтесь, злые ветры, не гневитесь!

Взываю и прошу о милости одной:

Смиритесь, стихните, остановитесь,

Услышьте слабый, робкий голос мой.

Глава 54

Странные поступки

Рождают странные тревоги:

Ум воспаленный лишь глухой подушке

Откроет свои тайны.

Не врач ей нужен, а небесный покровитель.

Уильям Шекспир. Макбет

Следующим вечером контуры монастырских башен над лесом напомнили Эмили о монахине Агнес, чье состояние глубоко ее взволновало. Желая узнать о здоровье сестры и встретиться с давними подругами, Эмили вместе с Бланш отправилась в монастырь. У ворот стоял экипаж, судя по разгоряченным лошадям, только что прибывший. Однако во дворе царила необычная тишина. Монахиня, встреченная ими в большом зале, ответила, что сестра Агнес еще жива, но вряд ли дотянет до утра. В гостиной сидели несколько пансионерок. Все они встретили Эмили дружелюбно и рассказали о мелких событиях из монастырской жизни. Во время беседы вошла настоятельница и при виде Эмили выразила глубокое удовлетворение, но оставаясь при этом серьезной и даже торжественной, а лицо было грустным.

– Наш дом погружен в печаль, – объяснила она после первых приветствий. – Вам, конечно, известно, что сестра Агнес умирает?

Эмили выразила искреннее сожаление.

– Смерть несет нам великий и важный урок. Давайте его примем и запомним. Пусть он подготовит нас к переменам, ожидающим всех! Вы молоды, а потому способны сохранить в душе мир «превыше всякого понимания»: мир совести. Берегите его с юности, чтобы с годами он вас поддерживал, ибо напрасны и пусты добрые деяния зрелых лет, если поступки молодости дурны!

Эмили хотела возразить, что добрые деяния никогда не напрасны, но не осмелилась прервать монолог аббатисы.

– Поздние дни сестры Агнес, – продолжила настоятельница, – отличались безупречностью. Если бы они смогли искупить ошибки молодости! Сейчас страдания ее велики, так станем же надеяться, что они сменятся миром! Я оставила ее с исповедником и с господином, который только что приехал из Парижа: она очень хотела с ним встретиться. Надеюсь, что им удастся вернуть ясность и покой ее сознанию.

Эмили страстно поддержала эту надежду.

– Во время болезни сестра Агнес иногда упоминала вас, – заметила настоятельница. – Возможно, встреча с вами ее успокоит. Когда посетители уйдут, мы навестим ее, если обстановка не слишком вас расстроит. Но мы должны приучать себя к таким тяжелым сценам, ибо они полезны для души и готовят нас к собственным испытаниям.

Эмили глубоко задумалась: разговор с настоятельницей напомнил о последних минутах любимого отца, и ей захотелось навестить его могилу. В памяти возродились подробности прощальных дней: волнение при встрече с замком Шато-Ле-Блан, просьба похоронить в определенном месте монастыря, торжественное распоряжение уничтожить некоторые бумаги, не знакомясь с их содержанием. В сознании всплыли таинственные и ужасные слова, на которые случайно упал взгляд. Хоть они постоянно рождали болезненное любопытство относительно мотивов последнего напутствия Сен-Обера, Эмили особенно гордилась тем, что исполнила его волю.

Больше настоятельница ничего не сказала. Монахини также молчали. Но спустя некоторое время всеобщую задумчивость нарушило появление месье Боннака, только что покинувшего келью сестры. Господин выглядел потрясенным, но Эмили показалось, что лицо его выражает не столько горе, сколько ужас. Месье Боннак увлек настоятельницу в дальнюю часть комнаты, некоторое время что-то ей говорил, а она сосредоточенно слушала, затем молча поклонился всем присутствующим и удалился. Аббатиса предложила навестить сестру Агнес. Эмили не слишком охотно согласилась, а мадемуазель Бланш предпочла остаться внизу вместе с пансионерками.

У двери кельи они встретили исповедника, в котором Эмили сразу узнала того самого священника, который причащал умирающего отца, однако тот прошел мимо, не признав ее. Войдя в келью, Эмили увидела лежащую на постели сестру Агнес, лицо которой изменилось настолько, что трудно было узнать. На нем отражался мрачный ужас, ввалившиеся глаза были устремлены на распятье в руках, а мысли витали так далеко, что она не замечала вошедших до тех пор, пока те не остановились возле кровати. Тогда, обратив тяжелый взор к Эмили, сестра Агнес в ужасе воскликнула:

– Ах! Это видение приходит ко мне в смертный час!

Эмили в страхе отпрянула и вопросительно взглянула на аббатису, а та знаком попросила не тревожиться и спокойно обратилась к Агнес:

– Дочь моя, я привела к тебе мадемуазель Сен-Обер: думала, что обрадуешься встрече.

Сестра Агнес не ответила, продолжая сверлить Эмили диким взглядом.

– Это она собственной персоной! Ее обаяние погубило меня! Чего ты хочешь? Воздаяния? Скоро ты получишь его, оно уже твое. Как много лет прошло с тех пор, как я видела тебя последний раз! А преступление как будто было совершено вчера. И все же я состарилась под его бременем, в то время как ты осталась молодой и цветущей, как тогда, когда заставила меня совершить ужасное деяние! Если бы я могла его забыть! Но как? Что сделано, то сделано!

Глубоко потрясенная, Эмили хотела выйти из кельи, но настоятельница, взяв ее за руку, попросила задержаться на несколько минут, пока Агнес не успокоится. Однако сестра была по-прежнему возбуждена и, устремив взор на Эмили, добавила:

– Что значат годы молитвы и раскаяния? Они не способны стереть грязь убийства! Да, убийства! Где он? Где он? Смотри, смотри: вот он идет по комнате! Зачем ты пришел меня терзать? – выкрикнула Агнес с блуждающим взором. – Почему наказание не постигло меня раньше? Это она во плоти! Зачем ты смотришь на меня с жалостью и в то же время терзаешь? Улыбнись!

Сестра Агнес лишилась чувств. Эмили без сил оперлась на спинку кровати, а настоятельница и монахиня попытались вернуть больную к жизни.

– Тише, – попросила настоятельница, как только Эмили собралась заговорить. – Бред отступает, скоро она придет в себя. Когда случился предыдущий приступ, дочь моя?

– Несколько недель назад, – ответила монахиня. – Однако чувства ее всколыхнул приезд того месье, которого она очень хотела видеть.

– Да, – кивнула аббатиса, – эта встреча, несомненно, вызвала вспышку безумия. Как только она успокоится, мы оставим ее отдыхать.

Эмили с готовностью согласилась. Сейчас она ничем не могла помочь, но уходить все равно не хотелось.

Придя в себя, сестра Агнес снова устремила взгляд на Эмили. Дикость в нем исчезла, сменившись мрачной меланхолией, а спустя несколько мгновений вернулась и способность говорить.

– Сходство удивительное! – прошептала она слабо. – Наверняка это не просто фантазия! Умоляю, скажите, – обратилась она к Эмили, – хоть ваша фамилия и Сен-Обер, вы не дочь маркизы?

– Какой маркизы? – удивленно переспросила Эмили.

Ей казалось, что сознание вернулось к Агнес в полной мере, и, хоть аббатиса взглянула на нее многозначительно, Эмили повторила вопрос.

– Какой маркизы? – воскликнула Агнес. – Мне известна лишь одна: маркиза де Виллеруа.

Вспомнив чувства отца при упоминании этого имени и просьбу похоронить его возле склепа Виллеруа, Эмили попросила Агнес объяснить, что значат ее слова.

– Дайте мне ту шкатулку, сестра, – распорядилась Агнес, – и я покажу ее портрет. Но это лишнее: вам достаточно всего лишь посмотреться в зеркало. Вы наверняка доводитесь ей дочерью: такое поразительное сходство случается только между ближайшими родственниками.

Монахиня принесла шкатулку, Агнес объяснила, как ее открыть, и Эмили увидела точную копию той миниатюры, которую обнаружила среди тайных бумаг отца. Агнес взяла портрет и несколько мгновений молча смотрела, а затем в глубоком отчаянии возвела глаза к небу и начала молиться.

Закончив молитву, она передала портрет Эмили:

– Сохраните его. Я завещаю его вам, потому что он принадлежит вам по праву. Я часто замечала сходство между вами, но до сего дня оно ни разу не обращалось к моей совести так красноречиво и настойчиво! Подождите, сестра, не убирайте шкатулку. Я хочу показать еще одну миниатюру.

Эмили затрепетала от нетерпения, а настоятельница попыталась увести ее из кельи, пояснив:

– Агнес еще не в себе, сознание ее блуждает. В этом состоянии она говорит все, что угодно, вовсе не стесняясь возводить на себя самые ужасные обвинения.

Эмили, однако, нашла в поведении Агнес не только безумие: слова о маркизе и демонстрация портрета заинтересовали ее настолько, что она решила попытаться узнать как можно больше.

Монахиня вернула Агнес шкатулку, и та, открыв потайное отделение, достала еще одну миниатюру и обратилась к Эмили:

– Вот урок вашему тщеславию. Посмотрите на этот портрет и скажите, есть ли сходство между той, какой я была, и какой стала.

Эмили нетерпеливо взяла миниатюру, а взглянув, едва не выронила ее из дрожащих рук: на нее смотрела та сама синьора Лорентини, портрет которой она видела в замке Удольфо; та самая синьора Лорентини, которая таинственно исчезла и в чьем убийстве подозревали Монтони.

– Почему вы смотрите так сурово? – спросила Агнес, не понимая природы чувств Эмили.

– Мне уже доводилось видеть это лицо, – ответила Эмили. – Это действительно вы?

– Вы имеете полное право задать этот вопрос, – ответила сестра Агнес, – но когда-то все удивлялись сходству. Посмотрите на меня внимательно: вот что сделало чувство вины. Тогда я была чиста: низменные страсти еще не проснулись. Сестра! – произнесла она торжественно и холодной влажной рукой коснулась ладони Эмили, заставив ту вздрогнуть. – Сестра! Бойтесь первого проявления страстей. Если их не убить в зародыше, то уже не остановить! Неизвестно, куда они приведут! Возможно, к преступлениям, которые потом не удастся искупить годами молитв и раскаяния! Сила одной-единственной страсти способна заглушить все другие чувства и перекрыть им путь к сердцу. Завладев нами, подобно дьяволу, порочная страсть ведет к дьявольским поступкам, делая нас нечувствительными к жалости и укорам совести. А достигнув цели, так же дьявольски оставляет нас на волю тех чувств, которые собственной волей заглушила, но не уничтожила, тем самым подвергая жестоким пыткам сострадания и раскаяния. Освобождаясь от дурного сна, мы видим вокруг новый мир, смотрим в изумлении и ужасе, но преступление уже совершено, и никакие силы земли и неба не в силах его отменить. Призраки совести не способны летать! Что значит богатство, величие и даже телесное здоровье по сравнению с роскошью чистой совести и здоровья души! Разве бедность, разочарование, отчаяние могут сравниться с болью поверженного! Ах, как давно я знала эту роскошь! Я думала, что испытываю самую мучительную боль любви, ревности и отчаяния, но эта боль – ничто в сравнении с лютыми терзаниями совести. Я испытала то, что называют сладостью мести, но она оказалась мимолетной и исчезла вместе со своим объектом. Помните, сестра, что страсти – семена пороков, точно так же как и добродетелей. Все зависит от того, как их взращивать. Несчастны те, кто не познал искусства ими владеть!

– Увы, несчастны! – повторила аббатиса. – И плохо осведомлены о нашей святой религии!

Эмили слушала сестру Агнес в молчаливом благоговейном страхе и, глядя на миниатюру, с каждым мигом все больше убеждалась в ее сходстве с портретом из замка Удольфо.

– Это лицо мне знакомо, – произнесла она наконец, желая подвести монахиню к объяснению и в то же время опасаясь раскрыть близкое знакомство с притаившейся в горах крепостью.

– Ошибаетесь, – возразила Агнес. – Вы не могли видеть этот портрет прежде.

– И не видела, – ответила Эмили. – Но видела другой, чрезвычайно на него похожий.

– Это невозможно, – решительно отрезала сестра Агнес, которую отныне можно было смело называть синьорой Лорентини.

– Это случилось в замке Удольфо, – пристально глядя ей в глаза, заявила Эмили.

– Удольфо? – недоверчиво переспросила синьора Лорентини. – В Италии?

– Именно, – подтвердила Эмили.

– Значит, вы меня знаете и вы – дочь маркизы.

Неожиданное утверждение удивило.

– Я – дочь покойного месье Сен-Обера, – возразила Эмили. – А та особа, о которой вы говорите, мне совершенно незнакома.

– Так вы думаете, – заметила синьора Лорентини.

Эмили спросила, каковы причины полагать иначе.

– Прежде всего неоспоримое семейное сходство, – ответила монахиня. – Известно, что маркиза любила одного месье из Гаскони, но отец приказал ей выйти замуж за маркиза де Виллеруа. Несчастная, злополучная женщина!

Эмили вспомнила чувства отца при упоминании о маркизе, и если бы меньше верила в его моральную непогрешимость, то испытала бы потрясение. Сейчас она не могла принять слова синьоры Лорентини за правду, однако испытывала острый интерес, а потому попросила объяснений.

– Эта тема для меня ужасна, – ответила монахиня. – Если бы можно было стереть ее из памяти!

Она глубоко вздохнула и после короткого молчания спросила, как Эмили узнала ее имя.

– По вашему портрету в замке Удольфо, который так напоминает эта миниатюра, – ответила Эмили.

– Значит, вы были в Удольфо? – с волнением спросила сестра Агнес. – Увы! Какие разные сцены вызывает в памяти это название! Сцены счастья, страданий и ужаса!

В этот миг перед мысленным взором Эмили возникла страшная картина в одной из комнат замка. Она взглянула на монахиню и вспомнила ее недавние слова о том, что годы раскаяния и молитвы были не в состоянии стереть мерзость убийства. Теперь уже трудно было объяснить их бредом. Она с ужасом смотрела на убийцу. Поведение синьоры Лорентини подтверждало это предположение, и все же Эмили терялась в лабиринте неопределенности и, не зная, как прямо задать вопросы, ведущие к правде, только намекала на них отрывочными фразами.

– Ваше неожиданное исчезновение из Удольфо…

Синьора Лорентини застонала.

– …слухи, родившиеся вслед за ним, – продолжила Эмили, – комната в западном крыле, траурное покрывало, предмет, который оно скрывает! Когда происходит убийство…

Монахиня вскрикнула.

– Вот, снова! – пробормотала она, пытаясь подняться и обводя комнату безумным взглядом. – Встала из могилы! Кровь! Повсюду кровь! Но крови не было, об этом вы не должны говорить! Не улыбайтесь! Не улыбайтесь так жалостливо!

Ее слова прервали жестокие конвульсии. Не в силах терпеть ужас сцены, Эмили поспешила прочь из кельи и позвала монахинь на помощь настоятельнице.

Сидевшие в гостиной пансионерки и мадемуазель Бланш обступили потрясенную Эмили и засыпали сотней вопросов, на которые она ответила лишь то, что сестра Агнес умирает. Объяснение показалось достаточным, и вскоре был накрыт стол. Закуски и напитки немного укрепили ее пошатнувшееся физическое состояние. Сознание, однако, так и не оправилось от удара и растерянности перед некоторыми утверждениями монахини. Эмили с радостью немедленно покинула бы монастырь, если бы не стремилась узнать, переживет ли синьора Лорентини последний приступ.

Через некоторое время пришло известие, что конвульсии прекратились и больная успокоилась. Подруги направились к выходу, но в эту минуту подошла настоятельница и, отведя Эмили в сторону, сказала, что хочет с ней поговорить, а поскольку сейчас уже поздно, просит прийти на следующий день.

Эмили пообещала исполнить просьбу и вместе с Бланш направилась в сторону замка.

Дорога шла лесом, и мадемуазель де Вильфор не переставала жаловаться на темноту. Окружающая тишина внушала страх, даже несмотря на сопровождение слуги. Эмили, в свою очередь, слишком глубоко переживала недавно испытанный ужас, чтобы обращать внимание на внешние обстоятельства. Из задумчивости ее вывела Бланш, заметив вдалеке на сумрачной тропинке две медленно приближавшиеся фигуры. Избежать встречи можно было, только свернув в еще более уединенную часть леса, куда незнакомцы, впрочем, могли с легкостью за ними последовать. Однако страх прошел, как только Эмили различила голос месье Дюпона и увидела, что его спутник не кто иной, как посетитель монастыря. Сейчас он настолько увлекся беседой, что не сразу заметил приближение дам. При встрече незнакомец ушел, а Дюпон к ним присоединился, чтобы вместе вернуться в Шато-Ле-Блан.

Услышав о приезде месье Боннака, граф сказал, что хорошо с ним знаком, а узнав о печальном поводе визита в Лангедок и о том, что шевалье остановился в небольшой деревенской гостинице, попросил месье Дюпона пригласить его в замок. Тот с радостью исполнил просьбу.

Преодолев стеснение, месье Боннак согласился и пришел в гостеприимный дом, где любезность графа и живость Анри помогли развеять его мрачное настроение. Месье Боннак служил во французской армии; на вид ему можно было дать около пятидесяти лет. Высокий, хорошо сложенный, с прекрасными манерами, он был необыкновенно привлекательным: лицо, которое в молодости, наверное, выглядело на редкость красивым, сейчас несло печать меланхолии, казавшейся скорее следствием долгих страданий, чем характера или темперамента.

Разговор во время ужина требовал от него заметных усилий. Время от времени он не справлялся с чувствами и погружался в задумчивое молчание. Графу, однако, удавалось так деликатно и тактично вернуть гостя к действительности, что Эмили на миг показалось, будто она видит отца.

После ужина все рано разошлись по комнатам. В тишине спальни Эмили с новой силой пережила сцену в монастырской келье. То, что умирающая безумная монахиня оказалась синьорой Лорентини, которая вовсе не была убита Монтони, а сама совершила кровавое преступление, не только ее потрясло, но и привело в ужас. В то же время ее весьма заинтересовали намеки на замужество маркизы де Виллеруа и вопросы относительно рождения самой Эмили.

История сестры Агнес, ранее рассказанная сестрой Франсес, оказалась ошибочной. Судя по всему, она была придумана, чтобы надежно скрыть правду. Но более всего Эмили интересовали отношения маркизы де Виллеруа с отцом, а то, что отношения эти существовали, доказывали многие факты: горе Сен-Обера при упоминании имени маркизы, просьба быть похороненным рядом с ней и хранившийся среди тайных бумаг миниатюрный портрет. В какой-то момент Эмили подумала, что отец и был тем самым возлюбленным, которого маркизе пришлось оставить ради замужества, однако в то, что и впоследствии отец продолжал питать к ней нежные чувства, она не верила. Бумаги, которые он приказал уничтожить, должно быть, относились к этой связи. Эмили сильнее, чем когда-либо, захотела выяснить причину строгого запрета. Если бы она так беззаветно не верила в высокие принципы отца, то могла бы подумать, что ее рождение связано с тайной, заключенной в уничтоженных документах и постыдной для родителей.

Подобные размышления занимали ее до поздней ночи. Когда же наконец пришел тяжелый сон, он принес с собой образ умирающей монахини и вернул пережитый в келье ужас.

Следующим утром Эмили не смогла заставить себя встретиться с настоятельницей, а ближе к вечеру пришло известие о кончине сестры Агнес. Месье Боннак встретил сообщение с печалью, однако Эмили заметила, что сейчас он не выглядел настолько подавленным, как накануне вечером, когда вышел из кельи монахини, чья смерть, очевидно, стала для него менее страшной, чем исповедь, на которой он был призван присутствовать. Возможно, впрочем, что его несколько утешило оставленное покойной наследство, ибо семейство его было большим, а экстравагантное поведение некоторых родственников грозило суровым наказанием и даже тюремным заключением. Особенно беспокоили проблемы с законом любимого сына: именно эти переживания придавали его внешности интересный налет страдания. Месье Дюпону Боннак поведал, что в течение нескольких месяцев находился в заключении в одной из парижских тюрем без надежды на скорое освобождение и даже на встречу с женой. Супруга проводила время в деревне, напрасно пытаясь добиться помощи родных и друзей. Когда же ей все-таки удалось получить разрешение на встречу с супругом, постигшие страдания стали причиной нервных приступов, угрожавших ее жизни.

– Наши обстоятельства не оставили равнодушными тех, кто оказался им свидетелем, – продолжил месье Боннак. – Один великодушный друг, находившийся в заключении вместе со мной, потратил первые дни собственной свободы, чтобы добиться моего оправдания. Он преуспел: огромный долг был списан, а когда я попытался выразить благодарность, благодетель бесследно исчез. Подозреваю, что он пал жертвой собственной щедрости и вернулся в тюрьму, от которой избавил меня. Все попытки его найти оказались безуспешными. Щедрый и несчастный месье Валанкур!

– Валанкур! – воскликнул Дюпон. – Из какой семьи?

– Из рода Валанкуров, графов Дюварни, – ответил Боннак.

Можно представить чувства месье Дюпона, когда он узнал, что спаситель друга – его соперник в любви. Однако, преодолев первые переживания, он развеял опасения Боннака, заверив того, что Валанкур находится на свободе и недавно приезжал в Лангедок. Чувство к Эмили заставило Дюпона навести справки о поведении соперника во время жизни в Париже, но это Боннак уже знал. Ответы друга убедили месье Дюпона, что Валанкур серьезно пострадал от наговоров и напрасных обвинений. Несмотря на болезненность жертвы, благородный шевалье принял единственно верное решение: отказаться от упорных ухаживаний за мадемуазель Сен-Обер в пользу соперника, вполне достойного ее уважения.

Из беседы с месье Боннаком следовало, что вскоре после приезда в Париж Валанкур попал в западню порока, деля дни и ночи между салоном очаровательной маркизы де Шамфор и азартными играми в обществе завистливых и алчных собратьев-офицеров. В попытках отыграться и вернуть небольшие суммы он тратил суммы значительно более крупные. Граф де Вильфор и месье Анри нередко становились свидетелями таких проигрышей. Наконец ресурсы его истощились, а рассерженный старший брат отказался выручить младшего. В итоге Валанкур угодил в долговую тюрьму, откуда граф Дюварни вовсе не спешил его выкупать в надежде, что наказание пойдет на пользу и преподнесет полезный урок.

В одиночестве тюремной камеры Валанкур располагал временем для раздумья и раскаяния. Невинный и прекрасный образ Эмили, слегка стертый, но не окончательно разрушенный бурной парижской жизнью, вернулся во всем очаровании, а врожденное благородство убедило в порочности и безвкусии недавнего образа жизни. Несмотря на силу страстей, сердце его осталось чистым, а новые привычки не укрепили сковавшие совесть цепи. Сохранив энергию воли, Валанкур сумел освободиться из уз порока, хотя для этого потребовалось немало усилий и страданий.

Наконец-то освобожденный братом из тюрьмы, где он стал свидетелем трогательной встречи месье Боннака с женой, Валанкур прежде всего совершил поступок невероятного благородства и вместе с тем безрассудства: собрав почти все наличные деньги, он отправился в игровой дом и поставил крупную сумму ради освобождения друга и возвращения его к страдающей семье. Удача улыбнулась, а ожидая исхода ставки, Валанкур дал себе честное слово впредь никогда в жизни не уступать разрушительному пороку азартных игр.

Вернув почтенного месье Боннака семье, он поспешил покинуть Париж и отправиться в Эстувьер, где, радуясь счастью друга, совсем забыл о собственных несчастьях. Вскоре, однако, пришло понимание, что он выкинул на ветер то состояние, без которого никак не мог жениться на Эмили. Жизнь без нее не имела смысла, ибо доброта, тонкость, душевная простота сделали красоту мадемуазель Сен-Обер еще более привлекательной, чем прежде. Опыт научил Валанкура понимать истинную ценность тех качеств, которыми он всегда восхищался, но сейчас научился ценить. Долгие размышления привели к раскаянию и сожалению, не покидавшим Валанкура даже в присутствии Эмили, ибо отныне он не считал себя достойным ее уважения. Что же касается слухов о постыдной финансовой зависимости от маркизы де Шамфор или какой-то другой особы сомнительной репутации, как и об участии в жульнических предприятиях заядлых игроков, переданных графом де Вильфором, то это была обычная грязь, которую всегда обильно льют на голову несчастного. Граф де Вильфор получил эти сведения из источника, в котором не имел оснований сомневаться, тем более что сам стал свидетелем предосудительного поведения Валанкура. Поскольку Эмили не смогла назвать этот источник в беседе с шевалье, тот, естественно, лишился возможности опровергнуть слухи. А признаваясь, что не считает себя достойным ее уважения, даже не заподозрил, что тем самым подтверждает самые злостные измышления. В итоге заблуждение стало обоюдным и оставалось таким до тех пор, пока месье Боннак не объяснил поведение благородного, но безрассудного друга месье Дюпону, а тот с суровой правдивостью не только развеял ошибочные представления графа де Вильфора, но и мужественно отказался от притязаний на руку и сердце мадемуазель Сен-Обер.

Узнав о совершенной ошибке, граф де Вильфор испытал глубокое потрясение от трагических последствий своего легковерия. Рассказ о действиях Валанкура в Париже убедил его, что молодой человек случайно попал под дурное влияние офицеров, с которыми общался по долгу службы, а вовсе не был изначально склонен к пороку. Очарованный благородством по отношению к месье Боннаку, граф простил Валанкуру мимолетные ошибки молодости и восстановил в почтительном дружеском общении, которым удостоил его на первых этапах знакомства. В качестве необходимого шага к примирению граф решил предоставить шевалье заслуженную возможность объясниться с Эмили, а потому немедленно обратился к Валанкуру с письмом, в котором просил прощения за невольно нанесенное оскорбление и приглашал в Шато-Ле-Блан. Деликатность не позволила графу сообщить о письме Эмили, а доброта удержала от разговоров о Валанкуре вплоть до его приезда, чтобы не вызывать лишних волнений. Такая разумная предосторожность спасла Эмили от более тяжелых переживаний, чем предполагал граф, поскольку не знал о пережитом ею отчаянии.

Глава 55

Но в этих случаях

Мы судим строго и раздаем

Кровавые советы, что, прозвучав,

К нам возвращаются. Так справедливость

Не жалеет яда для нашего потира.

Шекспир У. Макбет

Необыкновенные обстоятельства на время отвлекли Эмили от собственных переживаний и вызвали в ней не только удивление, но и ужас.

Через несколько дней после кончины синьоры Лорентини в монастыре в присутствии настоятелей и месье Боннака было открыто и оглашено ее завещание. Выяснилось, что треть всего состояния должна была перейти к ближайшей родственнице покойной маркизы де Виллеруа: иными словами, к мадемуазель Сен-Обер.

Аббатиса давно знала семейную тайну Эмили, однако по настоятельной просьбе Сен-Обера о родстве Эмили с маркизой умалчивала. И все же некоторые многозначительные намеки синьоры Лорентини, а особенно откровенное признание в смертный час подсказали мудрой наставнице, что пришла пора поговорить с мадемуазель Сен-Обер. Именно для этого аббатиса пригласила Эмили в монастырь на следующий день после встречи с сестрой Агнес. Тогда Эмили не нашла сил отправиться в путь, но после вскрытия завещания опять получила приглашение и немедленно его приняла.

Поскольку рассказ аббатисы не содержал ряда подробностей, которые могут заинтересовать читателей, а история монахини теснейшим образом связана с судьбой маркизы де Виллеруа, мы опустим беседу в гостиной монастыря, а вместо нее кратко изложим историю синьоры Лорентини ди Удольфо, единственного ребенка своих родителей и наследницы величественного замка Удольфо в Венецианской республике.

Первым несчастьем ее жизни, приведшим к последующим ошибкам, стало следующее обстоятельство. Вместо того чтобы сдерживать бурные страсти и учить девочку владеть собой, отец и мать поощряли ее своеволие излишней снисходительностью, по сути, взращивая в дочери собственные недостатки: поощряя или подавляя страсти ребенка, они шли на поводу собственных страстей. Родители то баловали девочку, подчиняясь своей слабости, то резко порицали, испортив характер дочери собственной несдержанностью, вместо того чтобы исправить, руководствуясь своей мудростью. Противостояние превратилось в борьбу, в которой каждая из сторон стремилась победить, а родительская любовь и детское послушание были в равной степени забыты. Но поскольку нежность к ребенку быстро лишала их воинственного настроя, девочка всякий раз чувствовала себя победительницей, а страсти ее становились все более несдержанными, несмотря на все попытки их подавить.

Родители умерли рано и в один год, предоставив дочери в одиночку справляться с трудностями и испытаниями юности и красоты. Синьора Лорентини любила общество, ценила восхищение и поклонение, но в то же время не терпела ни малейших возражений и противоречий. Обладая живым и блестящим умом, она в полной мере владела искусством очарования и вела себя так, как и можно было ожидать от человека при слабости принципов и силе страстей.

Среди многочисленных поклонников синьоры Лорентини блистал маркиз де Виллеруа. Во время путешествия по Италии он встретил красавицу в Венеции, где она обычно жила, и пылко влюбился. В равной степени привлеченная достоинствами маркиза, который в то время занимал важное положение при французском дворе, молодая синьора сумела настолько искусно скрыть от него опасные черты своего характера и порочное поведение, что вскоре аристократ сделал ей предложение руки и сердца.

Еще до свершения свадебного обряда невеста уехала в замок Удольфо, куда за ней последовал маркиз и где ее поведение ясно показало всю глубину пропасти, лежащей между ними. Маркиз узнал истинную натуру невесты и, вместо того чтобы жениться на ней, сделал своей любовницей.

После нескольких недель в замке Удольфо маркиз де Виллеруа получил срочный приказ вернуться во Францию, куда и отправился с глубокой неохотой. Сердце его оставалось в плену очарования синьоры Лорентини, хотя брак с ней он под разными предлогами откладывал. Чтобы примирить любовницу с разлукой, маркиз неоднократно обещал отвести ее к венцу, как только позволят обстоятельства.

Успокоенная обещаниями, синьора Лорентини позволила маркизу уехать, а вскоре в замке появился ее дальний родственник Монтони и возобновил ухаживания, которые она прежде уже отвергала; отвергла она их и сейчас. Все мысли синьоры сосредоточились на прекрасном маркизе, которого она любила со всем итальянским пылом и к которому добровольно себя приговорила, ибо утратила вкус к удовольствиям и развлечениям общества. Любимым ее занятием теперь было созерцание миниатюрного портрета маркиза, сопровождаемое вздохами и слезами. В иное время синьора навещала места, где недавно была счастлива, изливала душу в длинных письмах и считала недели и дни, оставшиеся до его предполагаемого возвращения. Однако в назначенное время маркиз не вернулся: время тянулось в мучительном ожидании. Воображение синьоры Лорентини, захваченное одной-единственной идеей, стало приходить в расстройство, сердце утратило все интересы, кроме одного, жизнь потеряла смысл и стала ненавистной.

Несколько месяцев миновало в полной неизвестности относительно судьбы маркиза де Виллеруа. Охваченная мрачным отчаянием, синьора Лорентини отказывала всем посетителям, неделями не выходила из комнаты и ни с кем не разговаривала, кроме любимой служанки, читала полученные от маркиза письма, плакала над его портретом и по многу часов кряду разговаривала с ним, упрекая, уговаривая и лаская.

Наконец пришло известие, что маркиз во Франции женился. Пережив страшные муки любви, ревности и негодования, синьора Лорентини приняла отчаянное решение: тайно отправиться в соседнюю страну, чтобы выяснить правду и жестоко отомстить изменнику и сопернице. Планом она поделилась только с любимой служанкой и уговорила ту поехать с ней. Собрав доставшиеся от многочисленных родственников драгоценные украшения и огромную сумму денег, она упаковала чемодан и в сопровождении преданной горничной отправилась в соседний город, потом в Ливорно, а оттуда на корабле во Францию.

Прибыв в Лангедок и узнав, что маркиз де Виллеруа уже несколько месяцев счастливо женат, синьора Лорентини почти лишилась рассудка: единственное, о чем она теперь могла думать, это как убить маркиза, его молодую супругу и саму себя. Наконец она подстроила встречу с маркизом с намерением устроить бурную сцену ревности и заколоться у него на глазах, но при виде того, кто так долго служил постоянным объектом ее помыслов и страстей, негодование уступило место пламенной любви, а решимость угасла. Несчастная не выдержала наплыва чувств и упала в обморок.

Маркиз не устоял против красоты и переживаний бывшей любовницы. Первоначальная страсть вернулась, поскольку ее сдерживало не столько равнодушие, сколько благоразумие. Честь семьи не позволяла ему жениться на синьоре Лорентини, поэтому он попытался обуздать чувства и выбрал в супруги маркизу, к которой поначалу относился с ровной и спокойной симпатией. Однако скромные добродетели милой дамы вовсе не компенсировали ее безразличие, которое она пыталась, но не могла скрыть. К тому времени как в Лангедок приехала синьора Лорентини, маркиз уже некоторое время подозревал, что привязанность молодой жены принадлежит другому человеку. Хитрая итальянка скоро поняла, что сумела восстановить власть над маркизом. Утешенная этой мыслью, она решила жить ради того, чтобы добиться согласия любовника на дьявольский поступок, который считала необходимым для достижения собственного счастья. Свой план синьора осуществляла с терпеливой настойчивостью, для начала полностью уничтожив привязанность маркиза к жене, чья мягкая доброта и спокойные манеры не выдерживали сравнения с пылким итальянским темпераментом. Затем постаралась возбудить ревность уязвленного самолюбия, поскольку любви уже не осталось, и даже указала человека, ради которого, по ее утверждению, маркиза пожертвовала честью. Правда, предварительно она взяла с любовника торжественное обещание никогда не мстить сопернику. Это условие стало важной частью плана, поскольку синьора Лорентини понимала, что таким образом месть маркиза в полной мере обратится на супругу, и тогда он согласится участвовать в ужасном деянии, способном освободить его от единственного препятствия, мешавшего жениться на любовнице.

Невинная маркиза с глубокой печалью наблюдала перемену в обращении супруга. Теперь в ее присутствии он держался холодно и замкнуто. Его поведение стало суровым, а порой даже грубым. Проводя целые дни в слезах, она пыталась найти способ вернуть расположение мужа. Тяжесть семейной жизни действовала на несчастную молодую жену тем болезненнее, что предложение маркиза она приняла по настоянию отца, хотя любила другого человека, чье доброе отношение и спокойный нрав смогли бы составить ее счастье. Это обстоятельство синьора Лорентини выяснила вскоре после приезда во Францию и даже сумела преподнести маркизу столь убедительные доказательства неверности жены, что в безумном гневе оскорбленной гордости он согласился уничтожить несчастную. Медленно действующий яд сделал ее жертвой ревности и коварства синьоры Лорентини, а также эгоистичной слабости мужа.

Однако момент триумфа, которого победительница ждала как осуществления всех своих желаний, стал для синьоры Лорентини началом адских мук, не покинувших ее вплоть до смертного часа.

Жажда мести умерла в тот же миг, как была совершена, оставив после себя ужас, сожаление и раскаяние, способные отравить жизнь с маркизом де Виллеруа, если бы надежды на брак оправдались. Однако он тоже воспринял момент мести как повод для раскаяния и ненависти к сообщнице в преступлении. Чувство, ошибочно принятое за уверенность в неверности жены, пропало. Теперь, когда маркиза понесла наказание, доказательства ее измены утратили силу. Услышав, что супруга умирает, маркиз неожиданно понял, что она невинна, а клятвенное заверение в предсмертный час убедило его в ее безупречном поведении.

В порыве раскаяния маркиз решил предать в руки правосудия и самого себя, и ту, что повергла его в пропасть преступления, но, когда приступ отчаяния миновал, намерение изменилось. С синьорой Лорентини он встретился один раз и сказал, что сохраняет ей жизнь с одной целью: чтобы она провела остаток своих дней в молитвах и искуплении. В глубоком разочаровании от презрения и ненависти человека, ради которого она не побоялась запятнать совесть кровью, в ужасе от совершенного преступления синьора Лорентини оставила свет и нашла приют в монастыре Сен-Клер, пав жертвой безумной страсти.

Сразу после смерти супруги маркиз де Виллеруа навсегда покинул Шато-Ле-Блан, пытаясь найти забвение в военных действиях и столичных развлечениях, но ничего не помогло: он так и не избавился от глубокой печали и умер, страдая от ужаса, подобного тому, который испытала синьора Лорентини. Доктор, заметивший в лице покойной маркизы следы отравления, получил крупную сумму за молчание, а поскольку догадки слуг ограничились лишь перешептыванием по углам, расследование так и не было проведено. Неизвестно, достигли ли слухи ушей отца маркизы и помешали ли судебному процессу сложности в добывании улик, однако смерть невинной красавицы принесла глубокое горе семье. Особенно искренне горевал брат покойной, месье Сен-Обер: именно такие родственные отношения связывали отца Эмили с маркизой де Виллеруа. Нет сомнений в том, что он подозревал причину ее смерти. С маркизом его связала активная переписка, содержание которой осталось неизвестным, но есть основание предполагать, что в ней затрагивалась тема внезапной кончины любимой сестры. Именно эти бумаги вместе с несколькими посланиями самой маркизы, где она жаловалась на несправедливое отношение мужа, Сен-Обер просил Эмили уничтожить, не читая. Должно быть, опасение нарушить душевное равновесие дочери послужило причиной строжайшего запрета. Сам он настолько тяжело переживал трагическую судьбу любимой сестры, что не мог без слез слышать имя маркизы и лишь изредка упоминал о ней в разговорах с мадам Сен-Обер. Оберегая покой дочери, он так тщательно скрывал от Эмили эту историю, что она до сих пор не слышала о существовании такой родственницы, как маркиза де Виллеруа. По этой же причине Сен-Обер взял торжественное обещание молчать с другой своей сестры, мадам Шерон, и та сдержала данное слово.

Над одним из последних писем маркизы Сен-Обер плакал в тот вечер, накануне отъезда из Ла-Валле, когда Эмили его увидела; ее миниатюрным портретом любовался. Страшной смертью сестры объясняются и бурные чувства, проявленные им при упоминании имени сестры Лавуазеном, а также просьба похоронить его возле фамильного склепа Виллеруа. Сам маркиз упокоился там, где умер: на севере Франции.

Исповедовавший и причащавший Сен-Обера священник вспомнил брата маркизы, но, оберегая чувства дочери, тот попросил скрыть родственные отношения от Эмили и с той же просьбой обратился к аббатисе, которой поручил заботу о сироте.

Приехав во Францию, синьора Лорентини тщательно скрывала свое имя и происхождение, а поступив в монастырь, придумала легенду, которую и поведала сестре Франсес. Не исключено, что настоятельница, в то время еще не служившая в монастыре Сен-Клер, также не знала правду. Охватившее синьору Лорентини глубокое раскаяние вместе с муками разочарованной страсти, ибо она по-прежнему любила маркиза, повредили ее рассудок. Когда же миновали тяжелые приступы отчаяния, подкралась неисцелимая меланхолия, до самой смерти время от времени сменявшаяся редкими припадками безумия. В течение долгих лет обычным развлечением монахини оставались ночные прогулки по лесам вокруг монастыря, игра на любимом инструменте и исполнение мелодичных песен родного края с истинным вдохновением тоскующего сердца. Лечивший сестру Агнес доктор посоветовал настоятельнице поддерживать странную, но безвредную прихоть как единственное средство для успокоения больной фантазии. Монахине разрешили гулять по ночам в сопровождении приехавшей из Италии служанки, но, поскольку такая вольность нарушала монастырские правила, ее старались держать в секрете. Вот почему таинственная музыка, исполняемая синьорой Лорентини, спровоцировала слухи, что не только замок Шато-Ле-Блан, но и вся округа населена привидениями.

Вскоре после поступления в монастырь сестра Агнес составила завещание, в котором значительную часть средств передавала на нужды монастыря, а остаток весьма крупного состояния разделила между супругой месье Боннака – итальянской аристократкой и своей кузиной – и ближайшей оставшейся в живых родственницей покойной маркизы де Виллеруа. Поскольку Эмили Сен-Обер оказалась не только ближайшей, но и единственной родственницей невинной жертвы, все наследство досталось ей.

Поразительное внешнее сходство Эмили с несчастной тетушкой сразу привлекло болезненное внимание синьоры Лорентини и стало причиной пугающего поведения, но только в смертный час ей пришло в голову, что молодая красавица – дочь маркизы де Виллеруа. Подозрение основывалось на том, что, выходя замуж, маркиза была влюблена в другого человека. Синьора Лорентини с легкостью предположила, что, подобно ей самой, молодая особа пожертвовала честью ради непреодолимой страсти.

Необходимо заметить, что синьора Лорентини не имела отношения к страшному преступлению в замке Удольфо.

Мы помним, что в одной из комнат замка часть стены была занавешена черным покрывалом, вызвавшим любопытство Эмили. Однако, подняв занавес, она увидела вовсе не картину, как ожидала. В нише лежало тело человека, одетого в погребальный саван. Особый ужас внушали очевидные следы разложения и даже заметные на лице и руках черви. Не трудно понять, что ни у кого не найдется сил взглянуть на такой объект дважды. Эмили сразу же опустила покрывало и больше никогда не заходила в жуткую комнату. Но если бы она нашла мужество посмотреть внимательнее, то поняла бы, что фигура эта была сделана из воска. История ее происхождения достаточно причудлива, однако имеет аналоги в той суровой и безжалостной реальности, в которую монашеское суеверие порой повергает обычных людей. Так случилось, что один из членов семьи Удольфо, серьезно оскорбивший Римско-католическую церковь, был приговорен к тяжкому наказанию: ежедневно в течение нескольких часов созерцать восковой образ человеческого тела в состоянии посмертного разложения. Наказание служило маркизу напоминанием о тщете гордыни. Надо отметить, что он не только добросовестно понес наказание, считая его освобождением от всех грехов, но и оставил потомкам завещание – сохранить пугающий образ, чтобы не забывать о бренности человеческого существования. В случае нарушения предписания часть наследства должна была отойти церкви. Так восковая фигура навсегда осталась в комнате под черным покрывалом, хотя потомки маркиза уже не считали нужным нести возложенное на предка наказание.

Фигура выглядела настолько натурально, что Эмили приняла ее за настоящую, тем более что была напугана историей бесследного исчезновения синьоры Лорентини и, зная жестокий нрав Монтони, считала его убийцей.

Это открытие вызвало потрясение и недоумение, однако впоследствии дверь в комнату постоянно оставалась запертой, и Эмили решила, что таким способом Монтони скрывает следы преступления. Боязнь его ужасной мести заставила Эмили молчать о том, что ей довелось увидеть.

Узнав, что маркиза де Виллеруа доводится месье Сен-Оберу родной сестрой, Эмили испытала противоречивые чувства. Наряду с печалью из-за трагической безвременной кончины тетушки явилась радость освобождения от несправедливого обвинения синьоры Лорентини относительно ее рождения и чести родителей. Убежденность в нерушимых моральных принципах отца не позволила Эмили поверить, что он поступил неблагородно; больше того, она отказывалась считать себя дочерью любой другой женщины, кроме той, которую всегда знала и любила как родную мать. И все же постоянно замечаемое внешнее сходство с маркизой, поведение экономки Доротеи, безумная уверенность синьоры Лорентини и таинственная привязанность к маркизе Сен-Обера отозвались в ее душе сомнениями, которые Эмили не могла ни опровергнуть, ни подтвердить. Только сейчас все подозрения развеялись, все тайны нашли логическое объяснение, однако душу тяготила трагическая судьба близкой родственницы, а история монахини Агнес представляла печальный урок: потакание страстям постепенно привело ее к совершению преступления, о котором в юности она не могла подумать без ужаса, – преступления, не подвластного искуплению долгими годами горького раскаяния и суровой борьбы с собой.

Глава 56

Тогда живые слезы

Блеснули на щеке,

Как свежая роса на высохшем цветке.

Шекспир У. Тит Андроник

В результате необыкновенных открытий граф де Вильфор и его семейство признали Эмили родственницей маркизов де Виллеруа и оказали ей, если такое возможно, еще более теплый прием.

Граф был удивлен отсутствием ответа на направленное в Эстувьер письмо Валанкуру, однако радовало то обстоятельство, что его предусмотрительность избавила Эмили от тревоги, которую испытывал он сам. В то же время, наблюдая, как мадемуазель Сен-Обер грустит, граф с трудом сдерживался, чтобы не рассказать ей правду и тем самым избавить от лишних переживаний. Предстоящая свадьба дочери также требовала внимания: обитатели замка готовились к торжественной церемонии, а прибытие месье де Сен-Фуа ожидалось со дня на день. Эмили старалась участвовать в веселой суматохе, хотя душу ее тяготили недавние открытия и тревога за судьбу Валанкура, вызванная рассказом Терезы. Поведение шевалье свидетельствовало о глубоком отчаянии. Представляя, что любимый может натворить в подобном состоянии, Эмили холодела от страха. Волнение за его безопасность становилось невыносимым. Порой ей не удавалось сохранить даже видимость спокойствия: тогда Эмили внезапно покидала общество и искала утешения в долгих прогулках по лесу, вдоль берега моря. Доносившийся снизу рев волн и шелест ветра в кронах деревьев приносили временное облегчение. Эмили часто сидела на камне или на разрушенных ступенях старинной сторожевой башни и наблюдала за менявшими цвет облаками и надвигавшимся на море сумраком. Она любила повторять начертанные Валанкуром над дверью строки, хотя потом и приходилось отвлекаться от навеянных ими воспоминаний и стараться думать о чем-то обыденном.

Однажды вечером, взяв лютню, Эмили пришла на любимое место и поднялась на вершину башни, где сохранилась маленькая комната, из которой открывался обширный вид на море и окружающие земли. Солнце уже опускалось за отделяющую Лангедок от Руссильона гряду Пиренеев. Сев у зарешеченного окна, подобно вершинам деревьев и гребням волн озаренного последними закатными лучами, она тронула струны и запела простую и нежную арию, которую в счастливые дни Валанкур слушал с особым восторгом:

Дух любви и печали, привет!

Голос твой вдалеке раздается.

Вечер дарит доверия свет,

Песня тихая с ветром несется.

В этот дивный таинственный час,

Когда мир от забот отдыхает,

Разбуди свою лютню для нас,

Что фантазии глас призывает.

Пусть о давней мечте запоет,

О поэта задумчивом взоре.

Струны вещие ветру в ответ

Зазвенят на вечернем просторе.

Дух любви, твоя песнь поведет

По таинственным далям тенистым,

Где виденья ночные в полет

Отправляются в воздухе мглистом.

Слышу их голоса в отдаленье,

Средь колонн вижу образы смутно.

Дух печали стремится к забвенью,

Дух любви жаждет встреч поминутно.

Меланхолия, друг одиноких!

Ты разлуки часы сокращаешь.

О друзьях вспоминаешь далеких,

Грусти светлый покой навеваешь.

Унеси меня в дикие горы,

Где с вершин необузданных скал

Восхищенья глубокого взоры

Я вокруг молчаливо бросал.

Уведи к побережью морскому,

Где, покорна умелой руке,

Лодка тихо скользит по простору,

Чтобы встретить корабль вдалеке.

Позови в изумрудные дали,

Чтобы лютни волшебные песни

Тишину на земле нарушали,

Красоту принося поднебесной.

Мягкое спокойствие морского пейзажа, где вечерний бриз едва волновал воду и раздувал покорный парус, лишь изредка тревожа зеркальную поверхность, гармонировало с нежной мелодией лютни и баюкало сознание. Эмили продолжала петь старинные печальные баллады до тех пор, пока рожденные ими воспоминания не ранили сердце, а лютню не оросили горячие слезы.

Хоть солнце уже опустилось за горы, Эмили не ушла из башни, а продолжила любоваться величием природы. Внезапно внизу послышались шаги. Посмотрев в окно, она узнала месье Боннака и, успокоившись, опять погрузилась в задумчивость. Спустя несколько минут она снова тронула струны лютни и запела любимую арию, однако ей помешал неясный звук. Прислушавшись, Эмили поняла, что кто-то поднимается по лестнице. Поздний час обострил чувства, и Эмили испугалась: ведь месье Боннак совсем недавно прошел мимо. Шаги звучали уверенно и энергично, а уже в следующий миг дверь распахнулась и в комнату вошел человек, чьи черты были скрыты темнотой. Но скрыть голос оказалось невозможно, ибо это был голос Валанкура! Звук его всегда рождал бурю чувств, и сейчас Эмили вздрогнула от ужаса, изумления и сомнительной радости. Склонившись над Эмили, Валанкур извинился за поспешное появление и объяснил, что, едва приехав в Шато-Ле-Блан и не застав графа дома, отправился на его поиски, а проходя мимо башни, услышал милую сердцу песню и сразу поднялся.

Эмили не скоро успокоилась, но едва сознание немного остыло, сдержанно отстранилась и как можно холоднее спросила, зачем он явился.

– Ах, Эмили! – воскликнул Валанкур. – Это ледяное спокойствие, эти ледяные слова! Увы! Значит, мне не на что надеяться. Перестав меня уважать, вы перестали меня любить!

– Совершенно верно, месье, – подтвердила Эмили, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – А если бы вы дорожили моим уважением, то не доставили бы нового повода для неловкости.

На лице Валанкура тревога и сомнение сменились удивлением и отчаянием, и, немного помолчав, он произнес:

– Мне подарили надежду на иной прием! Неужели ваше чувство исчезло навсегда? Должен ли я поверить, что даже если уважение вернется, то любовь – никогда? Неужели граф де Вильфор жестоко меня обманул?

Голос Валанкура встревожил Эмили не меньше, чем удивили слова, и с трепетным нетерпением она попросила объяснения.

– Разве нужно что-то объяснять? – обиженно возразил Валанкур. – Разве вам не известно, как грубо меня оклеветали? Те поступки, в которых вы меня обвиняли – как могли вы хотя бы на миг так плохо обо мне подумать? – отвратительны мне точно так же, как и вам. Неужели вы действительно не знаете, что граф де Вильфор разоблачил коварный обман, лишивший меня всего, что дорого, оправдал и пригласил сюда, чтобы дать возможность объяснить свое поведение? Невозможно, чтобы вы не знали об этих обстоятельствах! Скорее всего я опять утешаю себя напрасной надеждой!

Молчание Эмили подтвердило его предположение, поскольку густые сумерки не позволили увидеть вспыхнувшие на ее лице изумление и радость. Некоторое время она не находила сил говорить, а затем, глубоко вздохнув, ответила:

– Валанкур! До этой минуты я понятия не имела обо всем, что вы сейчас сказали. Чувства, которые я испытываю, убедят вас в искренности моего признания: перестав вас уважать, я так и не смогла вас забыть.

– До этой минуты! – тихо повторил Валанкур и в поисках опоры прислонился к окну. – Эта минута несет радостное известие! Значит, я по-прежнему дорог вам, моя Эмили!

– Разве необходимо подтверждение моих чувств? Разве необходимо признание в том, что это первые мгновения радости с тех пор, как вы уехали, а все долгое время разлуки было наполнено болью и тоской?

Валанкур глубоко вздохнул и не произнес ни слова, однако прижал к губам ее руку, и оросившие ее слезы сказали больше любых слов.

Немного успокоившись, Эмили предложила вернуться в замок, а по дороге вспомнила, что граф пригласил шевалье, чтобы тот объяснил свое поведение, но пока никакого объяснения не прозвучало. Даже признав это, она ни на миг не допустила мысли о недостойном поступке любимого: его облик, голос, манеры свидетельствовали о прежней искренности, и Эмили впустила в душу радость, какой не испытывала еще ни разу в жизни.

Ни Эмили, ни Валанкур не заметили, как дошли до замка. Казалось, их перенесла по воздуху волшебная фея. Только оказавшись в большом зале, оба осознали, что кроме них в мире есть и другие люди.

Граф сразу выразил радость от встречи с шевалье и попросил прощения за несправедливое осуждение. Вскоре к счастливой компании присоединился и месье Боннак. Давние приятели встретились с нескрываемым удовольствием.

Когда первые бурные восторги немного успокоились, граф удалился в библиотеку вместе с Валанкуром, где между ними произошел долгий и серьезный разговор. Молодой человек так убедительно объяснил злонамеренную ложь наговоров, так искренне признался, что сожалеет о допущенных ошибках, что граф убедился в справедливости своих надежд. Не смея отказать шевалье в благородных качествах и добродетелях, граф де Вильфор не побоялся поверить, что молодой человек пройдет по жизни с достоинством честного и мудрого аристократа, а потому с готовностью вручил ему будущее счастье мадемуазель Эмили Сен-Обер, о которой заботился как о родной дочери. Об этом он кратко ее уведомил, как только Валанкур удалился. Пока Эмили слушала об оказанных месье Боннаку услугах, глаза ее наполнились слезами умиления, а дальнейший разговор с графом полностью развеял сомнения относительно прошлого и будущего поведения того, кому она без страха вернула и прежнее доверие, и прежнюю любовь.

Когда Эмили и Валанкур вошли в столовую, графиня и мадемуазель Бланш встретили шевалье горячими поздравлениями. Бланш настолько обрадовалась за подругу, что даже на время забыла об отсутствии месье де Сен-Фуа, которого очень ждала. К счастью, вскоре ее великодушие было вознаграждено благополучным появлением жениха. Он уже полностью излечился от полученной в Пиренеях раны, а воспоминания об опасном приключении лишь обострили ощущение нынешнего заслуженного счастья. Посыпались новые поздравления, и вскоре стол осветился счастливыми улыбками, хотя и разного свойства. Бланш улыбалась весело и открыто; Эмили – нежно и задумчиво. На лице Валанкура восторг сменялся то заботой, то отвагой, месье де Сен-Фуа просто радовался, а граф де Вильфор созерцал собравшееся общество с выражением снисходительного великодушия. В то же время лица графини, Анри и месье Боннака выражали меньшую степень воодушевления. Что же касается бедного месье Дюпона, то он не омрачил всеобщего счастья своим присутствием: узнав, что Валанкур достоин руки и сердца Эмили, он твердо решил победить безнадежные чувства и немедленно покинул Шато-Ле-Блан. Эмили оценила этот поступок и приняла его с благодарностью и сочувствием.

До глубокой ночи граф де Вильфор и его гости продолжали наслаждаться радостями дружбы и благополучия. Когда же Аннет услышала о приезде Валанкура, Людовико с трудом удержал ее от намерения немедленно явиться в столовую и выразить восторг: верная горничная заявила, что после возвращения Людовико она ничему так не радовалась, как воссоединению Эмили и Валанкура.

Глава 57

Завершены мои труды.

Свободен я и счастлив впредь:

Могу бежать, могу лететь

Туда, где неба синий свод

Касается безбрежных вод.

А дальше, если захочу,

И до луны я долечу.

Мильтон Дж. Комос

Обе свадьбы – Бланш де Вильфор и Эмили Сен-Обер – состоялись в Шато-Ле-Блан в один день и прошли с аристократической пышностью. Пиршественные столы были накрыты в большом зале, где по торжественному случаю на стенах появились новые гобелены с изображением подвигов Карла Великого и его двенадцати рыцарей. Ужасные сарацины рвались в бой в диких масках, а колдуны вершили перед императором свои торжественные и мрачные обряды. Пылившиеся в чуланах великолепные знамена семейства де Виллеруа вновь увидели свет над готическими навершиями свежепокрашенных оконных рам. В галереях, колоннадах и залах огромного замка звучала праздничная музыка.

Стоя на галерее и глядя вниз, на украшенный фонарями и свечами парадный зал, на великолепные наряды танцующих, дорогие ливреи слуг, обитые пурпурным бархатом диваны и кресла и слушая веселую музыку, Аннет представила себя в волшебном замке из детской сказки и заявила, что даже феи не могли бы создать видения прекраснее. Доротея, однако, печально вздохнула и возразила, что сейчас замок выглядит так, как во времена ее молодости.

После нескольких дней празднования в Шато-Ле-Блан Эмили и Валанкур оставили друзей и вернулись в Ла-Валле, где преданная Тереза встретила их с неподдельной радостью, а каждый уголок дарил нежные и счастливые воспоминания. Пока молодожены бродили по любимым местам месье и мадам Сен-Обер, а Эмили подробно рассказывала о жизни родителей, счастье ее расцветало от мысли, что оно заслужено и достойно их одобрения.

Валанкур подвел супругу к старинному платану на террасе, где впервые признался в любви. Воспоминания об испытанном тогда волнении и о выпавших на долю обоих последующих страданиях усиливали ощущение нынешнего безмятежного счастья. Здесь, в любимом уголке Сен-Обера, супруги торжественно поклялись жить так же благородно, как жил он, а именно помнить, что получение любых благ влечет за собой важные обязательства перед теми, к кому судьба повернулась темной стороной, и прожить жизнь в счастливой благодарности Богу и в заботе о его созданиях.

Вскоре после возвращения молодоженов в Ла-Валле туда приехал старший брат Валанкура граф Дюварни, чтобы поздравить их со вступлением в брак и выразить почтение Эмили, которая произвела на него самое благоприятное впечатление. Также Валанкур-старший передал младшему брату солидную часть своего богатого поместья. А поскольку семьи он не имел, то после его кончины поместье целиком должно было отойти супругам.

Поместья в Тулузе удалось очень выгодно продать. На вырученные средства Эмили купила у месье Кеснеля фамильное гнездо отца, где поселила Аннет, назначив ее экономкой, а Людовико – управляющим. Поскольку и она, и Валанкур предпочитали величию Эпурвиля скромное очарование Ла-Валле, сами они продолжали жить в любимом замке, хотя в память о Сен-Обере ежегодно проводили некоторое время в его родном поместье.

Оставленное синьорой Лорентини наследство Эмили с согласия Валанкура передала месье Боннаку. Замок Удольфо отошел супруге месье Боннака – единственной оставшейся в живых родственнице старинного рода. Безбедное существование восстановило душевный покой самого Боннака и благополучие его семейства.

О, как приятно рассказать о счастье Валанкура и Эмили! О том, что, пережив преследования порочных людей и презрение людей слабых, они наконец-то обрели друг друга и, поселившись в любимом уголке родного края, нашли высшее счастье в стремлении к нравственному и умственному совершенству, почувствовали тепло великодушия, всегда согревавшего их сердца. Поместье Ла-Валле снова превратилось в средоточие добра, мудрости и благословенного домашнего уюта!

Наверное, было полезно показать, что хотя зло порой угнетает добро, власть его быстро проходит, а наказание неизбежно наступает. Даже оскорбленная несправедливостью, но поддержанная терпением невинность рано или поздно победит несчастье!

И если написавшая эту историю слабая рука смогла избавить страждущего хотя бы от часа печали или научила его принимать и терпеть испытания, то это усилие не прошло даром, а автор получил заслуженную награду.

Примечания

1

Томсон Джеймс (1700–1748). Времена года. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Томсон Джеймс (1700–1748). Времена года.

3

Сальватор Роза (1615–1673) – итальянский живописец.

4

Мейсон Уильям (1724–1797). Карактак.

5

Томсон Джеймс (1700–1748). Времена года.

6

Мильтон Джон (1608–1674). Комос.

7

Смит Шарлотта Тернер (1749–1806). Эмигранты.

8

Каденция – гармонический оборот, завершающий музыкальное произведение или его часть.

9

Сансовино Якопо (1486–1570) – итальянский скульптор и архитектор.

10

Палладио Андреа (1508–1580) – итальянский архитектор.

11

Ариосто Людовико (1474–1533) – итальянский поэт и драматург.

12

Кондотьер – предводитель наемной дружины.

13

Кимвал – ударный музыкальный инструмент, предшественник современных тарелок.

14

Доменикино (1581–1641) – итальянский художник.

15

Оссиан – легендарный кельтский бард III в.

16

Коллинз Уильям (1788–1847). Ода вечеру.

17

Павана – медленный торжественный танец.

18

Песнь менестреля.

Content

Анна Радклиф
Удольфские тайны
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Примечания